Рот Сесил

Иудеи в Венецианской республике. Жизнь в условиях изоляции

Сесил Рот

Иудеи в Венецианской республике. Жизнь в условиях изоляции

Предисловие

Некоторые сообщества привлекли внимание не одного историка. Венецианской общине прежде не везло в этом отношении. Она служила фоном всего для нескольких, притом не слишком подробных, исследований; в то же время, например, личности Леоне да Модены посвящено большое количество материалов. Тем не менее отдельные периоды истории венецианской еврейской общины оставались белым пятном на исторической карте. Поэтому автору настоящего труда пришлось совмещать две совершенно разные задачи: собственно историческое исследование и приведение его результатов в читабельный вид. При написании книги использовались многочисленные источники, как печатные, так и рукописные. При этом большинство упомянутых в тексте фактов ранее не публиковалось, однако подкрепить сноской каждый из них не представляется возможным. Поэтому автор просит читателей поверить: для каждого факта, каким бы невероятным он ни казался, у автора имеется доказательство, источник которого представляется ему надежным.

Венецианская еврейская община не всегда играла важную роль в истории. Общая численность ее населения никогда не превышала пяти тысяч человек. Что касается временных рамок, общину можно назвать сравнительно новым явлением; ее расцвет ограничен менее чем двухсотлетним периодом. Тем не менее даже за такой короткий промежуток времени она привлекла ряд самых ярких личностей во всей еврейской истории. В венецианском гетто возникла необычайно теплая и интересная общественная жизнь, которую удалось воссоздать в необычных подробностях. Вот почему именно этим аспектам в настоящей книге уделено особое внимание. Жизнь в гетто периода упадка Венецианской республики оставалась такой же яркой и завораживающей, как и прочие стороны венецианской жизни; можно надеяться, что данный труд поможет вернуть ее из забвения, которому ее подвергали историки итальянского барокко.

Глава 1

Заселение Венеции евреями

Век за веком голубые волны Средиземного моря набегали на песчаные отмели между устьями рек Адидже и Пьяве, защищавшие побережье Италии от ярости океана. Места были безлюдными; тамошняя почва не подходила для земледелия. Лишь изредка вдоль длинной береговой линии ходили рыбацкие лодки или каботажные суда, спешившие на север или юг, в растущие процветающие порты. Ничто не указывало на то, что здесь, на скоплении крошечных островков, защищенных песчаными отмелями, возникнет сказочный город, который будут называть одним из семи чудес света и который однажды будет владеть половиной Леванта.

Тем временем далеко на Востоке воды того же Средиземного моря разбивались о дюны, защищавшие узкую полосу плодородной земли, которую теперь называют Палестиной; она отграничивала Аравийскую пустыню от моря. Та земля не была необитаемой. Наследница античных цивилизаций, она была известна египтянам и вавилонянам, не раз пересекавшим ее в разных направлениях. А на уступах холмов, где благодаря огромным усилиям земля стала плодородной, жил уникальный народ, который поразительным образом, к презрительному изумлению соседей, открыл для себя идею Бога.

Шли века. Египтян и вавилонян сменили персы и греки. Народ, живший на холмах Палестины, неоднократно завоевывали, однако он не поддавался ни лести, ни силе. Загадочная цивилизация этрусков в Италии постепенно уступила другой, более энергичной культуре. Слепо веря в свое имперское предназначение, римляне завоевывали одну землю за другой и натыкались на разные народы. Так, в конечном счете, им удалось стать правителями странного сирийского племени, которое, вопреки всякой логике, упорно отказывалось признавать чужеземных богов, даже когда те демонстрировали мощь, одаряя своих последователей победой. Упрямство евреев дорого им обошлось. Их неоднократно завоевывали и побеждали в череде грозных войн и мятежей. Евреев как рабов привозили во все страны мира, где поражались их безрассудству: они упорно придерживались своих провинциальных взглядов вопреки общечеловеческому стремлению к усвоению чужого опыта и прогрессу. В Италии — сердце Римской империи — их знали особенно хорошо. Их сепаратистские причуды не раз высмеивали честолюбивые поэты. Тем временем волны все так же наносили песок на отмели в северо-восточном углу полуострова — по-прежнему безлюдном, по-прежнему ненаселенном. Правда, неподалеку, на морском побережье и в глубине материка, росли города — Аквилея севернее, Равенна южнее, Падуя на материке и многие другие.

Во всех этих местах, как и в прочих значимых городах Римской империи, о евреях кое-что знали. Скорее всего, вначале они попадали туда как рабы. Но из-за гордого и независимого нрава в сочетании с упрямой приверженностью традиционным верованиям их считали плохими слугами; а благодаря расовой солидарности и традициям взаимопомощи они без труда обретали свободу. За первопроходцами следовали другие изгнанники, торговцы и ремесленники. О том, что в ранний период евреи появлялись в Италии — в Брешии, в Конкордии, в Пуле и других местах, — свидетельствуют надписи на латыни; можно предположить, что они жили и в других крупнейших городах региона. По свидетельствам очевидцев, в Аквилее, городе-прародителе Венеции, во времена Римской империи существовала синагога. В Равенне, которая одно время была столицей Западной Римской империи, сохранилось больше сведений о начале существования еврейской общины. Тамошняя синагога была основана уже при варварском правителе Одоакре, которого после убийства (493) похоронили неподалеку от нее. В 519 году толпа христиан-фанатиков устроила еврейский погром. Все культовые сооружения евреев были сожжены. В поисках справедливости община, которая к тому времени, судя по всему, полностью сложилась, обратилась к королю остготов Теодориху. Тот немедленно приказал жителям города восстановить разрушенные здания за собственный счет, пригрозив выпороть непокорных плетьми.

К тому времени скопление островков на севере уже не было необитаемым. В V веке орды варваров, возглавляемых Аттилой, внушали ужас обитателям материковой Венеции — так провинцию называли уже тогда, в честь племени венетов, жившего там с незапамятных времен. Многие из них, спасаясь от разграбления городов, искали убежища на островах, защищенных песчаными отмелями. Туда за ними не мог последовать враг. Там они строили дома, попасть в которые можно было только с моря. Постепенно у них развивался собственный уклад жизни, тесно связанный с морем. В последующие годы новые вторжения варваров вызывали приток на острова других беженцев с материка. Постепенно островитяне-латиняне все больше сплачивались, объединяясь против смешанных полчищ варваров, которые вытесняли их с земель предков. В отсутствие всякой верховной власти они постепенно выработали собственную демократическую структуру под руководством десяти трибунов. В конечном счете во главе этих трибунов встал избираемый глава, которого называли Dux, или дож. Первым дожем стал Паоло Анафесто, избранный в 697 году. Вначале правительство свободных островитян находилось в Гераклее, позже переместилось в Маламокко. В конце концов, в 813 году, правительство переехало на Риальто, в центр компактной группы островов, испещренных каналами. Место сулило прекрасные возможности для расширения и развития. Здесь буквально из моря быстро возник густонаселенный город; он получил название Венеция в честь племени, к которому принадлежали предки многих его обитателей, а также римской провинции, в которую включили этот край.

Отважные и выносливые местные жители, бывшие рыбаки, естественным образом переключились на морские перевозки. Из перевозчиков они превратились в торговцев. Папы римские и императоры Византии, желавшие получить поддержку сильной молодой республики, не скупились на предоставление венецианцам торговых привилегий. Не удовольствовавшись бесплодными островами в Венецианской лагуне, венецианцы расширили свою территорию на соседние участки материковой Италии и побережье Далмации. Богатства Востока и Запада рекой полились на густонаселенную группу островов, сосредоточенную вокруг Риальто. На накопленные богатства возводили величественные храмы и дворцы. Возник чудесный город, где вместо улиц было море; в его водах отражались бесчисленные купола и башни. Сильная демократическая республика превратилась в богатую аристократию, а рыбацкая деревушка стала столицей могущественной империи. К тому времени древняя Римская империя давно уже мучилась родами; но наконец, после долгих схваток, на свет появилась Венеция — город дожей и патриархов, город Тициана, Тинторетто и Джанбеллино, Альди, Казановы и Гольдони… и город первого гетто.

Основатели Венецианской республики, бесхитростные рыбаки, едва ли включали евреев в свое число. Более того, при виде еврея они втягивали голову в плечи. Их вовсе не заботила судьба нехристиан, которые могли жить рядом с ними на материке. После многочисленных войн население городов по всей Италии резко сократилось, что неизбежно повлияло и на еврейские общины. Тем не менее некоторые такие общины на северо-востоке страны, судя по всему, пережили Античность и перешли в Средневековье. Существует любопытное предание, согласно которому еще в дохристианскую эпоху в маленьком городке Чивидале жили евреи. В 1568 году легенда получила торжественное признание местной общины, хотя никаких научных обоснований под собой не имела. Разумеется, нельзя утверждать, что изложенные в легенде сведения правдивы. Тем не менее она подтверждает древность заселения региона евреями. Согласно одному упоминанию, около 930 года некий раввин Соломон бен Танхум бен Задок принял участие в религиозном диспуте с пылким христианским священником. Диспут проходил в провинции Романья, в окрестностях Равенны; раввин вышел победителем. Примерно в то же время рьяный епископ Ратерий выгнал всю еврейскую общину из старинного римского города Верона. По вполне надежным сведениям, евреи жили в Тревизо около 905 года и после того, а также в Триесте в 949 году. Можно предположить, что, раз в тех местах жили евреи, значит, они объединялись в общины. Более крупные сообщества проживали в окрестностях Рима, поскольку папы относились к евреям более или менее благожелательно. Оттуда отважные первопроходцы время от времени переселялись в другие места, особенно на север. Процветающая Венеция привлекала все больше торговцев из всех частей Европы. В их число в то время входило очень много евреев. Тем не менее изначально жители Венецианской республики относились к евреям настороженно. Ревностные католики, они отказывались предоставлять гостеприимство упорствующим неверным; кроме того, венецианцы опасались конкуренции с их стороны. О духе нетерпимости в начальный период венецианской истории свидетельствует самое первое письменное упоминание о евреях, сохранившееся в архиве Венецианской республики. Так была заложена традиция, которой в республике следовали все время ее существования.

Около 932 года в Европу стали проникать противоречивые слухи о недавних событиях в Святой земле, которая тогда, как и всегда, служила центром притяжения для представителей всех трех великих монотеистических религий. Некий еврей, недавно приехавший с Востока в Германию, распространял повсюду историю, которая значительно способствовала славе его единоверцев. По его словам, в Иерусалиме состоялся религиозный диспут между евреями и христианами, в котором первые одержали сокрушительную победу. Их победа сопровождалась сверхъестественным явлением (кажется, землетрясением), причинившим значительный ущерб храму Гроба Господня. Возмущенный дож Пьетро Кандиано II написал императору Священной Римской империи, возражая против такой интерпретации событий. По его словам, правда сильно отличалась от вымысла. В Иерусалиме действительно состоялся религиозный диспут, в котором евреи, подкупив мусульманские власти, формально одержали победу. Однако в поддержку христианства в храме Гроба Господня произошло чудо, вследствие которого многие неверные перешли в истинную веру. Дож надеялся, что власти Германии постараются воспрепятствовать распространению клеветы и не дадут далее порочить христианскую веру. После того как евреям расскажут, как все было на самом деле, они, скорее всего, вынуждены будут креститься. Тем, кто не пожелает перейти в истинную веру, придется покинуть пределы империи.

По ожесточенному посланию дожа ясно, как относились к евреям в ранние годы существования Венеции. Поэтому маловероятно, что в то время какие-то евреи могли там поселиться. Даже исключения было недостаточно для мнения современников. Несколько лет спустя, в 945 году, сенат издал указ, по которому капитанам кораблей, ходившим в восточных водах, запрещалось брать на борт евреев или других торговцев. Судя по такой оговорке, в то время слова «еврей» и «купец» или «торговец» были почти синонимами. Это первое упоминание евреев в законодательстве Венецианской республики.

Несмотря на строгость такой протекционистской меры, она, судя по всему, применялась не всегда. В конце концов, торговля подразумевает принцип взаимности; ее невозможно сделать монополией одной из двух участниц сделки. Иностранные купцы, естественно, устраивали в Венеции склады. Чаще всего приезжие купцы были немцами, приезжавшими с той стороны Альп, или левантинцами из Византийской империи и соседних с ней восточных стран. Можно предположить, что среди тех и других имелось немало евреев. Венецианцы питали искреннюю неприязнь к их деловой хватке и отвращение к их религиозным верованиям. Тем не менее, каким бы желательным ни казалось такое действие, о том, чтобы совершенно изгнать евреев, не могло быть и речи. Евреи неизбежно проходили через город по пути с Востока на Запад, так как венецианцы держали монополию на перевозку товаров водным путем. Невозможно было в каждом отдельном случае и торопить их поскорее покинуть город, и не позволять им совершать какие-то небольшие коммерческие сделки во время их пребывания в Венеции. В худшем случае евреи могли заручиться помощью христиан, или в качестве подлинных компаньонов, или в качестве ширмы. Благодаря таким уловкам им удавалось без помех торговать в Венецианской лагуне. Так в городе постепенно скапливалось временное еврейское население. По некоторым данным, уже в 1152 году в Венеции временно проживали 1300 евреев. Возможно, последняя цифра преувеличена, и все же она служит недвусмысленным доказательством того, что у евреев в городе уже сложилось некое ядро. Правда, жить в центре города им не позволялось. Они доставляли свои товары на остров Спиналунга, на берегу канала, напротив собора Святого Марка. Там же они вели свои операции. Позже остров Спиналунга — в те времена болотистая пустошь, испещренная многочисленными каналами, — получил, из-за своих обитателей-неверных, название Джудекка[1], которое сохраняет по сей день. Впервые это название встречается в документе от 1252 года. Много столетий спустя такая версия подтвердилась находкой. Археологи обнаружили на острове развалины двух старинных синагог, в которых эти изгои отправляли свои религиозные обряды. Вплоть до последних дней существования Венецианской республики евреи играли важную роль в ее торговле со странами Леванта. Занятые в такой торговле получали льготы и привилегии, выделявшие их из общей массы единоверцев. В старинных хрониках говорится даже об одном еврее, который способствовал появлению в городе этой жизненно важной отрасли коммерции. В 1290 году роль торговцев-евреев зафиксировали в указе, по которому все товары, ввозимые или вывозимые евреями, облагались пятипроцентным налогом. С тех пор их положение признали и, до некоторой степени, обеспечили гарантиями.

Начиная с XI века Венецианская республика расширяла территорию и вступала во все более тесные отношения с некоторыми старинными центрами проживания евреев. Древние общины существовали по всему побережью Далмации, на которое Венеция распространила свое влияние в 1085 году. Ширились и ее материковые владения. Вскоре в состав республики вошли многие города, славившиеся своей веротерпимостью. В Византийской империи, где после так называемого Четвертого крестового похода (1204) влияние Венеции стало почти преобладающим, с античных времен сосуществовали многочисленные поселения; и на многих островах Леванта, которые примерно в то же время подпали под влияние Венецианской республики, со времен Античности жили процветающие еврейские общины. Особенно вышесказанное характерно для греческих островов, которые тогда были центрами шелкоткачества; эта отрасль находилась всецело в руках евреев.

В Константинополе еврейская община подчинялась власти венецианского байло (представителя) даже после возвращения города под власть Византии. В обмен на покровительство евреи платили байло довольно большие налоги. Так, он получал десять гиперфер[2] после своего назначения и такую же сумму ежегодно на Рождество, Михайлов день, Благовещение и День святого Марка. Помимо того ему присылали дань натурой: 30 пар сапог каждую весну и столько же метел в марте. В более поздний период Венецианская республика получала от евреев в Салониках, тогда бедного и пришедшего в упадок порта, 1000 гиперфер в год. Позже, из-за крайней бедности общины, сумму сократили до 800 гиперфер.

К концу XIII века, несмотря на экономическую и религиозную нетерпимость, Венецианская республика числила среди своих подданных большое количество евреев, разбросанных по всем уголкам ее владений. Они наверняка часто посещали и столицу — по торговым или политическим делам. Несомненно, некоторые из них выражали желание поселиться там на постоянной основе. Судя по всему, власти республики не могли изгнать всех своих подданных-евреев. Шло время, нравы смягчались, и Венеция стала крупным центром притяжения евреев. Раввин Исайя ди Трани, самый видный итальянский талмудист первой половины XIII века, хорошо знал Венецию, где какое-то время проживал. В 1288 году, когда ученый Хиллель бен Самуэль из Вероны решил созвать официальное собрание для разрешения спора в связи с идеями Маймонида, он, не колеблясь, предложил Венецию как одно из возможных мест встречи[3].

В XIV веке в отношения евреев с Венецией был привнесен новый элемент. После X века, когда термины «еврей» и «торговец» считались почти синонимами, произошло много событий. Для европейских евреев началась эпоха мученичества. Их страдания были не только телесными, но и духовными. Общество все больше пропитывалось духом религиозной нетерпимости. Евреев постепенно изгоняли из всех привычных сфер деятельности. В эпоху феодализма чувство надвигающейся опасности нарастало. Евреям запретили заниматься сельским хозяйством. После образования сплоченных ремесленных цехов и гильдий занятия ремеслами для евреев тоже стали невозможны, кроме отдельных исключительных случаев. Из-за зависти членов купеческих гильдий, часто подкрепленной предубеждением властей, их вытесняли и из торговли. Евреям запрещалось занимать посты, на которых они получали хотя бы номинальную власть над христианами, поэтому их вытесняли и из органов управления. Для них оставался открытым лишь один род занятий — ростовщичество.

Тем временем невероятный идеализм, подкрепляемый искаженными толкованиями текстов Священного Писания и неверной логикой, вылился в то, что церковь вводила все более и более суровые запреты на ссуду денег под проценты. Богословы утверждали, что в Библии ростовщичество запрещалось особо. Неодобрительно относился к ростовщичеству и Аристотель, чей авторитет в те времена уступал лишь авторитету Библии. Подобное занятие осуждает сама природа, которая не делает деньги с помощью обычных процессов воспроизводства! Поэтому церковь все больше приходила к негласному противодействию «ростовщичеству», как его называли, независимо от размера процентной ставки. В конце концов на Третьем Латеранском соборе 1179 года (том самом, на котором, вместе со следующим собором, состоявшимся 36 лет спустя, были приняты главные антиеврейские законы Средневековья) нападки достигли высшей точки. Всем, кто занимался столь гнусным делом, ростовщичеством, отказывали в христианских похоронах. Правда, запрет касался лишь христиан. Таким образом, в тот период, когда евреев вытеснили из всех обычных сфер деятельности, они волею обстоятельств оказались связаны с самым позорным и наименее уважаемым из всех занятий. Даже главы еврейских общин не одобряли ростовщичество; если должником оказывался единоверец-еврей, ростовщичество откровенно запрещалось. Тем не менее в конце концов и главам еврейских общин пришлось уступить. К концу XIII века в подавляющем большинстве католических стран, с частичным исключением Южной Италии и Испании, евреев в основном ограничили этим презренным и презираемым занятием.

Не то чтобы сама профессия, о которой идет речь, была достойна порицания. Более того, ростовщичество совершенно необходимо в любом обществе, основанном на денежной экономике (библейский запрет касался чисто пастушеских и аграрных общин). Бедняку заем мог понадобиться на покрытие срочных потребностей во время крайней нужды семьи; богачу заем был нужен, чтобы наладить какое-либо прибыльное предприятие; крестьянину — чтобы пережить период между посевной и сбором урожая. Но любой заем в каком-то смысле зависит от случая, и взимаемые проценты служат отчасти страховкой от убытков. Более того, заемщик, который на время лишает заимодавца возможности пользоваться своим капиталом и таким образом не дает капиталу служить любой продуктивной цели, явно должен выплатить некоторую компенсацию. Вся современная экономика построена на кредитной системе, неотъемлемой частью которой является процент; этот процесс был хорошо развит уже в конце Средневековья.

Церковь не учитывала все указанные соображения. Ее идеологи не видели разницы между низкой процентной ставкой, справедливой и неизбежной, и высокой процентной ставкой, которая иногда бывала поистине чудовищной. Все это церковь называла ростовщичеством и огульно осуждала. В определенном смысле такое отношение можно назвать не идеализмом, а слепотой. Подобные взгляды можно считать оправданными лишь в том случае, если бы сама церковь предоставляла беспроцентные ссуды, подчас совершенно необходимые для существования бедняков. Однако к такому церковь была совершенно не готова. Более того, многие усматривали лазейки в законе и обходили неосуществимые правила. Самую дурную славу по всей Европе заслужили ростовщики-итальянцы; их ненасытность часто заставляла все население горько сожалеть об изгнании их конкурентов-евреев. Руки самой Папской курии также не были чисты. В Италии особенно дурную славу получили тосканцы; правда, во времена Данте среди ростовщиков преобладали падуанцы, которых ждало примерное наказание в его «Аду».

Все это, однако, относится к крупным операциям. Зато более мелкие операции, более рискованные и потому менее популярные, сосредоточились почти исключительно в руках евреев, на которых церковные ограничения не распространялись. Только благодаря их деятельности экономическое положение стало сносным. В Италии они действовали полуофициально. По всей стране, когда наличных денег оказывалось недостаточно, а подпольные операции ростовщиков-христиан вели к безжалостной эксплуатации городского населения, местные правители упорядочивали дела, призвав в город нескольких евреев. Вступали в переговоры с одной или несколькими семьями; их число зависело от размера города. Затем с ними заключали официальный договор. Евреям предоставляли исключительное право на открытие в том или ином городе «банков», как их называли, с целью дачи денег взаймы. Во всех подробностях оговаривался размер процентной ставки, которая обычно выгодно отличалась от ставок, взимаемых ростовщиками-христианами. За это евреям гарантировались свобода от преследований и свобода исповедовать их веру. Евреи, со своей стороны, обязывались предоставить определенный минимальный капитал, соблюдать правила в связи с продажей залогов и сходных вопросов, а также — в знак благодарности за предоставленные им привилегии — сделать крупный взнос в городскую казну. Такая двусторонняя сделка (condotta, или «договор о найме», как его тогда называли), как правило, заключалась на ограниченное число лет — чаще всего на три года, пять или десять лет. По окончании этого периода договор прекращал действие, и стороны получали право продлить его или заключить новый договор. Еврейские банкиры вели свои операции в Риме и на прилегающих к нему территориях Центральной Италии, где очень давно обосновались еврейские общины. Начиная с XIV века их количество пополнялось евреями из Германии, искавшими убежища по ту сторону Альп из-за безжалостных преследований, которым они подвергались в Северной Европе. Ссудные конторы-банки открылись в Тревизо в 1294 году, в Падуе в 1369 году и примерно в тот же период распространились на другие города региона. Наконец, и Венеция, несмотря на традиционную неприязнь к евреям, вынуждена была подчиниться экономической необходимости и последовать общему примеру.

К тому времени чрезвычайно обострился вопрос об облегчении самых насущных нужд беднейших слоев городского населения с помощью денег. Уже в 1298 году процентные ставки, назначаемые безнравственными ростовщиками-христианами, выросли до таких пределов, что для расследования их деятельности назначили специальную комиссию. Возможно, именно после того в город впервые пригласили еврейских ссудных банкиров. Венецианцы, однако, сохраняли некоторые сомнения. Ростовщики-нехристиане не допускались в сам город. Им приходилось вести дела из соседнего поселения Местре, ближайшей точки к материку. Местре в 1336 году выкупили у правителей Вероны. В Местре евреям разрешалось открывать свои лавки. Горожане обращались к ним за наличными деньгами, которые помогали им пережить трудные времена. Конечно, такой порядок сопровождался многочисленными неудобствами; и в конечном счете республике пришлось смириться перед обстоятельствами. 28 июня 1366 года с еврейскими ростовщиками из Местре заключили соглашение. Их пригласили вести дела в столицу. Тогда власти впервые разрешили официально создать еврейское поселение в Венеции.

Условия этого самого раннего договора-condotta не сохранились. Судя по всему, он был рассчитан на семь лет и продлевался в 1373, 1378 и 1385 годах — на пять, семь и десять лет соответственно. В последнем случае возникшую общину подчинили Торговому совету, который назывался Sopraconsoli. Совету необходимо было представить список с именами еврейских банкиров. За монополию в содержании трех ссудных контор в городе им приходилось платить значительные суммы, которые в 1385 году доходили до 4 тысяч дукатов в год[4]. Взамен их освобождали от всех остальных налогов, кроме налога на импортируемые и экспортируемые товары. Процентная ставка изначально составляла 4 процента. Однако ее сочли неэкономичной и впоследствии поднимали до 8 или 10 процентов под залог или до 12 процентов без залога. При условии предоставления адекватного залога банки не имели права отказывать городским беднякам в займах на сумму до 30 дукатов, так как предполагалось, что ссудные конторы созданы в их интересах. Однако им было запрещено принимать в качестве залога любой предмет, используемый в католических церковных обрядах. О личности первых поселенцев известно мало. Однако в 1389 году один из главных банков, обладавший гарантированным капиталом в 5 тысяч дукатов, принадлежал некоему еврею по имени Леви и его сестре — любопытная черта, которая отнюдь не является исключением. Еврейские женщины в Средние века были на удивление эмансипированными.

Первый договор, или condotta, от 1366 года неоднократно продлевался до конца столетия. В последнем случае, как уже было показано, его продлили на беспрецедентно долгий период в десять лет. Однако присутствие евреев в городе всегда раздражало набожных венецианцев. В 1394 году, когда до окончания действия договора оставалось совсем немного времени, сенат решил отказаться от услуг евреев. Судя по всему, такой шаг стал результатом неблагоприятного стечения обстоятельств. Один из венецианских банков возглавлял, совместно с венецианским подданным по имени Джакомо Паниши, некий Ансельмо, сын Самуэля, еврей из Нюрнберга, чьи братья Якоб и Авраам занимались такими же делами в Вероне и Виченце соответственно. После личной ссоры они добились — не получив должного подтверждения — ареста их компаньона-нееврея во время визита в Виченцу. Такой поступок сочли преступлением против государства, и против них предприняли соответственные действия. Ансельмо посадили в тюрьму и приговорили к штрафу. Его братья бежали и были осуждены за неподчинение суду. Очевидно, дело послужило для сената предлогом. Сенат постановил, что поведение евреев в срок действия последнего договора было «позорным». Они не соблюдали предписанные правила в проводимых ими операциях. Их деятельность распространилась настолько широко, что, если не применить крайнее средство, все движимое имущество в городе стремительно перейдет в их руки. Поэтому было решено не продлевать договор; в результате на следующий год, после окончания действия договора, еврейские банкиры покинули город.

Евреев прогнали без труда, однако заменить их оказалось не так просто. Бедняки остались без всякой помощи в нужде. Последовал небольшой экономический кризис. Властям пришлось спешно заключать новый договор с высланными банкирами. Дабы сохранить лицо, сенаторы запретили евреям возвращаться в сам город. Им надлежало вести свои дела, как раньше, в Местре, где заключались все сделки. В Венеции им разрешалось находиться не дольше пятнадцати дней подряд, чтобы посещать аукционы на Риальто, где продавались невыкупленные залоги. Тогда евреям впервые приказали носить унизительные желтые метки, которые должны были, в соответствии с предписаниями католической церкви, выделять их в толпе.

Попытка совершенно избавить город от евреев окончилась полным фиаско. Под предлогом посещения аукционов на Риальто они в больших количествах пересекали Венецианскую лагуну. После истечения разрешенного двухнедельного периода они послушно возвращались в Местре на один день, а затем снова приезжали на две недели. Конечно, в городе евреи занимались самыми разными делами; по свидетельствам очевидцев, их было особенно много в приходах Святого Аполлинария и Святого Сильвестра. Поэтому власти издали указ: между визитами должен пройти период в четыре месяца. Но даже такой меры оказалось недостаточно для полного изгнания. Судя по постоянному возобновлению старого закона относительно условий ношения отличительной метки и различных ограничений, связанных с профессиональной деятельностью, весь XV век евреи оставались в Венеции на продолжительные сроки. Чтобы покончить с таким положением раз и навсегда, в 1496 году власти издали указ, по которому евреям запрещалось оставаться в городе более чем на две недели в году. По истечении двух недель они должны были покинуть город на двенадцать месяцев. В то же время в указе оговаривалось, что ни один из банков Местре не может быть представлен на аукционе, где продаются невыкупленные залоги, более чем одним человеком. По свидетельствам очевидцев, узнав о новых правилах, евреи пришли в бешенство. Конечно, они вскоре нашли способ обойти запреты, как было и в других случаях.

В тот период по всей Италии нарастали антиеврейские настроения. В значительной мере такая враждебность объяснялась распространением религиозных предрассудков. Однако отчасти дело было в экономических причинах. Ревностным католикам невыносимо было наблюдать за тем, как ростовщики-евреи процветают из-за близорукости церкви. Вскоре отдельные проповедники начали требовать заменить евреев-ростовщиков государственными ломбардами, которые управлялись бы на благотворительной основе. Их называли Monti di Pieta, буквально «холмы милосердия». Словом monte изначально называли груду монет, которая лежала перед банкиром или менялой на столе. Позже так стали называть сами банки. Зачинщиками беспорядков становились различные монахи-францисканцы; особенно отличился Бернардино да Фельтре. Новшество понравилось не всем. Монахи-доминиканцы в принципе сомневались в законности и нравственности взимания любых процентов, пусть и скромных, даже государственными учреждениями. В некоторых местах процентные ставки оказывались настолько высокими, что увеличивали, а не уменьшали бремя выплат для простых людей. В других местах процентные ставки были, наоборот, столь низкими, что содержание ломбардов не окупалось. Евреи вовсе не были настроены против государственных ломбардов в принципе; более того, есть письменные свидетельства того, что иногда они ссужали деньги на поддержку новых учреждений. Однако естественным следствием происходящего, что подчеркивали многие основатели, особенно сам Бернардино да Фельтре, стало то, что евреи стали не нужны. Поэтому их все чаще требовали изгнать без всяких сожалений. Конечно, случалось так, что через несколько лет их призывали назад; возникала необходимость в их навыках, которые позволяли делать то, на что не способно простое воодушевление. Однако во многих местах создание государственных ломбардов означало разрыв отношений с евреями, которые в некоторых случаях поддерживались веками. Вместе с тем наметилась и обратная политика, примером которой служат папы римские. Они постоянно демонстрировали снисходительную терпимость по отношению к евреям, проживавшим в их владениях. В таких условиях невозможно было предсказать, какой политики будет придерживаться то или иное христианское государство. В 1463 году правительство Венеции обратилось к папскому легату, кардиналу Бессариону, за точными разъяснениями: допустимо ли терпеть евреев в его владениях? Ответ находится в полном соответствии с либеральными традициями католической церкви: для подобной терпимости нет никаких возражений, при условии лишь соблюдения надлежащих мер предосторожности. Поэтому Совет большинством голосов (9 за, 3 против, 4 воздержались) высказался за то, чтобы евреям и дальше позволили проживать на территориях, подвластных Венецианской республике. Впрочем, некоторые подчиненные Венеции города упорствовали, и сенат уступил их неоднократным просьбам. Что касается самой столицы республики, там по-прежнему господствовала терпимость как по отношению к приезжим торговцам, так и к «своим», проживавшим в самом городе, а также к ростовщикам, высланным в Местре.

Срочные договоры заключались только с еврейскими банкирами. К другим категориям их единоверцев относились куда либеральнее, и они не подвергались таким строгим ограничениям. Особенно это относилось к левантийским купцам. Они, как и прежде, приезжали в Венецию для торговли. В 1386 году, после продления очередного договора, власти впервые официально признали присутствие в городе купцов из Леванта, которым предоставили особые привилегии. В том же году остров Корфу, где евреи составляли уважаемую и значительную часть населения, вверил свою судьбу Венеции. Представитель еврейской общины входил в состав делегации из шести человек, которая приезжала в Венецию договориться об условиях передачи острова под власть республики. Среди льгот, гарантированных в то время тамошним евреям, можно назвать право свободной и беспрепятственной торговли во всех венецианских владениях. В 1321 году несколько евреев-купцов из венецианских владений фигурировали в требовании к Византийской империи выплатить компенсацию за понесенный ущерб. К середине столетия доходы республики включали 600 дукатов, получаемых ежегодно от еврейских заморских купцов. Правда, уже в 1476 году купцам-евреям из венецианских владений категорически запретили торговать в городе, как от своего имени, так и от имени компаньонов-неевреев. После возвышения Османской империи на развалинах Византии положение евреев в Леванте значительно улучшилось, и их роль в коммерции возросла; в то же время, зная о том, что за границей им предоставят дипломатическую защиту, они чаще пускались в рискованные предприятия. После заключения мира с Турцией в 1479 году евреи-торговцы часто приезжали в Венецию с караванами из Леванта. В 1504 году нескольких еврейских купцов, пришедших на галерах из Александрии, арестовали, но немедленно пришел приказ их освободить. Не следует, однако, считать, что коммерческие отношения Венеции с евреями сводились лишь к обитателям Ближнего Востока. В 1308 году в венецианских владениях, в окрестностях Зары, убили еврейского купца из Сиракуз, и король Сицилии потребовал от властей Венецианской республики позаботиться о том, чтобы имущество убитого передали наследникам. Немного позже в самой Венеции проживал еще один еврей, подданный Сицилийского королевства; его нападки на одного вероотступника выдавали больше рвения, чем осторожности. В 1395 году некий Думаско, сын Авраама Леви из Бургоса, который получил на откуп портовый сбор в королевстве Кастилия, подписал соглашение об освобождении венецианских купцов от трети всех обычных налогов на товары, ввозимые в страну в течение последующих двух лет — несомненно, в обмен на оказанные услуги.

В Венецию приезжали даже евреи из северных стран, где они составляли малую часть торгового сословия. Конечно, их не приглашали на Fondaco dei Tedesci («Немецкое подворье»), где останавливались купцы из Германии. И все же их невозможно было совсем не допускать туда, тем более что они приносили немало прибыли в казну. Именно на «Немецком подворье» приезжие из Германии платили въездные пошлины; в архивах за 1329 год имеется запись о четырех евреях из Цюриха, у которых возникли неприятности, потому что они приехали в пятницу, когда учреждение было закрыто, и не выплатили причитающиеся пошлины на следующий день, в субботу, так как у них был праздник.

Коммерческие операции евреев в Венеции распространились настолько широко, что привлекли особое внимание правительства. В 1390 году, когда император Венцеслас бессердечно отменил все долги немецким евреям, разделив прибыль с должниками, он попросил дожа охранять купцов-немцев в Венеции, чтобы евреи не требовали у них возвращения долгов. К просьбе отнеслись благосклонно, и в результате все споры, связанные с немецкими евреями, уполномочили разрешать правление «Немецкого подворья». Некоторые купцы с Севера, невзирая на то, что нехристиане не допускались на «Немецкое подворье», назначали евреев своими представителями для ведения коммерческих операций в Венеции. Скорее всего, в ряде случаев такая формальность служила всего лишь предлогом, благодаря которому евреи получали возможность вести торговые операции, в которых им в ином случае было отказано. Среди тамошних купцов особенно широко были представлены выходцы из Нюрнберга, процветающей торговой республики, которая контролировала торговые пути севернее Альп примерно так же, как Венеция контролировала торговые пути к югу от Альп. До наших дней[5] сохранились торговые отчеты, составленные на венецианском диалекте, еврея по имени Николас из Лейбница, которые восходят к XIII или XIV веку. В 1491 году в Венецию для закупки шелка и золота послали некоего Самуэля из Мареле, поставщика императорского двора; по особой просьбе императора Священной Римской империи Совет десяти позволил ему не носить специальную метку и ходить с оружием, в сопровождении двух слуг. Другие приезжие, которым не позволяли торговать новыми товарами, вынуждены были торговать подержанными вещами (strazzaria), особенно одеждой. Это было запрещено законом от 1497 года.

В тот период в Венеции можно было часто встретить евреев-врачей. Медицина — род занятий, к которому евреи в ходе своей истории выказывали особое расположение. В начале Средних веков их тесный контакт с мусульманским миром, тогда главным центром всех сфер науки, давал им значительное преимущество в области медицины. Даже когда первенство перешло к христианской Европе, у евреев по-прежнему проявлялись врожденные способности. Более того, медицина была единственной сферой профессиональной деятельности, какой они тогда имели право заниматься. Правда, католическая церковь издавна запрещала верующим христианам пользоваться услугами евреев-врачей. Причины были очевидными. Пациент подчиняется врачу, что в те времена казалось неправильным в тех случаях, когда последний был евреем. Помимо власти над телом, врач иногда приобретал власть и над разумом пациентов. Более того, в случае летального исхода врач-еврей мог помешать, вольно или невольно, совершению таинств причащения и соборования и таким образом подвергал христианскую душу риску вечного проклятия. Запрет приглашать евреев-врачей восходит к Средним векам. Впрочем, простые люди предпочитали рисковать спасением души, не подчиняясь церковным указам, а не подвергать опасности тело, доверив его заботам какого-нибудь грубияна-нееврея. Поэтому и в Средние века, и позже люди чаще приглашали врачей-евреев. Венеция не стала исключением из общего правила.

В 1331 году некоему еврею-врачу по имени Леоне (Иуда) было дано разрешение практиковать в городе, учитывая его прекрасную репутацию и огромное уважение, которым он пользовался[6]. В конце века врачей-евреев стало больше. В 1395 году, когда евреев изгнали из города, многие сомневались, стоит ли вместе со всеми выгонять врачей, самым известным из которых был мастер Соломон. Тогда единодушно решили, что стоит. Однако вскоре после того указом начали пренебрегать, и евреи-врачи, получившие законные лицензии от Giustizia Vecchia (представители городского магистрата, которые регулировали, в числе прочего, деятельность представителей многих ремесел и «свободных профессий»), снова появились в городе. В 1419 году тому же мастеру Соломону (а может быть, другому врачу, носившему то же имя) позволили заниматься медицинской практикой в Венеции в знак признательности за то, что он исцелил нескольких видных горожан. Исключения делались так часто, что вскоре превратились в правило; и 11 апреля 1443 года власти издали указ, по которому евреям разрешалось заниматься в Венеции медицинской практикой без формализма. Напрасно христиане-фанатики возражали против такой уступки, а патриций Людовико Фоскарини пытался добиться отмены указа, пользуясь своим влиянием на духовника дожа. Все попытки не увенчались успехом, и врачи-евреи продолжали практиковать в городе. В конце XV века в Венеции некоторое время укрывался Илия дель Медиго, уроженец Крита, который прославился как врач, переводчик, философ и величайший последователь Аристотелевой системы. Именно там он в 1480 году написал комментарий к трактату Аверроэса (Ибн Рушда) De substantia orbis, благодаря которому приобрел такую славу, что его призвали в Падую, где он выступил арбитром в научном споре. В Падуе дель Медиго познакомился с Пико делла Мирандола, чьим наставником впоследствии стал во Флоренции. Слава венецианских врачей распространилась далеко за пределами самого города-государства. Один из них, еще один мастер Леоне, стал придворным медиком Великого князя Московского; в 1409 году его публично сожгли в Москве за то, что он не сумел исцелить больного.

После того как ношение желтых меток стало обязательным для венецианских евреев, для врачей часто делали исключение, дабы врач не унижал чести патрициев, которых он посещал. Правда, в 1412 году все подобные льготы отменили, но вскоре начали выдавать их снова. В течение XV века их многократно то отменяли, то возвращали. Тем не менее все известные врачи-евреи по-прежнему освобождались от этой унизительной обязанности. Как правило, им не составляло труда найти влиятельных пациентов, которые охотно пользовались своим положением и предоставляли им нужные привилегии. Так, в 1502 году мастеру Иосифу официально разрешили носить не красный, а черный головной убор, обычный для врачей-христиан. Для этого понадобилось вмешательство знаменитого Лоренцо Суареса, чьим лекарем он был. Возможно, он же или другой врач, носивший то же имя, упоминается в римских источниках; позже он получил значительные привилегии от папы Юлия II. Судя по некоторым источникам, он был сыном Самуэля Сарфати, служившего личным врачом при нескольких папах. Их имена относятся к самым первым в благородной череде евреев-врачей, которые продолжали свою деятельность вплоть до падения Венецианской республики.

Даже в то время, когда еврейская община Венеции была мала и к ней относились нетерпимо, город привлекал к себе евреев. Из венецианского порта отправлялись на Восток. Там евреи-паломники садились на корабли, чтобы посетить землю своих предков или поселиться в одном из священных городов. Во все времена в гавани можно было увидеть страстные лица паломников, ожидавших посадки на корабль, который приближал их к осуществлению надежд. Часто они брали с собой тела своих близких и родных, которые выразили желание быть похороненными в Святой земле, средоточии их молитв при жизни. Через несколько месяцев благочестивые путешественники с триумфом возвращались; их разорванные одежды красноречиво свидетельствовали о перенесенных ими невзгодах. С собой они везли палестинскую землю (terra santa), которой требовали осыпать гроб после смерти, чтобы их прах смешался со священным прахом. Можно живо представить, как они высаживались на берег и как их обступали взволнованные толпы единоверцев.

Всем не терпелось узнать последние новости о земле, с которой все евреи связывали свои надежды и помыслы. Так, 19 октября 1482 года в Венецию вернулся Мешуллам Вольтерра. Он совершил трудное и волнующее паломничество на корабле под управлением постоянно пьяного рулевого; о своем путешествии он оставил подробный и интереснейший отчет. Путешествие из Венеции в Иерусалим занимало в среднем около 40 дней. Оно служило символом средневековой терпимости, ведь евреям иногда разрешалось присоединяться к паломникам-христианам.

В XV веке эту традицию нарушили. Мелкая стычка между представителями различных христианских сект в Иерусалиме потребовала вмешательства мусульманских властей, и султан отобрал у францисканцев («Кустодии Святой земли») право хранить христианские святыни. Францисканцы, следуя освященной временем традиции, возложили вину за случившееся на евреев. Они дошли до того, что обвинили евреев в попытке купить их монастырский храм, чтобы превратить его в синагогу. Обвинить их в чем-то подобном можно было разве что в шутку: несколько десятков живших в Священном городе еврейских семей (из них женщин, в основном пожилых, в 10 раз больше, чем мужчин) так бедствовали, что не могли платить общий налог и вынуждены были продать имущество синагоги, в том числе даже свитки Торы, чтобы оплатить хотя бы основные расходы. Единственным основанием для подобного обвинения является безобидный факт: некий еврей, который был немного богаче остальных, купил клочок земли на горе Сион. Естественно, по пути слухи обрастали новыми подробностями. В результате папа Мартин V в 1437 году направил буллу двум морским республикам, Венеции и Анконе. Отныне всем капитанам и судовладельцам под угрозой отлучения от церкви запрещалось провозить на своих судах евреев в Святую землю. Приказ выполняли неукоснительно; некоторые капитаны морских судов доходили до того, что сбрасывали пассажиров-евреев в море. В 1487 году, когда Обадия ди Бертиноро, основатель еврейского поселения в Иерусалиме, отправился из Читта-ди-Кастелло на севере Италии в свое эпохальное путешествие на Святую землю, ему пришлось по суше добираться до Неаполя. Только там смог он сесть на корабль. В результате вместо обычных шести недель путешествие заняло у него больше года. Лишь по прибытии он узнал, что запрет недавно отменили. Немного подождав, он мог бы отплыть из Венеции, тем самым сэкономив много времени и денег и избежав опасностей. С тех пор паломничества продолжались обычным путем, без перерыва. Исключения составляли лишь периоды войн.

Хотя власти Светлейшей республики, как называли Венецию, не любили евреев и едва их выносили, они, по крайней мере, не допускали дурного с ними обращения. Примечателен случай, произошедший на волне антиеврейских выступлений, которые прокатились по Италии в 1475 году. Фра Бернардино да Фельтре, печально известный антисемит, читал великопостные проповеди в городе Тренте, расположенном неподалеку от границы венецианской территории. Понимая, что ему не удается в должной степени возбудить чувства верующих, он начал выдвигать против евреев самые чудовищные клеветнические обвинения и предсказал, что перед еврейской Пасхой иудеи убьют христианского младенца в ритуальных целях. По несчастливому совпадению, именно в то время несколько евреев нашли тело трехлетнего мальчика по имени Симон, который утонул в реке. Предлога оказалось вполне достаточно. Всех членов общины — мужчин, женщин и детей — арестовали и безжалостно пытали, пока кто-то из них не признался в том, в чем его обвиняли. Тогда старейшин общины казнили, а остальных евреев выгнали из города. Конечно, младенца Симона в народе считали мучеником. Папский посланник, которому поручили расследовать обстоятельства дела, доложил, что обвинение основано на недоразумении и лжи; папа выпустил энциклику, в которой запрещал оказывать ребенку почести как мученику. И все же в конечном счете общественное мнение перевесило здравый смысл, и благословенный Симон Трентский вошел в официальный календарь католических святых, став одним из немногих случаев, когда чудовищный кровавый навет получил официальное признание.

Вскоре культ новомученика распространился и на территории Венеции. На улицах раздавали листовки с его историей и рассказами о чудесах, которые происходят на его могиле. Нарисовали его портрет и публично выставляли повсюду. Во всех церквах читали проповеди о недавних чудесах. Естественно, такие истории подогревали страсти. Евреям стало опасно выходить на улицы. Однако центральная власть не одобряла и не терпела беспорядков. В резком письме к подесте Падуанскому, когда общественное мнение достигло своего пика, дож приказал всемерно охранять евреев. Отдельно (в апреле 1475 года) он запрещал подстрекательские проповеди. Хотя немного позже проповедникам все-таки разрешили включать в тексты проповедей имя новомученика, через несколько недель возобновили прежний запрет на его упоминание.

Погасить пламя оказалось не так легко. За делом Симона Трентского последовала целая волна подобных клеветнических обвинений. В окрестностях Тревизо, в то время подчиненного Венеции, находится деревушка под названием Портобуффоле, где в то время проживала небольшая еврейская община. В Страстную неделю 1480 года нескольких живших там и неподалеку евреев-домовладельцев обвинили в том, что они похитили в Тревизо христианского ребенка, чтобы использовать его кровь для приготовления пасхальной мацы. Обвиняемых арестовали и доставили в Венецию, где, по обычаю того времени, подвергли пытке. Трое из них — Сервадио, или Обадия, Мозес бен Давид из Тревизо и Якоб бен Симон из Кёльна, — доведенные пытками до отчаяния, признались в том, чего от них добивались. Результат стал неизбежным. Их привязали к деревянным плетням и протащили от площади Сан-Марко к Санта-Кроче, где сожгли. По словам очевидца, записавшего свои впечатления об ужасном зрелище, старейший из казненных призывал остальных молиться и вселял в них силы, способные помочь им перенести мучения. Выжившим (за исключением одного, который спасся тем, что вовремя крестился) после отбытия долгого тюремного заключения навсегда запретили проживать на территории Венеции. Община наняла шестерых адвокатов из университета Падуи, которые за очень значительный гонорар в 800 цехинов защищали обвиняемых. Поскольку адвокатам запретили наживаться на защите неправедных, свой гонорар они вынуждены были пожертвовать церкви Святого Антония.

Пять лет спустя кровавый навет повторился в окрестностях Виченцы, где, по слухам, некие евреи из Бассано замучили ребенка по имени Лоренцо Соссио из Валровины. Подробности туманны и противоречивы; более того, никому не предъявили конкретного обвинения. Тем не менее дело сочли доказанным. Общественное мнение причислило ребенка к лику блаженных; на протяжении нескольких веков на его могиле возносили молитвы. Вследствие этого обвинения евреев в 1485 году изгнали из Виченцы. Еще долгое время после того в обществе царили подозрения и ненависть. В 1506 году местные жители увидели, как грубоватый с виду венгерский еврей нес по улицам Венеции плачущего ребенка, который заблудился. Он уверял, что ищет родителей ребенка, но толпа заподозрила худшее и до смерти забила еврея камнями.

В год открытия Америки Колумбом, глубоко повлиявший на судьбы человечества, отношение к евреям во всем мире изменилось. Старинные общины, которые жили в Испании, наверное, со времен второго Храма, отправили в изгнание. Беженцы стали привычными фигурами в каждом итальянском и левантийском порту. Венецианские судовладельцы собирали богатую жатву, перевозя несчастных, иногда в ужасных условиях. Общины, жившие на подвластных Венеции островах, Кандии и Корфу, оказывали помощь беднякам, которые высаживались на их берегах. История повторилась несколько лет спустя, после того, как евреев изгнали из Португалии. Правда, в том случае подавляющее большинство португальских евреев для виду перешло в христианство и осталось в стране.

В то время изгнать беженцев из Венеции стало уже невозможно; скорее всего, многие из них поселились там навсегда. Иуда Хайят, раввин из Малаги, который прибыл в Венецию по пути в Феррару после невероятной одиссеи, полной страданий, через год или два после общего изгнания с благодарностью вспоминал доброту богатых испанцев, которых он встретил по прибытии.

Самыми видными среди беженцев были, несомненно, представители семьи Абрабанель. Во главе ее стоял дон Исаак Абрабанель, философ, ученый, финансист и государственный деятель, в котором как будто сосредоточились и возродились самые славные традиции испанского еврейства. Его жизнь проходила в постоянных странствиях и лишениях. На каждом новом месте он надеялся, наконец, получить досуг для занятий литературным творчеством, но его неизменно призывали на государственную службу. Всем требовались его опыт и советы. Он оказывал требуемую помощь, а спустя какое-то время ему снова приходилось брать дорожный посох и отправляться в путь. Однажды, еще в ранней молодости, он бросил все свое имущество в Лиссабоне и бежал, спасая жизнь, через границу, а вооруженные люди, посланные его арестовать, гнались за ним по пятам. После изгнания из Испании, которого безрезультатно пытался избежать, он поселился в Неаполе, где вскоре после прибытия поступил на службу при королевском дворе. После вторжения французов он последовал за королем в Мессину, а позже уехал на остров Корфу, тогда подвластный Венеции. Когда на материке восстановился мир, он вернулся в Монополи, но в конце концов обосновался в Венеции. Оттуда, несмотря на почтенный возраст, его снова призвали на службу к королю Португалии, страны, в которой он родился. Благодаря его дипломатическому такту и искусству в ведении переговоров Португалии удалось заключить с Венецией договор о контроле над торговлей специями. Именно в Венеции умер этот последний великий средневековый еврей, хотя похоронили его в Падуе. Его семья, возглавляемая сыном-врачом доном Иосифом, еще некоторое время проживала в городе.

Так, несмотря на официальную политику нетерпимости, в Венеции постепенно складывалось ядро еврейской общины. В нее входили купцы с Корфу, из Леванта и других мест; врачи, которые пользовались высочайшим покровительством, — им официально разрешалось оставаться в городе, невзирая на изгнание их единоверцев; беженцы без гроша в кармане из Испании и Португалии, так сказать, обломки кораблекрушения, жертвы недавнего изгнания; банкиры с материка, которые посещали аукционы по продаже невыкупленных залогов и, скорее всего, украдкой оставались в городе дольше разрешенных по закону пятнадцати дней. Сейчас обнаруживается все больше документов, связанных с евреями, посещавшими Венецию, с написанными там древнееврейскими рукописями или учеными-талмудистами, жившими в городе. Начиная с XIV века венецианскую изысканность оценили и немецкие евреи. Представитель семьи Луццатто, который вел дневник в начале XVII века, сообщает, что его предки свыше двух столетий жили под защитой льва святого Марка. Роль и значение еврейской общины в тот период подтверждается правительственными указами, имевшими отношение к евреям. Им неоднократно предписывалось носить особые метки, которые отличали бы их от остального населения; запрещалось вступать в близкие отношения с христианками; запрещалось заниматься определенными профессиями. Во времена опасности правительство их защищало. Во времена покоя оно их ограничивало. Основы для расселения евреев в Венеции уже были заложены, однако официальное признание они получили благодаря внешним событиям.

Глава 2

Три нации

В 1508 году император Священной Римской империи Максимилиан I, этот странствующий рыцарь без гроша в кармане, заключил пиратский союз с папой римским, Францией, Испанией и большинством государств на территории Италии. Союз получил название Камбрейской лиги. Лига создавалась с похвальной целью захвата и раздела венецианских владений. 14 мая 1509 года вооруженные силы Светлейшей республики потерпели сокрушительное поражение при Аньяделло; перед завоевателями открылась вся территория республики. Силы лиги наступали на столицу. Как обычно во времена беспорядков, евреи страдали больше остальных: на них первых нападали захватчики, защитники подозревали их в пособничестве врагу… Им мстили все, кто в конечном счете оказывался победителем. В Тревизо народ грабил дома евреев, за исключением некоего Калимано, который пользовался необычной популярностью. Впоследствии всех евреев выгнали не только из Тревизо, но и из Вероны, где разворачивались такие же события. В Бассано, Кастельфранко, Азоло и Читаделле властям пришлось вмешаться, чтобы защитить евреев. Из Падуи при приближении сил противника бежали все, кто могли, несмотря на трудности со средствами сообщения и перевозки. Местре, расположенный у самых ворот Венеции, ограбили и сожгли до основания; залоги, которые находились в ссудных банках, тут же увезли на корабле.

Еврейское население, проживавшее во всех указанных местах, искало убежища в Венеции. Такое право было гарантировано им в экстренных случаях договором, подтвержденным всего за несколько месяцев до войны. Именно сюда Илия Капсали, критский историк, который тогда учился в Падуе, сопроводил своих родственников и уважаемого учителя, Иссерлейна, невзирая на то, что стоимость найма лодки за несколько дней выросла с 10 пикколи до 20 дукатов. Непомерно богатый Хайим Мешуллам, он же Вита дель Банко, процветающий падуанский банкир-филантроп, с неуместной пышностью поселился во дворце Каса Бернардо, который прежде долго пустовал из-за огромной арендной платы. Впоследствии ему пришлось пожалеть о своем поступке. В трех приходах, Святого Канчиано, Святого Агостино и Святого Иеремии, за короткий период нашли приют пять с лишним тысяч беженцев. Туда же они переводили с материка свои лицензированные банки, деятельность которых, в силу всеобщих стесненных обстоятельств, становилась все более востребованной. Количество беженцев росло с каждым днем. Однажды им удалось выкупить в самом центре города, в квартале Мерсерия, еврейского военнопленного из Кастельфранко, которого тюремщики волокли по улице. Когда наступил еврейский Новый год, евреям официально разрешили провести богослужение и сопровождающие праздник церемонии, в чем им в Венеции отказывали все предшествующее столетие. Поэтому возникли несколько импровизированных молельных домов.

Некоторое время правительство было поглощено войной. 3 июня 1509 года Падуя без единого выстрела открыла ворота для имперских сил. Через десять дней туда прибыл представитель императора Священной Римской империи, чтобы принять бразды правления захваченным городом. Оставшиеся в городе евреи решили, по примеру остальных обитателей, приветствовать его подарком, чтобы завоевать расположение. Ученый раввин Авраам Минц (который всего за месяц или два до того сменил своего отца на посту главы знаменитой талмудической академии) поднес ему громадную серебряную чашу великолепной работы. «Что толку от чаши без кувшина?» — буркнул грубый солдафон, демонстрируя таким образом свою благодарность. Раввин, не теряя присутствия духа, объяснил, что кувшин еще находится у ювелира, но будет готов через несколько дней. В конечном счете подарок повлек за собой суровые последствия для евреев. Когда венецианские власти об этом узнали, Вита Мешуллам и Нафтали (Герц) Вертхайм, самые видные среди беженцев, были арестованы по обвинению в пособничестве врагу. Их освободили после длительного тюремного заточения; но последний из-за перенесенных страданий вскоре умер. Самому Аврааму Минцу за соучастие в преступлении навсегда запретили въезд на территорию Венеции. Тем не менее в первое время подарок достиг цели.

Из-за притока беженцев столица оказалась перенаселена; даже питьевой воды не хватало на всех. Пытаясь исправить положение, сенат приказал евреям из Падуи и Местре вернуться домой, хотя дым от развалин последнего был хорошо виден с противоположного берега лагуны. Наступления на столицу ожидали с часу на час, и беженцы рады были возможности уйти. Однако начальник таможни, словно обладавший даром предвидения, отказывал многим просителям в необходимом разрешении покинуть город. Его запрет оказался для многих настоящей удачей — правда, в то время мало кто это понимал. К тому времени сенат оправился от панических настроений и решил организовать контратаку. Послали войска для отвоевания Падуи; за войском последовали несколько тысяч солдат нерегулярной армии, которых в Арсенале снабдили импровизированным оружием и отправили в арьергард. Среди этих нерегулярных солдат было много молодых евреев, к чьему желанию служить в тот момент отнеслись без всякого презрения. Прибыв на место, нерегулярные войска успели поучаствовать в разграблении города, которое продолжалось несколько дней. Конечно, больше других пострадали падуанские евреи, а их единоверцы в числе нападавших никак не облегчали их участь. Банки Герца Вертхайма и Виты Мешуллама разграбили дотла, их владельцы понесли громадные убытки. Разумеется, они оказались не единственными пострадавшими. Нескольких членов еврейской общины убили; многих взяли в плен в надежде на выкуп. Среди последних оказался пожилой Менахем дель Медиго, дядя Илии Капсали. Даже после того, как родственники заплатили требуемый выкуп, его снова взяли в плен и обращались с ним варварски плохо. Убытки Падуи, значительную часть которых понесли евреи, составили почти 150 тысяч дукатов. Вита Мешуллам и другие беженцы в Венеции настоятельно просили у властей вернуть им имущество и наказать грабителей. Совет десяти даже послал на материк указ, согласно которому надлежало возвращать всех, кто нес с собой ценности. Награбленное предполагалось вернуть владельцам. Впрочем, этим распоряжениям почти никто не подчинялся. Тем временем евреев, как обычно, обложили непомерным военным налогом. От жителей столицы и terra ferma — материковых владений Венеции — потребовали 10 тысяч дукатов; жители Леванта обязаны были внести 4 тысячи дукатов (причем половина этой суммы поступила из Кандии).

Пока продолжалась война на материке, Местре оставался в руинах. Венеция по-прежнему была переполнена беженцами. После того как непосредственная опасность миновала, венецианцы начали сознавать: несмотря на их долгие попытки не пускать в город неверных, среди них теперь без ограничений проживает значительное еврейское население. Проповедники стали привлекать к этому факту внимание паствы. В апреле 1511 года фра Руфин Ловато прочел на площади Кампо-Сан-Пауло зажигательную проповедь, направленную против евреев. Он призывал своих слушателей грабить еврейские дома. Несчастные беженцы сгрудились вместе в ожидании нападения; и главы общины отправились к Совету десяти и пожаловались на угрозы. Руфина, как и остальных проповедников-подстрекателей, предупредили; однако его непреклонность оказала некоторое влияние на правительство.

Призыв подхватили Avogadori di Comun[7], подстрекаемые сьером Зуаном Тревизаном. По их наущению 8 апреля на Риальто провозгласили: все еврейские беженцы обязаны в течение месяца покинуть Венецию. До отъезда им предписывалось сидеть по домам; на улицу разрешалось выходить лишь на несколько часов каждый день. Исключение делалось лишь для одного или двух представителей от каждого прихода. Они могли находиться в городе и выполнять поручения остальных. Когда объявленный месяц истек, в городе позволили остаться лишь получившим лицензию банкирам и другим лицам, обладавшим особыми привилегиями. Вместе с тем власти недвусмысленно дали понять, что евреи находятся под защитой государства. Преследовать их строго воспрещалось.

Приказ был аннулирован благодаря счастливому стечению обстоятельств. Менее чем через две недели Совет десяти приговорил некоего священника к смерти за убийство. Avogadori di Comun, поддержавшие антиеврейские меры, вопреки закону попытались воспрепятствовать приведению приговора в исполнение. Совет десяти пришел в ярость. В тот же день, кооптировав еще семерых судей, Совет десяти известил Avogadori, что они больше не достойны занимаемой должности и уволены со своих постов. Им повезло, что они избежали судебного преследования, но на следующие два года их лишили права голоса в Совете. Таким образом, их влияние было сведено на нет. Их преемники, судя по всему, отнеслись к евреям более сочувственно. Во всяком случае, они не спешили вводить в действие указ, принятый их предшественниками. Многим беженцам в самом деле некуда было идти; в одних случаях их родные города на материке оказались для них недоступны, а в других — их дома лежали в развалинах. Во всяком случае, об изгнании больше не заговаривали, и евреи по-прежнему жили в Венеции.

Самым известным евреем в городе в то время был некий Ансельмо дель Банко (или, как его называли в еврейских кругах, раввин Ашер Мешуллам, брат Хайима Мешуллама из Падуи). Он славился своим богатством, либерализмом и слыл знатоком древнееврейской литературы[8]. Именно его можно считать основателем еврейской общины в Венеции. Во всех недавних событиях он выступал в качестве выразителя мнений своих единоверцев. Банк, которым он руководил, предположительно переведенный из Местре, был самым крупным в городе. Он вел дела в Портобуф-фоле, Монтаньяне, Крема и других местах на всей территории Венецианской республики. Благодаря масштабу проводимых им операций его имя то и дело встречается в записях того времени. Его сын Якоб, который торговал драгоценными камнями, был частым гостем в домах патрициев и постоянно попадал в неприятности по тому или иному поводу. Судя по всему, евреи-банкиры представляли для властей совершенно неисчерпаемый источник богатства; во время войны к ним то и дело обращались за займами и налогами. Вот в чем заключался секрет терпимости властей. В 1503–1516 годах еврейские банкиры вынуждены были предоставить правительству по меньшей мере 60 тысяч дукатов, не считая ежегодного налога, составлявшего 10 тысяч дукатов. Помимо того они платили обычные налоги, сборы и таможенные пошлины. Всего за тот короткий промежуток времени они выплатили государству не менее четверти миллиона дукатов.

Конечно, евреи не всегда безропотно подчинялись предъявляемым требованиям. В мае 1512 года власти потребовали у них огромную сумму в 10 тысяч дукатов, и они наотрез отказались платить. Семерых представителей общины, в том числе Ансельмо дель Банко, посадили в тюрьму до ноября следующего года в надежде склонить их к благоразумию. Как обычно, победила грубая сила, и евреи дали то, что от них требовали. Однако вскоре после освобождения Ансельмо и его коллега Авраам распорядились публично объявить от своего имени на Риальто, что они предлагают своим соплеменникам прекратить все дела из-за непомерных выплат, к которым их принуждают. Возможно, они не собирались всерьез осуществлять свою угрозу, и все же она напомнила властям о неизбежном исходе политики вымогательства. Судя по всему, угроза отчасти возымела действие, поскольку требования, предъявляемые к евреям, немного ослабели. Кроме того, в 1515 году из-за насущных финансовых потребностей государства евреи получили возможность расширить сферу своей деятельности. Против того, чтобы они торговали новыми товарами, выступали не только местные купцы, но и ремесленники; они воспринимали это как посягательство на прерогативы христиан. Однако в обмен на заем в размере 5 тысяч дукатов евреям официально разрешили открыть девять лавок для торговли подержанными вещами. Разрешение выдавалось сроком на три года. В следующем году, после выплаты 100 дукатов и займа в размере еще 400 дукатов, им разрешили открыть еще одну, десятую лавку. Все они располагались в торговом центре города, на мосту Риальто.

В течение того периода антиеврейские настроения нарастали. Говорили, что евреи проникали в город под ложными предлогами, что официально их никогда не допускали в Венецию и что они не имеют права там оставаться после того, как непосредственная угроза на материке миновала. Вопреки законам Венецианской республики, они даже учреждали в городе синагоги, где регулярно проводились публичные богослужения. Проповедники со своих кафедр обвиняли евреев в невзгодах государства и постоянных военных тяготах.

На Пасхальной неделе евреев видели по всему городу, особенно в приходах Святого Кассиано, Святого Агостино, Святого Павла и Святой Марии, тогда как раньше в дни главных христианских праздников они не осмеливались появляться в Венеции. Некоторые евреи-врачи постепенно забирали в свои руки медицинскую практику и привлекали к себе много внимания. В 1515 году на пасхальном богослужении фра Джованни Мария д’Ареццо произнес проповедь, направленную против евреев. Он призывал конфисковать все их имущество. Власти, со своей стороны, понимали, что евреи пригодятся государству в случае войны. Однако все больше представителей власти считали, что евреев нужно по крайней мере отделить от остального населения. Такие предложения поступали уже не раз, но их пока не воплощали в жизнь.

Начало было положено 22 апреля 1515 года, после выступления Цорци Эмо на собрании Pregadi[9]. Цорци Эмо предложил переселить всех евреев на Джудекку — остров, где, по слухам, уже несколько веков назад обосновались еврейские купцы, выходцы из Леванта. Ансельмо дель Банко и другие банкиры немедленно отправились к Savi и от лица своих единоверцев высказались против такого предложения. По их словам, жить на Джудекке, где стоят казармы для войск наемников, слишком опасно; и, если уж необходимо куда-то переселяться, евреи предпочитают жить на Мурано. То был ловкий ход, поскольку остров Мурано тогда считался садом Венеции и славился не только производством стекла, но и роскошными виллами, которые строились там для патрициев в большом количестве. На время предложение отложили.

Однако на следующий год — как обычно в Пасхальную неделю — вопрос возник снова. На заседании Коллегии, которое проводили 20 марта, Закария Дольфин, один из Savi, высказал недовольство существующим положением евреев в городе. Он предложил изолировать их от христиан. Для переселения он предложил квартал в приходе Святого Джироламо на севере города, где располагалась Новая литейная мастерская (Ghetto Nuovo). Квартал представлял собой остров, со всех сторон окруженный каналами. Он напоминал крепость. Если обнести остров стеной, построить подъемные мосты и по ночам патрулировать его на лодках — естественно, за счет самих евреев, — место идеально подошло бы для такой цели. Дож и отдельные члены Совета встретили предложение с энтузиазмом. Владельцы домов в отведенном евреям месте также были не против, хотя жильцы не выражали особого желания куда-то переезжать. Послали за Ансельмо дель Банко и другими известными представителями еврейской общины. Их проинформировали о намерениях властей. Они резко возражали против такого предложения, утверждая, что жить в том квартале опасно. В настоящее время они могут рассчитывать на благородство христиан, среди которых проживают, а также на охранников Риальто, способных их защитить в случае необходимости. На новом месте они окажутся в полной изоляции, а в случае опасности никто не убережет их от погромов. Более того, совсем недавно Совет обещал, что в нынешнем к ним отношении не будет никаких перемен. Поверив этому обещанию, strazzaiuoli (получившие официальное разрешение старьевщики) потратили крупные суммы на обустройство своих лавок на Риальто, и теперь им придется начинать все с нуля. Многие евреи скорее покинут Венецию, чем подчинятся новому приказу, что выльется в большие убытки для государственной казны. Пострадает и сам Ансельмо: он выступал гарантом своим единоверцам, которые должны были выплатить некоторые суммы в виде налогов. Делегаты считали, что единственное приемлемое решение заключается в том, чтобы подождать, пока вернутся венецианские территории на материке. Тогда беженцы смогут вернуться в свои дома — за исключением Местре, еще лежащего в развалинах.

После ухода еврейской депутации вопрос стали обсуждать снова. Общее мнение не изменилось. Дольфин, автор замысла, проявил больше пыла, чем раньше; он предложил представить вопрос на сенате как можно скорее, чтобы сенат принял определенное решение. 29 марта предложение Дольфина и Франческо Брагадина представили сенаторам. На первом слушании законопроект приняли 113 голосами против 48 и одном воздержавшемся, а на финальном слушании его приняли 130 голосами против 44 при 8 воздержавшихся. Таким образом, проект обрел силу закона. 1 апреля о нововведении публично объявили на Риальто и на других городских мостах, особенно в тех кварталах, где проживали евреи. Закон вступал в силу всего через десять дней. Когда, сразу после того, члены Синьории посетили службу в соборе Святого Марка, священник публично поздравил их с мудрым и поистине религиозным решением.

Даже тогда евреи не сдавались. 5 апреля Ансельмо снова подал властям жалобу. Он настаивал, что власти не имеют права нарушать данное strazzaiuoli обещание. Кроме того, отведенное евреям место явно мало для того количества людей, которым придется там жить. По его подсчетам, в новый квартал предстояло переселиться семи сотням людей. Многим придется покинуть город; и главным потерпевшим, вынужденным исполнять взятые на себя обязательства, в том числе перед государством, будет он сам. После его жалобы три члена Коллегии отправились в гетто, а после визита составили отчет. Должно быть, они сочли место вполне удовлетворительным. Во всяком случае, ничего не изменилось; тем, кому не нашлось места, пришлось эмигрировать. Так поступили многие. Поэтому 10 апреля 1516 года, по совпадению на следующий день после праздника Пятидесятницы, венецианским евреям, мужчинам, женщинам и детям, пришлось перебираться на новое отведенное им место жительства. Так было основано первое гетто. Слово стало нарицательным и примером для всех прочих гетто, позоривших Италию почти до наших дней.

Мысль об изолированном проживании евреев в отдельном квартале не была новой. Во все века антипатия не-евреев и еврейская солидарность выливались в такое явление. Сегрегация началась задолго до того, как она была предписана законом, и продолжалась после того, как свобода выбора места жительства стала всеобщей. Официальной отправной точкой для создания гетто в христианском мире послужил Третий Латеранский собор 1179 года, на котором евреям и христианам запретили проживать вместе. Однако церковное постановление соблюдалось весьма условно. Во многих местах евреи по-прежнему расселялись по всему городу, а христиане без всяких угрызений совести жили среди евреев. Места, где существовал официальный еврейский квартал, предписанный законом и отрезанный от остального города, были в меньшинстве. Меньше всего церковным законам повиновались в Италии, под боком у пап, которые смотрели на такое нарушение сквозь пальцы. На деле папы оказывались куда более терпимыми, чем на словах. Венеция же выделялась особым религиозным рвением. В договоре с евреями за 1385 год указывалось: необходимо найти такое место, где евреи могли бы жить отдельно от христианского населения. Данное условие повторили и в 1390 году. Однако, судя по всему, ничего не делалось для того, чтобы данное условие выполнялось, и евреи по-прежнему жили по всему городу. В то время особенно много их проживало в приходах Святого Сильвестра и Святого Агостино.

Квартал, отведенный им для проживания, располагался в болотистой местности с нездоровым климатом, на окраине города, наиболее удаленной от площади Сан-Марко. Здесь за много лет до переселения евреев построили литейный цех (geto, или ghetto), о чем свидетельствовало каменное ядро за воротами[10]. Видимо, в более поздний период его расширили; в квартале появились новые постройки, Corte delle Calli, которое называли еще Ghetto Nuovo, или Новым гетто. Именно там, на пространстве в форме большой площади, отныне отвели место для проживания евреев.

Прежде чем новый квартал стал готов для обитания, необходимо было произвести некоторые перемены. Новое гетто располагалось на острове, полностью отрезанном от остального города каналами. Вокруг него следовало возвести высокие стены, чтобы воспрепятствовать всякому недозволенному входу и выходу. С той же целью все окна, выходящие наружу, приказали заложить кирпичом. В стене необходимо было прорубить двое ворот. Одни выходили к мосту, откуда имелся доступ к так называемому Старому гетто (Ghetto Vecchio), тогда еще христианскому кварталу, а вторые ворота находились на противоположной стороне и выходили к церкви Святого Джироламо. Эти ворота должны были охраняться четырьмя часовыми-христианами, которые содержались за счет еврейской общины. Им в обязанности вменялось следить, чтобы ворота запирались по ночам, и не давать никому входить или выходить в неразрешенные часы. Кроме того, необходимо было обзавестись двумя лодками, каждой из которых управляла команда из трех человек и одного стражника. Лодки должны были с такой же целью патрулировать соседние каналы. Начиная с 1423 года евреям запрещалось владеть недвижимостью в Венеции. Поэтому они не имели права покупать дома, в которых вынуждены были жить. Община вынуждена была арендовать всю недвижимость в новом квартале. Их отношения с домовладельцами можно назвать своего рода пожизненной арендой. Правда, платить приходилось на треть больше, чем предыдущим жильцам-христианам. Нет ничего удивительного в том, что домовладельцы с воодушевлением отнеслись к новым предложениям.

Впоследствии власти какое-то время были заняты урегулированием более мелких вопросов, связанных с переселением. Евреи представили петицию, в которой просили, чтобы им позволили оставлять в центре города одного или двух сторожей, которые по ночам охраняли бы банки и лавки на Риальто. В просьбе им было отказано; власти посоветовали с этой целью нанимать сторожей-христиан. Были отданы распоряжения о назначении четырех привратников и шестерых человек в экипажи двух патрульных лодок. Поскольку сегрегация представляла много неудобств для врачей-евреев, им официально позволили оставаться по ночам за пределами гетто в экстренных случаях или для консультаций с коллегами при достаточно веских основаниях. В гетто соорудили выгребную яму; прежние обитатели этой проблемой не озаботились. В конце 1516 года евреи согласились предоставить правительству заем на сумму 10 тысяч дукатов для отвоевания Вероны, где у них имелись важные деловые интересы. В обмен на это они вытребовали некоторые уступки. Количество привратников сократили из экономии с четырех до двух; ввели некоторые структурные улучшения; а ворота гетто разрешили по вечерам оставлять открытыми немного дольше. Позже, в обмен на дальнейшую финансовую помощь, прекратили дорогое и бесполезное патрулирование гетто на лодках.

Тем временем, после заключения Нойонского договора (декабрь 1516 года), на материке воцарился мир. Тем самым устранялся изначальный предлог, по которому евреи поселились в Венеции. Общественное мнение, никогда не относившееся к евреям благоприятно, все более накалялось по отношению к этим незваным гостям. Весной 1518 года к ним привлекли внимание красноречивые проповеди, которые произносил в соборе Святого Марка испанский вероотступник по имени Джеронимо. На следующий год во время Великого поста фра Джованни из Флоренции подверг евреев безжалостным нападкам на проповедях во Фрари, знаменитой францисканской церкви. Фра Джованни утверждал, что с евреями обходятся слишком мягко и что с ними надлежит обходиться суровее. Евреи предприняли попытку купить его молчание подарками, но их опрометчивый поступок лишь подлил масла в огонь. Тем временем истек срок предыдущего трехлетнего договора. Savi предложили продлить его на прежних же условиях, но вначале заплатить дань в размере 8 тысяч дукатов. Однако в привилегии держать straz-zaria евреям отказали. По последнему вопросу велись долгие и взволнованные дебаты. Несколько человек считали, что новый запрет, ограничивающий конкуренцию, противоречит государственным интересам, не говоря уже о том, что при сохранении strazzaria казна пополнялась бы значительными суммами. Однако большинство неблагосклонно отнеслось ко всему предложению. На материке восстановился мир, и больше не было причин и дальше терпеть присутствие евреев в городе. Те немногие, кто все же склонны были согласиться на предложения, настаивали на более суровых условиях. Один оратор за другим приводили в пример Испанию и Португалию, которые изгнали евреев и были за то благословенны небесами. В целом власти склонялись к тому, чтобы выслать евреев в Местре, где те проживали до войны, и увеличить размер подати. Тщетно 68-летний представитель правительства Антонио Гримани напоминал, что евреи нужны городским беднякам, ведь Monte di Pieta (государственного ломбарда), способного удовлетворить их нужды, еще не было. Ни один член Совета не поддержал подобную точку зрения из страха, что его заподозрят в коррупции. Летописец Марино Сануто, и сам не слишком благосклонно относившийся к евреям, пришел в ярость, хотя никак не мог выразить свое негодование публично. Он был убежден, что почти все призывы изгнать евреев лицемерны, так как исходят от лиц, которые, после устранения конкурентов, и сами охотно ссужали бы деньги на Риальто под 40 или даже 50 процентов! Венецианская торговля практически замерла, число нищих зашкаливало. Изгнание евреев лишь ухудшило бы положение. Начиная с июня 1519 года вопрос время от времени обсуждался весьма ожесточенно, но ни одно предложение не набирало подавляющего большинства голосов. Тем временем подошел к концу срок действия очередного договора, и еврейские банкиры начали готовиться к прекращению своей деятельности. Наконец, 15 марта, сенату представили предварительные расчеты по строительству Арсенала. Время не ждало, и для покрытия расходов требовался новый, необычайно суровый налог. Сенаторы в ужасе переглядывались; такой удар по карманам нельзя было назвать популярной мерой. Новый налог стал для них неприятным сюрпризом. Наконец кого-то осенило. Пусть евреям позволят остаться на пять лет, на тех же условиях, что и в прошлом, а ежегодную подать в размере 10 тысяч дукатов, полученную от них, можно направить на постройку Арсенала. Тогда необходимость в новом налоге отпадет. Предложение встретили дружной поддержкой. Всех противников заглушили. Предложение прошло подавляющим большинством голосов.

Ансельмо дель Банко и его помощникам немедленно сообщили о новых условиях, на которых они могут продолжать свою деятельность в городе. Условия казались тяжелыми. Они сказали, что требуемая сумма непомерна, и попросили дать им время, чтобы посовещаться со своими компаньонами на материке. Им сказали, что это невозможно и они должны немедленно дать ответ. Вскоре ответ был получен. «Когда воля сталкивается с силой, — метко заметил Ансельмо, — сила торжествует». 2 мая выплатили первую часть подати в размере 4 тысяч дукатов, и евреи возобновили свою деятельность как в банках, так и в strazzarie. Отношение к ним в городе заметно изменилось. Когда некий странствующий монах, до того произносивший антисемитские проповеди в Падуе, пришел в Венецию, его тут же предупредили, чтобы он не смел сеять религиозную рознь. В сенате криками заглушили оратора, который начал высказываться против евреев.

И все же положение евреев в Венеции оставалось непрочным. Было очевидно, что их терпят только из-за пользы для казны. У них по-прежнему беспрерывно требовали развязать кошельки, невзирая на все возражения; и только в обмен на удовлетворение требований правительства евреи могли добиться небольших уступок для себя. В 1525 году очередной договор продлили без особого труда.

Однако враги евреев только ждали подходящего случая. 18 марта 1527 года рыцарь Габриэль Моро, входивший в Savi a terra ferma, произнес в сенате пламенную антиеврейскую речь и предложил навсегда выгнать евреев из города. Напрасно указывал Закария Тревизан, что такой поступок станет откровенным нарушением доверия. После трех голосований предложение прошло с минимальным перевесом; приняли соответствующий указ. По истечении последнего договора всем евреям надлежит вернуться в Местре. В Венеции отныне строго запрещалось ссужать деньги под проценты, как было с незапамятных времен; отдельные же лица, которым необходимо приезжать в город по делам, будут допускаться туда лишь на очень ограниченный период времени и на строго оговоренных условиях. Через несколько дней Моро попытался провести еще более решительное предложение, однако получил отказ. Довольно скоро все поняли, что такая политика запретов — грубая экономическая ошибка. В тот год дефицит ощущался во всем. Резко выросли цены на зерно; все находились в стесненных обстоятельствах. Евреи, которых осаждали просьбами о займах, решительно отказывались вести дела, говоря, что их обязательства подошли к концу. Тем временем казна опустела, и единственным средством ее пополнить оставался принудительный заем. Наконец, в ноябре, после нескольких месяцев споров, евреи одержали верх. Указ об изгнании аннулировали, а им, в обмен на заем в 10 тысяч дукатов, предоставили некоторые незначительные льготы. В сентябре 1528 года заключили новый договор еще на четыре года. Однако непомерные требования не кончались. В марте 1532 года евреям предъявили ультиматум: либо они предоставляют государству еще 10 тысяч дукатов, либо им придется покинуть Венецию. Естественно, они возражали. Некий Консильо, сменивший во главе общины Ансельмо дель Банко (тот тяжело болел), отправился во дворец дожа, чтобы выразить мнение своих единоверцев. Дож пришел в ярость; он заявил, что помощь Светлейшей — привилегия и что евреям следовало самим обратиться к властям с предложением займа. «Ваша милость так поторопились, что у нас не осталось для этого времени», — вежливо ответил Консильо. Услышав остроумный ответ, члены Коллегии разразились хохотом, и переговоры пошли более гладко. В конце концов стороны пришли к компромиссу. В сентябре следующего года очередной договор с евреями продлили примерно на тех же условиях, что и раньше. Следующие 40 лет присутствие евреев в городе никем не оспаривалось.

Евреи-поселенцы, для которых изначально устроили гетто, по большей части были родом из Германии; оттуда прибывали в Венецию — напрямую или через другие страны. Имена некоторых из них, которые нам встретились, служат сами по себе достаточным на то указанием. Их богослужения основаны на традициях и обычаях, принятых в Германии. В тот период в Венеции даже напечатали несколько трудов на немецком языке, набранных древнееврейскими буквами. Вплоть до упадка общины немецкие евреи преобладали численно, хотя уступали выходцам из других стран в богатстве и влиянии. Среди них, конечно, были и потомки тех, кто обосновался в Италии очень давно. Они следовали итальянским религиозным традициям. В конечном счете их оказалось достаточно много для того, чтобы организовать свою отдельную конгрегацию и синагогу. Конечно, итальянская часть общины всегда очень остро ощущала конкуренцию с соперниками. Ее представителям пришлось принять специальные меры, чтобы добиться посещения гостей с материка, которые следовали тому же ритуалу. Впрочем, различия были незначительными; они касались повседневного религиозного обихода. С политической точки зрения «итальянских» евреев никак не выделяли. Поэтому, хотя в венецианском гетто и соблюдалось различие по месту происхождения, «итальянцев» по-прежнему включали в число выходцев из немецкой «нации».

В 1516 году в Новом гетто могли проживать лишь представители официальной еврейской общины, которые по условиям договора (condotta) обязаны были держать ссудные банки в интересах городских бедняков. Еврейские купцы из стран Леванта, которые поселились в Венеции на несколько веков раньше своих единоверцев, по-прежнему имели право проживать в любых кварталах города по своему желанию. Они были избавлены от налогового бремени, обязательного для «немцев». Подобное положение дел казалось совершенно нелогичным, ведь левантийские евреи представляли такую же или не меньшую угрозу для христианской веры, как их немецкие или итальянские братья. Однако они представляли слишком большую ценность для Венецианской республики, чтобы оправдывать их полное изгнание. Поэтому 2 июня 1541 года было решено, что левантинцев, подобно их единоверцам, также следует отделить от христиан. В Новом гетто места уже не осталось. Поэтому решено было поселить их в расположенном рядом Старом гетто. Убрали ворота, прежде разделявшие два квартала, и соорудили новый вход в увеличенный еврейский квартал. Новый вход появился возле Фондамента-делла-Пескариа, старого рыбного рынка. Он выходил на канал Каннареджо, где его можно видеть по сей день.

Хотя с тех пор две группы евреев жили вместе, они не ассимилировались друг с другом. И относились к ним по-разному; левантинцы пользовались гораздо большими привилегиями. Они подчинялись Cinque Savi alla Mercanzia, в то время как остальные подчинялись Sopraconsoli. Они сохраняли раздельное корпоративное существование. Они не были обязаны платить такие же высокие налоги и подати. При этом они не имели права на профессии, разрешенные их не столь удачливым братьям — ростовщичество и торговлю старыми вещами. Зато власти неоднократно подтверждали право левантинцев вести международную торговлю, к чему они и стремились. Максимальная продолжительность проживания в качестве гостей города для них составляла четыре месяца; впоследствии этот срок увеличили до двух лет. Какое-то время и власти, и представители еврейских общин, отвечавшие за аренду домов, буквально навязывали двум группам евреев раздельное проживание в двух кварталах. Так, в 1586 году, когда началась волна эмиграции из Нового гетто в левантийский квартал, вмешались главы немецкой общины и пригрозили переселенцам отлучением (херемом). Отголоски скандала дошли до раввина Мозеса Иссерлеса в далеком Кракове. Казалось, запреты не возымели особого действия, поскольку в 1609 году государственным властям пришлось вмешаться, чтобы заставить немецких евреев вернуться в их переполненный квартал. Однако в 1633 году, ввиду продолжающейся иммиграции, решено было добавить к гетто еще один небольшой участок на северо-востоке. Чтобы оправдать расширение территории, общине под угрозой штрафа в 2 тысячи дукатов пришлось поручиться, что в течение года в новый квартал переедут не менее 20 новых семей. Последний участок получил название Новейшего гетто.

Тем временем в гетто появилась новая группа, добавив красок в пеструю картину венецианской еврейской общины. В конце XV века, после изгнания евреев с Пиренейского полуострова, там оставалось много так называемых марранов — потомков насильственно крещенных евреев, носивших христианские имена и втайне сохранявших, полностью или частично, верность иудаизму. Инквизиция подвергала их жестоким преследованиям за тайную верность религии их отцов. Несмотря на бдительность властей, марраны при первой же удобной возможности бежали туда, где могли, не опасаясь преследований, вернуться к иудаизму. Венеция издавна представляла для них особый интерес. Уже в 1497 году марраны обосновались там в таких количествах, что привлекли к себе внимание властей, и всех их без исключения изгнали. Позже инквизиция появилась и в Португалии, что вынудило многих марранов бежать оттуда. Часть беженцев неизбежно оседала в Венеции. Население республики относилось к ним с преувеличенной враждебностью. Подобно всем иммигрантам, они стремились селиться вместе; соседи считали, что они живут в антисанитарных условиях. Марраны, пусть только номинально, по-прежнему считались христианами, поэтому их нельзя было переселить в гетто. Впрочем, искренность их веры подвергалась вполне законным сомнениям. Считалось, что они представляют гораздо большую угрозу для убеждений местных жителей (которые обвиняли их в вероотступничестве и ереси), чем их более искренние братья. Кроме того, марранов часто несправедливо обвиняли в том, что они занимаются ростовщичеством и другими запрещенными для христиан профессиями. Довольно долго власти не могли решить, как с ними поступить. Вначале в городе позволили остаться общине численностью 300 человек — ввиду больших услуг, которые они могли оказать городу. Однако император Карл V, ревностный католик, исполненный безрассудного презрения к еретикам-беглецам из его владений, положил на чашу весов свое влияние. Поэтому указом сената от 8 июля 1550 года всем марранам в двухмесячный срок приказано было покинуть город. Венецианским гражданам отныне запрещалось вступать с ними в торговые отношения. Месяц спустя цензорам поручили сотрудничать с инквизицией и расследовать истинность веры иммигрантов из Испании и Португалии. Они решали, кого включить в состав марранов, а кого нет.

Последнее распоряжение свидетельствовало о трудностях, возникших с выявлением еретиков. Более того, примерно тогда же произошел эпизод, поощрявший уклонение от данных приказов. Жуану Мигесу, он же Иосиф Наси, позже герцогу Наксосскому, удалось добиться освобождения своей тетки, Грасии Мендес, арестованной в Венеции по подозрению в ереси. Такому шагу способствовали внутренняя и внешняя политика, а также экономические соображения. В середине XVI века крупнейшим центром иммиграции марранов стал город Феррара, который тогда находился под благосклонным правлением дома Эсте. Именно там возникли первые крупные общины марранов в Европе и началось книгопечатание испанской и португальской литературы на местных языках. Однако в 1580 году последовала реакция. Община была расколота; многих марранов посадили в тюрьму, а упорствующих отправили в Рим, где их ждала мученическая смерть. С тех пор место Феррары как крупнейшего приюта для беженцев-марранов заняла Венеция. Все больше марранов перебирались в Венецию, где возвращались к вере своих отцов. Власти, которые с годами научились терпимости, смотрели на расселение марранов сквозь пальцы при одном условии: что они откажутся от напускного христианства, переселятся в гетто и будут носить отличительную метку, как и прочие евреи. Пример подобного либерального отношения к марранам подавали многие папы римские эпохи Возрождения — до того, как католическая реакция повлияла на их взгляды. Впрочем, скорее всего, венецианские власти руководствовались не духовными, а экономическими соображениями. Если бы марранам не позволили остаться в Венеции, они двинулись бы дальше на Восток. Республика предпочла немного уступить, но не позволять этим потенциально ценным поселенцам увозить свои богатства и способности в Османскую империю и содействовать ее обогащению и процветанию.

В Венеции существовал трибунал инквизиции, который должен был следить за чистотой веры. Однако в подобных вопросах власти Светлейшей не склонны были слишком подчиняться папскому престолу. Инквизиции позволялось действовать в довольно ограниченных рамках. Так, ей позволялось лишь возвращать неверных к Богу или сажать еретиков в тюрьму. В начале XVII века, когда имела место знаменитая ссора между папским престолом и Венецианской республикой (в которой фра Паоло Сарпи, рискуя жизнью, энергично защищал превосходство светской власти), власть святой инквизиции в Венеции еще больше ограничили. Сам Сарпи, однако, считал крещение самых первых христиан-марранов недействительным, так как оно происходило под угрозой или насильно; поэтому он сомневался в какой-либо власти инквизиции во всех подобных вопросах. Инквизиция становилась все менее могущественной и могла влиять лишь на тех, кто сохранял ложный покров христианства и таким образом представлял подлинную угрозу для истинной веры. Во второй половине XVI века местный трибунал взял реванш, подвергнув пыткам около 20 марранов, подозреваемых в том, что они тайно исповедуют иудаизм. В течение следующих 120 лет до трибунала доходила лишь половина подобных дел; в половине случаев обвинения не вели ни к каким преследованиям.

Тем временем черты марранов до некоторой степени изменились. Они уже не были несчастными беженцами без гроша в кармане, которые спасались от преследования инквизиции. Все чаще марраны пополняли ряды преуспевающих купцов, которые заняли прочное положение на Пиренеях и теперь желали перевести свои капиталы и свои предприятия в такое место, где они могли спокойно поклоняться богу своих отцов. Такие иммигранты, как они, способствовали процветанию любого государства; разумные правители охотно привлекали их в свои страны. В 1589 году, когда Даниэль Родригес, еврей с Пиренейского полуострова, пытался наладить торговлю Венецианской республики через новый вольный порт Спалато (Сплит) в Далмации, благодаря его вмешательству значительному числу испанских и португальских евреев-торговцев позволили поселиться в Венеции. Марранов селили в Старом гетто, вместе с левантийскими евреями; они пользовались теми же привилегиями и той же защитой, что и последние, и им так же запрещалось заниматься чем-либо другим, помимо оптовой торговли. Впоследствии их включили в периодически возобновляемый договор (condotta) с левантийскими евреями, с которыми их положение сливалось почти во всех отношениях. Так, помимо выходцев из Германии и Леванта, в гетто появилась третья «нация», представителей которой называли «понентине» или «западники».

«Понентине» не упустили предоставленные им возможности. Трибуналы инквизиции на Пиренеях и повсюду то и дело заслушивали доносы возмущенных католиков, недавно вернувшихся из Италии. «В гетто много португальских евреев в красных шляпах, которые в Португалии были христианскими священниками», — заявил один венецианский священнослужитель на местном трибунале; впрочем, его донос последствий не имел. «Португальцы» стали в гетто почти таким же обычным явлением, как и «итальянцы». На старинном кладбище на острове Лидо среди надгробных камней стали появляться аристократические гербы семей идальго, сопровождавшиеся пышными эпитафиями на испанском языке. Иногда тела привозили туда из самой Франции, чтобы похоронить их в еврейском окружении, пусть даже им не повезло жить среди единоверцев. В синагогах велись службы на португальском языке, а с печатных станков сходили книги на испанском и португальском для тех иммигрантов, которые не знали иврита. В Венецию стали приезжать выходцы из Испании и Португалии, которые до того проживали в других местах Италии как добрые католики. В Венеции они возвращались к иудаизму и селились в гетто. В этой связи стоит упомянуть ряд известных имен. Можно назвать Илию Монтальто, неустрашимого полемиста, впоследствии личного врача королевы Франции; Соломона Уске (он же Дуарте де Пинель), первого современного еврейского драматурга; Иммануэля Абоаба, который внес большой вклад в литературную жизнь Венеции. Его биография достойна целого романа: он начинал как христианин в Опорто и окончил свои дни в Иерусалиме, окруженный ореолом святости. Можно назвать и доктора Антонио Диаса Пинто, который вдруг оставил свой пост в тосканском Руоте, или церковном суде, и вернулся к иудаизму; Фернандо (Исаака) Кардозо, бывшего врача при дворе Филиппа IV; позже он переселился в Верону, где написал свой классический трактат «Достоинства евреев и клевета на них» (Las excellencias y calunias de los Hebreos); его влюбчивого брата Авраама (Мигеля), который рассорился с родными и стал мессианским пророком, хотя прежде служил личным врачом египетского паши; Родриго Мендеса да Силву, историографа при испанском королевском дворе, который очаровывал современников своим стилем, поражал своим свободомыслием и обратился в иудаизм, разменяв восьмой десяток. Вот лишь немногие яркие фигуры из числа выдающихся деятелей, благодаря которым венецианские евреи постоянно соприкасались с самым романтическим течением во всей еврейской истории.

В течение долгого периода времени первенство среди марранов принадлежало венецианской португальской конгрегации, которая называлась «Талмуд Тора» («Изучение Закона»). Она оставила весьма значительный след в истории. В промежутке между прекращением книгопечатания на «народных» языках в Ферраре и началом такого книгопечатания в Амстердаме именно в Венеции появлялись переводы на испанский богослужений и других трудов. Переводы предназначались для тех, кто рос, не зная древнееврейского языка. Конгрегация рассылала духовных лидеров во все стороны света. Именно из Венеции Давид Нието отправился через Ливорно в Лондон, где возглавил незадолго до этого возникшую там еврейскую общину, а Саул Леви Мортейра и Исаак Пардо возглавили такие же общины в Амстердаме. Кстати, амстердамская община приняла за образец форму и правила венецианской «Талмуд Торы»; в свою очередь, лондонские евреи несколько лет спустя взяли за образец «родительскую» общину в Голландии. Так в конце концов структура марранской общины в Венеции повлияла на многие общины как Старого, так и Нового Света. Во внутренних делах «западники» вскоре получили верховенство над другими двумя группами. Хотя «немцы» превосходили их количеством, а «левантинцы» — ученостью, португальцы были в целом гораздо богаче, обладали гораздо большей общей культурой и оказывали самое большое влияние на внешний мир. В общем совете общины, куда входили те, кто мог платить минимальный налог, представительство «западников» без труда превзошло представительство двух других групп, вместе взятых. У «западников» была самая большая и самая красивая синагога; именно в ней проводили богослужения по особым случаям. Затем община «Понентине», самая молодая из всех, практически вобрала в себя две другие группы.

Прошло довольно много времени, прежде чем три «нации» слились в одну. Конечно, богослужения они всегда проводили раздельно. У каждой «нации» имелась своя синагога или синагоги, в которых богослужения велись в соответствии со своими традициями — немецкими, итальянскими, левантийскими или португальскими. К началу XVII века в гетто образовали некую совместную организацию для регулирования вопросов, представлявших общий интерес. За исключением таких вопросов органы управления оставались раздельными. И лишь через несколько лет «левантинцев» и «западников» вынудили разделять возмутительное бремя, которое до тех пор несли одни их немецкие братья. И только когда община начала приходить в упадок, различия между тремя группами полностью упразднили и всех венецианских евреев стали включать в один договор. Последние инородные группы вошли в состав общины задолго до конца XVI века. Тем временем Венеция играла все более важную роль в еврейском мире и стала свидетельницей самых волнующих событий в тогдашней еврейской истории.

Глава 3

Расцвет общины

В начале 1524 года в Венеции бросило якорь торговопассажирское судно, шедшее из Александрии через Крит, и на берег ступила весьма яркая фигура. Внешне чужестранец выглядел непривычно — смуглый, морщинистый карлик с волосами цвета воронова крыла, одетый по восточной моде в просторный халат и слабый от добровольного недоедания. Остальные пассажиры провожали карлика мрачными взглядами: многие подозревали его слугу Иосифа в том, что тот систематически воровал у них еду во время плавания. Впрочем, самому карлику подобных обвинений нельзя было предъявить, так как он вел умеренный образ жизни и не соглашался есть ничего, что прошло через руки неевреев или готовилось в их посуде. Капитан корабля лично отвез странника на берег и поселил в своем доме. Первым делом странник начал поститься. По его словам, пост длился шесть дней и шесть ночей. В тот период он позволял себе единственную роскошь, которой предавался неумеренно, — молитву. Тем временем его слуга, интересы которого лежали совсем в другой области, отправился смотреть достопримечательности города.

В последний день добровольного поста, завершив молитвы, чужестранец увидел в комнате незнакомца. То был молодой венецианский еврей, с которым познакомился Иосиф и которого привел домой, чтобы тот полюбовался любопытным явлением, какое, несомненно, представлял собой его хозяин. Последовала короткая беседа на древнееврейском языке, в то время единственным средстве общения для евреев из разных стран. Вскоре после этого гость вернулся в сопровождении Мозеса Кастелаццо, художника-портретиста, который за несколько лет до того получил от синьории авторское право на иллюстрации к Пятикнижию. Чужеземный аскет принял его благожелательно и сразу же попросил взаймы семь дукатов. Не желая ранить чувства нового знакомого отказом, художник привел его к себе домой в гетто, где представил главам общины. Им незнакомец рассказал чудесную историю: он представился Давидом Реувени, сыном Соломона, из колена Рувимова. Сообщил, что его родичи ведут воинственную и независимую жизнь в легендарной глуши, на реке Хабор. Его брат, царь Иосиф, и семьдесят старейшин племени послали его просить помощи у папы римского и разных европейских монархов — главным образом, они нуждались в оружии, так как вели постоянную войну с турками. Он подробно рассказал о своем путешествии из родных мест через Палестину, где молился на могилах патриархов.

Трудно понять, где правда в этой истории, смутные слухи о которой к тому времени уже достигли берегов Италии. Согласно одной правдоподобной недавней гипотезе, Реувени просто пересказывал слегка приукрашенную историю о жизни евреев в городе Кочи (или Кочин) на Малабарском побережье Индии, где в то время положение дел не отличалось от нарисованной им картины. Как бы там ни было, его рассказ произвел заметное впечатление. Из-за последних бедствий весь еврейский мир с нетерпением ждал обещанного освобождения. В 1502 году неподалеку от Венеции, в Каподистрии, объявился некий Ашер Леммлейн, который предрекал скорый приход Мессии. Набожные евреи настолько поверили в его пророчество, что ломали свои пасхальные печи, уверенные, что больше они им не понадобятся. Пророк исчез почти так же внезапно, как и появился, однако произведенное им впечатление держалось еще долго. Новые удивительные откровения о долгом независимом существовании, по крайней мере, некоторых из пропавших десяти колен Израилевых оживили и укрепили прошлые надежды, и мессианские ожидания венецианских евреев взвинтились до предела. Некий Мазлиа начал собирать требуемую чужестранцем сумму. Мозесу Кастелаццо удалось уговорить его покинуть дом капитана корабля и переселиться в гетто. Симонето, достойный сын Ансельмо дель Банко, предложил взять на себя расходы по его поездке в Рим, где Реувени должен был встретиться с папой, и послал с ним нескольких человек в качестве сопровождения. 5 февраля 1524 года, в пятницу, Реувени отправился морем в Песаро, расположенный по пути к центру католической веры; вся венецианская община молилась за него и связывала с ним свои надежды.

Так начался один из самых ярких эпизодов во всей еврейской истории. Добравшись до Рима, претендент въехал на белом коне в Ватикан. Там он получил аудиенцию у папы Клемента VII, который дал ему рекомендательные письма к различным европейским монархам. После такого достижения все богатство и все возможности еврейской общины были в его распоряжении. Реувени обильно снабдили деньгами. Когда он ехал по улицам, его сопровождали две с лишним сотни христиан, а также обычный эскорт из десяти евреев. Донья Бенвенида Абрабанель прислала ему из Неаполя шелковое знамя, на котором вышила Десять заповедей. Наконец, король Португалии прислал ему официальное приглашение; он призывал Реувени в свою страну. При дворе в Алмейрине его приняли с высокими почестями; разработали план, как доставить оружие и военное снаряжение на Восток для вооружения еврейского войска.

Появление Реувени необычайно воодушевило и марранов. Они толпами стекались к нему, к его раздражению и недоумению; марраны решили, что он и есть Мессия. Один из них, многообещающий молодой чиновник по имени Диого Пирес, получив от Реувени выговор, сделал обрезание, едва не расставшись с жизнью; он надеялся, что таким образом ему удастся преодолеть барьер. Впоследствии он покинул страну, вернул себе иудейское имя Соломон Мольхо и стал спутником Реувени. В его пестрой биографии романтика смешана с трагедией.

Мольхо изучал каббалу в Салониках и Цфате (Сафеде), благодаря своему красноречию воспламенял верующих в синагогах Анконы, сидел у ворот Рима среди нищих и калек, чтобы лично приветствовать Мессию. Он пользовался благосклонностью папы, но в конце концов вынужден был бежать в Венецию. Там он снова поддержал Реувени, который вынужден был покинуть Португалию из-за чрезмерного воодушевления, какое его визит вызвал среди марранов. Теперь он проживал в роскоши во дворце какого-то патриция и пытался склонить власти к своим взглядам. Реувени произвел на сенат столь сильное впечатление, что сенаторы поручили навести справки о его рассказах Джованбаттисте Рамузио, известному путешественнику и лингвисту.

Во время второй встречи с Реувени Мольхо начал разочаровываться. Он все больше подозревал, что невежество Реувени в раввинской учености лишь напускное, призванное придать достоверности его рассказам о том, что он посланец одного из пропавших десяти колен Израилевых, которое по-прежнему вело библейскую жизнь. Вместе с тем Мольхо пользовался возрастающей популярностью, особенно после того, как точно предсказал разлив Тибра в Риме. Поэтому он играл все более значимую роль. В Венеции он получил горячую поддержку. К числу его сторонников относился Илия Менахем Халфон, поэт, талмудист и врач, прославленный представитель известной семьи, один из самых модных медиков в Венеции того времени. Впоследствии его поддержка дорого обошлась Мольхо.

У Халфона имелся конкурент, еще более выдающийся врач, чем он сам, по имени Якоб Мантино. Он был равно известен как философ и литератор, тогда как лечил половину дипломатического корпуса в Венеции. Соперничество двух врачей было ожесточенным и пронизывало все сферы их жизни. Мольхо попытался их помирить, но тщетно; в результате Якоб Мантино стал его злейшим врагом. Здравомыслящий ученый и философ, он не поддавался лихорадке, охватившей почти всех его современников. В притязаниях Мольхо он усматривал угрозу евреям в целом, что усугублялось тем, что он, строго говоря, был отступником от христианства. В силу своей убежденности Мантино без всяких угрызений совести прибегал к любым средствам, чтобы заткнуть рот опасному мечтателю. Он не позволил Мольхо напечатать его книги, которые надлежало послать на Восток, разоблачал его перед светскими властями, называя вероотступником. Кое-кто даже подозревал Мантино, истинного сына своего времени, в попытке устранить врага с помощью яда. Справедливо такое обвинение или нет, Мольхо внезапно поразила тяжелая болезнь, и он какое-то время находился на пороге смерти.

Выздоровев, Мольхо вернулся в Рим. Однако Мантино его опередил, став лейб-медиком при папском дворе. Мантино продолжал безжалостную вендетту. Он попытался заручиться помощью посла Португалии против отступника, перевел на латынь некоторые его сочинения, в которых, при наличии фантазии, можно было усмотреть антихристианские намеки, и дошел до того, что донес на него инквизиции. Мольхо был обречен; его торжественно сожгли на костре на Кампо-деи-Фиори.

К всеобщему изумлению, на следующий день его видели в Ватикане — он гулял там, как обычно. Похоже, Клемент VII, чтобы защитить своего протеже, приказал сжечь вместо него другого приговоренного к смерти преступника. Естественно, Мольхо больше нельзя было оставаться в Риме, поэтому папа отослал его ночью, приставив к нему охрану. На севере Италии Мольхо снова встретился с Реувени. С тех пор два авантюриста действовали сообща. Судя по всему, они подпитывали друг друга идеями. Услышав, что император Карл V собирается прибыть на рейхстаг в Регенсбурге, они поехали туда, везя с собой знамя с вышитым на нем девизом Маккавеев; они надеялись убедить Карла призвать евреев к оружию против турок. Однако у правителя половины Европы и ревностного католика не было ни времени, ни желания участвовать в подобных планах. Обоих заковали в кандалы и протащили за императором в Мантую, где Мольхо предали суду импровизированного трибунала инквизиции. Его странная и богатая событиями жизнь окончилась мученической смертью. Реувени продержался еще несколько лет, но в конце концов и его ждало аутодафе на Пиренейском полуострове. Надеждам, которые несколько лет питали венецианскую еврейскую общину, пришел конец.

Именно в тот период, по странной прихоти судьбы, венецианское гетто неожиданно приобрело весьма важное значение для тогдашней политики. Глаза всей Европы были прикованы к его раввинам и ученым; у них искали совета в вопросе, которому суждено было оказать величайшее влияние на судьбы человечества. За двадцать лет до того короля Англии Генриха VIII по политическим соображениям вынудили жениться на инфанте Екатерине Арагонской, дочери Фердинанда и Изабеллы и вдове его покойного брата Артура. После двух десятилетий семейной жизни, зачарованный ясными глазами Анны Болейн или движимый вполне естественным желанием обзавестись наследником мужского пола, Генрих пожелал аннулировать свой долгий брак[11]. Папа, несомненно, готов был даровать такую милость, если бы не страх перед племянником Екатерины, императором Карлом V, которого возмутило подобное неуважение к его дому. Так мало-помалу разгорался пожар, которому суждено было окончиться отделением Англии от традиционной католической церкви.

Генрих опирался на авторитет Библии. В самом деле, в Книге Левит как будто строго воспрещается женитьба мужчины на вдове его брата. Вместе с тем во Второзаконии такой порядок предусматривался, если предыдущий брак был бездетным, чтобы имя покойного сохранилось. Интерпретация оказалась необычайно трудной. Неожиданно многие осознали важность древнееврейской традиции для верной интерпретации Священного Писания. Так как евреев в то время изгнали и из Англии, и из Испании, обе стороны обратились за разъяснениями в итальянские гетто, особенно в венецианское. Ричард Кроук, которого от имени Генриха послали узнать мнения различных законоведов, обратился за помощью к знаменитому венецианскому гуманисту фра Франческо Джорджи. Последний без труда нашел местных еврейских ученых, которые охотно поддержали точку зрения англичан. Среди них были Марко Рафаэль, недавно перешедший из иудаизма в христианство, который изо всех сил стремился угодить, а также врач Илия Менахем Халфон. Последнему удалось собрать ряд подписей итальянских раввинов в поддержку своей точки зрения. В начале 1530 года Кроук сообщал из Венеции: не проходило и дня, чтобы он не совещался по данному вопросу с каким-нибудь монахом или евреем.

Однако на одного из них ему не удалось произвести впечатления. Якоб Мантино, уроженец Испании и протеже папы, проявил упрямство. Он объявил, что всей душой поддерживает другую сторону. Так происходило во всех делах, в которых участвовал Халфон. Диспут ожесточил отношения двух соперничающих врачей. В результате (как уже упоминалось), когда Соломон Мольхо чуть позже прибыл в Венецию, он застал их «на ножах», что дорого ему обошлось. Тем временем Генрих VIII, также считавший себя крупным богословом, настаивал на том, чтобы мнение раввинов послали ему для просмотра. За неимением лучшего, в Англию отправили Марко Рафаэля вместе с его покровителем Джорджи. Несмотря на попытку испанского посла устроить на них засаду, они прибыли благополучно; в Лондоне вероотступник написал официальный отчет, к полному удовлетворению своего покровителя. Однако он не выдержал натиска учености и цифр. За исключением Халфона и еще нескольких человек, почти все итальянские раввины оказались на другой стороне. В довершение всего, именно тогда в Болонье один еврей, по обычаю левирата, когда вдова обязана была или имела право вторично вступить в брак лишь с ближайшими родственниками первого мужа, в первую очередь с его братьями, женился на вдове своего покойного брата. Происшествие подрывало доверие ко всем доводам противной стороны. У Англии оставался единственный выход — разрыв с Римом. Тем не менее данный эпизод оказал важное влияние на еврейскую историю; именно он, в сочетании с тогдашним спором Рейхлина и Пфефферкорна в Германии о еврейских книгах, послужил началом возрождения древнееврейской литературы после долгого периода сомнений, который наблюдался в Европе с распространением христианства.

За сохранение своего достоинства евреям Венеции следовало благодарить Османскую империю, которая тогда находилась в числе величайших европейских держав, поскольку с ней Светлейшая республика пребывала в особенно тесных отношениях. Турки, нация солдат и крестьян, находили евреев чрезвычайно полезными как купцов и искусных ремесленников. Многие евреи были выпускниками Падуанской медицинской школы; они несли свои знания на Восток и становились личными врачами султана или великого визиря. Иногда они добивались значительного влияния на Блистательную Порту. Благодаря способности евреев к языкам, развившейся в результате многовековых преследований и скитаний, их часто назначали переводчиками при всех дипломатических миссиях в Константинополе. Постепенно они становились силой в ближневосточной дипломатии. Иногда турки не гнушались отправлять их с миссиями высочайшей деликатности и важности. Так, в 1476 году султан отправил в Венецию для ведения мирных переговоров посланника-еврея, наделенного всеми необходимыми полномочиями. Хотя посланник умер в пути, на Каподистрии, его пример вдохновлял угнетенных единоверцев, живших в странах Запада. Испанских евреев, изгнанных в 1492 году, охотно привечали султаны. Начиная с того времени роль евреев в Османской империи значительно возросла. Она достигла наивысшей точки с возвышением Иосифа Наси, чья поразительная биография служит квинтэссенцией романтизма XVI века.

Среди беженцев из Испании, которые вынуждены были в 1497 году принять христианство в Португалии, находились несколько представителей видной еврейской семьи Наси. Некоторые из них торговали в Лиссабоне драгоценными камнями; позже они основали крупный банкирский дом. Во втором десятилетии XVI века филиал их банкирского дома появился в Антверпене, тогдашнем центре коммерции всей Северной Европы. На своей новой родине, где были не так сильны религиозные предрассудки, а экономические условия предлагали большие возможности, семья начала процветать; и банкирский дом, которым управляли ее представители, стал одним из крупнейших в Европе. В 1535 году глава компании, Франсиско Мендес, умер в Лиссабоне; его вдова, Грасиа, она же Беатрис де Луна, поехала к родственникам в более безопасный Антверпен. Ее сопровождала дочь, красавица Рейна. С ними поехала также ее золовка, вдова покойного врача короля Португалии, и их сын Жуан Мигес. В Антверпене они тут же вошли в высшее общество, путь в которое проложило их богатство. У них было много друзей среди местной знати; сама наместница Нидерландов Мария Венгерская, сестра Карла V, не погнушалась просить руки красавицы Рейны для одного из своих фаворитов благородного происхождения. Мать девушки ответила, что скорее увидит свою дочь мертвой.

Такой неслыханный отказ вызвал враждебность властей к семье. Их уже не без оснований подозревали в том, что в глубине души они сохранили верность иудаизму; и Диего Мендеса, зятя Грасии, некоторое время назад судили за ересь. Предчувствуя новые преследования, вся семья бежала сначала в Лион, а затем в Венецию.

Прибытие такой многочисленной и известной семьи не могло пройти незамеченным. В предшествовавшие годы марраны уже мигрировали в Венецию в большом количестве, и правительство в их лице столкнулось с серьезной проблемой. Проблема обострилась после нового притока иммигрантов. В следующем году издали указ, по которому все марраны изгонялись из Венеции. Тогда семья Мендес еще не совершила решительного шага и не вернулась к иудаизму. Однако племянница и воспитанница доньи Грасии, которым надоела ее опека, выдали ее властям. Грасию обвинили в склонности к иудаизму, все ее имущество подлежало конфискации. Родственникам пришлось искать убежища в Ферраре. Этот пример развязал руки королю Франции Генриху III, который наложил руки на огромное имущество банкирского дома, находящееся в его владениях, особенно в Лионе.

Людям, которые были на дружеской ноге с гордыми идальго Пиренейского полуострова, нелегко оказалось мириться с подобным отношением. Молодой Жуан Мигес (который, если верить свидетельствам очевидцев, запросил, пусть и тщетно, у венецианского правительства выделить какой-нибудь остров, куда без помех могли бы мигрировать беженцы из Португалии) прибег к решительному шагу. В то время дом Мендесов обладал влиянием во всей Европе, и к его голосу почтительно прислушивались даже в столице Турции. Более того, там Мигес мог рассчитывать на содействие Мозеса Хамона (который, как и его родня, был уроженцем Испании), лейб-медика Сулеймана Великолепного. Благодаря тактичным намекам султан решил оказать содействие этой важной семье богатых купцов; ему рассказали и о возможных преимуществах в том случае, если семью уговорят переселиться в Турцию. Результаты оказались ошеломляющими. Блистательная Порта направила в Венецию посланника, который безапелляционно потребовал освободить донью Грасию и вернуть ей имущество. Венеция настолько дорожила отношениями с Ближним Востоком, что ее власти не посмели ответить отказом и кротко согласились исполнить все требования. Грасии Мендес позволили присоединиться к родственникам в Ферраре. Однако семье надоело вести двойную жизнь, тем более что все равно не удавалось избежать проявлений христианской нетерпимости. Переехав в Константинополь, где их приняли с распростертыми объятиями, они отказались от напускного католицизма и открыто вернулись к вере своих отцов. Жуан Мигес также взял родовое еврейское имя — Иосиф Наси. Он женился на своей кузине, красавице Рейне.

Вскоре Иосиф Наси занял видное положение в турецкой столице. В диспуте о престолонаследии, который разгорелся вскоре после его приезда, он поддержал своего покровителя Селима, который в конце концов и одержал победу. В 1566 году Селим взошел на престол, а Наси стал его правой рукой. На протяжении значительного времени он считался поистине всесильным в государственных делах. Его влияние и власть превосходили власть самого великого визиря. Все дипломаты в Константинополе стремились заручиться его дружбой и поддержкой. Он почти на равных переписывался с европейскими королями и князьями. Он стал герцогом Наксоса и князем Кикладских островов. Как государственный деятель Наси отличался поразительной проницательностью и широтой кругозора; правда, ему мешал недостаток практической энергии. Самым памятным среди его достижений стало приобретение концессии на город Тверию (Тивериаду) в Палестине, где он рассчитывал создать еврейское поселение. Таким образом, его можно считать предтечей сионизма. В Венеции прекрасно знали о достижениях Наси, потому что именно через Венецию он намеревался организовать миграцию угнетаемых евреев из католических стран и направлять импортные товары для экономического укрепления своей колонии.

Одновременно он доказал, что не забывает причиненные ему оскорбления. Ранее Франция конфисковала имущество семьи Мендес в Лионе; он приказал конфисковать французские суда в турецких водах на эквивалентную сумму, подсчитанную весьма вольно. Испания преследовала его родственников, а его с семьей выгнали из Фландрии. Поэтому Наси благосклонно отнесся к призывам о помощи со стороны протестантов Северной Европы и по мере сил поощрял восстание в Нидерландах, которое в конце концов пошатнуло величие Испании. И все же его месть главным образом коснулась Венеции, которая причинила ему и его близким незаслуженное унижение. Его политика отличалась крайней враждебностью по отношению к Венеции — даже в мелочах. Так, он намеревался развивать в своей колонии в Тивериаде шелкоткацкую промышленность и таким образом подорвать экономическое положение Венеции. В сентябре 1569 года, когда в венецианском Арсенале вспыхнул пожар, едва не уничтоживший большую часть города, власти республики подозревали, что за поджигателями стоит именно он. При любых обстоятельствах Наси спешил воспользоваться последовавшим за тем замешательством. В результате его уговоров султан затеял давно замышляемое нападение на Кипр, который сто лет находился под властью Венеции. Поговаривали, что после завоевания острова еврей-фаворит станет его королем.

Однако Наси ждало горькое разочарование. На объявление войны Венеция ответила тройственным союзом с Папской областью и Испанией. На суше военные действия велись достаточно благоприятно для Турции; несмотря на доблестную оборону, турецкие войска быстро захватили Кипр. Однако 7 октября 1571 года объединенный флот христианских держав под командованием Хуана Австрийского наголову разбил превосходящие турецкие силы в заливе Лепанто. Среди пленных оказалось не менее 12 тысяч рабов-христиан, сосланных на галеры. Это была величайшая морская победа на памяти живущих; она отметила первую важную неудачу в завоеваниях великого султана, угрожавшего завладеть всей Европой. Новость достигла Венеции в рекордный срок, всего через десять дней после сражения. Гонец прибыл на быстроходной галере, нагруженной захваченными флагами. Жители республики были вне себя от возбуждения и радости. В соборе Святого Марка состоялся благодарственный молебен. Празднование продолжалось четыре дня; все это время в храмах города устраивали религиозные процессии и благодарственные службы. Власти учредили ежегодный праздник.

Однако все церемонии сочли недостаточным изъявлением благодарности, пока город осквернен присутствием неверных и евреев. Более того, венецианские евреи радовались победе при Лепанто вместе с остальным населением; а Давид де Поми, модный врач, даже представил дожу докладную записку, в которой убедительно доказывал, что славная победа была предсказана в Библии. Однако на такие факты смотрели сквозь пальцы. В Венеции стремительно нарастали антисемитские настроения. Разве за всем не стоит еврей, вероотступник и фаворит султана? А когда пала столица Кипра Фамагуста, разлетелся слух, что именно евреи заживо содрали кожу с героического коменданта города, а его чучело, набитое соломой, отправили в Константинополь, своим турецким хозяевам. Более того, во время войны евреев подозревали в действиях в пользу врага. На очередной волне антисемитизма всех проживавших в Венеции турецкоподданных бросили в тюрьму и лишили всего имущества. Особенно пострадали купцы — выходцы из Леванта. С течением времени враждебность нарастала. Наконец, появилась возможность отомстить. 14 декабря сенат в связи с недавними событиями принял важное решение. По мнению сенаторов, желательно продемонстрировать благодарность, какую они испытывают к Всевышнему, который позволил Венецианской республике одержать победу над врагами истинной веры. К категории врагов причислили не только турок, но и неверных, проживавших совсем рядом. Следовательно, во имя Святого Духа и во славу Господа, а также в общественных и личных интересах издали торжественный приказ: по истечении очередного договора (condotta) примерно через два года все евреи любого пола, звания и состояния должны покинуть город и больше в него не возвращаться. Глашатаи под звуки труб объявляли об этой мере по всему городу.

Хотя подобное известие едва ли можно было назвать неожиданным, евреи отнеслись к нему как к катастрофе. Они спокойно жили в Венеции довольно долгое время и постепенно все больше забывали о непрочности своего положения с точки зрения законов. Община пополнялась со всех сторон еврейского мира как в Италии, так и за ее пределами. Многие стремились в Венецию в поисках безопасности. Так город на лагуне стал одним из величайших центров раввинской культуры в Европе, что доказывает наличие там самых крупных типографий, в которых печатали книги на иврите. Однако все возражения и попытки оказывались тщетными. Исключение сделали лишь для купцов с Корфу, которые всегда пользовались особыми привилегиями. Остальным пришлось готовиться к отъезду.

В течение полутора лет угроза изгнания омрачала жизнь венецианских евреев. Многие из них действительно уехали — одни в города на материке, другие в мусульманские страны Средиземноморского побережья, где могли надеяться хотя бы на передышку. Оставшиеся распродавали имущество, готовясь к отъезду. Однако 7 июля 1573 года, когда до рокового дня оставалось лишь несколько месяцев, сенат собрался и, ничего не объясняя, по предложению Avogadori di Comun отменил предыдущий указ. Для принятия такого решения, по условиям указа полуторагодовалой давности, требовалось большинство в ⅚ голосов. По новому указу евреям разрешалось, несмотря на предыдущие угрозы, оставаться в городе на тех же условиях, что и раньше.

В чем причина? Предполагали, что дело решило еврейское золото; в самом деле, в подобных случаях взятка часто служила веским аргументом при разрешении спора. Однако в тот раз были задействованы более щекотливые соображения.

Победа при Лепанто не принесла ожидаемых результатов. Священный союз христианских держав уже распадался. На смену пылкому Пию V пришел новый папа, не столь воодушевленный. В то же время Венеция, для которой торговля в конечном счете значила больше религии, все больше утомлялась от борьбы. Тем временем в Турции Наси и его политика вышли из фавора. Верх одержала «партия мира». Момент оказался подходящим. Поэтому венецианского байло[12] в Константинополе, Маркантонио Барбаро, которого после начала войны бросили в тюрьму, уполномочили заключить сепаратный мир. Тайные переговоры велись несколько месяцев. Наконец 7 марта 1573 года договор был заключен. В Венецию с хорошими вестями послали сына байло, Франческо.

Когда его корабль вошел в гавань, по сообщению очевидца-хрониста, он проплыл мимо судна, которое собиралось выйти в море; и его слуха достигли горестные стенания, сопровождаемые детским плачем. Он спросил, в чем дело, и ему сообщили, что караван евреев-ссыльных отправляется в Левант. Эта новость стала для него крайне неприятной. Он немедленно, как только высадился на берег, попросил о встрече с дожем. В разговоре он указал, что ссыльные наверняка укрепят силу Османской империи, как до них изгнанники из Испании (в самом деле, всем было известно, что евреи, изгнанные из Испании, привезли в Левант свои познания в производстве пушек и пороха, без чего немыслимыми были бы некоторые одержанные Турцией за последнее время победы). Но главное, он указывал на другое: несмотря на то что политическая звезда Иосифа Наси закатилась, евреи сохранили мощное влияние при дворе турецкого султана; им доверяли самые деликатные дипломатические миссии; настоящее безумие восстанавливать против себя такую влиятельную часть населения Османской империи в тот период, когда делаются попытки восстановить дружеские отношения с турками. Его слова оказались решающими. К тому же эйфория после победы при Лепанто начала испаряться. Еврейский вопрос наконец стали рассматривать не с чисто религиозной, но с экономической и политической точек зрения. Более того, несмотря на требование сената, никто не удосужился подготовиться к замене ссудных банков, которые обязаны были держать евреи в пользу бедных. Грядущий экономический кризис казался неминуемым. Ввиду всего сказанного не следует удивляться отмене указа об изгнании.

Почти ровно год спустя колесо Фортуны совершило полный оборот. Евреи, которым незадолго до того угрожало изгнание, с радостью наблюдали за тем, как их единоверец въезжает в город в качестве полномочного представителя самого могущественного монарха того времени; встречи с ним добивались и его обхаживали все аристократы и представители правящих классов. Все стремились подружиться с человеком, который гордился принадлежностью к своему народу; возможно, он, действуя за кулисами, во многом определил ход недавних событий. После заката карьеры Иосифа Наси верховная власть при турецком дворе перешла в руки великого визиря, Мехмета Соколлу. Его личным врачом был итальянский еврей, потомок выходцев из Германии, по имени Соломон Ашкенази, рожденный в Удино и получивший медицинское образование в Падуе. Прежде он в том же качестве служил Сигизмунду Августу, королю Польши, в Кракове. Благодаря своим способностям и такту он пользовался великолепной репутацией в Константинополе, где постепенно завоевал влияние, сравнимое с влиянием Иосифа Наси, хотя и не столь очевидное. Власть Соломона Ашкенази была настолько велика, что во многом благодаря ему на польский престол был избран Анри Валуа. По мнению современников, именно его влиянием на представителя Венеции в Константинополе во многом объясняется вмешательство последнего во внутреннюю политику Венецианской республики в пользу евреев. Было решено воспользоваться уникальными способностями этого врача, много поездившего по свету. Его направили в Венецианскую республику в качестве чрезвычайного посланника, который должен был добиться заключения союзного договора. Кое-кто в сенате был против того, чтобы принимать такого посланника; последовали долгие споры. Однако великий визирь настоял на своем, и надменным патрициям пришлось уступить. 7 июля 1574 года, когда евреи держали ежегодный пост в память о разрушении стен Иерусалима, посланник величественно въехал в город. Дож, Альвизе Мочениго, и высшие сановники приняли его со всеми церемониями, которых требовал его статус. Радость евреев не знала границ. В Левантийской синагоге за него молились, как за принца крови. В одной вышедшей в то время книге Меир Паренцо не мог удержаться от того, чтобы не упомянуть о событии в выходных данных как о самом необычном явлении. Хотя соглашение с посланником сочли невозможным, по завершении миссии его проводили со всеми почестями. Событие произвело огромное впечатление на умы современников. Сын Соломона, Натан Ашкенази, который, подобно отцу, изучал медицину в Падуе, последовал примеру отца и сочетал карьеру медика и дипломата. В 1605 году, когда он приехал в Венецию с визитом, его принял дож Марино Гримани, которому Натан привез рекомендательные письма от султана; а величественность его посещения гетто и щедрый дар местным беднякам вспоминали еще долго.

Тем временем истекал срок предыдущего договора (condotta) от 1574 года, и его снова продлили. В его тексте появилось одно новое условие, а именно: до истечения срока нового договора никто не имел права тревожить евреев на месте их проживания в городе. Отныне никто не оспаривал права еврейской общины на проживание в Венеции. Правда, в 1669 году один безответственный патриций, отличавшийся средневековыми взглядами, предложил в сенате изгнать евреев, как было принято в старину; однако его заставили замолчать большинством голосов. Хотя официально евреев в Венеции по-прежнему только терпели, причем строго ограниченные периоды времени, подобные взгляды уже безнадежно устарели.

Поистине счастлива та еврейская община, которая не имеет истории; такой некоторое время была участь венецианской общины. Извне ее не беспокоили; и, если не считать незначительных внутренних споров и немногочисленных мелких скандалов, много лет никакие крупные события не тревожили гетто и не отличали его от остального города. Евреи по-прежнему разделяли радости и горести всех горожан — некоторые из них в преувеличенной степени. Среди прочего, в то время очень боялись чумы; ее вспышки периодически выкашивали население города. Возможно, трезвость евреев в сочетании с их познаниями в медицине и привычкой заботиться о больных до некоторой степени ослабляли действие чумы; но полезные черты перевешивались скученностью в гетто. Стоило инфекции попасть туда, и ее уже нельзя было сдержать, пока она не поражала всех обитателей. Очередная эпидемия разразилась в 1571 году. В тот раз только в Падуе умерли 12 200 человек, среди них 220 евреев. Венецию чума поразила не так жестоко; но Давид де Поми вспоминает, как он ходил по городу с гранатовым кольцом на пальце, чтобы избежать заражения, а после представил дожу докладную записку о том, как в будущем избавить город от подобных вспышек. В 1596 году в Венецию пришла эпидемия оспы, которая за полгода только в гетто унесла жизни семидесяти детей.

Самым серьезным испытанием такого рода в итальянской истории, после «черной смерти» 1348 года, стала эпидемия 1630 года, которую в народе вспоминали так же, как и «Великую чуму», которая 35 лет спустя накрыла Англию. Тогда в Венеции, все население которой составляло 150 тысяч человек, умерли не менее 50 тысяч человек. Долгое время евреи оставались не подвержены болезни; но нельзя было ожидать, что такая удача продлится вечно. Первые жертвы отмечены в Старом гетто осенью 1630 года, во время Дней Трепета (первых десяти дней еврейского месяца тишрей, когда все верующие каялись в грехах). С того дня инфекция распространялась стремительно, хотя в других местах эпидемия уже пошла на спад. Так как городское население в целом боялось подходить к гетто, евреям приходилось открывать ссудные банки за пределами своего квартала. Они по-прежнему принимали в залог металлические изделия, но не одежду и другие опасные товары. 750 тюков с товарами, принадлежавшими купцам-евреям, были конфискованы и уничтожены. Власти на целый год запретили куплю-продажу, и в результате всякая торговля замерла. Несмотря на это, еврейскую общину обложили дополнительным налогом в размере 120 тысяч дукатов. В гетто царило отчаяние. В синагогах торжественно аннулировали все случаи временного и постоянного отлучения, дабы облегчить общее бремя греха. Предприняли попытку обуздать порок в виде карточных игр. Многие испанские купцы бежали в Левант или в материковые владения Венеции. Через несколько месяцев умерли не менее 170 человек. Из соседнего прихода Святого Иеремии бежали все врачи-неевреи; но доктор Валенсин, презрев запрет для врачей-евреев практиковать за пределами гетто, крайне самоотверженно оказывал помощь тамошнему населению; за это его еще долго вспоминали с благодарностью. Эпидемия отступила лишь зимой 1631 года, когда на новолуние еврейского месяца кислев во всех венецианских синагогах устроили торжественное празднество (ему предшествовал однодневный покаянный пост).

Многие беглецы из Венеции искали убежища в Вероне. Возможно, они занесли с собой инфекцию. Однако в Вероне ходит легенда, в которой события излагаются по-другому. По легенде, гетто долгое время оставалось невосприимчивым к болезни. Наконец, отдельные завистливые негодяи нарочно перебросили через крыши домов зараженную одежду. В результате чума вспыхнула и среди евреев, с ужасными последствиями. На старинном кладбище по-прежнему показывают холм — дополнительный слой земли пришлось насыпать, чтобы похоронить все трупы жертв. В Падуе последствия чумы были еще ужаснее. Из всего еврейского населения, составлявшего 721 человек, заболели не менее 634 и умерли 421. В ужасных результатах во многом следует винить позорную систему гетто.

Вскоре Венеция оправилась от эпидемии, хотя чума нанесла серьезный удар по ее процветанию и торговле, от которого республика так и не пришла в себя. Численность населения, сократившаяся с 200 тысяч в начале века почти наполовину, тридцать лет спустя снова начала расти. В 1655 году в Венеции снова насчитывалось свыше 150 тысяч жителей. Численность евреев, которых после чумы оставалось 2414, также возросла и в том же 1655 году дошла до наивысшей цифры — почти 5 тысяч человек. Прирост населения нельзя назвать вполне естественным. В Венецию по-прежнему приезжали иммигранты из материковых городов, из стран Леванта и из находящихся во власти инквизиции Испании и Португалии. Но больше всего иммигрантов в тот период прибывало с Севера. В 1648 году на Украине и в Польше при гетмане Хмельницком с его казачьими отрядами началась самая ужасная резня, отмеченная в анналах еврейской истории. Несчастные беженцы заполнили всю Европу; их разлучили с семьями, лишили имущества. Они скитались повсюду, стараясь обрести покой. Многие из них искали убежища в Венеции, куда доходили душераздирающие рассказы об ужасах, которые им пришлось перенести. Местная община сочувствовала им всей душой. На богослужении Девятого ава, в день разрушения Иерусалима и уничтожения еврейского государства, в синагогах слышался плач по жертвам; их трагедию приравнивали почти к разрушению Первого и Второго храмов. Венецианские евреи благородно поддержали Давида Каркассони, который приехал из Константинополя, чтобы собрать деньги для выкупа пленников, попавших в руки к татарам. Филантропы братья Абоаб учредили с этой целью централизованный фонд и делали все, что в их силах, чтобы помочь своим единоверцам в Северной Европе. Беженцам позволяли печатать книги в местных типографиях и продавать их; на вырученные деньги они рассчитывали начать новую жизнь и, возможно, выкупить своих родственников из рабства. Именно в Венеции увидели свет многие исторические произведения, призванные познакомить Европу с размерами катастрофы.

Судя по всему, ужас от тех событий знаменовал собой самый мрачный час в истории еврейского мученичества. Оптимистический еврейский разум начал с еще большей надеждой ждать великого Рассвета, который должен был последовать за тьмой. Ждать оставалось недолго.

Не прошло и двух десятков лет, как наступил период, когда помыслы венецианских евреев больше, чем когда-либо, сосредоточились на Святой земле и соседних с ней странах. В 1666 году весь еврейский мир потрясло явление в Леванте Шабтая Цви, каббалиста и мистика, который называл себя Мессией. Обладавшие солидной репутацией ученые и придворные от Гамбурга до Каира неожиданно теряли головы, предлагали содействие новому израильскому царю и готовились спешно покинуть свои дома, чтобы следовать за ним. Небольшая авиньонская община приготовилась целиком эмигрировать в Палестину. На всех европейских биржах упрямые еврейские брокеры ставили крупные суммы на то, что их кумир вскоре будет признан правителем Османской империи. Венецианская община не избежала общего безумия. Весь город был взбудоражен. Все с волнением ждали прихода каждого нового судна из Леванта. Оживленные группы на улицах гетто взволнованно обсуждали свежие новости. Последние известия заботливо распространяли в еврейских общинах, где с нетерпением ждали сообщений из Венеции. Посланники других еврейских общин в Италии и за ее пределами, которые проходили через город, чтобы присоединиться к самозванцу, несли с собой рассказы о волнениях, охвативших их родные города. Тем самым они усиливали общее смятение.

Вся община была поражена общей волной воодушевления. Приверженцев лжемессии возглавил Мозес Закуто, раввин, каббалист и драматург, который остановился в венецианском гетто у «западников» по пути из Амстердама в Палестину — почему-то через Польшу. Общее безумие не обошло даже таких серьезных ученых, как Самуэль Абоаб. Тщетно Якоб Саспортас (лондонский хахам, или раввин, который бежал в континентальную Европу, спасаясь от эпидемии чумы, и оставался единственным видным европейским деятелем, сохранившим ясную голову) посылал ему письма с предупреждениями и упреками. Гетто накрыла волна раскаяния и самообвинений; люди хотели стать достойными того, чтобы вступить в мессианскую эру. Детей называли в честь долгожданного царя. Напечатали особый молитвенник, которым могли пользоваться его приверженцы. Авраам Перейра, доверчивый и необычайно богатый его сторонник из Амстердама, отправился в Палестину, чтобы находиться на месте, когда произойдет окончательное освобождение; но по пути он заехал в Венецию, внеся вклад в общее волнение. По просьбе глав общины раввинат направил в Константинополь официальное письмо, в котором запрашивал подробности. Им прислали фальшивый ответ, составленный одним из самых легковерных учеников Шабтая Цви. В ответе подробно подтверждались все, даже самые оптимистичные, надежды. Не приходится сомневаться в том, что в венецианских синагогах, как и в других местах Европы, молитвы о здравии светского правительства сменились молитвами за самозванца. Посол Венеции в Блистательной Порте слал на родину дипломатические отчеты о примечательных событиях, которые разворачивались у него на глазах.

Возбужденный таким примером, некий слабоумный местный мистик также объявил себя Мессией. Вместо того чтобы поместить его под надзор, как, возможно, следовало поступить в обычных обстоятельствах, в один субботний день толпа разгневанных верующих в синагоге набросилась на него. Его тяжело, хотя и не смертельно, ранили. Мозес Нахмиас, уверовавший в истинность лже-мессии, отправился с новостями в Левант. Он нашел, что самозванец окружен почти королевскими почестями в крепости Абидос неподалеку от Галлиполи, куда его поместили турецкие власти. Милостиво приняв гостя, лже-мессия послал письмо венецианским раввинам, в котором выразил полное одобрение такому поступку, невзирая на серьезное нарушение дня отдыха, и обещал в ближайшем будущем большую награду всем, кто проявит подлинное рвение ради него. Письмо он заключил сообщением: добрую весть о скором освобождении следует распространить среди всех представителей диаспоры.

К тому времени турецкие власти, которые прежде проявляли доброжелательное равнодушие, решили остановить опасного мечтателя. Султан послал за ним и приказал выбирать: переход в ислам или смерть. Лжемессия малодушно предпочел первое. Приняв белый тюрбан, он провозгласил, что переходит в мусульманскую веру, покинул дворец под именем Мехмета-эфенди и получил должность при дворе. На самых верных его последователей не повлияло даже его трусливое предательство. Они говорили, что Спасителю нужно пережить все стороны человеческой жизни, вплоть до низших и самых невежественных, перед тем как он исполнит свою миссию. Натан из Газы, пророк и сообщник лжемессии, путешествовал по Европе и разъяснял смысл последних событий. Побывав на Корфу, где его ждал довольно теплый прием, он в марте 1668 года прибыл в Венецию. Однако венецианские раввины уже образумились. Когда они услышали, что лжепророк прибыл на карантинную станцию, они торжественно пригрозили отлучением всем, кто посмеет оказать ему гостеприимство или даже заговорит с ним. Исключение сделали для праведника Самуэла Абоаба, который, в сопровождении Мозеса Закуто, отправился убеждать незваного гостя уезжать с миром.

Его миссия окончилась неудачей. На корабле Натан из Газы познакомился с парой венецианских патрициев, которые, заинтересованные его учением и личностью, отвели его на берег, в свой дворец, где он переночевал. Узнав у него все, что хотели, они отвели Натана к гетто, и тамошние власти вынуждены были его принять. Однако к тому времени у них закончилось терпение, и они не желали его слушать. Несчастного лжепророка заставили подписать заявление, в котором он сознавался, что все его видения им вымышлены. Кроме того, он отрекся от всяких верований в мессианство своего сообщника. Затем его посадили на небольшое судно и отправили вверх по реке Панаро в Финале-ди-Модена, откуда он проследовал в Тоскану. Однако, куда бы он ни приезжал, его опережали письма от венецианских раввинов, к которым прилагались распечатанные копии его признаний. Поэтому его миссионерская поездка окончилась полным фиаско. После короткой передышки в Риме, где, как сообщали, он пытался вызвать наводнение Тибра с помощью каббалистических формул, он вернулся в Софию, где умер, лишенный всякого доверия.

Однако даже после этого культ лжемессии не окончился. На протяжении полувека его примеру следовали другие самозванцы. Венеция, будучи одним из крупнейших европейских центров еврейской учености, по-прежнему становилась сценой для различных религиозных диспутов. Именно там Нехемия Хайон вел изощренную пропаганду культа Шабтая Цви, даже после перехода последнего в ислам и его смерти. И хотя братья Якоб и Исаак Абоаб победили его в споре, он либо в самом деле получил, либо подделал одобрение других членов венецианского раввината. Именно там Авраам Кардозо, марран и поборник нового культа, официально вернулся к иудаизму. Много лет спустя, когда волнения улеглись, венецианские раввины, возглавляемые Исааком Пасифики, сыграли главную роль в борьбе с Мозесом Хайимом Луццатто, поэтом-мистиком, который впоследствии имел схожие мессианские притязания. Для сбора уличающих его доказательств они послали делегатов в Падую. Позже раввины запретили его сочинения и пригрозили отлучением всем, кто будет их читать или владеть ими. Еще один поздний отголосок лжемессианства достиг Венеции в 1700 году, когда группа польских пиетистов, возглавляемая Иудой Хасидом, одетым в белый саван в знак покаяния, прошла через город на пути в Палестину, где они самонадеянно ожидали, что станут свидетелями прихода Спасителя.

Глава 4

Гетто и его структура

Приехавший в Венецию чужестранец, проплывая в гондоле по широкому каналу Каннареджо в сторону Гранд-канала и приближаясь к изящному каменному мосту, который ведет к величественному храму, воздвигнутому в честь святого Иеремии, невольно замечал все более растущее число смуглых людей, мужчин и женщин, в одинаковых красных головных уборах, которые украдкой направлялись к центру города. Если ему хватало любопытства вглядеться пристальнее, он замечал, что все они выходили из-под низкой, изогнутой арки неподалеку от канала. Замечал он и массивные ворота. Если у него возникали вопросы, ему отвечали: там находится знаменитое гетто, прототип всех итальянских гетто, на осмотр которых приводили сотни видных иностранцев, посещавших Венецию.

К середине XVII века еврейский квартал Венеции достиг максимальной величины. Ворота возле Фондамента-делла-Пескариа — старого рыбного рынка, граничившего с каналом Каннареджо, — вели в Старое гетто, длинную, узкую улицу, тесную и нездоровую. Ее окружал лабиринт дворов и закоулков: Калье-Мокато, Калье-деи-Баруччи, Корте-Скаламатта, Калье-дель-Орто и другие. После того как Старое гетто упиралось в небольшую площадь, Кампьелло-делле-Скуоле, улица немного изгибалась и вела через мост на широкую площадь, Новое гетто. Как ни странно, первый еврейский квартал находился именно в Новом гетто. Через мост к востоку от Нового гетто располагалась позднейшая пристройка, Новейшее гетто, которое состояло из Калье-дель-Портон (улицы, названной в честь ворот, к которым она вела) и еще нескольких переулков. Воду в гетто брали из полудюжины общественных колодцев, разбросанных в разных местах на его территории.

На этом пространстве ютилось все еврейское население Венеции. Согласно одному старому, но сомнительному источнику, уже в XII веке в Венеции насчитывалось 1300 евреев. Период гетто задокументирован гораздо подробнее. Население достигло высшей точки в середине XVII века, и в 1655 году евреев насчитывалось почти 5 тысяч человек (столетием ранее их число не превышало 900). После того периода численность евреев стремительно сокращалась.

Официальные цифры, взятые из: Contento, Il censimen-to della Popolazionesotto la Repubblica Veneta (Nuovo Ar-chivio Veneto, т. XX), а также: Beloch, La popolazione di Venezia nei secoli xvi e xvii (там же, новый выпуск, т. II), выглядят следующим образом:

В 1790 году еврейское население состояло из 189 детей до 14 лет, 774 женщин, 457 взрослых мужчин от 14 до 60 лет и 97 мужчин старше 60 лет.

С первого взгляда кажется, что еврейское население в количестве 4870 человек, приведенное за 1655 год, избыточно; уже предполагалось, что цифру следует исправить до 1870. Но гибкость и процветание, позволившие всему населению города восстановиться после чумы 1630 года с 98 до 158 тысяч человек менее чем за четверть века, указывает на то, что такой примечательный прирост населения вполне возможен, особенно если учесть, что в то время в город прибыло много иммигрантов. И еврейские купцы из Леванта, и марраны из Испании и Португалии, но прежде всего беженцы из Польши стремились в Венецию. Хотя в 1606–1632 годах общее население уменьшилось почти наполовину, еврейское население почти удвоилось; можно без труда предположить, что такая тенденция господствовала и в поздние годы. По приблизительным подсчетам, 549 домовладений в промежуточный 1642 год указывает на численность населения примерно в 3500 человек; английский путешественник Скиппон в 1663 году насчитывал примерно 4 тысячи человек. В венецианском гетто существовал обычай избегать греха «подсчета людей» по библейской традиции. Каждый обязан был положить монету в ящик на благотворительные цели; после подсчета монет можно было установить численность населения.

Для такого большого населения пространства гетто явно не хватало. Поэтому евреи придумали выход, воспользовавшись одним приемом, который позже, примерно в сходных обстоятельствах, применили в Нью-Йорке. Обитатели гетто наращивали этажи домов, поскольку увеличивать их вширь было невозможно. В домах надстраивали этаж за этажом, хотя постройки не отличались особой прочностью. Вот почему дома в гетто, похожие на примитивные небоскребы, возвышались над всеми соседними кварталами. Однако сооружения отличались скорее дерзостью, чем прочностью. Лишь чистым везением объясняется, что в Венеции не происходило катастроф, сравнимых с теми, что время от времени случались в других итальянских гетто. Ветхие здания рушились, и иногда свадьба или помолвка превращались в массовые похороны. В таких условиях занимать целый дом одной семье считалось неслыханной роскошью. Почти каждое здание было поделено, по европейскому обычаю, на несколько квартир, в каждой из которых проживало не менее четырех-пяти семей. Говорили, что двадцать евреев жили на пространстве, едва ли пригодном для четверти такого же количества христиан.

Переизбыток населения имел одну особенность. По законам, принятым в Венеции еще в XV веке и постоянно продлеваемым, евреям запрещалось владеть недвижимостью. Поэтому они не могли стать владельцами домов, в которых жили. Таким образом, вся недвижимость в гетто принадлежала домовладельцам-неевреям. Когда евреи вселялись в дом, арендная плата поднималась на треть, а выплаты гарантировала вся община. Предполагалось, что больше арендная плата не поднимется. Поскольку евреи не имели права владеть домами, срок владения на правах аренды в некотором смысле обеспечивался применением старого еврейского понятия «хазака», или права, основанного на сроке давности или обычае. Так, под страхом самых суровых общественных и религиозных санкций, учреждалось своего рода право аренды в пользу действительного жильца, которое охраняло его от эксплуатации и несправедливой конкуренции. Никому не позволялось предлагать более высокую арендную плату, чем платил нынешний жилец, или добиваться его выселения иными средствами. Таким образом, право, основанное на сроке давности, превращалось в своего рода пожизненную аренду. Аренду можно было передать путем дарения или продажи. Аренда переходила по наследству от отца к сыну, а часто составляла приданое дочери. Пока вносилась арендная плата, правам жильца ничто не угрожало. Впоследствии jus gazaga (как данную норму называли на смеси латыни и иврита) признали даже гражданские власти.

В таких условиях одну из величайших опасностей для гетто представляли пожары. Здания были так высоки и так легко воспламенялись, а изоляция от внешнего мира — столь полной, что до прибытия помощи пожар мог причинить огромный ущерб. До наших дней в Венеции сохранилось очень мало изначальных зданий еврейского квартала. Евреи обязаны были содержать свою пожарную службу; однако она не всегда оказывалась действенной. Так, в ночь с 14 на 15 апреля 1752 года на Калье-деи-Баруччи в Старом гетто вспыхнул разрушительный пожар. Говорят, что ущерб от пожара превышал миллион дукатов. В пламени погибли шесть человек, двое из них христиане; еще 24 человека получили серьезные травмы. Всеобщее восхищение вызвал героизм еврейского юноши, который храбро бросился в огонь, чтобы спасти свою мать[13]. Еще один разрушительный пожар вспыхнул в 1764 году в большой Немецкой синагоге. Данное событие увековечено в гимне, который пели еще долго после события. В других городах, которые находились в венецианских владениях, условия проживания евреев были примерно такими же. В Вероне в ночь на 30 октября 1786 года вспыхнул страшный пожар. Невзирая на все попытки его потушить, огонь бушевал три дня и унес жизни пяти человек; многие получили травмы. Художник Вита Греко изобразил эту катастрофу на одной из своих картин. Можно себе представить всеобщую радость в тех случаях, когда удавалось без особых последствий справиться с пожаром, способным причинить большие бедствия. В Падуе до недавних пор ежегодно праздновали «Пурим дель Фуоко» в увековечение избавления общины от бедствий во время такого пожара в 1795 году. Событие отметили также в поздравительной оде, направленной городскому голове в знак признания за энергичные меры, которые тот предпринял для спасения жителей. Не полагаясь всецело на Божественное милосердие, община в то же время предпринимала шаги для того, чтобы реорганизовать в гетто службу борьбы с пожарами.

Венецианское гетто окружали высокие стены, в которых прорезали всего трое ворот. Главные располагались на юге, возле старого рыбного рынка; еще одни ворота находились на противоположном конце квартала, у моста через канал Святого Джироламо; через третьи ворота можно было попасть в Новейшее гетто. Такая планировка обеспечивала изоляцию евреев по ночам. Ворота, безмолвные свидетели угнетения (их подпорки и петли можно видеть по сей день), открывались каждое утро под звон Марангоны (так назывался большой колокол на колокольне собора Святого Марка) и закрывались по вечерам на закате (точное время, отличавшееся зимой и летом, постоянно менялось). Во время главных христианских праздников ворота постоянно оставались закрытыми — особенно с рассвета в Великий четверг до полудня следующей субботы. Из гетто никого не выпускали. Все окна в домах гетто, выходившие наружу, были запечатаны. Так добивались того, чтобы в Страстную неделю снаружи не видели ни одного еврея. Отчасти эта мера призвана была обеспечить безопасность самих евреев, но куда больше способствовала их унижению. Отсутствие в гетто во время запретных часов каралось штрафами, которые все время росли, а для злостных нарушителей сменялись тюремным заключением. За соблюдением правил следили привратники-христиане — они были единственными неевреями, которым позволялось жить в гетто, хотя их семьи не могли жить там с ними. Значительные расходы, которые подразумевало подобное условие, возмещала еврейская община.

Изначально приглашенные в Венецию евреи-финансисты находились в подчинении Sopraconsoli, которые надзирали также за деятельностью банкирских домов. К времени устройства гетто надзор за общими делами общины перешел из их рук в руки так называемых Cattaveri[14]. Так называли трех должностных лиц из числа патрициев, которые с 1280 года управляли государственной недвижимостью и коммунальными услугами. Позже в их обязанности, среди прочего, включили «надзор за процентными ставками, назначаемыми евреями, и преследование тех, кто покидает гетто по ночам, не носит красную шляпу или встречается с женщинами-христианками». Их полномочия постепенно расширялись; позднее им передали некоторые функции патриарха. В течение долгого времени левантийские купцы и купцы из Испании и Португалии не входили в число тех, кто подчинялся Cattaveri. Они оставались в подчинении Cinque Savi alla Mercanzia, или Торгового суда. Помимо этих чиновников, евреи в некоторых вопросах подчинялись ряду других органов. В начале XVIII века, при обстоятельствах, которые будут рассмотрены позже, власть над ними передали новому органу, который назывался Inquisitorato sopra gli Ebrei.

Начиная с 1516 года, когда в интересах городских бедняков евреев на ограниченный период допустили в Венецию, община могла считать, что прочно укоренилась в городе. Хотя впоследствии ее существование один или два раза подвергалось угрозе, оно никогда не пресекалось. Тем не менее евреям так и не удалось избавиться от временного и условного статуса, которым изначально было обусловлено их пребывание. Иногда, по истечении срока действия очередного договора (condotta), им приходилось договариваться с властями о продлении договора (ricon-dotta) на очередной краткий период в три, пять или десять лет. Евреям позволяли остаться в Венеции только на том условии, что они и дальше будут держать ссудные банки в интересах города. Правда, в продлении договора им никогда не отказывали; но, если бы срок очередного договора истек без продления, евреи автоматически вынуждены были бы покинуть город. Такая система была принята в то время, когда евреев в Венеции едва терпели, а сама Венеция была еще не столь известна в еврейском мире. Подобная система продолжалась и во время расцвета общины, когда она играла заметную роль в общественной жизни и пользовалась в Италии непревзойденной известностью. Гетто продолжало свое существование на прежних условиях даже тогда, когда повсюду началась эмансипация евреев. Не все условия были фикцией. Время от времени в очередной договор включали новые условия, не лишенные значимости; так, в конце XVIII века в договор включили условия, соответствовавшие переменам в государственной политике.

Одну неотъемлемую часть системы гетто в Венеции соблюдали с особой строгостью — речь идет о ношении отличительных знаков. Эта уловка, впервые изобретенная одним мусульманским правителем с целью унизительного выделения равно всех неверных, попала в Европу и стала дополнительным средством угнетения евреев после Латеранского совета 1215 года. В Венеции меру впервые ввели в 1394 году. Отличительная метка представляла собой круг из желтой ткани размером с булку хлеба за 4 пенни. Ее следовало нашивать на верхнюю одежду в области груди. В других местах Италии вплоть до середины XVI века данное правило чаще всего нарушалось. Однако в Венецианской республике к такой мере относились серьезно, поэтому в течение XV века ее вводили заново не менее девяти раз. Первоначальную нашивку сочли недостаточно заметной; кроме того, ее без труда можно было скрыть. Поэтому в 1496 году ее форму изменили. Отныне все евреи обязаны были носить желтый головной убор или шляпу, покрытую материей этого цвета. Такой знак различия был еще более неприятным, чем предыдущий. Позже, в конце XVI века, обязательный для евреев цвет сменили с желтого на красный[15]. В 1680 году один француз-путешественник описывал шляпу, покрытую снаружи алой тканью, с черной обивкой и каймой. При этом беднейшие обитатели гетто покрывали головные уборы не тканью, а клеенкой.

Время от времени, вплоть до конца XVIII века, эту позорную повинность вводили заново. В 1680 году власти приказали строго преследовать тех, кто подстрекал евреев избавиться от такого отличительного знака. В 1720 году все население попытались привлечь к помощи в проведение в жизнь указа, по которому любой венецианец, увидевший за пределами гетто еврея в головном уборе неустановленного цвета, обязан был сбить такой убор с его головы и передать нарушителя властям. В случае если еврея признавали виновным, доносчика ждала награда. Впоследствии евреи пытались обойти унизительную повинность, закрывая головной убор требуемого цвета черной клеенкой. В 1724 году такие уловки были запрещены. Обязанность носить отличительные знаки периодически возобновлялась вплоть до второй половины XVIII века. Однако ко времени падения Венецианской республики данное условие полностью вышло из употребления, так как унижение евреев к тому времени (как заметил один неприязненно настроенный наблюдатель) и без того было полным.

Противодействие унижениям было упорным и долгим. Вплоть до конца XVI века община вносила сравнительно крупные суммы для защиты своих членов, которых посадили за решетку «по причине черной шляпы». Однако сопротивление оказалось тщетным. От обязанности носить головной убор определенного цвета освобождались лишь привилегированные лица, например студенты Падуанского университета, протеже иностранных держав, например Якоб Мантино, или награжденные за заслуги перед государством, например семья Исраэля Конельяно, а также некоторые уроженцы острова Закинф, отличившиеся на войне с турками. Если евреи выезжали за пределы города и тем самым становились беззащитными перед нападками, им позволяли избавляться от отличительных знаков и надевать черные головные уборы, подобно прочим гражданам, а также носить мечи для самозащиты. Однако это было единственным исключением. Последствия оказались любопытными до крайности. В конечном счете красные шляпы, служившие отличительным знаком для венецианских евреев, приобрели у них почти статус святости. С начала XVII века этот цвет выбирали для своих головных уборов раввины, которые руководили богослужениями в синагогах. Ближе к концу XVIII века, когда обычай устарел, раввины, проявив ненужный консерватизм, продолжали одеваться по-старому, сохраняя, вопреки многим, эту унизительную примету!

В остальном политику венецианского правительства по отношению к евреям можно считать умеренно справедливой. Религиозные преследования того рода, какие существовали в других областях Италии, в Венецию никогда не проникали. В этом отношении республика как бы подчеркивала свою независимость от папской власти. Притязания Ватикана на власть над евреями встречались упорным и успешным сопротивлением на том основании, выдвинутом фра Паоло Сарпи, что евреи — неверные, а не еретики. В других местах Италии в католических храмах регулярно произносили проповеди, в которых евреев призывали перейти в христианство; евреев заставляли присутствовать на таких проповедях. Так происходило везде, кроме Венецианской республики, несмотря на все усилия церковников. В 1570 году общину официально освободили от этой обязанности, что повторили в 1601 году и записали в очередном договоре как основную привилегию евреев. Так церкви не позволили руководить евреями. В Падуе влияние церкви было столь сильным, что она не собиралась легко отказываться от своих притязаний. Центральное правительство предупредило местные власти, что не потерпит никаких новшеств в этом отношении; как проницательно заметили правители, «решительные меры в религиозных вопросах скорее приведут в ярость тех, против кого они направлены, чем наставят их на путь истинный». Тем не менее церковь не желала уступать; и, вплоть до начала XVIII века, в Падуе по-прежнему читали проповеди, призывающие евреев обратиться в христианство (до наших дней сохранился текст одной такой проповеди, которую читали в храме августинцев-еремитов в 1715 году). Однако из-за отсутствия содействия со стороны правительства маловероятно, чтобы такие проповеди доставляли евреям серьезное неудобство.

Насильственное присутствие на проповедях было не единственным средством, изобретенным церковниками для насильственного обращения евреев в католичество. Еще одним средством (его поощряло бытовавшее в народе суеверие, по которому склонившего еврея креститься ждет рай) было похищение и крещение детей. На территории Венеции такие случаи не стали распространенными, как в Риме, где они вплоть до XIX века продолжали вселять ужас в евреев. Уже в 1502 году подобные действия были запрещены в Венецианской республике. Запрет соблюдался неукоснительно. Сарпи высказал свое ученое мнение: обращать в иную веру создание, не способное мыслить, — не просто несправедливость, но настоящее преступление. Сто пятьдесят лет спустя такую точку зрения повторил в своем благородном меморандуме советник Трифоне Вракьен. Поэтому правительство как могло противодействовало попыткам религиозных фанатиков, пытавшихся следовать примеру Рима. Время от времени, вплоть до падения Венецианской республики, власти повторяли запрет крестить еврейского ребенка без согласия его родителей. В одном случае, после консультации с советниками по церковным вопросам, власти запретили крестить брошенного трехлетнего мальчика еврейского происхождения, который бродил по улицам. Такое проявление либерализма в ту эпоху можно считать уникальным. Зато крещение людей взрослых считалось богоугодным поступком; после того как новообращенные крестились, делалось все, чтобы оградить их от еврейского влияния. И в наши дни можно видеть мраморную табличку за воротами гетто, которая запрещала вход туда любому неофиту под страхом сурового наказания. Как и в большинстве итальянских городов, в Венеции имелся особый дом для новообращенных (Casa dei Catacumeni), расположенный на Фондаментине, куда не имел права приближаться ни один еврей. В 1794 году властям выдали трех евреев-старьевщиков за то, что они посмели пройти мимо окон этого дома, нараспев, по своему обычаю, предлагая свой товар. Несмотря на такие меры предосторожности, в Венеции имелось довольно мало новообращенных среди видных евреев. Исключение составлял Самуэль Нахмиас, он же Джулио Морозини (1612–1687), который впоследствии поступил на папскую службу в Риме. Из его трактата, посвященного обращению евреев в христианство, Via della Fede, можно почерпнуть немало сведений из истории гетто в его время.

Вообще говоря, защита евреев от насильственного крещения имела и обратное действие. Как уже отмечалось, с конца XVI века Венеция была одним из немногих по преимуществу католических государств, где марранам из Испании и Португалии беспрепятственно позволяли возвращаться к вере своих предков. Совершенно по-другому относились к переходу в иудаизм христиан. Когда героический прозелит Николас Антуан (швейцарский пастор, принявший мученическую смерть на костре в Женеве в 1632 году) попытался в Венеции перейти в иудаизм, раввины разубеждали его, не жалея сил. В то же время Иоганн Петер Спет, он же Мозес Германус (ум. 1701), видный уроженец Венеции, принял иудаизм в Клеве.

Бесславный кровавый навет, причинявший евреям в прошлом несказанные страдания, в Италии никогда не был особо распространен. Венецианское правительство, единственный раз пошедшее на поводу у толпы в конце XV века, после якобы мученической смерти Симона Трентского, позже не оказывало ни малейшей поддержки подобным притязаниям. В 1603 году, когда сходные обвинения предъявили в Вероне, обвиняемого судили честным судом и полностью оправдали. С тех пор подобным случаям не давали хода. В 1705 году на Пасхальной неделе перед церковью Святого Джакомо, возле Риальто, выставили большую картину с изображением мученической смерти христианского ребенка (предположительно Симона Трентского) от рук евреев, с подстрекательской надписью. Подобная выходка призвана была воспламенить страсти — тем более что именно тогда выдвинули схожее обвинение против нескольких римских евреев в Витербо. Начались волнения. Поэтому Gastaldi, то есть светские власти общины, отправились во дворец дожа. Они попросили защиты и напомнили о том, что случилось двести тридцать лет назад. Avogadori di Comun сразу же приказали доставить им картину; поняв, что власти гетто не преувеличивают, они немедленно приказали убрать картину. Такая решительность способствовала тому, что больше никаких клеветнических измышлений на территории Венецианской республики не возникало — вплоть до самого конца. К сожалению, после падения республики кровавые наветы возобновились; один из них имел место в 1857 году. в Ровиго во время австрийского правления; другой — в конце XIX века на острове Корфу. Сравнение явно в пользу правительства Венеции.

Терпимость и защита, какой пользовались евреи Венеции, ни в коем случае нельзя назвать проявлением справедливости, да они и не были на то рассчитаны. Более того, вплоть до самого конца официальным разумным основанием для такой политики считалось сохранение банков в гетто в интересах беднейших горожан. Впрочем, такое условие не было для евреев чем-то невыносимым. В конце XVIII века, когда еврейская община пришла в полный упадок и даже власти признали ее обнищание, ежегодные выплаты по-прежнему составляли 65 тысяч дукатов. В эту сумму входили, помимо обязательного взноса на содержание банков, ежегодная подать в размере 25 тысяч дукатов, выплата 25 тысяч дукатов на покрытие аренды домов, 2621 дукат на нужды Milizie del Mare, или Военно-морской коллегии, и 100 дукатов — на содержание каналов. Кроме того, с евреев ежегодно брали еще 10 тысяч дукатов единовременно во время военного положения, которое в течение долгого периода времени было обычным состоянием для Венеции. В трудные времена от евреев ждали и других «добровольных» выплат значительных сумм. Можно без труда подсчитать, сколько платила община в период своего расцвета. В XVII веке ежегодная подать доходила до 85 вместо 25 тысяч дукатов. Скорее всего, другие платежи росли пропорционально. Во время Критской войны община вынуждена была ассигновать Венеции крупные суммы; за пять лет она выплатила 670 с лишним тысяч дукатов. И позже евреев эксплуатировали не меньше. В 1669 году они ссудили правительству 100 тысяч дукатов под скромные 4 процента годовых; в 1681 году — еще 150 тысяч; такую же сумму в 1686 году; и 100 тысяч (для чего пришлось привлечь к помощи еврейские общины Ровиго и Вероны) в 1691 году — в общей сложности полмиллиона дукатов меньше чем за четверть века! В конце концов евреи предоставили в виде ссуд государству 1 миллион 500 тысяч дукатов под различные проценты, которые никогда не были высокими.

Помимо общих обязательных выплат государство получало крупные суммы и от отдельных еврейских купцов. В XVII веке 270 человек заплатили в казну в среднем от 2 до 10 дукатов за человека за разрешение проживать в Венеции, а несколько самых богатых купцов платили до 600 дукатов. Огромными были и таможенные выплаты. Даже в XVIII веке один богатый купец заплатил за двадцать лет почти полмиллиона дукатов. В обычные годы, по приблизительным подсчетам, государство получало от евреев 142 254 дуката ежегодно в виде прямых сборов, не считая в среднем 120 тысяч дукатов в виде таможенных сборов. Еще до того, как численность еврейского населения в Венеции достигла максимума, говорили, что евреи ежегодно выплачивают в казну целых 200 тысяч дукатов.

Помимо обязательных взносов в казну, на еврейскую общину налагались другие многочисленные повинности. Хотя они не были такими обременительными, как денежные выплаты, доставляли немало хлопот и унижений. Так, когда с официальным визитом на Лидо приезжали магистраты для инспекции артиллерии, евреям надлежало за свой счет устроить им пышный прием. И во вторник на Масленой неделе им приходилось устраивать развлечения для синьории. Всякий раз, когда дож в своем дворце давал официальный банкет (а в XVII–XVIII веках Венеция славилась роскошью), они должны были украшать дворец коврами и гобеленами. По случаю визита зарубежного монарха или иного видного деятеля, которого принимали за государственный счет, евреи поставляли всю обстановку для дворца или апартаментов, отведенных знатным гостям. Власти считали, что евреи, торговавшие подержанными вещами, без труда достанут все, что требуется. Учитывая неизбежные амортизацию и дополнительные расходы в виде взяток мелким чиновникам, такие повинности, скорее всего, становились довольно тяжким бременем для общины.

Помимо денежных выплат в казну, евреев облагали и другими, более мелкими, обязательствами. Так, в прошлом они обязаны были ежегодно выплачивать 20 или 25 цехинов церкви Святого Иеремии, в приходе которой находилось гетто. Позже, когда выплату упразднили, они должны были предоставлять церкви все необходимое для модели Гроба Господня, которая каждый год сооружалась перед Пасхой. Во время поста они обязаны были поставлять драпировку для кафедры проповедника. Даже полиция требовала выплат. Когда вступал в должность новый Messere, или Capitano Grande (как назывался начальник сбиров, или полицейских служителей), он наносил официальный визит в гетто. На центральной площади для него ставили кресло. Заняв свое место, он обещал, что будет бдителен, чтобы обеспечить евреям «счастливое (временное) пребывание» в городе. В обмен за такое милостивое заявление к нему подходил представитель Gastaldi и с низким поклоном вручал ему кошель с 60 дукатами.

Община обеспечивала все нужды гетто и платила за все привилегии полуавтономии. Поэтому евреи сами оплачивали, например, освещение и уборку улиц, что в других кварталах осуществлялось за государственный счет. Помимо сборщиков мусора, имелись и другие должностные лица, получавшие жалованье, например секретарь общины или sagatino, то есть мясник, который проводил забой скота в соответствии с требованиями еврейских законов (Галахи). Более обременительной была обязанность содержать привратников, которые выступали в роли тюремщиков. Им платили жалованье и возмещали разовые расходы. Наконец, регулярно раздавали деньги беднякам за счет общины, не считая частной благотворительности. В конце XVIII века такие выплаты в среднем составляли 190 лир в месяц.

Огромные суммы, требуемые для покрытия многочисленных расходов, собирались благодаря внутреннему налогообложению. Право на него было официально получено в 1527 году. Платить обязаны были все от 20 до 60 лет; неплательщикам запрещалось покидать пределы гетто. В период расцвета в венецианской еврейской общине назначали нескольких tansadori, как их называли; они решали, сколько должен заплатить каждый отдельный человек. С этой целью они встречались ежедневно на два часа в течение 45 дней. Заняв должность, они клялись в соблюдении тайны перед ковчегом со свитками Торы. Если кто-либо из них разглашал результаты дискуссии, ему следовало публично попросить божественного прощения в синагоге. Каждые полгода счета просматривали и проверяли два аудитора (избираемые на срок в два с половиной года). В 1685 году ввели новшество. С тех пор каждый из tansadori в отдельности составлял реестр своей оценки имущества каждого отдельного лица. Затем выводилась средняя общая оценка; ⅕ часть от полученной суммы составляло то, что человек должен был заплатить.

Конечно, такие системы подсчетов были явно неудовлетворительными, поскольку учитывали скорее не доход человека, а его расходы. Таким образом, больше приходилось платить щедрым и меньше — расчетливым. Более того, подобные подсчеты трудно было сохранить в секрете. В тесном же гетто, обитатели которого были не только соседями, но и конкурентами, жизненно важным было соблюдение тайны. Поэтому в конце XVII века в Италии получила распространение новая система, основанная на самооценке. Каждый обитатель общины в присутствии нескольких свидетелей (как правило, раввина и секретаря) клал в сундук ту сумму, которую, по его мнению, ему следовало заплатить. Свидетели предотвращали попытки явного мошенничества. Всем, кто пытался уклониться от уплаты налога, угрожали херемом (отлучением). Система cassella, как ее называли (от cassa, то есть «сундук» для сбора взносов), была введена в Венеции в 1699 году. Вначале ее, с одобрения сената, в виде опыта ввели на два года для всех трех «народов». В других городах Италии, например в Падуе и Вероне, эта система получила почти постоянный статус. Однако в Венеции ее сочли недостаточной; и в 1710 году решено было передать вопрос в руки раввинов, которые заключали с каждым обитателем гетто отдельное соглашение. Каждый платил столько, сколько подсказывала ему совесть. Соглашение составлялось без одобрения гражданских властей, что в то время вызвало много неприятных замечаний. В 1722 году, после полувекового эксперимента, ввели другую систему, довольно близкую к оригинальной. Подсчеты снова поручили тайным аудиторам. Ранее максимальный налог, который мог налагаться на отдельного человека, ограничивался 500 дукатами, но позже сумму удвоили. Такое ограничение довольно любопытно, поскольку вступает в противоречие со всеми тогдашними тенденциями. Вплоть до середины XVIII века каждый из трех «народов» существовал автономно в финансовом отношении. В трех группах независимо собирались суммы, которые «немцы», «левантинцы» и «западники» вносили по собственным правилам — впрочем, в целом они оставались очень похожими. И только в 1726 году три группы проживавших в гетто евреев впервые договорились избегать споров. Был сделан первый шаг к слиянию.

Сходная система налогообложения применялась и к иностранцам, что, конечно, было справедливо. Приезжие наравне с местными уроженцами пользовались всеми преимуществами, и общинными, и гражданскими, за которые община так много платила; было правильно, что они участвовали в общих расходах. Вместе с тем общины, из которых они прибывали, также требовали от них взносы. Поэтому в Италии часто возникали стычки по этому поводу. Ни одна сторона не хотела отказываться от своих притязаний. Со всех сторон сыпались угрозы в отлучении; иногда, по отношению к особо упорствующим отказникам, угрозы воплощались в жизнь. Наказанные обращались ко всем видным раввинам того времени, чтобы те разрешили крайне щекотливый вопрос. Венецианская община упорно пыталась взыскивать налог со всех коммерческих операций, которые вели на ее территории «иностранные» евреи, которым соответственно предписывалось вести учет всем своим операциям. В 1736 году и для них ввели систему cassella; всем иностранцам следовало платить определенную долю, от ⅛ до ½ процента, со всех сделок, совершенных ими на территории Венеции. В 1791 году разгорелась ожесточенная ссора между раввинатами Венеции и некоторых других городов. Поводом стала допустимость по иудейским законам принуждения иностранцев к таким выплатам и угрозы херема. С различными общинами на материковой части территории Венеции удалось договориться о взаимном освобождении от таких выплат. Левантийские купцы, подданные Османской империи, платили фиксированную сумму в размере ⅛ процента. И лишь после двухлетнего проживания на территории Венеции они обязаны были платить такой же налог, как и местные евреи. Такое же исключение распространялось и на выходцев с Корфу, которые всегда пользовались привилегиями.

Что касается внутренних дел, еврейская община (или, как ее все называли, Universita degli Ebrei) обладала автономией в определенных рамках. По своему устройству она представляла собой демократию в старом смысле слова, то, что сегодня скорее назвали бы олигархией. Правда, соответствующие тенденции в еврейской общине были выражены не так отчетливо, как собственно в Венеции или любой другой республике Италии эпохи Возрождения[16]. Верховная власть находилась в руках «конгрегации» (большого совета, или «кахал гадоль»), куда входили все главы семей, проживавшие в гетто и вносившие более 12 дукатов ежегодного общинного налога. В XVII веке их насчитывалось немногим более 100 (60 «западников», 12 «левантинцев» и 40 «немцев»). Они составляли примерно ⅙ от общего числа взрослых мужчин. Большой совет позволяет примерно судить о распределении богатства в общине. Время от времени возникало недовольство из-за деспотизма меньшинства над теми, кто не так одарен земными благами, как они сами. Однако сравнительный абсолютизм такой «олигархии» смягчался большим почтением, с каким евреи всегда относились к учености. Это придавало веса раввинам и ученым (и они никогда не стеснялись им пользоваться) в управлении делами общины.

Во главе большого совета, который собирался лишь в крайних случаях или для обсуждения вопросов особой важности, стояли семь Capi или Gastaldi (Parnasim или Memunim, как их называли на иврите), которые вместе образовывали Va’ad Katon, или совещательный совет. Gastaldi представляли венецианских евреев во всех делах с внешним миром. Им передавали правительственные указы; они же в экстренных случаях обращались к властям. Кроме того, по итальянскому обычаю, Gastaldi вмешивались в старинные прерогативы раввинов и исполняли роль судей во внутренних делах гетто. Они же рассматривали гражданские иски, если обе стороны взывали к их решению. Однако их вмешательство в другие дела или принуждение сторон к подчинению их юрисдикции сурово подавлялось гражданскими властями. Даже в этих еврейских судах, по обычаю, каждую сторону представлял опытный адвокат, что, впрочем, от всей души порицали тогдашние раввины. Кто-то из членов совета (в отдельных случаях с одним помощником) выступал в роли Gabbai (податного инспектора, или esattore). Он собирал общинные налоги. Другой член совета служил Gizbar (кассиром) и следил за расходами.

Совещательный совет избирался общим советом каждые два с половиной года тайным голосованием. От участия в голосовании отстранялись близкие родственники кандидатов. Перевыборы допускались лишь один раз, но никому не позволялось занимать пост более пяти лет. На выборах председательствовал один из действующих Capi. Ему помогали два инспектора и секретарь. По три из семи членов совещательного совета представляли испанский и немецкий «народы» соответственно, седьмой был представителем левантинцев. Начиная с 1645 года от каждого «народа» туда назначались по одному дополнительному, почетному Capo; ими становились кандидаты, которых едва не избрали на должность. Таким образом, количество членов совета дошло до десяти. Однако в XVIII веке, когда численность населения сократилась, их количество сократили до пяти. Сходным образом внутренними делами каждого из трех «народов» управлял совет, состоявший из двух старост, двух сборщиков налогов и двух казначеев. Кроме того, каждый «народ» ежегодно выбирал двух Parnase Mezonot, которые надзирали за тем, чтобы пища готовилась по законам кашрута.

Естественно, некоторые евреи были недовольны тем, как ими управляют. Время от времени, начиная с середины XVI века, отдельным лицам запрещали, под угрозой отлучения, вмешиваться в дела общины или обращаться к руководству напрямую по вопросам, которыми занималась община в целом.

Единственным наказанием, с помощью которого община могла добиться подчинения своим законам, было отлучение (херем). Почти всякий важный внутренний указ, связанный с налогообложением или другими вопросами, обычно включал в себя условие, по которому ослушников ждало временное или постоянное отлучение от общины. Как правило, угроза достигала цели; херема боялись все, хотя его условия были общими, и дело касалось лишь совести каждого отдельного человека. Однако иногда отлучение было направлено на конкретного ослушника; в таких случаях оно было действеннее. Наказанный практически исключался из общины. Никто не имел права разговаривать с ним или вступать в какие-либо отношения. Его не учитывали в обычном кворуме для молитвы. Если он хотел жениться, никто не желал проводить обряд бракосочетания; его ребенку не делали обрезания. Если в семье отлученного кто-то умирал, тело нельзя было хоронить в освященной земле. В тот период, когда орбита еврейской жизни была почти полностью ограничена рамками общины, такое наказание было действительно ужасным. Случаи полного исключения практически неизвестны. Видимо, такое наказание и сопровождавшая его церемония внушали благоговейный ужас. Видные представители общины собирались в одной из синагог. Открывали ковчег со свитками Торы. Зажигали черные свечи. Трубили в бараний рог, как в главные праздники иудейского года. Во время этой вселяющей страх церемонии один из раввинов (выбираемый по жребию, чтобы избежать какой-либо личной ответственности) зачитывал вслух ужасные условия наказания (херема), которые потом повторяли по всему гетто.

Духовное руководство, общий контроль над проведением обряда херем, осуществляли представители церкви. Однако в 1561 году патриарх (высший сановник венецианской церкви) уполномочил налагать такое наказание под свою ответственность любых трех раввинов и пятерых из семерых представителей светской власти в общине. Конечно, система без труда приспосабливалась к вмешательству извне. Иногда сурово наказывали за сравнительно мелкие проступки; судя по всему, иногда строгость наказания вызывалась личной неприязнью. Обиженные часто жаловались на представителей власти; иногда такие жалобы становились поводом для снятия столь безрассудно наложенного наказания. В 1581 году, а затем снова, в 1606 году, внутренние власти временно лишили права херема. Наконец, в 1671 году право надзора перешло от патриарха к Cattaveri, которые и так уже управляли многими сторонами жизни еврейской общины. Даже тогда споры не закончились, и внутри гетто продолжались конфликты между представителями светской и церковной власти. В 1752 году противостояние вылилось в настоящий бунт раввинов. 24 января того года, чтобы не произносить приговор, к которому они питали особое отвращение, все пять раввинов вместе подали в отставку, предварительно официально зарегистрировав свой поступок у нотариуса. После них в должность вступил некий Авраам Пасифики; он послушно сделал то, что от него требовалось. Вот любопытный пример конфликта церкви и государства, который не миновал даже гетто.

В одном отношении правительство Венецианской республики находило гетто весьма полезным. По закону евреям запрещалось торговать новыми товарами. В результате торговля подержанными вещами в Венеции сосредоточилась преимущественно в гетто. Естественно, туда отправлялась большая часть украденных в городе вещей для перепродажи. Поэтому власти регулярно приказывали отлучать от общины тех, кто покупал те или иные вещи. На самом деле такие угрозы служили лишь предупреждением о статусе недавно украденных вещей, подобно извещениям, которые полиция рассылает в ломбарды в современных городах. В Государственном архиве Венеции сохранились два тома, содержащие «разрешения на отлучение». В основном они связаны с делами такого рода и датированы 1605–1794 годами. В 1728 году надзор за соблюдением формальностей перешел от прежних инспекторов strazzaria (старьевщиков) к Cattaveri.

В Новом гетто располагались ломбарды, или ссудные банки, которые играли столь важную роль в истории общины. Можно себе представить, как эти банки постоянно осаждала толпа бедных венецианцев с залогами в руках: им требовались совсем небольшие суммы денег на покрытие основных расходов. Именно ради них евреям разрешили проживать в Венеции, и до самого конца они служили официальным предлогом терпимости, выказываемой властями. С годами прибыль, получаемая от банков, упала и в конце концов исчезла совсем. Но содержание таких заведений в интересах бедняков города по-прежнему вменялось в обязанность общине в целом. Со временем из привилегии она превратилась в тяжкое бремя. Процентная ставка снизилась с 12 до 10 процентов, а позже до экономически невыгодных 5 процентов. В течение XVI века количество ссудных банков менялось. В 1573 году, возможно в связи с отменой недавнего указа об изгнании евреев, община предложила пожертвование в размере 50 тысяч дукатов. Эта сумма должна была стать капиталом для содержания двух банков, в которых беднякам давали под залог небольшие ссуды, не превышающие 3 дукатов. Впоследствии к ним добавились еще три подобных заведения. В 1591 году количество ссудных банков равнялось трем. Столько же их оставалось и впоследствии. В то же время всем остальным еврейским общинам на территории Венецианской республики (за исключением лишь Корфу) было приказано разделить бремя по содержанию ссудных банков со столицей. Вплоть до середины XVII века управление банками было сосредоточено в руках немногочисленных богатейших семей. В 1664 году, ввиду серьезных убытков, которые несли такие банки из-за низкой процентной ставки, стало невозможно содержать такие банки как частные предприятия. Поэтому управление ссудными банками перешло к общине в целом. Время от времени в банках брали значительные суммы на обслуживание. Так город Венеция был освобожден от обязанности нести расходы, которые существовали во всех других итальянских городах, по содержанию в интересах бедных Monte di Pieta, или благотворительных ломбардов, за государственный счет.

Вот почему вплоть до начала XIX века банки оставались характерной и неотъемлемой чертой гетто. Уже в 1786 году в официальном своде венецианских законов целый том на пятьсот страниц был посвящен правилам работы банков в гетто и их управлению. Всего, как уже было сказано, их было три. Их различали по цветам и называли «Зеленый», «Желтый» и «Красный». Банки обязаны были предоставлять под залог ссуды в размере до трех или, в исключительных случаях, до шести дукатов. Процентная ставка равнялась 5; к ней впоследствии добавили небольшой первый взнос. Текущую ставку следовало писать на большой доске, которую размещали на видном месте в банке. Для каждой операции требовалось выписать ломбардную расписку, на которой указывали дату, сумму и описание залога. Каждый банкир вносил депозит в размере 5 тысяч дукатов в качестве обеспечения для надлежащего ведения дел. Банки должны были работать в те часы, когда горожане могли проходить в гетто, за исключением суббот, праздников и официальных нерабочих дней. Если последнее условие выполняли неаккуратно, все магазины в гетто закрывали, а обитателям запрещали выходить за ворота; кроме того, на общину налагали крупный штраф. В законе подробно регулировались правила работы банков: предметы, которые можно было принимать в залог; порядок действий на случай пожара или кражи; внутренний контроль над банками; количество служащих, а также ведение счетов. Помимо рядовых служащих-евреев в часы работы в банках должны были постоянно присутствовать несколько клерков-христиан (естественно, за счет евреев), чтобы надзирать за тем, как там ведутся дела.

По истечении 13 месяцев невыкупленные залоги продавались на публичном аукционе на Риальто. Прибыль от продажи шла первым владельцам, в то время как убытки, конечно, несли банки. Навязывание товаров у ворот гетто строго запрещалось; molecchini, как называли тех, кто на это решался, подлежали порке на территории гетто и полугодовому тюремному заключению. В банках община должна была держать капитал в размере 100 тысяч дукатов. Впоследствии обязательную сумму удвоили. Капитал, очень значительный для тех дней, оставался мертвым. Более того, каждый год община должна была вновь пополнять его до требуемого минимума; община же покрывала убытки, понесенные банкирскими домами. С течением времени ежегодный дефицит нарастал. Так, за пятилетний период 1793–1798 годов, несмотря на сокращение оборота, возник пассивный баланс почти в 7 тысяч дукатов на все операции в размере 55 с лишним тысяч дукатов. Банки должны были исключительно удовлетворять требования бедняков-христиан. Бедняки-евреи таким правом не обладали; они не участвовали в прибылях учреждения, которые должны были содержать их единоверцы ценой таких неимоверных расходов!

Конечно, жизнь в гетто была сосредоточена вокруг синагог, хотя ни в коем случае не ограничивалась ими. Именно они образовали главную цель паломничества для всех гостей города. По одной старинной легенде, несколько еврейских мест поклонения, развалины которых еще долго оставались заметными, существовали на Джудекке в раннесредневековый период. Там молились проживавшие на острове левантийские купцы. Несомненно, во время короткого периода с 1366 по 1395 год официальной еврейской общине, которая должна была ссужать деньги, позволили содержать эти синагоги. Естественно, после изгнания евреев из Венеции в 1395 году их молельные дома пришли в упадок. В 1408 году евреям, жившим в городе, запретили проводить богослужения в домах, принадлежащих христианам. В 1426 году устройство синагог снова запретили. Конечно, тем, кто приезжал в Венецию по делам, приходилось довольствоваться тайными неофициальными богослужениями. По торжественным случаям, например на еврейские праздники, они возвращались в Местре, где существовало разрешенное еврейское поселение со всеми необходимыми учреждениями и где (по свидетельству путешественника, посетившего остров в 1483 году) имелась красивая синагога.

Когда из-за войн и беспорядков на материке евреи, жившие в Местре, вынуждены были искать убежища в Венеции, им снова разрешили там селиться, но богослужения были запрещены по-прежнему. Исключение составляли большие праздники 1513 года, когда власти дали на то разрешение. Даже после того, как община утвердилась в Венеции и евреям отвели отдельный квартал, запрет на богослужения был подтвержден особо. По особым случаям венецианским евреям по-прежнему приходилось ездить в синагогу в Местре. Однако в новых условиях подобное нетерпимое отношение было невозможным. Видимо, изменение политики началось после отмены указа об изгнании евреев 1527 года, так как год спустя в гетто основали старейшую из венецианских синагог. Еще до конца XVI века собственный молельный дом появился у каждой из различных национальных групп в венецианском гетто. У немецких евреев, представлявших самую многочисленную группу, синагог было несколько. Различия между ними особой важности не представляли; даже произношение на иврите, которое повсеместно служило водоразделом между евреями-ашкенази и сефардами, было одинаковым. Все они следовали итальянскому варианту произношения. Конечно, желание сохранить гимны, обычаи и порядки предков делало раздельные богослужения естественными. Таким образом, ни о каком расколе речь не шла. Необходимо также помнить, что еврейское население гетто настолько разрослось, что о том, чтобы ходить в одну синагогу, не могло быть и речи. В то же время строительство одной большой синагоги было бы воспринято властями города как богохульство. Проблему решали с помощью нескольких частных синагог. Вначале богатые семьи устраивали их у себя в домах; иногда они получали квазипубличный характер. Во всех или почти во всех таких синагогах богослужение велось на немецкий лад, ведь численность их прихожан намного превышала численность всех остальных групп в гетто, хотя немецкие евреи и не превосходили других в богатстве и общей значимости.

Венецианские синагоги в целом, как и культовые сооружения всех христианских религиозных организаций в Венеции, назывались scuole, то есть «школы». Данный термин восходит к простонародному немецкому Schul. Он подчеркивает, пусть и косвенно, образовательную сторону еврейских молельных домов. В Венеции, как и в других местах на северо-востоке Италии, синагоги строились по одной и той же архитектурной модели. Здание длинное и узкое, с рядами скамей, разделенных посередине проходом. С восточной стороны, по обычаю, размещали ковчег со свитками Торы. Но кафедра располагалась не посередине, как обычно, а строилась высоко у западной стены. Попасть туда можно было по лестнице из двух маршей, по одному с каждой стороны. Женщины сидели отдельно, на галерее, за закрытой решеткой.

Старейшая венецианская синагога, Большая немецкая синагога (Scuola Grande Tedesca), была основана в 1529 году, хотя сейчас в ней уже не проводят регулярные богослужения. Она расположена в дальнем углу Нового гетто, первого квартала, выделенного для еврейских банкиров, многие из которых были выходцами из Германии. Указанием на ее старину может служить то, что там никогда не поют знаменитый гимн Шломо Алкабеца, посвященный встрече субботы, «Леха доди» («Выйди, друг мой»), поскольку синагогу основали до того, как был сочинен этот гимн. Хотя другие венецианские синагоги, более подверженные внешнему влиянию, в конечном счете позволили его исполнение, в Большой немецкой синагоге исполнение этого гимна никогда не допускалось. Хотя здание неоднократно увеличивали и ремонтировали, оно по-прежнему сохраняет первоначальный облик.

Вскоре оказалось, что места недостаточно; и в 1532 году семья Кантони основала неподалеку от первого второй молельный дом того же обряда, что и первый. Scuola Canton, как ее называли, отличалась особой величественностью; по своему стилю она значительно превосходит остальные венецианские синагоги и с архитектурной точки зрения, и с точки зрения убранства. Ее капитально отремонтировали в 1859 году. Помимо этих двух, сохранилась заброшенная итальянская синагога с колоннадой; на табличке снаружи имеется траурная надпись в память разрушения Иерусалима. Ее основали в 1575 году, но свой нынешний облик она обрела лишь в следующем столетии.

Прошло совсем немного времени после отселения «левантийских» и «западных» евреев в Старое гетто, и они также обзавелись синагогами, где богослужение велось по их традициям. Две синагоги, богослужения в которых отличались лишь в мелочах, стояли фасадами друг к другу на противоположных сторонах маленькой Campiello delle Scuole. Обе они основаны в середине XVI века, хотя впоследствии перестраивались. Scuola Spagnuola, где многие беженцы-марраны впервые знакомились с настоящим иудаизмом, была основана в 1584 году. В 1635 году ее увеличили и отремонтировали под руководством Лонгены, самого видного венецианского архитектора своего времени, чья величественная соборная церковь Санта-Мария делла Салюте (воздвигнутая у входа на Гранд-канал в благодарность за избавление города от чумы 1630 года) является одной из главных достопримечательностей Лагуны. Та синагога была самой большой и самой величественной из всех имевшихся в Венеции; она свидетельствует о богатстве и вкусе культурных прихожан, которые ее соорудили. Внешняя простота резко контрастирует с величественностью интерьера и общим замыслом архитектора; она служит наглядным доказательством скромности и непритязательности, какие вынуждены были в тот период демонстрировать евреи в своих отношениях с внешним миром. Это здание, где сейчас находится официальная синагога еврейской общины, довольно неудачно реставрировалось в 1838 и 1894 годах. Напротив него стоит Scuola Levantina, возведенная примерно в то же время, хотя впоследствии перестроенная. Из всех венецианских синагог, отличающихся своеобразием и красотой, именно она больше других сохраняет свое характерное обаяние. Кафедра представляет собой шедевр резьбы по дереву; впереди находятся характерные изогнутые колонны (их форма повторяет форму колонн в Храме Соломона) и два огромных канделябра в форме рогов изобилия. Потолок слегка уступает в красоте. В этой синагоге по сей день проводятся будничные богослужения. На первом этаже размещается местное отделение Scuola Luzzatto, где читают лишь поминальные молитвы. Изначально там находилась одна из многих частных синагог в Венеции (богослужения в которых велись по немецкому обряду). Ее в XVII веке в собственном доме основал представитель семьи Луццатто. В XVIII веке, когда оказалось, что здание в аварийном состоянии, синагогу перенесли на нынешнее место. Еще одна частная синагога прекратила свое существование; это Scuola Meshullamim, принадлежавшая семье Мешуллам (дель Банко). Ее снесли во время перестройки Нового гетто в 1896 году; сохранился лишь старинный портал, увенчанный соответствующей надписью на древнееврейском языке. Только он напоминает о существовании синагоги и о славе семьи, которая ее основала. От Scuola Cohanim, которую основали и содержали представители семьи Коэн, не осталось даже этого. Последний из частных молельных домов, который исчез, назывался Midrash Vivanti. Его в 1853 году основал Якоб Хаи Виванте. Синагогу содержали главным образом на деньги от сдачи внаем мест и частных пожертвований, поскольку обычные налоги шли на покрытие общих долгов общины. Число мест было строго ограничено; обладание постоянным местом считалось завидной привилегией. Поэтому места считались личной собственностью тех, кто их занимал; они переходили по наследству от отца к сыну, а иногда завещались. То же относилось к членству в одном или двух существовавших в гетто религиозных братствах.

Религиозная жизнь венецианских евреев была сосредоточена в синагогах. Их посещали не только по субботам. Каждое утро до рассвета обитателей гетто будил сторож религиозного братства (хевра) «Шомерим ла-Бокер» («Стражей утра»), которые ходили от дома к дому, стучали в двери и призывали обитателей вставать. Через несколько минут они собирались в синагоге, слабо освещенной сальными свечами, и пели особые гимны до начала основного богослужения. Однако не они приходили в синагогу раньше всех; за некоторое время до них, за час или больше до рассвета, там собирались члены общины «Плакальщики Сиона». Они босиком усаживались на землю, чтобы при мерцании светильника, в котором всегда поддерживался огонь, исполнять особые плачи по падению Иерусалима. Постепенно синагога наполнялась; все больше верующих приходили туда молиться. На рассвете начиналось утреннее богослужение. Молитвы читались с полувосточным рвением; их произносили все, в разительном противоречии с хладнокровным отправлением тогдашних христианских богослужений; «не торжественно, отчетливо и по порядку, — как выразился один гость-англичанин в 1608 году, — а с помощью все более громких завываний, неразборчивого рева, как будто звериного рыка,». По завершении службы многие оставались в синагоге, чтобы учиться, поскольку в еврейской жизни учение с незапамятных времен ассоциировалось с религией. Опоздавшие должны были принимать участие в богослужении, как и те, кто пришел рано. В каждой синагоге имелась азара — преддверие, в котором размещались опоздавшие, пока не собирался кворум, достаточный для молитвы. Таким образом избегали беспорядка во время богослужения — явное доказательство того, что шум, отмеченный некоторыми наблюдателями-христианами, был вызван избытком рвения, а не отсутствием набожности, как им казалось. На утреннюю молитву сходились все обитатели гетто. Поэтому все необходимые объявления, как светского, так и религиозного толка, зачитывали вслух перед тем, как все расходились. Когда служба заканчивалась, несколько человек, выбранных раввином в качестве дежурных (Ma‘amad), собирали деньги на благотворительные цели и выполняли прочие поручения.

Богослужение вел платный кантор (Hazzan или Canta-rino), которому помогал помощник кантора (Mezammer). Кроме того, в каждой синагоге имелось по два служки, на плечи которых возлагалось большинство мелких общинных дел. В числе прочего они должны были временами выступать в роли nonzolo, или общинных плакальщиков.

Раввина едва ли можно причислить к должностным лицам синагоги. Городской раввинат обычно присваивал подающему надежды ученому звание помощника (Haber) после его женитьбы, в возрасте 18–20 лет. По обычаю, церемония происходила в субботу, в сопровождении ученой беседы; новичок должен был давать подходящие ответы на задаваемые ему вопросы. Обращение «рабби», «учитель» было редкостью по отношению к человеку до достижения им 30-летнего возраста: все обязанности раввина он мог принять лишь через десять лет. Семь старейших раввинов города образовывали официальный раввинат; место председателя переходило в порядке старшинства. В этом качестве они санкционировали издание новых трудов, выносили вердикты согласно иудейскому праву во всех подотчетных им делах. Часто им приходилось отвечать на обращения и запросы из других городов. Однако ревностная бдительность властей, с одной стороны, и светского руководства общины (Gastaldi), с другой стороны (как мы уже видели, светские власти общины исполняли роль независимого арбитражного суда), не позволяли итальянским раввинатам проявлять большую власть, за исключением чисто религиозных вопросов. Их лишили даже права херема, хотя они по-прежнему обязаны были оглашать такое решение. В 1616 году члены венецианского раввината торжественно договорились противостоять дальнейшим посягательствам на их авторитет со стороны светских властей. Впрочем, не похоже, чтобы они добились хотя бы малейшего успеха.

Звание раввина было почетным. Исполнение священных функций считалось благословением, а не бременем; за это не позволялось брать деньги. Если раввин был богатым купцом, ему не нужно было зарабатывать на жизнь своей ученостью. Отдельные раввины получали плату, выступая канторами в синагоге, обучая в одном из многочисленных религиозных братств гетто или даже произнося проповеди, — в тот период чтение проповедей не всегда относилось к сфере деятельности раввина. Однако в качестве раввинов они не получали ничего. И только в период упадка венецианского гетто несколько ослаб «любительский» и ученый статус раввина и появилась платная должность Rabbino Maggiore. Назначение нового Haber, первый шаг к званию раввина, считалось местной прерогативой. Однажды Исаак Леви, внук Леоне да Модены, получил такое звание в другом городе, потому что местный раввинат ему отказал (по его словам, из зависти). Последовал долгий спор, результатами которого главный герой остался недоволен. Благодаря тому случаю скудная иудейская автобиографическая литература обогатилась еще одним трудом.

Проповедь в Италии к тому времени имела четкую структуру даже в самых маленьких общинах. В Венеции особенно ценили красоту проповедей. Во всех синагогах регулярно произносились речи; но официальные проповеди читались в Scuola Spagnuola, поскольку она была самой большой. Привилегией на проповедь в Субботу покаяния, между Новым годом и Судным днем, обладала Scuola Grande Tedesca. В случае смерти кого-либо из членов общины, отличавшегося особыми ученостью и набожностью, читали особые поминальные проповеди, которые обычно повторялись через месяц и через год после даты смерти. Обычным временем для еженедельной проповеди были часы перед дневным субботним богослужением. Как правило, проповеди читали на итальянском языке с вкраплениями иврита; хотя в Левантийскую синагогу иногда приглашали ученых гостей с Востока, которые обращались к собравшимся на ладино, а в общине «западников» проповеди обычно произносили на португальском языке. Однако замечания проповедника обычно делались на иврите; и в течение долгого времени именно на иврите издавались те проповеди, которые их авторы хотели увековечить, — например, проповеди Леоне да Модены и Мозеса Альфаласа[17].

Различные ученые гетто остро конкурировали за то, кого из них выберут проповедовать; у каждого счастливчика появлялись завистники. Чтение проповеди считалось привилегией для самых красноречивых, но не обязательно для самых ученых. Поэтому проповедник (который получал ежегодный гонорар в размере ста дукатов) редко был официальным раввином. В других местах Италии, как, несомненно, и в Венеции, следовали христианскому обычаю, когда на кафедру ставили песочные часы, чтобы напомнить проповеднику о регламенте; правда, многие сомневались в допустимости применения песочных часов в субботу.

Примечателен широкий спектр проповедей, которые читали в гетто. Они отражали ассимиляцию иудейской и итальянской культур, столь характерную для тамошней жизни. В проповедях цитировались не только еврейские, но и древнегреческие, латинские и итальянские классики. Аристотеля и даже Виргилия цитировали почти с таким же почтением, что и Мишну или Маймонида.

Венецианские евреи славились своим красноречием; послушать проповеди в синагогах часто приходили и христиане. В дни расцвета гетто в число слушателей одаренного проповедника часто входила городская элита — священники, иностранные посланники, патриции, а иногда даже приехавший с визитом принц. Чаще всего гости восхищались, хотя их отношение не всегда было дружеским. Однажды, в середине XVII века, некий монах по имени Лукосино так возмутился услышанным, что отправился к властям с доносом. Городские власти издали указ: ни один еврей не имеет права проповедовать, если среди слушателей присутствуют неевреи. Кроме того, евреи в своих проповедях ни при каких обстоятельствах не имели права касаться вопросов веры. Однако, судя по всему, этому распоряжению подчинялись не слишком строго. В 1663 году Филип Скиппон, англичанин, посетивший Венецию в ходе кругосветного путешествия, слушал в гетто проповедь об Иакове. В своих записях он отметил любопытную подробность: голова проповедника была покрыта. Уже во второй половине XVIII века, когда обстановка радикально изменилась во многих отношениях, в гетто снова стали приходить католические священники и патриции, если ожидалась проповедь особенно красноречивого оратора.

Каждую субботу религиозная жизнь достигала своего пика. Во второй половине дня в пятницу гетто начинало меняться. Постепенно стихали шум и суета будних дней. Соседние с гетто улицы заполнялись фигурами в красных шляпах, которые спешили домой. За час до заката трубач, специально нанятый для такой работы, подавал сигнал в Новом гетто, и все заканчивали дела. Одновременно раввины собирались вместе и обходили гетто, дабы убедиться, что к дню отдыха сделаны все приготовления. Те же формальности повторялись через полчаса и через три четверти часа, когда делалось последнее предупреждение. Затем все лавки закрывались; верующие шли в синагоги. На следующие двадцать четыре часа вся деловая жизнь замирала. Банки не работали; окна в домах были закрыты ставнями. Какими бы срочными ни были потребности любого нееврея, ему бесполезно было приходить в гетто за деньгами. По тогдашним законам в субботу еврея даже не могли вызвать в суд.

Хотя евреям в целом запрещено было нанимать слуг-неевреев, властям хватило человечности разрешить исключение по субботам. Правда, такими особыми слугами могли быть только мужчины. Они зажигали свечи, разводили огонь и выполняли другие необходимые дела, традиционно запрещенные в тот день евреям. В подобном разрешении с особой жестокостью отказывалось в Папской области. В течение всего дня по гетто бродили бедняки-христиане, которые кричали: «Chi vuole appriciare il fuoco?»[18] За эту мелкую услугу их награждали корками и крошками хлеба, поскольку в день отдыха передавать деньги запрещалось. Таким образом, суббота оставалась идеальным временем отдыха, которое разнообразили лишь обычные церемонии, частые уроки и продолжительное богослужение в синагоге.

Еврейский год достигал своей кульминации во время осеннего празднования Нового года и Судного дня. Вскоре после этого наступал Праздник кущей. Гетто расцвечивалось и зеленело шатрами, которые повсюду воздвигались на улицах. Последний день праздников, Симхат Тора, постепенно превратился в нечто вроде карнавала, когда снималось напряжение после серьезности предыдущих недель.

Синагоги, украшенные богатыми драпировками и ярко освещенные, держали открытыми всю ночь. В гетто приходили многочисленные патриции и представители знати с женами, чтобы посмотреть украшения. Девушки и молодые замужние женщины надевали маски и переходили из одной синагоги в другую. Внутри разыгрывались крайне веселые сцены. Исполняли особые гимны, некоторые из них на величественные старинные испанские мелодии, вывезенные с Пиренейского полуострова беженцами. Тем временем собравшиеся пытались возместить недостаток инструментальной музыки, повторяя за музыкантами все движения. Однажды по случаю праздника Испанская синагога наняла оркестр. Однако из-за этого произошла такая давка, в которой пострадали как евреи, так и христиане, что пришлось вызывать стражей порядка. Единственным инструментом, против которого возражали власти, был орган, поскольку он слишком напоминал службу в христианских храмах. Впрочем, оркестр стал уникальным явлением; эксперимент больше не повторяли.

С незапамятных времен венецианские евреи хоронили своих мертвецов на острове Лидо, на плоском песчаном берегу, позже ставшем популярным курортом, который защищает Венецию от волн Адриатики. Здесь уже в 1386 году правительство уступило двум евреям, выступавшим от имени всей общины, клочок земли возле бенедиктинского монастыря. Именно там устроили место последнего упокоения для евреев. Два с половиной года спустя евреям разрешили обнести участок простой оградой, чтобы избежать частого для того времени осквернения могил. Позже всех умерших в Венеции евреев хоронили на кладбище в Местре. Однако после возрождения венецианской общины евреев снова начали хоронить на Лидо. Первоначальный участок неоднократно расширяли — в 1578 году и позже. Во время войны с Турцией в 1671 году на острове Лидо появились военные укрепления, а кладбище закрыли, впрочем, ненадолго. Именно там, под кипарисами, евреи продолжали хоронить своих покойников вплоть до недавних времен, на одном из самых живописно расположенных «домов жизни» в мире (современное кладбище, открытое ближе к концу прошлого века, находится буквально в нескольких шагах от старого). Здесь похоронены все великие фигуры венецианского гетто: Элия Левита, Леоне да Модена, Симоне Луццатто и многие другие. Большинство эпитафий на иврите; местные стихотворцы сочиняли их в искусной и сложной форме древнееврейского стихосложения, принятой в то время, хотя для современных ушей кажется, что подобная форма едва ли годится для такой торжественной цели. Многие эпитафии составлены на испанском или португальском языках; в некоторых случаях их венчают дворянские гербы, которые носили марранские семьи на Пиренейском полуострове. На многих надгробных плитах имеются и другие официальные символы. Так, на надгробии некоего Коэна изображены руки, раскинутые в жесте пастырского благословения. На надгробии Леви изображен кувшин, поскольку покойный был наделен привилегией омывать руки священнослужителя перед тем, как тот благословлял собравшихся. Несколько эпитафий, настоящие лингвистические диковинки, составлены сразу на нескольких языках; строфы приводятся то на иврите, то на итальянском, то на испанском. Такой прием кажется сейчас скорее уловкой, чем проявлением почтительности. На некоторых надгробиях мрамор остался таким же белым, а буквы на нем — такими же ярко позолоченными, как в тот день, когда они были выбиты.

Все набожные евреи считали своим долгом проводить покойного до места его последнего упокоения — или пройти за гробом хотя бы часть пути. На носилки с телом раввина или ученого человека клали экземпляры составленных им книг. Если человек погибал насильственной смертью, гроб покрывали его окровавленной одеждой. Особо выдающихся покойников вначале несли в ту синагогу, где он молился в течение жизни, и клали на катафалк, после чего проводили поминальную службу. Оттуда все еврейское население провожало покойника к воротам гетто. Там, в сопровождении не менее десяти плакальщиков из числа его близких людей, тело перевозили на Лидо в гондоле. Позже такой способ перевозки вызвал некоторое замешательство раввината. Раввины долго спорили, можно ли пользоваться такими средствами перевозки, если похороны проходят, например, в праздничный день. В Государственном архиве Венеции сохранилась карикатура XVII века. На ней изображены еврейские похороны. Карикатуру рисовал какой-то досужий клерк, не слишком почтительно относившийся к еврейским обычаям. За всеми приготовлениями к похоронам надзирал специальный орган, Hebrat Gemillut Hasadim, приданный каждой общине; он копировал последнюю «милость», о которой патриарх Иаков просил своего сына. Некоторые оставляли распоряжения, чтобы их тела впоследствии доставили в Палестину и захоронили в освященной земле. В таких случаях погребение на Лидо считалось временным.

О приеме и развлечении гостей гетто заботились особо. В определенных пределах гости могли рассчитывать на чью-то личную щедрость. Однако в Тревизо в XV веке глава конгрегации доставал из урны билеты; арендаторы домов, на которые выпадал жребий, обязаны были приютить бедных путешественников. Нечто подобное в то время существовало и в Венеции. Однако позже, когда община разрослась и гетто наложило некоторые ограничения, такая система стала невозможной. Поэтому в гетто появился приют, или хекдеш (буквально «имущество, выделенное на нужды благотворительности»), наполовину больница и наполовину постоялый двор, где бесплатно принимали бедных странников на несколько дней. Приют содержался на добровольные благотворительные взносы; иногда служка обходил дома жителей и собирал благотворительные взносы. Перед отъездом путника снабжали едой и мелкими деньгами, чтобы он мог добраться до соседнего города. За это отвечало общество Hebrat Zedah la-Derek. В исключительных случаях чужестранцев также снабжали рекомендательным письмом, подписанным всеми раввинами общины. Подателя письма характеризовали с самой лучшей стороны в расчете на щедрость единоверцев. Так поступали в особенности с теми, кто хотел собрать денег на приданое дочери, выкупить плененного родственника и т. п. Для путников побогаче в каждом итальянском гетто имелись постоялые дворы или гостиницы. Самая известная гостиница в венецианском гетто начиная с 1792 года располагалась в здании на территории Старого гетто, хотя в гетто имелись и другие постоялые дворы. Перед заселением каждый путник должен был получить разрешение от Esecutori alla Bestemmia, в чью задачу входило не допускать в гетто неверных. Конечно, именитые посетители, например раввины из Святой земли, могли рассчитывать на гостеприимство отдельных обитателей гетто, невзирая на общую тесноту. Многие богатые обитатели даже соревновались за право принимать таких гостей у себя во время их пребывания в Венеции.

В Венеции, как и в других местах, система школьного образования отличалась широтой и всеохватностью. Самые богатые нанимали своим детям наставников, иногда обладавших значительной ученостью. Они жили в домах у своих учеников. В число изучаемых предметов входили не только древнееврейский язык и иудаика, но и итальянский, а в некоторых случаях и латынь. В расписание обычно включали музыку и танцы; как ни странно, их часто преподавали люди, славившиеся своими раввинистическими познаниями! Довольно часто объяснения к урокам давались в стихах, и на иврите, и на местном языке. Не были забыты великие классики итальянской литературы — Данте, Петрарка и Ариосто; в гетто их знали так же хорошо, как и за его пределами. Фундаментальные философские труды классиков были доступны как в оригинале, так и в переводах на древнееврейский язык. Такое разностороннее образование было доступно не каждому ребенку. Тем не менее в гетто существовала неплохая система образования задолго до того, как мысль о всеобщем образовании распространилась повсеместно. Каждый «народ» содержал собственную школу, в которой могли бесплатно учиться все дети, как мальчики, так и девочки.

Разумеется, посещение школы не считалось обязательным; однако в принуждении не было необходимости, поскольку мысль о недопустимости образования для детей была совершенно чуждой евреям, в каких бы скромных обстоятельствах они ни жили. В поразительно современном духе количество учеников в классах тщательно регулировалось. Самых нуждающихся учеников в школе кормили. Общество «облачения голых» распределяло одежду среди беднейших учеников, а также нуждающихся учителей. Ежегодно проводили благотворительный сбор денег на празднование Хануки. Конечно, такое публичное образование, по сути, не было чисто религиозным, хотя изучение религии считалось основополагающей нравственной обязанностью. Даже в публичных школах преподавали не только иудаику, но и местный язык. Поэтому в тот период, когда повсюду распространялась неграмотность, в гетто неграмотность считалась явлением исключительным, если вообще существовала.

Учеба не прекращалась с достижением совершеннолетия. Образование для взрослых считалось у евреев самим собой разумеющимся за несколько столетий до того, как нечто подобное появилось во внешнем мире. При каждой синагоге имелись добровольные объединения, создаваемые с целью учебы. Для таких объединений величайшие ученые того времени регулярно комментировали классические иудейские тексты. Иногда богатые энтузиасты устраивали у себя дома нечто вроде высших учебных заведений; для преподавания приглашались известные ученые. Занятия в одной из таких импровизированных академий, основанной богачом Калонимусом Бельградо, проходили в саду, под открытым небом. Уроки проводились каждый вечер; обучение входило в число немногих занятий, разрешенных по субботам.

В начале XVII века в небольшом городе Конельяно за счет венецианской общины основали талмудическую академию (иешиву). Ученики съезжались туда со всей Италии, особенно из Папской области, где еврейскому образованию чинили препятствия. Если ученики продолжали образование без перерывов, они учились бесплатно; вот прототип бесплатного университетского образования, которое в большинстве стран и по сей день служит просто идеалом.

Общества в защиту образования составляли лишь небольшую часть целой системы сходных добровольных объединений, которыми была пронизана вся общественная и религиозная жизнь гетто. Многие общества создавались с чисто духовной целью: для поста, покаяния и вечерней молитвы, чтобы избежать божественного гнева и ускорить приход Мессии. Помимо них, многие объединения создавались и в гуманитарных целях. Как уже упоминалось, в гетто существовало Hebrat Malbish ‘Arumim, которое обеспечивало одеждой бедных учеников публичных школ. Еще одно общество, Hebrat Somek Nofelim, вносило за бедняков арендную плату. Hebrat Mattir Assurim поддерживало и в случае необходимости освобождало посаженных в тюрьму за долги; Hebrat Zedah la-Derek помогало бедным странникам собраться в путь; Hebrat la-‘Aniyye ha-‘Ir выступало в роли местной охраны для своих нищих. Существовали общество помощи роженицам и общество по обрезанию младенцев мужского пола. Во всех случаях нужды несчастные могли рассчитывать на помощь соседей в том или ином качестве. Если человек заболевал, утешать его приходили члены общества Hebrat Bikkur Holim, «Братства посещения болящих». Когда человек умирал, одно общество приглашало плакальщиков, другое же устраивало похороны. Почти не было таких экстренных случаев, которые оказывались непредусмотренными.

Не все такие объединения существовали на благотворительные взносы. Некоторые из них соответствовали скорее современным обществам взаимопомощи. Стоит отметить среди них «Общество по наделению невест приданым» (Hebra de cazar orphaos), возникшее в общине «западников». Оно было основано в 1613 году, когда правила одобрили Cinque Savi alla Mercanzia[19]. В общество входили пятьдесят членов, каждый из которых обязан был внести 50 дукатов. Среди первых участников, помимо уроженцев Венеции, было много выходцев из марранских общин Пизы, Гамбурга, Амстердама и даже Лиона. Членство было бессрочным и передавалось по наследству от отца к сыну; иногда его передавали по завещанию. Бенефициариев набирали из всех крупных сефардских общин того времени, даже издалека, из Цфата и Белграда. Дочери обедневших членов общества имели преимущественное право пользоваться его благотворительностью; других выбирали путем голосования. Самые удачливые получали приданое в размере 300 дукатов золотом; другие — серебром. Среди выбранных единогласно в XVII веке была дочь одного маррана, сожженного в Риме, «в знак освящения его имени», а также некая новообращенная Эстер, «дочь Авраама, отца нашего», которая впоследствии погибла мученической смертью — отдаленные отголоски какой-то неясной забытой трагедии религиозного преследования.

У этого объединения, как и у многих других учреждений «западной» общины в Венеции, нашлось немало подражателей как в гетто, так и за его пределами. По его правилам, от получения помощи строго отстранялись все, кто не принадлежали к кастильскому или португальскому «народу». Их примеру последовали левантинцы; в 1653 году они основали сходное объединение для членов своей общины, однако помощь составляла лишь 1/8 суммы, предоставляемой «западниками». Немецкий «народ», который с 1531 года получил возможность распоряжаться необычайно щедрым наследством, оставленным Вита дель Банко из Падуи с целью помощи бесприданницам, также учредил свое общество во второй половине XVII века. Даже за пределами Венеции у данного общества нашлись последователи. Так, через несколько лет общество, основанное в Ливорно, по свидетельствам современников, полностью скопировало венецианский устав.

Самым известным и богатым считалось добровольное объединение Hebrat Pidyon Shebuyim, «Братство по выкупу пленных». В 1648 году, когда всю Восточную Европу заполонили польские евреи, проданные в рабство атаманом Хмельницким и его казаками, братья-филантропы Абоаб из Венеции основали фонд с целью выкупа своих несчастных единоверцев. К 1683 году «Братство» добилось такого успеха, что его называли самым богатым и уважаемым среди еврейских объединений города. Сфера деятельности «Братства по выкупу пленных» отличалась необычайной широтой. Людей захватывали в плен в постоянных войнах в материковой Италии и даже в Венгрии и Польше; их продавали в рабство на галеры, ходившие в Адриатическом и Тирренском морях, от Марселя и Эльбы до Корфу и Закинфа — иногда даже в самой Венеции. Жертвы казаков на Севере и татар на Востоке; несчастные, стонущие в неволе в далекой Персии и жертвы так называемой «берберийской работорговли» — все рассчитывали на помощь венецианских Parnassim dos Cautivos, уверенные, что получат сочувствие и, если это в человеческих силах, освобождение. Но основная деятельность «Братства» была связана с пленниками-евреями, захваченными рыцарями-иоаннитами в ходе их хищнических набегов на турецкие корабли и привезенными на Мальту, где их продавали в рабство. Эта позорная практика продолжалась вплоть до Великой французской революции.

«Братство по выкупу пленных» находилось под покровительством левантийской и португальской общин; немецкий «народ», хотя его представители щедро жертвовали в фонд, не имел официальной доли в его делах. Такое положение дел объяснялось не отсутствием солидарности. Причина заключалась в том, что две сефардские общины находились в тесных общественных и торговых отношениях с Левантом и больше путешествовали морем. Поэтому они были больше заинтересованы в деятельности «Братства». Оно зависело от благотворительности лишь отчасти. Разумеется, добровольные пожертвования поступали из Венеции и других городов по мере того, как распространялась слава «Братства» и вести о его успехах (Филип Скиппон в 1663 году слышал, как в синагоге собирали взносы в фонд этого объединения). Гамбургская

община даже учредила дополнительное общество под названием Camara Cautivos de Veneza, с отдельным казначеем, или Gabbai. В особо экстренных случаях «Братство» обращалось за помощью к общинам в таких далеких городах, как Лондон, Бордо и Амстердам. Но такие меры считались дополнительными источниками дохода. Регулярные взносы поступали не от благотворительности, а от деловых операций. Во-первых, члены общества вносили в фонд определенную долю от своих ежегодных прибылей. Но главное, на все товары, доставляемые из Венеции корреспондентам-евреям в Леванте, назначался специальный налог в размере 1/4 процента. Налогом в размере 1/8 процента облагались все товары, вывозимые лично. Собственно говоря, такой налог служил своего рода страховкой; любое вмешательство в деятельность фонда негативно сказывалось на торговле с Турцией.

В тот период средства сообщения на Средиземном море были медленными и ненадежными. Иногда письмо из Венеции на Мальту шло 2–3 месяца. Поэтому у «Братства» возникла необходимость иметь на местах своих представителей. При иоаннитах евреи не были совсем изгнаны с Мальты. Им разрешалось там находиться, правда, лишь временно и со многими ограничениями. Зато венецианские купцы держали на острове своих представителей-корреспондентов, которые охотно оказывали услуги «Братству по выкупу пленных». Многие представители крупных компаний служили «консулами» в интересах «Братства». Они имели право на 5 пиастров комиссионных за каждого раба, освобожденного их усилиями, но не всегда пользовались таким правом. «Тем больше будет ваша заслуга перед Господом, — писали своему представителю в одном случае благодарные Deputados, как члены ассоциации назывались на испанском языке, — и Им будете вы вознаграждены тем более, что они принадлежат к народу, отличному от вашего».

После того как мальтийские галеры возвращались из грабительских набегов, «консул» приходил в тюрьму и проверял, есть ли среди пленников евреи. Часто они там оказывались; обычно ими становились мирные купцы, которые спокойно ходили на своих судах между левантийскими портами. Иногда в плен брали даже паломников на пути в Палестину. Для удовлетворения их насущных нужд агент выдавал им небольшую сумму денег от имени «Братства» и каждую неделю платил небольшое пособие. Их селили в особой комнате, отведенной им в тюрьме или bagnio. Они возвращались туда каждый вечер после принудительных работ днем — часто изнурительно тяжелых. Тем временем в Венецию посылали письмо, в котором указывали количество и имена вновь прибывших и суммы, которые требуют за их освобождение. Если речь шла об отдельном человеке, иногда «консулу» хватало имеющихся в наличии денег, чтобы выкупить его; более того, представитель «Братства» имел право тратить определенную сумму под свою ответственность, без дальнейших запросов. Когда, однако, прибывал целый корабль с пленниками, для сбора требуемой суммы приходилось обращаться ко всем заинтересованным сторонам. Часто рабовладельцы, пытаясь нажиться на чувстве еврейской солидарности, требовали чрезмерную цену за своих рабов и подвергали их самому жестокому обращению — иногда с роковыми результатами.

Иногда до освобождения несчастных пленников проходило много времени. Поэтому в XVII–XVIII веках на Мальте находилась довольно большая община рабов. По старинному разрешению они имели право хоронить покойников на своем кладбище и молиться в своей молельне, в комнате, которую им для этих целей отвели в тюрьме. Свитки Торы и книги на иврите присылали им из Италии. У них была даже печь, в которой они пекли пресный хлеб (опресноки) на Пасху. Все это делалось за счет венецианского общества Hebrat Pidyon Shebuyim и под надзором одного великодушного католика, который выступал представителем общества на месте. Эта история столь же примечательна и трогательна, сколь и вся история еврейского народа.

С началом XVIII века условия на Мальте не очень изменились. Однако венецианская община пришла в упадок и больше не пользовалась прежним влиянием. Зато сходные общества по выкупу пленных появились во многих крупных марранских центрах Западной Европы. Они уменьшали нагрузку на Венецию и в то же время ослабляли притязания к богатству благотворителей. Особенно стремительно росло богатство и значимость общины в Ливорно; эта община проявляла все больше интереса к торговле со странами Леванта. Поэтому общество, основанное в этом порту, постепенно взяло на себя функции вышестоящего органа в Венеции, который к середине XVIII столетия утратил свое прежнее влияние. Однако его пример был безмерно важен для организации выкупа пленных и оставил после себя долгую память о еврейской благотворительности на наивысшем уровне.

Глава 5

Жизнь в гетто

Венецианское гетто в зените его славы само по себе представляло собой настоящую школу жизни. Несмотря на окружавшие гетто высокие стены, здесь не чувствовалось той изоляции от внешних интересов и влияний, которые характеризовали тогдашнее общество в целом. Одних международных связей, которыми обладало гетто, было достаточно, чтобы нарушить ощущение обособленности. В гетто часто с деловыми целями приезжали торговцы из всех итальянских городов. Они привозили с собой последние новости еврейского мира: в Риме разгорелся новый скандал с похищением и насильственным крещением, раввины в Ферраре затеяли спор по пустяковому поводу, запрашивая мнения даже в Амстердаме и Константинополе, и т. п. Степенные купцы из Ливорно вызывали зависть рассказами о своей широкой терпимости и поразительных привилегиях; в то же время купцы из Папской области завидовали той сравнительной свободе от угнетения, какой наслаждались венецианские евреи, язвительно сравнивая собственные желтые шляпы с алыми, которые носили евреи в Венеции. Беженцы-мар-раны из Испании и Португалии, которые приезжали в Венецию, чтобы вернуться к вере своих отцов под покровительством льва святого Марка, рассказывали захватывающие истории о том, как в последнюю секунду сбежали от ловушек инквизиции. В гетто постоянно приезжали гости из Германии и даже из таких далеких стран, как Россия и Польша; этих последних гостей, несколько грубоватых, почитали за их легендарные познания. Впрочем, их почти не понимали, поскольку они изъяснялись лишь на невразумительном немецком диалекте, куда вставляли древнееврейские слова. Особенно часто они приезжали после 1648 года, когда всю Европу наводнили беженцы от погромов, устраиваемых казаками. В 1670 году к ним присоединялись жертвы недавнего изгнания из Вены. Купцы из Праги — частые гости гетто, приезжавшие в Венецию раз в несколько месяцев, — рассказывали о последних деяниях своего раввина-чудотворца. С ними соперничали гости из мусульманских стран Средиземноморского побережья в тюрбанах. Возможно, они привезли с собой обычай благотворительности, принятый в Османской империи.

Приезжали гости и из крупных сефардских общин на Севере — из Амстердама, Лондона и особенно из Гамбурга, с которым Венеция поддерживала тесные отношения. Иногда в XVIII веке гетто время от времени навещали даже гости из английских колоний в Северной Америке — какой-нибудь проницательный купец из Ньюпорта или Чарльстона, который сочетал путешествие в Европу с деловой поездкой. Регулярно приезжали делегаты от зарубежных общин, которые собирали деньги на какую-нибудь богоугодную цель — выкуп пленников или приданое осиротевшей дочери умершего ученого. Молодые люди, которые собирались изучать медицину в Падуанском университете, приезжали в венецианское гетто с рекомендательными письмами к местным светилам от какого-нибудь всемирно известного раввина, жившего к северу от Альп. Зачастую рекомендательное письмо сопровождалось просьбой истолковать какой-либо трудный для понимания вопрос еврейского права. В гетто находили приют и усталые путники издалека; они приносили с собой странные истории об изолированных еврейских общинах в далеких странах Востока. Например, в 1572 году венецианский дож по просьбе короля Португалии оказал содействие некоему путешественнику-еврею по имени Самуэль Жакар из Ормуза в Индии, который вез важные депеши императору Священной Римской империи. Во всякое время в гетто можно было встретить взволнованные группы паломников со всей Европы, которые готовились сесть на корабль и отплыть в Святую землю. Некоторые из них везли с собой прах своих отцов для погребения в освященной земле. В тяжелые времена или во времена беспорядков в венецианское гетто постоянно приезжали представители зарубежных еврейских общин, которые стремились объединить усилия для борьбы с очередным злом. Иногда их посылали узнать местную точку зрения или сведения об очередном лжемессии, который объявился в Леванте.

Больше всего постоянную связь с Палестиной и внешним миром обеспечивали делегаты, которые каждый год приезжали собирать деньги для четырех общин в Иерусалиме, Хевроне, Тивериаде и Цфате. Как правило, ими были величественные седобородые старцы, выбранные за свою ученость и красноречие. Между теми, кто хотел принять их у себя, разгоралась настоящая борьба. Один из них, знаменитый Хаим Иосиф Давид Азулай, в середине XVIII века с этой целью посетил половину Европы. Он оставил яркий отчет о своих поездках и о том, как хорошо его принимали. В самом деле, добровольный сбор в пользу поселений на Святой земле (о заброшенности которых постоянно напоминал голый клочок известняка рядом с Итальянской синагогой) считался у венецианских евреев привилегией, а не бременем. В XVII веке решено было с этой целью обложить всех венецианских евреев подушным налогом в размере ½ дуката, эквивалентом старого подушного налога в ½ шекеля на восстановление Храма. «Западная» община в 1761 году заменила этот налог пропорциональным налогом в размере ½0 процента от всех коммерческих сделок, которые проводили ее члены. Даже во времена экономических спадов община, с одобрения властей, откладывала определенную сумму во исполнение нравственных обязательств по отношению к тем, кто отправился жить на землю отцов.

Судя по номенклатуре венецианских евреев, они происходили из самых разных мест. Одни фамилии (Скарамелла, Ла Мотта, Делла Рокка, Сальтаро, Мортара, Паренцо, Арчевольти, Сфорно) давались в честь итальянских топонимов; все городки и деревни с такими названиями в определенные периоды времени становились приютами для еврейских общин. Семья Бельградо и другие, очевидно, приехали из Леванта. Предки семьи Царфатти родом из Франции, Тедеско — из Германии, а Полакко и Краковиа — из Польши. Немецкого происхождения и фамилия Калимани (от Кальман — искажение греческого καλώνυμος = «хорошее имя», или «шем-тов», и многие другие)[20]. Предки семей Абоаб (искаженное в Абоаф), Пардо и многих других приехали из Испании — непосредственно или через другие страны. Благородные фамилии, например Франко д’Алмейда или Карвайо, носили выходцы из семей марранов, вынужденных перейти в христианство на Пиренейском полуострове. Фамилии другого рода обозначают род занятий основателя семьи. Первый Орефиче, очевидно, был ювелиром; в то же время семья Леви дель Банко издавна отождествлялась с одним из банков гетто. Мужчинам в основном давали библейские имена. Однако часто встречались и дополнительные имена или прозвища, которые им соответствовали и употреблялись в просторечии. Так, Иуда по ассоциации с Благословением Моисея[21] («Молодой лев Иуда») ассоциируется со Львом; Мордэхай превращается в Марко, а иногда (благодаря раввинистическому отождествлению дяди Эсфири с пророком Малахией) Анджело. Женщины реже носили библейские имена; иногда они были куда более живописными — Диаманте, Анджелита, Диана и многие другие.

Итальянское гетто не было, как в других местах Европы, отделено от окружающего его населения из-за основополагающих языковых расхождений. Повседневным языком гетто был итальянский. Богослужения в синагогах велись на итальянском языке, несмотря на то что до XVIII века тексты проповедей печатались на иврите. На итальянском же оглашались указы в синагогах, на основе специально подготовленных словарей. Счета, договоры и личные письма в основном составлялись на языке страны проживания. Пособия по еврейскому праву и обычаям издавались на итальянском языке для тех, кто не знал иврита, особенно для женщин. Стихи, которые в изобилии сочинялись по случаю какого-нибудь памятного события, например особенно пышной свадьбы, часто декламировали на местном языке. Консервативные власти жаловались, что ивриту все больше отводится роль только языка богослужений, и его используют лишь в религиозных целях. Для составления завещаний и прочих официальных документов, невзирая на сильное неодобрение ученых, все чаще обращались к публичным нотариусам. Несмотря на это, венецианские власти сочли необходимым выделить специального переводчика, который переводил брачные и прочие контракты. Судя по всему, самые первые иммигранты в разной степени знали немецкий язык. В XVI веке для них на немецком напечатали несколько книг; в течение значительного периода времени в их обычае было исполнять гимн «Адир Ху» в пасхальный седер на старинном варианте немецкого языка, который они принесли с собой с той стороны Альп. И все же из всех языков, на которых изъяснялись многочисленные иммигранты, дольше всех сохранялись испанский и португальский. Впрочем, вскоре уступили и они; к середине XVIII века законы, составленные на этих языках, уже приходилось переводить на итальянский, чтобы все могли их понимать.

Письма писали на классическом тосканском диалекте; однако на повседневную разговорную речь оказал сильное влияние местный венецианский диалект. Тем не менее разговорный язык в гетто отличался от того, на котором разговаривали во внешнем мире. Из-за растущей сегрегации в языке гетто появлялись свои отличительные черты. Так, в нем закрепились еврейские понятия и обороты, не имевшие параллелей в светской жизни; для их описания приходилось прибегать к ивриту. Вносили свой вклад и следовавшие одна за другой волны иммиграции — немецкая, испанская и португальская. Соответственно в гетто постепенно развивался собственный диалект, впитавший все указанные элементы. К еврейским корням добавлялись романские окончания; немецкие слова итальянизировались. В диалекте гетто сохранились некоторые старые латинские формы, которые в остальных местах давно вышли из употребления. В местном диалекте появились испанские и португальские выражения; иногда обитатели гетто даже не догадывались, что подобные выражения не являются родными для Италии. Так появился иудейско-итальянский диалект, лишь немного отличавшийся от более ярко выраженных иудейско-немецкого и иудейско-испанского диалектов Северной и Восточной Европы. Сходство усиливалось тем, что, подобно прочим диалектам, на иудейско-итальянском писали, а иногда и печатали, ивритскими буквами. В гетто были распространены старые переводы молитвенника на этот диалект, напечатанного в Болонье и других местах в начале XVI века. Из-за деятельности цензуры итальянских евреев снабдили подходящим переводом богослужений, напечатанным латиницей, лишь в 1786 году.

В целом многие гости обращали внимание на привлекательную внешность венецианских евреев. Томас Кориат, англичанин-путешественник, который в начале XVII века посетил гетто, называет его обитателей «миловидными и симпатичными… весьма элегантными и красивыми». Женщины славились красотой. «Таких красавиц я еще не видел», — пишет тот же очевидец, считавший себя знатоком. Однако представительницы беднейших слоев часто страдали от болезней глаз, из-за постоянного шитья и вышивания при тусклом искусственном освещении, необходимость в котором объяснялась узкими улицами и темнотой в домах. Костюмы, за исключением специфических головных уборов, ничем не отличались от костюмов соседей-христиан. Почти все мужчины брили бороды. Портрет знатного человека из гетто XVII века трудно отличить от портрета его современника-патриция. Еще больше бросалось в глаза сходство между еврейками и христианками; уже упомянутый путешественник сравнивал внешность жительниц гетто с внешностью английских графинь. В толпе выделялись лишь недавно прибывшие левантийские купцы, которые одевались по турецкой моде в длинные халаты, подпоясанные на талии, и носили тюрбаны.

Как уже говорилось, венецианские законы строго ограничивали экономическую деятельность венецианских евреев. Официально они считались чужестранцами. Дело доходило до того, что, находясь за границей, евреи не могли рассчитывать на венецианскую дипломатическую защиту. Поэтому, естественно, все протекционистские теории того времени были направлены против них. Все их попытки заняться той или иной отраслью промышленности жестоко подавлялись. Исключения делались лишь для совершенно новых сфер деятельности, способных принести прибыль государству в целом. С евреями поступали очень несправедливо; во многих случаях они жили под защитой льва святого Марка много веков, и их можно было считать «чужестранцами» только в силу религиозных предрассудков. Помимо всего прочего, «запреты на профессию» были бессмысленными с экономической точки зрения. Вера не делала разницы в прибыли, какую промышленность могла принести государству. Более того, во многих случаях из-за нетерпимости евреям-промышленникам запрещалось нанимать на работу христиан. Таким образом, запрет способствовал росту безработицы среди городского населения, а не сокращал ее. Тем не менее политика вытеснения, несмотря на свою недальновидность, упорно проводилась в жизнь. Венецианских евреев строго ограничивали в роде занятий.

Их донимали бесконечными мелкими придирками. Любая попытка заняться неразрешенным ремеслом сразу же вызывала протест у заинтересованной гильдии и вскоре запрещалась правительством. Евреям не позволяли заниматься даже теми ремеслами, которые впервые привнесли в Венецию именно они, как только местные ремесленники вставали на ноги. Начиная с 1554 года им запрещалось заниматься шерстоткачеством любого вида. Позже их вытеснили из сельского хозяйства, приняв законы, которые запрещали им владеть недвижимостью и даже брать ее в ипотеку. Таким образом, евреи не могли владеть домами за пределами гетто или загородными виллами. Их постоянно предупреждали, чтобы они не нарушали прав гильдии портных и плотников (особенно в Падуе), ни в качестве ремесленников, ни в качестве торговцев. Им не разрешалось посещать ярмарки и рынки с целью торговли, торговать вразнос у ворот монастырей. Им запрещалась любая розничная торговля за пределами гетто. Они не имели права работать даже в типографиях. В 1637, а потом в 1709 году им запретили практиковать право и выступать адвокатами в судах. Проще перечислить немногочисленные занятия, которые были евреям разрешены, чем подавляющее большинство запрещенных профессий.

Смыслом существования общины, изначальным предлогом для того, чтобы евреям позволили поселиться в Венеции, и главным поводом проявляемой к ним терпимости вплоть до последних дней существования Венецианской республики было, как уже говорилось, содержание в гетто ссудных банков в интересах бедняков. Банки давали работу ряду людей. Помимо этого, единственной официально разрешенной евреям профессией была strazzaria, профессия старьевщика, где и речи не могло быть о конкуренции с местной производящей промышленностью.

В тот период торговля подержанной одеждой и другими вещами еще не приобрела приданного ей позже презренного статуса. Это имело место до широкого распространения дешевой готовой одежды; бедняки могли одеваться только в обноски богачей. Таким образом, торговец старой одеждой играл важную и незаменимую роль в экономике. Разумеется, старьевщики торговали не только одеждой, хотя испытывали значительные трудности при получении разрешения на занятие даже этой профессией. При первой попытке получить разрешение они получили отказ, а в 1497 году и вовсе был издан указ, запрещающий им эту сферу деятельности. Во время войны в 1515 году ряду людей позволили открыть лавки для торговли подержанными вещами — в расчете на крупные выплаты. С тех пор, несмотря на протесты гильдии старьевщиков-strazzari, это разрешение продлевали в каждом последующем договоре с евреями — выходцами из Германии.

Таким образом, еврей-старьевщик стал распространенной фигурой в Венеции. С покупками он возвращался в гетто, где посетители с острым обонянием вскоре чувствовали «аромат» обносков. Поэтому в гетто появился обычай, который за его пределами считался нездоровым, — днем и ночью оставлять окна открытыми. Тем временем старые вещи перелицовывались ценой зрения местных портних, которые славились своим мастерством (говорили, что зашитую ими дыру невозможно увидеть), и снова уносились на продажу. Обноски, которые невозможно было переделать, отбраковывались. Лохмотья из хлопчатобумажных материй продавались изготовителям бумаги. Старые матрасы вытряхивались, вычищались и набивались снова — вредный для здоровья процесс, которым славилось гетто. Не приходится удивляться некоторым уловкам, ведь евреи всеми силами старались обойти ограничения, которыми их окружали. Так, они очень дешево продавали новую одежду с крошечной дырочкой или специально посаженным пятном, чтобы в случае необходимости заявить, что вещи подержанные. Деятельность старьевщиков не сводилась к торговле одеждой. Они скупали все; для них не было ни слишком большого, ни слишком маленького. Даже предметы роскоши во многих дворцах на Гранд-канале — картины Тициана и Веронезе, великолепное блюдо, изысканная драпировка, дорогое убранство гондолы — все рано или поздно притягивалось магнитом гетто. Однажды один патриций, желавший возместить себе проигрыш в карты, избавился от домашней утвари ценой не менее чем 15 тысяч дукатов; позже его жене пришлось ее выкупать. Все знали, что у евреев можно найти все; их часто просили обставлять палаццо и апартаменты для зарубежных гостей на период пребывания тех в Венеции. Так, когда посол герцога Модены получил приказ добыть своему хозяину необычайно красивый гобелен, он сумел найти требуемое только в гетто. По якобы религиозным, а на самом деле политическим причинам, для предотвращения тайных сделок, запрещено было вести торговлю до утреннего и после вечернего богослужения в синагоге.

Единственным достойным занятием, к которому допускались венецианские евреи, стала морская торговля. Более того, в ней они получали явные привилегии. Только им, помимо венецианских подданных, разрешалось ею заниматься. В конце XVI века, когда патриции слишком возгордились своим знатным происхождением и начали с презрением относиться к коммерческой деятельности, благодаря которой сколотили свои состояния их предки, морская торговля в значительной степени перешла в руки евреев. В попытке стимулировать слабеющее процветание торговой республики венецианские власти предоставляли евреям льготы. Помимо ввозивших и вывозивших товары за свой счет, были и те, кто выступал в роли посредников, или sensari. Благодаря им Венеция по-прежнему оставалась крупным перевалочным пунктом для торговли по всей Италии и Северной Европе товарами, ввозимыми с Ближнего Востока, и наоборот.

Изначально морская торговля составляла особую прерогативу для «левантинцев» и «западников». Более того, им строго запрещалось торговать подержанными товарами, то есть заниматься ремеслом, которое для многих их единоверцев составляло единственный источник заработка. Однако позднее различия начали стираться; во время продления очередного договора (condotta) заниматься оптовой торговлей разрешили всем евреям. Самых выдающихся результатов они добились в торговле со странами Леванта. Согласно легенде, ходившей уже в XVII веке, именно евреи познакомили Венецию со странами Леванта и их товарами. В 1541 году сенат публично признал, что «большая часть товара, поступающего из верхней и нижней Романии, находится в руках странствующих (еврейских) левантийских купцов». Их заслуги считались настолько ценными, что турецкие купцы, торговавшие в Венеции, а также уроженцы Корфу, вплоть до последних дней Венецианской республики освобождались от доли в общинном налоге. В октябре 1599 года, дабы привлечь левантийских купцов, которые выказывали предрасположение к Анконе, сенат издал новый указ, по которому они освобождались от всех новых платежей сроком на десять лет. Благодаря таким мерам венецианская торговля в значительной степени выиграла, а богатство и численность еврейской общины стремительно возросли.

Коммерческая деятельность венецианских евреев ни в коей мере не сводилась к одному Средиземноморью. Они постоянно сообщались с Краковом, Веной, Амстердамом, Гамбургом, Руаном и Лондоном, а также Смирной, Салониками, Корфу, Константинополем и Каиром. Уже в первой половине XVI века частыми гостями в гетто стали купцы из Праги. Они увозили на родину яркие рассказы о Венецианской лагуне. Венецианские евреи часто посещали знаменитые Лейпцигские ярмарки. В 1576 году Самуэль Мозес Синка получил разрешение вести переговоры с австрийским посланником относительно захваченного корабля — видимо, его собственного. Но самой важной оставалась торговля с Левантом, в которой евреи играли преобладающую роль. В начале XVIII века, когда, после завершения войны с Турцией, возобновилась торговля на территории Османской империи, самым первым стало торговое предприятие, руководимое доктором Исааком Фоа. В 1686 году Аарону Узиэлю, видному представителю португальской общины, был выдан первый патент на торговлю с Востоком и Западом. В течение долгого времени он оставался одним из самых видных купцов в Венеции; его компания владела четырьмя морскими кораблями. Он торговал тканями, маслами, зеркалами и множеством других товаров с Закинфом, Кефалинией, Корфу и Константинополем. Его оборот был настолько велик, что за двадцатилетний период он заплатил в казну почти полмиллиона дукатов таможенных сборов. Еще одним евреем-судовладельцем первого ранга считался Авраам Франко; он содержал флот из шести торговых судов, ходивших под его именем. Дела настолько занимали его, что он был освобожден от всех общинных должностей. Исаак Делламано торговал с Северной Африкой и успешно вел от имени Венецианской республики переговоры о торговом договоре с Алжиром и Тунисом. Хаим Кароб наладил торговые отношения с Лондоном, Амстердамом и Левантом. Компания Куриэля ввозила из Триполи соль, которую Кароб переправлял в Геную и Голландию. К другим виднейшим еврейским компаниям относились торговые дома Леви и Минерби. В конце XVIII века заметную роль в международной торговле играла семья Тревес деи Бонфили. Представители этой семьи финансировали договор с государствами Варварийского берега Северной Африки; они немедленно предоставили беспроцентную ссуду для заключения такого договора. Но больше всего их запомнили за то, что они основали первое торговое предприятие в Западном полушарии под венецианским флагом, послав в Америку корабль, груженный мукой и другими продуктами питания. Назад корабль вернулся с грузом сахара и кофе. Поставки зерна на всей территории Венецианской республики по большей части также находились в руках евреев. В свое время крупнейшей компанией в этой сфере считался торговый дом Виванте. Он обеспечивал злаками все государство, ввозя огромные количества риса из герцогства Мантуанского. Заслуги торгового дома были так велики, что однажды его удостоили редкого отличия: благодарности в приказе сената. В конце XVIII века, по словам одного сведущего наблюдателя-англичанина, венецианская торговля была по преимуществу сосредоточена в руках евреев, которые, за одним или двумя исключениями, принадлежали к богатейшим представителям купечества.

Масштабные операции были бы невозможны без искусной финансовой организации (которая облегчалась благодаря их международным связям). Поэтому едва ли удивительно, что венецианские евреи пользовались в таких вопросах признанной репутацией. В середине XVII века они получили на откуп доход от импорта табака в Вероне и других местах. В 1619 году основание знаменитого венецианского банка, Banco Giro, во многом стало возможным благодаря финансовому гению Авраама дель Банко.

Богатство некоторых еврейских купцов в зените их славы в XVII веке было огромным. Подсчитано, что все венецианские евреи владели имуществом на общую сумму не менее 2 миллионов дукатов золотом. Авраам Сади, умерший в 1673 году, оставил почти четверть миллиона дукатов. Его личное и домашнее имущество оценили примерно в 20 тысяч дукатов. Иосиф Сачи шесть лет спустя оставил сыну 160 тысяч дукатов и такую же сумму внуку. В том же году Авраам Калфон оставил крупное наследство в 8 тысяч дукатов немецкому обществу помощи бесприданницам и еще 3 тысячи дукатов другим благотворительным обществам. Для государства выгоды, проистекавшие из их деятельности, были громадными. В тот период, по меткому замечанию одного современника, евреи в обычный год приносили казне в среднем 250 тысяч дукатов и давали работу не менее 4 тысячам христиан.

Хотя оптовая торговля, ростовщичество и торговля подержанными вещами составляли единственные разрешенные сферы деятельности для венецианских евреев, им удавалось найти и другое применение своим силам. Более того, сенат особо признал их право на внедрение и развитие новых отраслей промышленности, которые не конкурировали бы с уже существующими. В начале XV века некий Соломон отличился как инженер. Когда, в санитарных целях, был выдвинут план по переносу русла реки Бренты, сенат приказал посоветоваться с ним, «ибо считается, что он обладает превосходным мастерством и искусством в вопросе регулирования уровня вод». Полвека спустя сенат одобрил сотрудничество ряда евреев с христианином-механиком в «доведении до ума» изобретенной им машины, поскольку там, где речь шла о пользе для общества, ни расовые, ни религиозные различия в расчет не принимались. Большой славы добился венецианский еврей французского происхождения Меир Мажино. Он усовершенствовал способ производства шелка, о чем написал замечательную книгу. В 1587 году Сикст V, от которого он получил монополию, поручил ему распространить свое изобретение в Риме. В следующем году Мажино получил патент на открытое им растительное масло, дававшее превосходные результаты при полировке зеркал и хрусталя.

В 1630 году некоему Нахману Иуде, левантийскому еврею, официально позволили производить киноварь, сулему и другие химикаты и даже жить за пределами гетто для удобства. Однако после протестов верующих в разрешение внесли условие, чтобы предприятием руководил христианин. Через несколько лет, после смерти Иуды, такую же привилегию на производство химикатов получил некто Царфатти. Он же производил концентрированную азотную кислоту, свинцовые белила и другие составляющие для производства красок. После смерти Царфатти производство перевели из Венеции, и впоследствии эти товары приходилось ввозить из-за границы. Однако в 1718 году, несмотря на новые протесты, привилегию вернули еще одному члену той же семьи, Бенедетто Царфатти. Таким образом, венецианская живопись сейченто и сеттеченто (XVII–XVIII веков) многим обязана техническим навыкам и предприимчивости евреев. Евреям особо разрешали становиться аптекарями; в этой профессии они показали большое мастерство. В 1613 году некий Даниэль Квасталла из Падуи получил разрешение продавать изобретенное им масло, которое, как говорили, успешно излечивает многочисленные болезни. Несмотря на все ограничения, в гетто все же имелись лавки — в них торговали не только продуктами питания (для местных жителей), но и подержанными вещами и теми немногими товарами, которыми евреям позволяли торговать. Они особенно славились стекольными изделиями. Все лавки необходимо было закрывать не только в еврейские, но и в главные христианские праздники.

Помимо того, евреи принимали большое участие в торговле, часто нелегальной, драгоценными камнями. Как показывают свидетельства, они занимались этим ремеслом с первых дней обитания в Венеции. Пример подал бездельник Иаков, сын Ансельмо дель Банко. Его ровесник, некий Аарон, попал в центр внимания, когда продал бриллиант стоимостью 5 тысяч дукатов жене одного патриция, которая не могла себе этого позволить. Чтобы вытеснить евреев из этой профессии, шли на всевозможные уловки. Вначале, чтобы не дать конкурировать с ремесленниками-христианами, им не позволили работать полировщиками алмазов. Предубеждение к евреям зашло настолько далеко, что им запретили даже часто заходить в ювелирные лавки из страха, что они обучатся ремеслу; всем, кто брался их учить, грозили крупные штрафы. Результат был неизбежным. Евреи унесли свои познания и искусство в другие места, а количество полировальных машин в городе снизилось почти до нуля. Единственным средством, способным предотвратить такое положение дел, казался полный запрет и на торговлю драгоценными камнями. Здесь власти столкнулись с трудностями. Пока евреям позволяли торговать подержанными товарами и ссужать деньги под залог, ни один другой товар с такой частотой не попадал к ним в руки. Поэтому те, кому нужны были особенно красивые украшения, первым делом отправлялись в гетто. Иностранные правители, которые хотели купить в Венеции украшения, поступали умнее и обычно давали задание напрямую какому-нибудь еврею. В конце концов после петиции, поданной в 1644 году, одному или двум членам общины официально разрешили торговать драгоценными камнями.

Благодаря обширным связям, природной сообразительности и такту евреи узнавали все важные новости. В конце XVII века, по словам тогдашнего поэта, еврей-аптекарь из гетто, скорее всего, имел долю не в одном торговом заморском предприятии. Скорее всего, он знал, большую ли партию сапог поставили армии в Кандии и сколько транспортных кораблей стоит в заливе или вышло в море. В таких условиях евреи обладали непревзойденными качествами для того, чтобы служить тайными агентами. Немного находилось патрициев, у которых не было бы «своего» еврея, действовавшего за них в щекотливых вопросах. В обмен они охраняли его от самых суровых, несправедливых законов; а евреи получили доступ во многие дворцы на Гранд-канале, не беспокоя при этом швейцара.

Широко распространенным родом занятий евреев на протяжении Средневековья — добровольным, но столь же характерным, сколь и навязываемые им нежелательные профессии, — была медицина. Как уже отмечалось, начиная с XIV века в Венеции жили многие врачи-евреи; они практиковали еще до официального учреждения общины. В 1516 году, когда основали гетто, их было не менее трех — Лаццаро, Кало и Мозес. Все они завоевали себе доброе имя и обладали широкими связями среди не-евреев. Несмотря на это, для врачей не сделали исключения из новых правил. Единственной уступкой стало позволение оставаться за пределами гетто по ночам, если нужно было навестить больного или участвовать в консилиуме. Однако они должны были сообщить страже, где находились. Зато разрешение носить за пределами гетто черный головной убор вскоре отменили — якобы для того, чтобы они были заметнее, когда находились в городе. Им даже запретили ходить по улицам в обычных для врачей плащах с широкими рукавами с шелковой оторочкой.

Реакционный дух преобладал и впоследствии. Мы уже видели, какую заметную роль в жизни общины сыграли чуть позже Илия Халфон и его именитый соперник, Якоб Мантино, который много лет, начиная с 1527 года, лечил представителей многих венецианских аристократических семей, а также половину дипломатического корпуса. Невзирая на это отличие и поддержку французского и английского посланников, ему было чрезвычайно трудно получить разрешение носить черный берет, пусть даже недолго, короткие периоды времени. Собственно говоря, причину следует искать не только в венецианской нетерпимости. В тот период Англия и Франция находились в постоянной оппозиции к Испании; таким образом, цвет головного убора врача-еврея стал поводом для международных переговоров! Такое разочарование, наряду с досадой из-за распрей с Соломоном Мольхо, вынудили Мантино переехать в Рим, где он стал личным врачом пап Климента VII и Павла III. Он получил официальное назначение преподавать медицину в римском университете Сапиенца. В 1544 году, по неизвестным причинам, Мантино вернулся в Венецию, где для него снова временно сделали исключение и позволили не носить еврейскую метку. В тот раз он пробыл в городе пять лет, до 1549 года, когда поступил на службу к венецианскому консулу в Алеппо, где и умер. Во время второго пребывания в Венеции он познакомился с Хуаном Родриго де Кастель Бранко, больше известным под именем Амато Лузитано, величайшим врачом своего времени, странствующим португальским марраном, к которому благодаря его талантам обращались за помощью многие европейские правители. Вместе с тем его часто гнали с места на место, подозревая в тайной верности религии своих предков. Наконец он нашел приют у единоверцев в Салониках. Упомянутые здесь личности — лишь немногие из прославленных медиков в Венеции того времени. Ближе к середине века официальным врачом города Венеции стал Иосиф Тамара, выступавший истцом в знаменитом судебном процессе против своего тестя, Самуэля Вентуроццо из Перуджи. На суде по очереди выступила половина итальянских раввинов. В этом отношении общественное мнение было столь благосклонно, что в 1553 году сенат предоставил некоему еврею-врачу по имени Калонимус необходимые средства для обучения сына, «чтобы он мог быть полезным на службе нашему прекрасному городу».

В 1581 году для врачей-евреев в Италии наступил переломный момент. С интронизацией фанатичного папы Павла IV в 1555 году к евреям начали применять принципы Контрреформации; реакция приняла крайние формы. Возобновили свое действие все старые указы, направленные против них. Ранее их часто нарушали, но вдруг стали ревностно следить за их исполнением. Среди них был запрет любому христианину пользоваться помощью врача-еврея. В 1581 году это условие было оговорено отдельно в булле папы Григория XIII. Три года спустя буллу напечатали и распространяли во всех углах католического мира. В целом в Италии данный указ соблюдался неукоснительно. Поэтому «золотой век» еврейской медицины с тех пор остался в прошлом.

Венеция не стала исключением из общего правила; но тамошние евреи-врачи не сдались без борьбы. Они нашли отважного защитника в лице Давида де Поми, одного из ярких представителей своего времени. Он родился в 1525 году в Сполето, в Умбрии, в одной из старейших еврейских семей Италии; по легенде, его предок был выходцем из одного из четырех царских родов Иерусалима, представителей которых привезли в Рим в качестве пленников Тита. Его отец разорился вследствие Итальянских войн, и сыну приходилось зарабатывать себе на жизнь медицинской практикой. На эту стезю его направили дяди, и впоследствии он окончил университет Перуджи. Он служил придворным врачом графа Никколо Орсини и семьи Сфорца. Потом, в результате блестящей речи на латыни, произнесенной перед Пием IV и кардиналами, его уполномочили практиковать в Кьюзи как среди христиан, так и среди евреев. Однако через пять дней после того папа умер, а его последователь, фанатичный Пий V, аннулировал разрешение. Поэтому Давид де Поми переселился в Венецию. Там он прославился не только как врач, но и как писатель. Он издал перевод Екклесиаста, посвященный кардиналу Гримани, с приложением «О страданиях человеческих и как их избежать», посвященным Маргарите Савойской. Во время чумы 1572 года он сочинил трактат, в котором объяснял, как освободить любой город от чумы. Еще один медицинский труд по гинекологии имел посвящение дожу и сенату. Давид де Поми составил трехъязычный древнееврейско-латинско-итальянский словарь, который посвятил своему покровителю, папе Сиксту V. Помимо этого, он немного занимался и политикой. После сражения при Лепанто он представил дожу памятную записку, в которой доказывал, что победа была предсказана в Библии. Кроме того, Давид де Поми написал трактат, в котором доказывал божественное происхождение Венецианской республики (к сожалению, трактат не сохранился). В час сурового испытания он горячо вступился за своих соплеменников и представителей своей профессии. В 1588 году вышла его «Апология еврейского врача» (De Medico Hebraeo Enarratio Apologeti-ca), которой предшествовало рекомендательное письмо от Альдо Мануцио-младшего, считавшегося одним из глав интеллектуальной жизни в Венеции того периода. В своем труде, написанном на изящной латыни, ветеран-ученый доказывал на примерах из истории и классической еврейской литературы ложность обвинений, иногда выдвигаемых против еврейского народа в целом и против евреев-врачей в частности. В заключение он приводил ряд примеров того, как отличились врачи-евреи благодаря своему искусству и преданности. Его благородный труд, занимающий важное место в истории апологетических трудов, частично возымел действие; уже в 1593 году Давиду де Поми официально разрешили продолжать вести практику и среди христиан. Вскоре после того он умер[22].

Несмотря на столь искусную защиту, деятельность евреев-врачей все больше и больше ограничивалась гетто. Время от времени, когда светские власти расслаблялись, власти церковные напоминали им об их долге, переиздавая буллу Григория XIII. Так делали, например, в 1592 и 1667 годах. В середине XVII века венецианские врачи-евреи обратились к властям с просьбой разрешить им практиковать среди всего населения, как в прежние времена. Они приводили ряд недавних примеров в доказательство преданности своих единоверцев, а в заключение, в качестве решающего доказательства, приложили к своей петиции экземпляр «Апологии», написанной за 50 или 60 лет до того. Судя по всему, их усилия не увенчались успехом. Тем не менее для тех, кто не был ослеплен религиозными предрассудками, в такой просьбе не было необходимости; еврейские врачи, пользовавшиеся хорошей репутацией и обладавшие способностями, продолжали процветать в Венеции и на подчиненных ей территориях. Ограничение сферы их деятельности только единоверцами стало большой потерей для государства в целом. Постараемся частично компенсировать ущерб, приведя список именитых врачей того периода. Многие из них добились подлинной известности. Якоб Узиэль продолжал традицию врачей-литераторов, заложенную Давидом де Поми; он стал автором эпоса на испанском языке о жизни короля Давида, посвященного герцогу Урбино. Впоследствии он перевелся на Закинф, где и окончил свои дни. Другими выдающимися врачами, которые учились на Пиренейском полуострове, были Илия Монтальто, он же Фелипе Родригес, врач при дворе короля Франции; Исаак Кардозо, автор апологии, и его брат Авраам, мистик; Авраам Вециньо, астроном; Иосиф Абрабанель, сын дона Исаака, и многие другие. Все они упоминаются в разной связи. Во время эпидемии чумы 1630 года некий доктор Валенсин стал лечить жителей соседних с гетто кварталов, откуда бежали врачи-неевреи. Впоследствии он врачевал немецких купцов на Немецком подворье, а также в больнице Святого Варфоломея. Во время Пелопоннесской войны несколько представителей патриотически настроенной семьи Маврогонато, уроженцев Крита, служили военными врачами и удостоились высоких отличий. Их современник Элькана Чирколетто (1601–1671) одно время врачевал всю критскую аристократию. Кроме того, во время войны он служил врачом в больнице, не получая никакого гонорара. Однажды его помощь понадобилась даже паше, главнокомандующему турецкой армией! Восхваления, какими награждали современники его искусство и самоотверженность, были опубликованы после его смерти наследниками и были столь многочисленными, что заполнили целый том. В Падуе, Вероне и на других венецианских территориях условия в этом отношении были такими же.

Самыми знаменитыми среди венецианских врачей в XVII веке считались представители семьи Конельяно, уроженцы небольшого городка с таким названием, который тогда находился в подчинении Венеции. Соломон Конельяно (1642–1719) обосновался в Венеции после того, как закончил обучение в Падуе — подобно многим своим родственникам. Он стремительно прославился как один из самых передовых врачей и ученых своего времени. У себя дома он устроил неофициальные подготовительные курсы, которые дополняли обычное университетское образование; их посещали молодые евреи, жадные до знаний, из всех уголков Европы. Соломона превзошел его младший брат, Исраэль Конельяно, который после выпуска из университета поехал практиковать в Константинополь. Там он завоевал милость султана и великого визиря, что привлекло к его способностям внимание венецианского посланника. В 1682 году, вернувшись после визита на родину (куда ездил проконсультироваться с тамошними специалистами о болезни зятя султана), он был назначен внештатным врачом венецианского посольства с жалованьем, которого прежде никому не удавалось добиться. На службе он демонстрировал поразительную верность своему государству. Когда посла отзывали в Венецию, управлять делами в посольстве оставался Конельяно. Рискуя жизнью, он посылал на родину секретную информацию через своего брата. Он разоблачил заговор с целью сжечь венецианский флот — и вовремя, чтобы помешать воплощению плана в жизнь. В 1698 году, когда в Карловице собралась мирная конференция, Конельяно включили в состав венецианской делегации; и именно его усилия в конечном счете привели к успеху переговоров. Ничего удивительного, что венецианское правительство осыпало его привилегиями. Ему позволили путешествовать по желанию, не получая разрешения, — таким правом не обладал ни один другой еврей. В виде особой милости сенат освободил Конельяно и его братьев от обязанности носить еврейскую шляпу. В 1700 году он вернулся в Константинополь, где и умер.

Ближе к середине XVIII века церковный запрет пользоваться помощью врачей-евреев начали нарушать даже в правительственных кругах, к большому недовольству церковников. Пример неповиновения подал сам дож. Он нанял на должность своего личного врача Марио Морпурго, которого называли одним из чудес своего времени. Всего в 17 лет тот окончил курс медицины в Падуе, как до него многие члены его семьи. Потом он отправился практиковать в Горицию, которая тогда находилась под властью Австрии. Из-за религиозных предрассудков в 1756 году его оттуда выгнали; он переехал в Венецию, где стал личным врачом дожа Марко Фоскарини. Дож, ценивший выдающиеся познания Марио Морпурго, называл его «ходячей библиотекой». Его карьера резко оборвалась в 1760 году из-за преждевременной смерти; ему было всего 30 лет. Его именем мы завершаем благородный список венецианских врачей-евреев.

Несмотря на неблагоприятные обстоятельства, образ жизни в венецианском гетто был на удивление современным. Там словно предчувствовали оскорбления и тяготы XIX века. Пиетисты жаловались, что древнееврейской культурой пренебрегают в ущерб итальянской. Незнание языка богослужений распространилось настолько широко, что многие выступали за проповеди на местном языке. Распространялся реформистский дух. Писались труды с нападками на еврейские традиции; в их защиту привлекалась вся литература на иврите, итальянском и испанском языках. Довольно часто обитатели гетто пренебрегали ритуальными законами. Выдвигались изобретательные доводы в пользу поездок в субботу на гондоле и даже верхом. Многие открыто издевались над мистическими тенденциями и прилагаемыми к ним историями о чудесах. Существовало сильное течение против Талмуда и талмудической литературы. XIX век предвосхищали и диспуты о допустимости в синагогах инструментальной музыки. В венецианском гетто можно было встретить даже раввина-картежника, который больше занимался апологией иудаизма для христиан, чем преподаванием его евреям. Подобную атмосферу трудно себе представить в другие времена и в других местах — от древней Александрии до современного Нью-Йорка.

С Венецией евреев объединяли очень тесные узы, а по отношению к славным традициям республики они испытывали не просто местечковый патриотизм. «Венецианские учреждения божественны, — писал Давид де Поми, слегка преувеличивая, что вполне простительно. — Сам Господь устами Своего пророка обещал сохранять Священную республику». Не один обозреватель XVII века рассказывает, что евреи считали Венецию подлинной Землей обетованной. Симоне Луццатто не находил слов, способных выразить его восхищение родным городом; Венецию он считал наследницей имперской судьбы Рима. Дон Исаак Абрабанель от всей души восхищался венецианской конституцией, которую он считал доказательством мудрости Самуила, призывавшего свой народ не сотворить себе кумира. Та же тенденция с самого начала проявлялась на практике. Преданность евреев Венеции и ее колониям общеизвестна; она подтверждалась не раз. Во время войны с Турцией в XVI веке два банкира-еврея, Авраам и Ансельмо, предложили по 1000 дукатов каждый на публичную подписку от имени республики. Их имена записали в пергаментный список на вечную память. Конечно, патриотические порывы того времени отличались своеобразием. Так, в 1477 году некий Саломончино благородно предложил Совету десяти, в подлинном духе Возрождения, в обмен на некие значительные услуги отравить турецкого султана с помощью его лекаря. Подавляющее большинство приняло это предложение, хотя, судя по всему, замысел успехом не увенчался.

По свидетельству Луццатто, венецианцы «относятся к евреям снисходительнее и добрее, чем любой другой народ в мире»; в то же время (невзирая на предвзятость некоторых патрициев и религиозных фанатиков) простые люди «дружелюбны и общительны и очень их любят». В таких условиях, несмотря на запреты властей, гетто постоянно и тесно сообщалось с внешним миром. Евреи и христиане вместе работали, отдыхали и ссорились. Священники и патриции часто присутствовали на проповедях, читаемых особенно красноречивыми раввинами в синагогах; те, не смущаясь, хвалили их в ответ. Не было почти ни одного чужеземного гостя, который, приехав в Венецию, не посетил бы гетто. Многие из них оставили яркие описания того, что они там видели. Иностранные ученые приезжали посидеть у ног каких-нибудь прославленных раввинов; после своего отъезда они продолжали переписываться. Послы всех европейских государств — от Англии, откуда евреев выгоняли, до Испании, где их сжигали, — не гнушались следовать их примеру. Когда герцог Орлеанский, брат короля Франции, в 1629 году приехал в Венецию, он, наряду с другими достопримечательностями города, особо пожелал посетить гетто. Он отправился туда в сопровождении блестящей свиты; его встретили в Испанской синагоге красивым приветствием. Нельзя сказать, что выказываемый к гетто интерес был чисто теоретическим и интеллектуальным. Совет десяти тщетно запрещал христианам посещать театральные представления по случаю праздника Пурим; похоже, в конце концов городские власти оставили эти попытки. На праздник Симхат Тора (Радость Торы) толпы венецианцев приходили посмотреть украшения в синагогах. Музыкальные общества в гетто и за его пределами обменивались любезностями. Иногда друзья-христиане бывали на еврейских похоронах. Бенедетто Марчелло посещал гетто в поисках вдохновения для своих знаменитых псалмов, во многом основанных на традиционных еврейских мелодиях.

Во внешнем мире все шло по-прежнему. Евреев часто можно было видеть в храмах — возможно, потому, что многие венецианские церкви и соборы освящены в честь ветхозаветных пророков. Раввины слушали проповеди, чтобы критиковать и учиться; иногда они бывали вознаграждены, когда слышали, как о них отзываются с крайним восхищением. В XVII веке один священник отзывался о евреях с такой теплотой, что его самого подозревали в еврейском происхождении. Менее достойные представители общины искали в христианских храмах убежища, желая спрятаться от ареста; и власти какое-то время вынуждены были уважать эту уловку. Правда, в 1620 году было решено, что в таких случаях беглец должен выказать желание добровольно перейти в христианство. К возмущению церковных властей, евреи и еврейки стали частыми гостями в приемных мужских и женских монастырей. Они в больших количествах приходили посмотреть регату на Гранд-канале и часто занимали лучшие места. Представители двух религий вместе баловались алхимией. Они часто сидели бок о бок за карточным столом и огорчались лишь в случае проигрыша. Они вместе отправлялись на верховые прогулки (когда евреям, из соображений безопасности, разрешалось не носить алую шляпу) и колебались, только если плохо держались в седле. В Вероне в конце XVIII века на время карнавала приостанавливались обычные церковные службы. Верующие, которым позволяли получить удовольствие, надевали маски и домино, не испытывая никаких угрызений совести; священники же были избавлены от праведного гнева — им не приходилось обращаться к пустым скамьям. По признанию одного хроникера, желание евреев без помех общаться с неевреями оказывалось настолько сильным, что евреи пробовали запретную еду, брили бороды и ходили с непокрытыми головами, как прочие горожане. На протяжении многовековой истории евреев в Венеции не отмечено ни одного случая нападения на них простого народа.

Художественное чутье, которое в целом управляло Италией эпохи Возрождения, не обошло стороной и гетто. И там стремились к красоте не только содержания, но и формы, пусть и не так исключительно, как в других слоях населения. Синагоги проектировали самые передовые архитекторы того времени. Внутри их украшали резьбой мастера-резчики. Особенно редкостной красотой отличалась резьба в Левантийской синагоге; она славилась во всей Венеции. Парчовые занавеси и накидки на ковчеге со свитками Торы были высочайшего качества. Подставки для свитков Торы и лампы, свисавшие с потолка, изготавливали самые искусные серебряных дел мастера. Не жалели ни сил, ни расходов для того, чтобы молитвенный дом доставлял не только духовную, но и эстетическую радость.

В домашних церемониях преобладал такой же дух. Заводы Песаро производили изящные майоликовые блюда для Песаха. Субботние лампы, которые зажигали во всех домах в пятницу вечером, часто делали из драгоценных металлов. Искусство художников-иллюминаторов, украшающих тексты золотыми или витыми буквами, сохранялось в гетто еще долго после того, как во внешнем мире оно стало приходить в упадок. Пасхальная Агада (сборник молитв, читаемых в ночь праздника Песах) переписывалась от руки и иллюстрировалась еще долго после изобретения книгопечатания; традиционно те, кто не мог позволить себе более роскошного издания, заказывали ксилографию. Так же украшалась Книга Есфирь. Артистические способности обитателей гетто проявлялись в представлении о десяти сыновьях Амана, повешенных на дереве, или радостных представлениях в честь праздника Пурим в современном стиле, которые иллюстрировали захватывающую историю. Паломники, возвращаясь из Палестины, изображали в красках и описывали все, что они там видели. Иногда красиво переписывали стихи по случаю окончания обучения, помолвки или свадьбы; их тоже было принято украшать. Особенно пышно расписывали ктубу, или еврейский брачный договор; его украшали золотом и красками в честь нового дома, который основывается в Израиле; тонкость работы и теплота оттенков на некоторых сохранившихся образцах отражают лучшие художественные традиции XVII века.

Нельзя сказать, что искусство венецианских евреев непременно носило религиозный характер. Мозес да Кастелаццо, расцвет творчества которого приходился на начало XVI века, был видным портретистом; правда, позже он занялся иллюстрированием Пятикнижия. Его сын, совместно с которым он получил авторские права на эту работу, был гравером. Иосиф Леви из Вероны работал с бронзой. В силу простительного, хотя и необычного, тщеславия он подписывал свои творения; его имя вполне различимо для того, чтобы понять хотя бы, что он был евреем. То же можно сказать и о его помощнике, Анджело де Росси. Живший в том же городе Якоб да Карпи (1685–1748), который потом обосновался в Амстердаме, славился портретами и историческими картинами. Он был не только художником, но и преуспевающим торговцем произведениями искусства. В XVII и XVIII веках богачи из гетто заказывали свои портреты лучшим художникам того времени. Если не считать выражения лиц и поз, ничто не выдавало их еврейского происхождения.

Италия считается родиной современной драматургии. И в этой области евреи играли не последнюю роль. Первую из всех работ, посвященную сценическому искусству, Dialoghi sull’ Arte Rappresentativa, написал итальянский еврей, Леоне де Сомми Порталеоне. В Мантуе, где он жил, спектакли в еврейской общине ставились так часто, что пришлось организовать там своего рода постоянную театральную труппу. Спектакли показывали при дворе, перед герцогом и всеми его вельможами, когда те выражали желание посмотреть представление. В хрониках отмечается, что по пятницам спектакли начинались рано, чтобы не нарушать субботы. И в области драматургии венецианских евреев никак нельзя назвать отстающими. Во время праздника Пурим в 1531 году, как сообщалось, они представили в гетто «великолепную комедию». Правда, христианам пришлось довольствоваться только слухами, поскольку, по приказу Совета десяти, в гетто не допускался ни один посторонний. Соломон Уске (или Дуарто Гомес, как его называли в Португалии), беженец-марран и выдающийся поэт, переделал примитивное представление, которое разыгрывали на Пурим, в драму под названием «Эсфирь». В свое время спектакль был в большой моде; настолько, что спектакли показывали перед избранным обществом представителей знати в 1559, а потом в 1592 году. В 1613 году, когда предложили дать еще одно представление, рабби Леоне да Модена (чей дядя, Лаццаро Леви, участвовал в создании оригинального спектакля) вызвался переделать пьесу в соответствии с новыми драматическими веяниями, возникшими за последние полвека. Его вариант, до некоторой степени вдохновленный недавно поставленной драмой генуэзского священника Ансальдо Себа на тот же сюжет, был опубликован в 1612 году. Конечно, то было не единственное сочинение такого рода, которое увидело свет в венецианском гетто. Сам Леоне да Модена написал оригинальную пастораль, «Рахиль и Иаков», и отредактировал другую пьесу, сочиненную его другом Анджело Алатино, под названием I Trionfi (Венеция, 1611). Примеру да Модены последовал его ученик, Бенедетто Луццатто, автор «Сильной любви» (L’Amor Possente, Венеция, 1631). Ни в одной из названных пьес нет ничего еврейского, кроме авторов. Одного этого достаточно, чтобы продемонстрировать распространение драматургии в венецианском гетто. Интерес был настолько велик, что примерно в то же время там, очевидно, возникла постоянная театральная труппа, спектакли которой посещали как мужчины, так и женщины. Новшество ошеломило местных пиетистов. Однако их победили количеством и, безусловно, интеллектом. Судя по всему, традиция публичных спектаклей продолжалась до эпохи эмансипации. Во время Венецианской революции 1841 года широкой популярностью пользовалось Еврейское драматическое общество: оно давало представление для сбора средств на патриотические цели.

И в музыке условия были во многом такими же. Некоторая музыкальная подготовка считалась неотъемлемой частью образования всех еврейских детей, как мальчиков, так и девочек. Джованни Мария де Медичи, композитор (отступник от иудаизма, вынужденный бежать из Флоренции после убийства, впоследствии стал фаворитом папы Льва X, благодаря которому он получил титул князя Вероккьо), в начале XVI века официально служил флейтистом при дворе дожа. Этому примеру следовали следующие несколько сотен лет. В XVIII веке еврейские инструменталисты Вероны завоевали себе доброе имя. Одного из них звали Якоб Базеви Черветто. Ему аккомпанировал его сын Джакомо, который впоследствии служил при английском дворе. В 1607 году в венецианском гетто поставили оперетту, в которой с радостью приняли участие многие видные представители общины. В тот период в гетто жила одна еврейка по имени Рахиль, одаренная голосом необычайной красоты. Ее часто можно было встретить в салонах аристократии. После изгнания евреев из Мантуи в 1629 году — одного из самых трагических эпизодов в истории итальянских евреев — многие беженцы прибыли в Венецию. Среди них были несколько опытных инструменталистов, которые долгое время услаждали слух придворных Гонзага. Под их влиянием в гетто образовалось музыкальное общество, получившее многозначительное название «Когда мы вспоминали Сион». Характерно, что душой нового предприятия стал раввин Леоне да Модена. Он был не только капельмейстером, но и секретарем. Какое-то время общество процветало и даже попыталось ввести светский музыкальный канон в синагогальные богослужения. Кроме того, общество завязало близкие отношения с подобными организациями за пределами гетто. Однако после эпидемии чумы 1630 года деятельность музыкального общества, как и всех прочих, приостановилась. Хотя оно просуществовало еще девять или десять лет, оно так и не оправилось от удара.

Еще одним видом искусства, в котором итальянские евреи долго не знали себе равных, были танцы. Более того, один из них, Гульельмо да Песаро, член придворного кружка Лоренцо Великолепного во Флоренции, написал первую современную книгу на эту тему, Trattato dell’ Arte del Ballo. В то время учителя музыки и танцев среди евреев встречались почти так же часто, как врачи и ростовщики. Нет ничего удивительного в том, что отношения с христианами в той сфере считались угрозой для обеих религий. Уже в 1443 году венецианские власти приказали закрыть в городе все музыкальные школы и школы танцев, если их основателями были евреи. С тех пор евреям запрещалось преподавать эти искусства христианам под угрозой полугодового тюремного заключения и штрафа в 500 дукатов. В последующие годы это условие часто подтверждали. Тем не менее склонность к обучению музыке и танцам сохранялась. Наставники-евреи, обучавшие своих подопечных Торе и прочим наукам, непременно учили их музыке и танцам. Якоб Леви, зять Леоне да Модены и сам отец известного ученого, по профессии был учителем танцев. Когда Модена хвалил своего зятя, он говорил, что тот знаток пения, музыки и танцев. В 1697 году, однако, когда попытались сократить роскошь в жизни гетто, танцмейстеру запретили занятия в доме невесты до или после свадьбы; судя по всему, с того времени популярность профессии стремительно сокращалась.

Дабы у читателей не возникла слишком идеализированная картина еврейской жизни в прошлом, следует не без некоторого облегчения сообщить, что и в гетто жили самые обычные люди, не только святые, но и грешники. Некоторые из них были настолько яркими и живописными, что привлекали всеобщее внимание. Жители гетто всегда отличались щедростью, хотя, откровенно говоря, некоторые из них не всегда бывали честными. Все это не позор. Сказанное лишь демонстрирует, что евреям, несмотря ни на что, были свойственны не только сверхчеловеческое долготерпение, но и обычные человеческие страсти. Тем ярче проступает их сопротивление страшному неравенству, с которым они сталкивались. Более того, серьезное изучение фактов подчеркивает еврейские добродетели больше, чем способно сделать неясное обобщение. В полуофициальном списке преступников, публично казненных в Венеции на протяжении девяти столетий, из 783 имен встречаются только 4 еврейских. Несомненно, домашняя жизнь гетто была скромной; однако ничто человеческое не было чуждо его обитателям. В XVI веке богач Вита из Падуи лишил наследства своего племянника, Якоба дель Банко, беспутного сына основателя венецианской еврейской общины, на том основании, что тот постоянно навлекал дурную славу на всех евреев в целом и своих родственников в частности. Непропорциональный успех евреев в любовных похождениях служил одним из предлогов для сохранения системы гетто; в период создания гетто в этой связи особенно часто упоминали имя одного врача, подражавшего Дон Жуану. Скорее не из религиозных, а из светских соображений евреям запрещалось вступать в отношения с христианками — даже куртизанками — под угрозой самого сурового наказания с обеих сторон. Виновных подвергали порке, тюремному заключению и штрафу. Гетто было не совсем свободно от этого греха. В конце XVII века (1694) у ворот нашли найденыша; власти столкнулись с щекотливым вопросом, следует ли воспитывать подкидыша как еврея. В 1639 году главы общины сочли необходимым принять меры против растущей распущенности. Тем не менее тридцать лет спустя один богатый еврей по фамилии Сакердоте приехал в Венецию из Мантуи с исключительной целью завязать интрижку со знаменитой комедианткой Люсиндой. Не были редкостью и драки из-за девиц; по меньшей мере в одном случае дело имело роковой исход. Несмотря на все это, нравственность евреев была гораздо выше, чем у их соседей. При внимательном и продолжительном изучении оригинальных записей XIV–XVIII веков удалось обнаружить имя лишь одной еврейской проститутки, да и та обратилась в христианство. Конечно, многочисленные интрижки процветали и за пределами гетто, свидетелем чему служит листовка XVII века, напечатанная, очевидно, по свежим следам; в листовке под угрозой самого строгого наказания запрещалось детям жениться без согласия родителей. В мелочах евреи следовали примеру своих соседей. Они часто сквернословили; у некоторых с языка не слетало ни одной фразы без ругательства. В подражание христианкам, роженицы призывали на помощь Мадонну. Казанова записал имя одного английского еврея, некоего Мендеса, который принадлежал к его компании. Не раз приходилось издавать указ, по которому евреям запрещалось носить оружие.

Традиционная деловая сметка в сочетании с развитой инициативой и свойственными тому времени суевериями толкала венецианских евреев к занятиям алхимией. Ею в Венеции в 1590 году занимался один нееврей по имени Мамуньяно; он преуспевал, чему, однако, больше способствовала доверчивость его клиентов, чем его собственные технические достижения. Наверное, на его примере в последующие годы выросла популярность такого рода занятий. Склонность к алхимии, видимо, была наследственной. Шемайю да Модена, дядю Леоне, такая склонность за несколько лет до того довела до смерти. Авраам Каммео, римский врач, которому следовало быть умнее, с воодушевлением занимался этой псевдонаукой. В 1603 году он уговорил Леоне присоединиться к его экспериментам в период, когда тот оставался без работы. Дело не принесло никаких результатов; но посеянные им семена упали на удобренную почву. В 1614 году Марко, сын Леоне, сам начал заниматься алхимией вместе с одним священником по имени Джузеппе Грилло. Первые опыты оказались столь многообещающими, что весной следующего года они вдвоем устроили лабораторию в Старом гетто. Достигнутые ими результаты произвели глубокое впечатление на Леоне, который никогда не отказывался от легкой наживы. Он и сам продал десять унций чистого серебра, которое, по слухам, получилось из смеси унции драгоценного металла с девятью унциями свинца. Некоторое время он уверенно смотрел в будущее, ожидая ежегодного дохода в тысячу дукатов при минимуме усилий. Однако применяемые алхимиками химикалии оказались настолько ядовитыми, что свели все самые многообещающие достижения на нет. Вскоре кровоизлияние, вызванное парами мышьяка, вынудило экспериментатора отказаться от своих опытов; через короткое время он умер.

Так еще одна надежда на восстановление фамильного состояния окончилась неожиданной неудачей.

Среди венецианских евреев процветали и другие суеверия, распространенные в то время. В таких вопросах население Венеции относилось к евреям с большим почтением. В гетто можно было найти астролога-любителя, который составлял гороскопы; у него была обширная клиентура. В начале XVI века Марко Кало, выдающийся врач (которого, однако, один недоброжелатель-единоверец обвинил в отравлении больного из корыстных соображений, хотя Кало впоследствии полностью оправдали), предсказал войну Камбрейской лиги против Венеции. В марте 1513 года он же призывал дожа не тревожиться из-за солнечного затмения, которое не сулило Венецианской республике ничего плохого. Неевреи пристально изучали еврейский календарь, особенно те, кто хотел сколотить состояние, предсказывая результаты лотереи с помощью каббалы. Один венецианский еврей научил Вичарда Вальвассора, «как изготовить магическое стекло, способное представить что и кого угодно в желаемом виде». Однако неуклюжий немец утратил секрет из-за своей рассеянности.

С не меньшим воодушевлением евреи занимались не столь зрелищными, зато более практичными науками. Говорят, что носовой платок впервые представил современному обществу один еврей из Феррары; несомненно, такое изобретение довольно рано переняли и в Венеции. Марко Рафаэль, перешедший из иудаизма в христианство и сыгравший некоторую роль во время так называемого развода короля Англии Генриха VIII, за некоторое время до этого получил награду сената за изобретение новых невидимых чернил — полезного средства в прославленной тайной дипломатии Светлейшей республики. Именно в Венеции Мордэхай Яффе, один из самых известных польских раввинов своего времени, десять лет, начиная с 1561 года, изучал астрономию. Врач Авраам Вециньо, издавший в 1626 году еврейский календарь на 40 лет на испанском языке, считался одним из самых передовых астрономов своего времени. Его примеру последовал доктор Давид Валенсии, который издал такой же труд на итальянском языке. Эммануэль Порто, он же Менахем Сион Раппапорт, родившийся в Триесте и живший в Падуе, завоевал себе доброе имя в научных кругах и издал ряд трудов по географии, астрономии и математике на иврите, латыни и итальянском.

Один порок, распространенный в эпоху Возрождения, нашел особенно много приверженцев среди евреев. «Я видел в Италии, — писал Иммануэль Абоаб в начале XVII века, — много мест, куда благородные господа приходят вместе, дабы развлечься (как они это называют), и видел я многих разорившихся и обнищавших из-за костей, карт и прочих азартных игр, Сколько домов видели мы разоренными, сколько состояний утраченными из-за любви к азартным играм,» Многие игроки, не способные удержаться от своего пагубного влечения силой воли, давали торжественные клятвы полного воздержания. Свои обеты они, для большей действенности, записывали на пустых страницах своих Библий. Однако было известно, что в некоторых случаях даже такого средства оказывалось недостаточно. Раввины на кафедрах указывали, что, по еврейскому праву, выигрывать деньги в азартные игры равносильно воровству; но все напрасно. Светские власти общины бушевали, но также не добились особых результатов. Только в трудные времена, например во время эпидемий чумы или преследований, этот порок сдерживался, в надежде умилостивить Всевышнего; но исправление редко переживало тот или иной кризис.

Особенно тяжелым было в этом плане положение в Венеции, где азартные игры были распространены среди неевреев. Абоаб хорошо знал местные нравы; он знал, о чем писал. В конце XVI века лудомания достигла пика. Азартные игры стали одним из любимых видов досуга как в гетто, так и за его пределами. Евреи и христиане играли вместе, не опасаясь друг друга. На упреки первые отвечали в поразительно современном духе: им постоянно приходится посещать своих компаньонов у них дома или в игорных заведениях; отказ от игры был бы воспринят как проявление неучтивости. Распутник Леоне да Модена, которому следовало подавать пример совсем другого поведения, был страстным игроком, хотя в дни своей необыкновенной молодости он написал памфлет, обличающий азартные игры. Правда, когда проигрывал значительную сумму, он тут же раскаивался, но раскаяние оказывалось недолгим. Во время вспышки чумы 1630 года, после долгого воздержания, он снова увлекся картами, к собственному неудовольствию, и решил начать во время поста. Тем временем светские власти общины, желая навлечь божественный гнев на пороки общества, вновь издали указ о запрете любых азартных игр, на деньги или иных, на период в шесть лет, под страхом отлучения. Новый указ приняли большинством в 71 голос против 29. Удар по любимому времяпрепровождению задел Модену за живое; он употребил свой весьма могучий интеллект на то, чтобы противодействовать запрету. Он уверял, что голосование было нелегитимным, что для принятия указа требовалось абсолютное большинство, а светские власти общины не имели права издавать указ о духовном наказании без согласия раввинов. В результате указ, подобно многим другим, так и остался на бумаге, а Модена смог беспрепятственно наслаждаться азартными играми до самой своей смерти.

Общество вмешивалось в частную жизнь еще в одном аспекте. В средневековое законодательство ряда стран, в том числе в Венеции, часто включались законы о предметах роскоши. Такие законы принимались и в гетто — отчасти из-за некоей природной склонности евреев к хвастовству, отчасти в качестве внешнего признака раскаяния в тяжелые времена, но самое главное — чтобы избежать алчности неевреев. В Венеции приняли целый ряд подобных законов начиная с середины XVII века. Судя по всему, они в самом деле были необходимыми. Англичанин, посетивший Венецию в начале века, с восхищением рассказывал о венецианских еврейках, «таких красивых в своих нарядах, с золотыми цепями и кольцами, украшенными драгоценными камнями, что некоторые наши английские графини едва ли превосходят их. У них изумительные длинные шлейфы, как у принцесс, которые носят служанки, нанятые с этой целью…». С такой экстравагантностью общине приходилось мириться. Так, по законам о предметах роскоши от 1696–1697 года запрещалось носить парчу или кружево из золота, серебра или шелка, или кружевные манжеты на шее или запястьях, или другие такие же украшения, за исключением домашних приемов по любому поводу. Никому не разрешалось носить одновременно более двух колец; также ограничивались и другие украшения, подлинные или подделки. Сумма, которую человек мог потратить на свой парик, была ограничена 12 дукатами; женщина же не должна была тратить больше четырех дукатов на веер или пяти дукатов на муфту. Впрочем, в законе делалось неизбежное в Венеции исключение для маскарадов. Такие же ограничения налагались и на расходы, которые требовались для праздника, и на количество гостей, которых можно было приглашать на семейное торжество (помолвку, обрезание или свадьбу). В таких случаях позволялось тратить не больше двух дукатов на срезанные цветы, которыми украшали головные уборы и дома — вчетверо больше, чем в обычное время. Приглашать можно было не больше 20 гостей, если не считать родственников, специально приехавших из других городов. В конце XVIII века, когда такие законы, судя по всему, никем не соблюдались, ввели постоянный налог в размере 2 дукатов на банкеты по случаю обрезания и налог в размере 5 дукатов на свадьбу. Суммы, собранные таким образом, полагалось отдавать беднякам. Таким образом, личная роскошь служила общей выгоде.

Глава 6

Известные личности и их биографии

Наверное, ни в один период за всю недавнюю историю евреев в одном месте одновременно не жило столько выдающихся личностей, как в Венеции в XVII веке. Личности эти представляют интерес не только в силу своих познаний, но и благодаря широте обаяния, а также благодаря многочисленным достижениям, о которых мы, как ни странно, хорошо осведомлены благодаря необычному обилию документальных свидетельств. Многие такие свидетельства связаны с именем Леоне да Модена, который больше, чем кто-либо другой, олицетворял иудаизм для внешнего мира того времени и представляет свое время для наших современников.

Леоне да Модена родился 23 апреля 1571 года, между шестью и семью часами вечера, в Старом гетто в Венеции, в доме, принадлежавшем некоему Якобу Луццатто. Его матерью была Рахель (Диана), дочь Иоканана Леви, которого в 1540 году изгнали из Неаполитанского королевства вместе с остальными тамошними евреями. Его отец, Исаак да Модена, принадлежал к более прославленному роду, история которого известна на протяжении пяти столетий. Семья да Модена происходит от ссыльных из Франции, которые нашли убежище в Италии, сначала в Витербо, а затем в Модене, где семья преуспела. Отсюда их фамилия. Прадед Леоне, Исаак, переехал из Модены в Болонью, где у него была своя компания. Он был отцом Мордэхая (Марко) да Модена, который еще больше прославил семью. Марко уважали за его познания; ему принадлежит несколько небольших работ, связанных с изучением древнееврейского языка. Однако он посвятил свою жизнь медицине. Учился в университете своего родного города и, как все обладавшие должной подготовкой местные врачи, в 1529 году стал рыцарем Золотой Шпоры во время визита императора Карла V. Он умер в 1530 году, в возрасте всего 50 лет. Его дети прославились не меньше. Один из них, Шемая да Модена, преждевременно погиб в результате своих алхимических опытов. Другой сын, Абталион (ум. 1611), был поразительным ученым, которого, по словам его племянника, современники цитировали чаще, чем упоминали. Он очутился в центре внимания, когда отправился с миссией к папе Григорию XIII, чтобы просить об отмене запрета на талмудическую литературу. Он произнес перед Папской курией блестящую речь на латыни, которая длилась два часа. Еще один сын, Соломон, был не только ученым и отцом ученых, он прославился и благодаря своей жене Фиоретте, знаменитой своими глубокими познаниями в иудаике. Позже она поехала в Палестину, где окончила свои дни в атмосфере набожности и учености. Отец самого Леона, Исаак, был старшим из трех братьев; обстоятельства вынудили его рано заняться делами. Как и остальные члены его семьи, он, судя по всему, отличался суеверностью, а также вздорным характером — споры между тремя братьями о разделе отцовского наследства продолжались 32 года! Однако в житейских делах он весьма преуспел. В 1569 году он вынужден был уехать из Болоньи из-за жестокого указа об изгнании, изданного папой Пием V. Изгнанники обосновались в Ферраре.

Здесь в ночь на 16 февраля 1570 года, в пятницу, произошло сильное землетрясение. Невзирая на святость субботы, еврейские обитатели города вместе с соседями-христианами бросились очертя голову бежать в сельскую местность. Несколько дней после этого земля дрожала, вызывая общую тревогу. Правда, тогда не пострадал ни один еврей и — что казалось чудом — ни одна из городских синагог не получила ни малейшего ущерба. Тем не менее это событие имело большое значение для жизни евреев. Во-первых, в результате общения с неким ученым-христианином, рядом с которым он очутился в своем загородном убежище, Азария де Росси, сам беженец из Болоньи, написал перевод Послания Аристея, ставший второй частью его эпохального труда, Meor Enajim, который заложил основы еврейской литературной и исторической критики. А во-вторых, именно после землетрясения Исаак да Модена решил вместе с семьей искать прибежища в Венеции; так что его сын Леоне, по чистой случайности, родился в городе, с которым его потом так тесно отождествляли. Через восемь дней обрезание младенца совершил Менахем Азария да Фано, который считался самым известным каббалистом своего времени; впоследствии он стал наставником да Модены.

Пробыв в Венеции около восьми месяцев, семья вернулась в Феррару; на обратном пути ребенка едва не похитил носильщик-христианин. Как только мальчик научился говорить, он демонстрировал преждевременное развитие во всем. В 2,5 года он публично произнес нараспев урок из Книги Пророков; таким было обычное начало обучения иудаике в то время. Он переболел всеми детскими болезнями, в том числе оспой и солитером; правда, ни одна болезнь не представляла угрозы для его жизни благодаря лечению одной старухи-знахарки. Такое невезение сопровождало его всю жизнь — и даже до рождения, если верить его собственным словам. Типичным можно назвать случай в загородном доме, где его отец соорудил купальню для ритуальных омовений. Юный Леоне свалился в нее, играя с друзьями, и едва не утонул. В то время Исаак да Модена обеднел в результате денежного спора с кардиналом д’Эсте. Тем не менее он по-прежнему старался дать сыну лучшее образование, какое было в его силах. В Ферраре, в доме своего кузена Марко, Леоне получил хорошие знания латыни, иврита и итальянского языка, не говоря уже о музыке, пении, танцах и прочих легкомысленных предметах. В Падуе Самуэль Аркевольти, автор новаторского труда по древнееврейской просодии, посвятил его в тайны древнееврейского стихосложения. Знания пригодились ему в 1584 году, когда на Кипре скончался его наставник, Мозес Базола делла Рокка. В его честь ученик сочинил элегию, которая, при фонетическом исполнении, звучала одинаково на иврите и на итальянском. Впоследствии этому достижению не раз подражали, но превзойти его так и не удалось.

Смерть сводного брата от чумы в Анконе, в то время, когда Леоне отправился его навестить, положила конец всем надеждам на восстановление фамильного состояния. Молодому студенту пришлось самому зарабатывать себе на жизнь уроками — хотя он от всей души ненавидел такое занятие — в одной семье в Монтаньяне. В 1590 году состоялась его помолвка в Венеции с кузиной Эстер, в которую он был влюблен. Неудачи продолжали его преследовать. Невеста умерла перед самой свадьбой, и он вынужден был жениться на ее сестре Рахили, которая ему, как кажется, никогда не нравилась. 6 декабря 1591 года умер его отец, и он некоторое время пытался заниматься торговлей. Результаты нельзя было назвать обнадеживающими, и через несколько месяцев Леоне да Модена оставил попытки торговать и уехал в Венецию. Отныне с этим городом была связана вся его деятельность, за исключением коротких интервалов, до самой смерти. Ни один другой город так не привлекал его. Он много раз уезжал в другие места, иногда с намерением там обосноваться; но всегда возвращался в город в Венецианской лагуне, в грязное гетто, в котором он стал такой знакомой фигурой.

По прибытии в Венецию Леоне да Модена зарабатывал на жизнь преподаванием. Спустя короткое время его пригласили проповедовать в синагогу. Его проповеди нравились всем, слава ширилась. До конца жизни в гетто его считали настоящей звездой. Иногда по субботам он проповедовал на три или четыре темы. В мире неевреев его имя также было широко известно. Обычные горожане, патриции, послы, принцы крови и даже монахи и священники толпами ходили его послушать. Однажды, когда Леоне да Модена произносил перед смешанной аудиторией речь в память одного выдающегося ученого, он призвал собравшихся пожертвовать средства на приданое для дочери покойного. Его красноречие оказалось столь убедительным, что пожертвования потекли рекой, и через несколько минут удалось собрать 500 дукатов. Некоторое время спустя Леоне, по своему обыкновению, посетил службу в церкви Святого Иеремии, где с удивлением услышал подробный рассказ о случившемся как о выдающемся примере благотворительности. Об этом рассказал священник, который присутствовал в синагоге. На присутствовавшего в церкви раввина указали как на героя происшествия. В 1625 году Модена стал кантором в Испанской синагоге и официальным кантором венецианской общины. За некоторое время до того его сделали хазаном, или кантором, итальянской общины. На этом посту он пробыл до самой смерти. Вскоре после его приезда в Венецию Калонимус Бельградо, богатый меценат, учредил домашнюю академию, в которой Модена регулярно читал лекции. На самом деле он не был профессиональным раввином — такое в Венеции того времени было неведомо. Но его мнением по разным вопросам регулярно интересовались во всей Италии. В основном его спрашивали о талмудическом праве, к которому он, по своему обыкновению, относился весьма снисходительно; он же образовал одну из раввинистических комиссий общины, в которой позже стал старшиной.

Наряду с этими многочисленными обязанностями Модена вынужден был зарабатывать чем придется. Он не мог себе позволить слишком привередничать. Сам он перечисляет не менее двадцати шести профессий, которыми занимался, по большей части безуспешно, на том или ином этапе своей пестрой биографии. Главным образом он зарабатывал благодаря официальным должностям проповедника, учителя и кантора в различных венецианских синагогах. Помимо того, у него имелся целый ряд разнообразных источников дохода. В какой-то период жизни он считался в гетто модным наставником как для детей, так и для взрослых. В этом качестве он иногда преподавал не только иврит и иудаику, но и светские предметы, в том числе музыку и танцы. Он обучал сложностям древнееврейского языка многих видных неевреев, в том числе и ряд зарубежных гостей, с которыми он занимался также и итальянским языком. Устойчивый доход приносила продажа опубликованных им книг. Некоторые из его трудов пользовались значительным успехом. Благодаря умело написанным посвящениям важным особам он рассчитывал на небольшое вознаграждение; правда, иногда у него имелись основания жаловаться на скупость покровителей. Помимо этого, он, ничуть не стесняясь, сочинял речи для богатых честолюбцев, мечтавших стать учеными. Он профессионально составлял письма; к нему приходили те, кому нужно было сочинить послание в цветистом стиле на древнееврейском языке. Выступал он и в роли печатника и корректора — последняя роль особенно важна, так как власти распорядились нанимать в качестве наборщиков только неевреев. Он сочинял оды к свадьбам и прочим семейным праздникам — на итальянском и на иврите, за что ожидал благодарности от польщенных героев. Если требовалось, он сочинял рифмованные эпитафии, по моде того времени изобиловавшие аллитерациями. Около сотни таких эпитафий на кладбище Лидо принадлежат его перу. Иногда он исполнял роль клерка, если кому-то нужно было составить завещание или сделать официальный перевод с иврита. Он писал комедии и ставил их на сцене. Он был секретарем в нескольких общественных организациях гетто. Иногда чем-то торговал. Время от времени успешно занимался сватовством. Делал амулеты, в которые сам едва ли верил (хотя написал о них трактат), и даже учил этому искусству других. Время от времени он опускался до откровенного попрошайничества. Его очень занимала деятельность музыкальной академии в гетто; он стал ее душой.

Время от времени Леоне да Модена покидал Венецию в надежде улучшить свое материальное положение. Он уезжал то в Ченто, то в Анкону, то во Флоренцию. И все же его всегда тянуло назад, в Венецию, а из его предприятий никогда ничего путного не выходило. Он часто портил отношения с теми, кому преподавал; позже приходилось восстанавливать полезные связи. Более всего остального его благосостояние подрывало пристрастие к азартным играм — один из самых распространенных венецианских пороков того времени. Мы уже упоминали, что этот порок не обошел стороной и гетто. Уж кому-кому, а Леоне да Модена должно было быть известно об этой слабости; еще в нежном тринадцатилетнем возрасте он написал памфлет, в котором осуждал азартные игры. Правда, в силу юного возраста автора памфлет издали анонимно, чтобы он не испытывал слишком большого груза ответственности. Леоне да Модена проигрывал поистине огромные суммы по сравнению со своими скромными доходами, ради которых приходилось столько трудиться. Как правило, руководствуясь поговоркой «всему свое время», он выбирал для очередного загула какие-нибудь памятные даты. Так, во время праздника Хануки в 1594 году он проиграл 100 дукатов. На какое-то время он испугался. Однако пять лет спустя снова взялся за старое и за полгода проиграл не менее 300 дукатов. Благодаря тяжелому труду и полному воздержанию в течение полутора лет он немного поправил свои дела, но на следующую Хануку случился рецидив. Так с перерывами продолжалось всю его жизнь. Стоило ему скопить несколько дукатов, он спешно проигрывал их за карточным столом. С годами его одержимость нарастала, и не проходило ни одного праздника без рецидива. Во время эпидемии чумы в 1630 году он искал в картах утешение от несчастий; начать решил в день поста, когда, в знак траура, были запрещены все обычные занятия. Когда светские главы общины, в надежде смягчить божественный гнев, издали указ, запрещающий все азартные игры, он начал бороться и, проявив скорее смекалку, чем хороший вкус, заявлял, что указ провели незаконно. Именно из-за своего несчастного пристрастия он не раз терял учеников. Из-за этого Иосиф Пардо, живший в гетто меценат и отец нескольких раввинов, которые позже стали знаменитыми в Англии и Америке, отобрал у него важную часть литературного труда. Обычно Модена относился к своим проигрышам равнодушно, поддерживаемый ханжеским соображением (как он эксцентрично писал одному видному зарубежному раввину), что запрет играть в карты не входит в 248 библейских запретов. Нельзя сказать, что ему всегда не везло. За один месяц он выиграл целых 500 дукатов; но, как Модена театрально восклицает, «они ушли так же, как и пришли, и увели с собой других».

Из-за своего пристрастия к азартным играм Леоне да Модена всегда балансировал на грани нищеты. Не однажды, чтобы оплатить самые насущные расходы, он занимал деньги в синагоге в счет будущего жалованья. Когда выходила замуж его дочь, ему пришлось собирать ей приданое по крупицам, выпрашивая деньги у всех своих знакомых. В 1603 году, когда ему не удалось поправить положение после таинственной поездки в Анкону, он увлекся алхимией, с помощью которой очень надеялся восстановить пошатнувшееся семейное благосостояние. Разочаровавшись в этом занятии, он поехал в Феррару, где обосновался надолго; казалось, он наконец-то остепенился. Однако его по-прежнему тянуло в Венецию, воздух которой, как он думал, подходит ему лучше, чем любой другой. Вскоре он вернулся в любимый город.

Леоне да Модена представляет собой любопытное явление. В нем странным образом сочетались ученость и простодушие, просвещение и суеверия, научная интуиция и совершеннейшая доверчивость. Он до такой степени верил в сны, что, руководствуясь одним из них, выбрал себе жену, а впечатления о будущей жизни составил на основании еще одного сна, в котором видел своего отца. Он с презрением относился к суевериям своего времени, но, не стесняясь, зарабатывал деньги продажей талисманов и амулетов, обучал других и даже написал пособие по их изготовлению. Он баловался и алхимией, которую считал серьезной наукой, и написал брошюру, направленную против учения о переселении душ. Он то нападал на каббалу, то защищал ее. Его, хотя и без достаточно веских оснований, считают автором искусных нападок на еврейские традиции. Тем не менее именно он стоит за решением венецианского раввината, осудившего Уриэля Акосту за свободомыслие. Он безоговорочно верил в астрологию и считал, что его отцу предсказали всю жизнь в семнадцатилетнем возрасте; он заказал составление своего гороскопа четырем специалистам — двум евреям и двум христианам, — будучи совершенно уверен, что они разгадают тайны его будущего. Несмотря на свободомыслие и свободу действий, он до самой смерти оставался служкой при синагоге и сочинил много гимнов, которые пользовались большой популярностью. Круг его друзей был так же широк, как и его интересы. Он был хорошо знаком со всеми жителями гетто, которые интересовались как ученостью, так и карточными играми. Он дружил со многими патрициями, послами и церковниками высокого ранга. В то же время он был закадычным другом нескольких преступников, которых потом обвинили в скупке краденого. В праздник Пурим 1636 года из-за них даже закрыли гетто, чтобы провести обыск. Когда друзья попытались избежать наказания с помощью взятки, в деле оказалась замешана фамилия самого Модены; они едва не потянули его с собой на дно. Некрасивая история, впрочем, не мешала ему регулярно произносить проповеди, послушать которые приходили толпы народу.

Таким был человек, который больше остальных представителей своего времени олицетворял иудаизм для внешнего мира. Его проповеди слушали как христианские священники, так и миряне. Все сколько-нибудь известные гости Венеции посещали гетто ради того, чтобы послушать это чудо еврейского красноречия и учености. Многие из тех, кто таким образом знакомился с ним, оставались, чтобы у него учиться. Несколько видных христиан-литераторов принадлежали к числу его преданных учеников. Первое издание одного из своих трудов да Модена посвятил заметному священнослужителю, а второе — одному профессору Падуанского университета. Томас Кориат, английский путешественник, случайно встретил его в гетто и вступил с ним в религиозный спор на латыни. Гость был без труда разгромлен. Леоне да Модена постоянно переписывался с епископом Лодева во Франции, который посылал ему оттиски различных трудов для просмотра. Он поддерживал связь с несколькими людьми даже в далекой Англии, в том числе с Уильямом Босуэллом, дипломатом, и Джоном Селденом, ученым, который не раз уважительно упоминает его в своих трудах. Наверное, ни один еврей-ученый никогда в такой степени не олицетворял для нееврейского мира иудаизм.

Литературные труды Леоне да Модены весьма многочисленны, но в целом незначительны. В силу своих способностей он мог бы стяжать себе вечную славу в литературе на иврите. Однако ему недоставало усердия и прилежания; как правило, для того, чтобы усадить его за работу, требовался стимул в виде крайней нужды. Писал он всегда в яростной спешке, как Голдсмит или Шеридан, хотя темы чаще всего выбирал другие. В 1602 году, после того как проиграл все свое имущество и его бросили все ученики, он решил опубликовать сборник проповедей, основанный на заметках, которые он делал перед тем, как читал проповеди. Вместо того чтобы собрать весь том вместе, он быстро набрасывал лист за листом и отсылал в типографию, где листы набирали по мере написания. В 1612 году он выпустил древнееврейско-итальянский словарь, Galut Jehudah («Изгнание Иегуды»), который посвятил патриарху Аквилеи; но, к огромному разочарованию, получил от своего покровителя всего 20 дукатов в знак признания за такой изящный комплимент. «Хотя он человек благочестивый, — сокрушался Модена, — но чрезмерно любил деньги». За свой труд он получил 250 дукатов, большую часть которых, по его же признанию, промотал. За издание раввинистической Библии, на которую его сын Марко собирал деньги по подписке со всей Италии, он получил в общей сложности 500 дукатов. Даже на литературном поприще его преследовали неудачи. Молитвенник (сидур), изданный для римской еврейской общины, принес ему всего 25 дукатов; главы общины, которым он посвятил свой труд, остались недовольны тем, в каком порядке в посвящении перечислялись их имена. Некоторые его самые примечательные труды так и остались неопубликованными. Книга об обычаях и традициях евреев, которую Леоне да Модена писал для короля Англии Иакова по просьбе сэра Генри Вуттона и благодаря которой, главным образом, его имя помнят и в наши дни, так и не дошла до адресата. В конце концов книгу напечатали без ведома автора, из-за чего у него были неприятности с инквизицией. Пастораль «Рахиль и Иаков» он вынужден был во время безденежья заложить одному знакомому, и она так и осталась неопубликованной. Правда, его перевод на итальянский язык «Эсфири» Уске имел некоторый успех как среди евреев, так и среди христиан. В обширном списке трудов да Модены упоминания заслуживает его автобиография — наверное, самая первая из написанных на иврите, — из которой и взяты основные сведения о его жизни и окружении.

В старости у Леоне да Модены начались проблемы со здоровьем. У него развилась астма; кроме того, он страдал бессонницей. Несмотря на сочиненное им пособие по мнемотехнике, у него ухудшилась память. И его мирские дела оказывались все менее удачными. Все близкие его бросили, за исключением преданного внука Исаака Леви. Жена, отношения с которой все больше портились, страдала подагрой. Хотя, как замечает Модена, ее конечности усохли, того же нельзя было сказать о ее языке; их громкие ссоры слышали во всем гетто. Он снова вынужден был искать утешения в картах и снова погряз в долгах. Хуже того, он уже не мог ходить вверх и вниз по лестнице, как в прошлом. Поэтому ему пришлось оставить квартиру, в которой он прожил 17 лет, и переезжать с места на место. С каждым разом квартиры становились все темнее и теснее. Новые жилища обладали лишь одним достоинством: они находились на первом этаже. Ему пришлось заложить или продать все свои сочинения, чтобы иметь возможность оплачивать самые насущные нужды. Он снова решил приступить к работе, но ему не удалось найти человека, который доверил бы ему даже начальное образование детей. Его письма становятся все более брюзгливыми. В конце концов он не стеснялся просить о материальной поддержке даже епископа Лодева, который удостоил его своей дружбой.

Однако его трудности подходили к концу. 21 марта 1648 года, «после болезни, продолжавшейся четыре месяца», Леоне да Модена умер от лихорадки и катара на 78-м году жизни у себя дома в Старом гетто… Расходы на его похороны оплатила Итальянская синагога, в которой он столько лет был проповедником и кантором. Правда, судя по активному противодействию крепкого меньшинства, единоверцы придерживались не слишком высокого мнения о его образе жизни. На следующий день он упокоился под кипарисами на старинном кладбище на Лидо. Эпитафию, которую предстояло выбить на надгробной плите, нашли среди его бумаг. Даже со смертью неприятности Леоне да Модены не закончились. За несколько лет до смерти он сочинил речь, которую должен был прочесть у его гроба один из зятьев. По жестокому стечению обстоятельств, Леоне да Модена пережил человека, который должен был прочесть эту речь!

Леоне да Модена был центром галактики таланта, процветавшей в венецианском гетто в его время. Его выдающимся современником был Симха, или Симоне, Луццатто, представитель видной итальянской семьи Луццат-то, предки которой жили в Германии и носили фамилию Лаузиц. Одно время Симоне Луццатто возглавлял в Венеции собственную scuola, то есть синагогу. Возможно, его интересы не отличались такой разносторонностью, как у его более прославленного современника, тем не менее он был наделен более глубоким интеллектом и временами демонстрировал в своих взглядах дух поистине современный.

Родившийся в Венеции в 1583 году, он получил классические знания по иудаизму у известнейших итальянских раввинов своего времени; в то же время его опубликованные труды доказывают: Луццатто, по обычаю своего времени, получил и блестящее светское и классическое образование. Уже в 1604 году, когда ему едва исполнилось 12 лет, он заслужил доброе имя благодаря своей раввинской учености. Его мнения цитировали с почтением, а два года спустя он впервые издал печатный труд, опубликовав пространный ответ на сложный вопрос о ритуальных омовениях в Ровиго, который привлекал внимание всех величайших умов того времени. Тогда, несмотря на юный возраст, в Венеции его уже называли «рабби», то есть раввином или учителем. В таком качестве он и прожил до конца своих дней; его подписи, наряду с подписями Леоне да Модены и других, было достаточно для одобрения многих трудов, изданных в Венеции того времени. Судя по всему, материальное положение Симоне Луццатто, в отличие от его выдающегося современника, позволяло ему не извлекать прибыли из своего духовного призвания.

После смерти Леоне да Модены Луццатто, по праву старшинства, очутился во главе венецианского раввината. Помимо нескольких скудных деталей, нам очень мало известно о его жизни. Исключение составляет диспут с раздраженным внуком Модены, Исааком Леви. В его знаниях сомневаться не приходится. Иосиф Дельмедиго хвалил его математические познания. В трудах его ученика-отступника, Джулио Морозини, он предстает человеком прямым и откровенным, отличавшимся необычным свободомыслием и свободой слова. Его как талмудиста с почтением цитировали многие величайшие авторитеты того времени.

Однако все его опубликованные отдельные труды выходили в свет на итальянском языке. В 1639 году он написал Discorso circa il stato degli hebrei, политический трактат, который по духу напоминает апологетическую литературу XIX века. Он отстаивает терпимость по отношению к евреям, особенно в Венеции. По его мнению, такая терпимость способствует развитию торговли; приводит он и другие доводы. Автор подчеркивает, что антиеврейские настроения распространены только среди представителей высшего класса и церковников и совершенно отсутствуют «в низах», для которых соседство евреев сулит много преимуществ. Он выказывает редкую беспристрастность и не воздерживается от того, чтобы привлечь внимание к менее приятным чертам своих соплеменников. Но прежде всего он демонстрирует близкое знакомство с общей политической обстановкой своего времени в сочетании с предвосхищением принципов политической экономии. Его труд в свое время привлек такое внимание, что на него с почтением ссылаются в нескольких произведениях с той и другой стороны, а три года спустя один римский священник счел необходимым опубликовать ответ.

Вторая его книга, «Сократ» (Венеция, 1651), посвящена дожу и сенату. Книга начисто лишена сектантского духа; автор демонстрирует уровень общей культуры, которой тогда было пропитано венецианское гетто. Луццат-то намеревался доказать, что человеческий Разум бессилен, если ему не сопутствует Откровение. Этот постулат вкладывается в уста самого Сократа, который излагает его в виде басни. Разум, заключенный в тюрьму Власти, взывает к Дельфийской академии об освобождении. Обвинители, Пифагор и Аристотель, утверждают: если Разум освободить, он неизбежно будет распространять ошибки. Поэтому просьбу уже собираются отклонить, когда вмешивается сам Сократ и предлагает сочетать Разум и Откровение, чтобы одно сдерживало другое. Предложение принимают; и при таком условии Разум снова выпускают на свободу. В этом труде нет ничего специфически еврейского, кроме имени автора. Тем не менее можно сказать, что благодаря беспристрастной защите свободы человеческого разума сочинение это демонстрирует чисто иудейскую концепцию.

Луццатто был автором еще одного произведения на итальянском языке. Он написал трактат о еврейских обычаях и ритуалах, в котором доказывал власть традиции. Однако этот труд так и не был опубликован, а рукопись затерялась. Та же судьба постигла еще одно его более мелкое произведение, в котором он, в соответствии с духом раввинов-реформаторов XIX века (и более того, словно предчувствуя одно из предлагаемых ими новшеств), объявляет, что ввиду конкретных условий в Венеции в субботний день позволительно путешествовать в гондоле[23]. Такая свобода духа прослеживается во всех его высказываниях. Он не верил — что в то время было редкостью — в чудесное спасение Десяти пропавших колен Израилевых. О каббале и в целом мистицизме Луццатто отзывался с крайним презрением. Он охотно признавал, что пророчества Даниила относятся к историческим событиям, а не к мессианским временам. Тогдашние христианские обозреватели, не в силах оценить такое свободомыслие (более того, оно было немыслимым за пределами иудаизма), заключали, что в некоторых местах Библии он признавал возможность ссылок на Иисуса. Кардинал Барбериго обычно вспоминал, как раввин, лежавший на смертном одре, не принял христианство лишь из-за насильственного вмешательства со стороны его возмущенных единоверцев. В таких условиях трудно понять, каким образом во внешний мир могли проникать какие-либо сведения о его намерениях; можно лишь представить, что кардинал принимал желаемое за действительное.

Против Леоне да Модены и Симоне Луццатто выступала ультраортодоксальная партия. Как ни странно, она состояла из «западников», а вовсе не из немецких или польских фанатиков, как следовало бы ожидать. Во главе ее стоял Самуэль Абоаб, чья биография живописнее любого романа. В начале XVII века из Португалии из-за опасной обстановки бежал некий марран по имени Андреас Фалейро, уроженец Вальверде (Лиссабона), сын Мануэля Тексейра и Франсиски де Солис. Вначале он обосновался в Антверпене, где считался солидным купцом. Позже он переселился в Гамбург, где объявил себя евреем и стал называться Якобом Абоабом. Он был одним из трех лиц, ответственных за покупку самого первого участка для захоронения в Алтоне в 1611 году и потому может считаться одним из основателей гамбургской еврейской общины. Он женился на некоей Беатрисе Гомес, также из семьи марранов. Их сын, Антонио Фалейро, он же Авраам Абоаб, принадлежал к числу основателей Гамбургского банка и содержал в своем доме одну из трех местных синагог. Сын Авраама, Самуэль Абоаб, родился в Гамбурге в 1610 году. В тринадцатилетнем возрасте его послали в Италию (куда ранее переехал его дед) с целью обучения. В Вероне он стал учеником Давида Франко, знаменитого ученого испанского происхождения, на чьей дочери-бесприданнице Маццалтоб он благородно женился. Он быстро прославился благодаря своим познаниям. Сначала он был раввином в Вероне, куда к нему приехали отец и братья и где он основал академию, которая также завоевала себе доброе имя. Позже его позвали в Венецию.

В Венеции Самуэль Абоаб участвовал в мессианском движении на стороне Шабтая Цви, словам которого вначале поверил; но в конце концов он признал свою ошибку и сыграл ключевую роль в изгнании Натана из Газы, пророка лжемессии, который к тому времени стал вероотступником. Маловероятно, чтобы он получал какую-то плату за свои услуги. Он принадлежал к богатой семье купцов, которые славились своей щедростью; у него ни в малейшей степени не было необходимости зарабатывать на жизнь своим служением в качестве раввина. Однако многие ученые того времени уступали ему репутацией. Знания его были необычными. Помимо древнееврейского и итальянского, он знал испанский, латынь и немецкий. Внук маррана, который почти не был знаком с еврейскими традициями, он стал знаменитым раввином, и вопросы поступали к нему не только из всех уголков Италии, но и из таких дальних мест, как Лондон и Гамбург. Самуэль Абоаб отличался крайней набожностью, граничившей с аскетизмом. Он регулярно постился, мясо ел только по субботам. Говорили, что по ночам он изучает Тору, как и днем. Подобно всем представителям своей семьи, он отличался крайним великодушием, за свой счет содержал самых нуждающихся своих учеников и лично носил материальную помощь в дома бедняков.

Его богатство, его положение в обществе и семейные традиции ассимиляции никак не сказывались на его внешнем виде. Более того, Самуэль Абоаб олицетворял собой реакцию в виде крайнего традиционализма. Он во всем был антиподом Леоне да Модены. Очень редко, лишь в исключительных обстоятельствах, он нехотя проводил публичные богослужения на местном языке. Других послаблений не допускал. Абоаб выступал против преподавания иудаизма неевреям; он запрещал носить маски, похожие на человеческое лицо; был против издания иллюстраций к Библии в виде гравюр, а также против легкомысленных пародий на серьезную литературу, которые по традиции читали в праздник Пурим. Он даже неодобрительно относился к курительному и нюхательному табаку; эти занятия, по его мнению, отнимали драгоценное время, которое можно было посвятить учению. Кроме того, он настоятельно советовал одному предтече сионистов, который собирался жить в Палестине, оставить эту затею. Именно к нему обратился за поддержкой выдающийся ученик Леоне да Модены, Азарая Пишо, знаменитый проповедник и талмудист. Он хотел осудить театр, который в то время открылся в гетто, с одобрения его убеленного сединами учителя-распутника. Трудно найти больший контраст между двумя современниками!

Последние дни Самуэля Абоаба были омрачены невнятными религиозными преследованиями, которые вынудили его, почти восьмидесятилетнего, надолго покинуть Венецию и искать убежища на материке. В конце концов он получил от дожа и сената разрешение вернуться; его последние годы прошли спокойно. Обстоятельства его смерти и похорон, о которых сохранилось необычайно много сведений, показывают яркую картину в гетто после кончины одного из величайших его сыновей. Летом 1694 года он слег. Несомненно, о его выздоровлении молились во всех синагогах. Искренность молящихся подтверждает щедрость их взносов на благотворительность. Однако молитвы не были услышаны. Когда престарелый мудрец, которому тогда пошел 84-й год, почувствовал приближение конца, он собрал вокруг себя сыновей и дал им наставление по поводу того, как вести себя в лучшей жизни. Высокий идеализм смешивался в его речи с практическими ритуальными подробностями. Он велел им никогда не произносить имя Господа всуе (тогда божба стала одним из распространенных грехов в венецианском гетто), быть добросовестными и честными во всех делах, никогда не клеветать и не употреблять пренебрежительных кличек, следить за образованием молодежи и ежедневно регулярно посещать синагогу. Затем, отдав последние распоряжения относительно своих похорон, он отдал Богу душу (12 августа 1694 года). Дети и ученики, стоявшие вокруг его смертного одра, начали в знак траура рвать на себе одежды. По их рыданиям все гетто вскоре узнало, что от них ушел святой раввин. Скорбь была всеобщей. В гетто закрыли все лавки. Светские главы общины немедленно отправились к дому усопшего, чтобы отдать ему последний долг. После того как тело обмыли и положили в гроб, ученики на плечах понесли его по главной улице. Там их сменили семь членов венецианского раввината, которые донесли гроб до дверей Португальской синагоги, где усопший в свое время совершал богослужения. Затем члены совета, или махамад, поместили гроб на задрапированный черной тканью катафалк, который заранее подготовили в молельном доме. Началась поминальная служба. Потом гроб по очереди носили в Левантийскую и Немецкую синагоги, ставили на такие же катафалки и так же отдавали покойному последние почести. Затем гроб поставили в гондолу и повезли на Лидо, на кладбище. Тело предали земле под изъявления глубочайшей скорби. Позже, согласно последнему желанию покойного, труп эксгумировали и отвезли для перезахоронения в Святую землю в Палестине.

Семья Самуэля Абоаба достойно хранила его традиции. Его сын Иосиф получил хорошее образование и во время вынужденного отсутствия в городе отца под конец его жизни заменял его как раввин. Позже он эмигрировал в Палестину — страну, которая, судя по всему, особенно влекла представителей этой семьи, — и обосновался в «священном городе» Хевроне. Давид, его брат, исполнял роль мецената в семье и оплатил издание тома с респонсами его отца под названием «Дебар Шемуэль». Труд редактировал его брат Якоб, который до конца продолжил традиции Самуэля Абоаба. Он был сведущим в иудаизме и общей культуре, в том числе библейских древностях и обществознании. Он был знаком даже с караимскими богослужением и литературой — очень редкое в те дни явление. Якоб Абоаб поддерживал переписку с различными учеными-христианами, в том числе с Хиобом Лудольфом из Франкфурта и Теофилусом Унгером, увлеченным коллекционером древнееврейских рукописей, который в обмен на библиографические сведения снабжал его последними новостями научного мира Германии. Потомки семьи Абоаб живут в Венеции и в наши дни.

Литературное общество Венеции ни в коем случае не было исключительно мужским. Истории о якобы более низком положении женщин в иудаизме возникали из-за того, что они играли главную роль не в таком ярком, но несравнимо более важном, святилище, какое представлял собой дом в еврейском жизни. Во внешних видах деятельности участие женщин не считалось важным, хотя ни в коем случае не принижалось. В Италии эпохи Возрождения известны многие еврейки — начиная с доньи Бенвениды Абрабанель, племянницы и невестки крупного государственного деятеля и наставника великой герцогини Тосканской, чья роль в жизни общины не уступала светским героиням того периода. То же происходило и в литературной жизни. Рим подарил миру Дебору Аскарелли, гениальную поэтессу, чьи переводы с иврита свидетельствуют не только о ее личном обаянии, но и о большой учености. Своими литературными достоинствами она может сравниться лишь с современницей-венецианкой, Сарой Коппио Суллам. Рожденная в Венеции в 1590 году, дочь Симона и Ребекки Коппио, она получила образование, обычное в то время для детей из всех преуспевающих итальянских еврейских семей. Ко времени смерти своего отца, когда ей шел пятнадцатый год, она умела читать не только на древнееврейском и итальянском, но и на латыни, греческом и испанском. Она неплохо разбиралась в классической литературе и уже начала привлекать к себе внимание благодаря своему поэтическому дару. К этому следует добавить еще и необычайную физическую привлекательность, харизматичную личность и голос редкой красоты. В 1614 году она вышла замуж за Якоба Суллама и благодаря своим знаниям и общительности стала настоящей душой общества в гетто, а ее дом превратился в литературный салон, куда людей влекли также ее музыкальные способности и талант к импровизации. Салон Деборы Аскарелли часто посещали не только евреи, но и христиане. В ее доме образованные купцы-евреи получали возможность познакомиться с венецианскими патрициями, которых их хозяйка причисляла к кругу своих друзей. На лестнице христианские священники сталкивались с раввинами. Выдающиеся чужестранцы и образованные люди даже из Рима или Парижа непременно наносили визит этой очаровательной обитательнице гетто. Вскоре ее узнали как одну из выдающихся итальянских поэтесс своего времени. В 1619 году, когда Леоне да Модена выпустил переделку драмы «Эсфирь» Соломона Уске, он не мог найти лучшей персоны для посвящения, чем Сара Коппио Суллам.

Примерно в то же время один генуэзский монах по имени Ансальдо Себа издал эпическую поэму на ту же тему. В наши дни она кажется напыщенной и в известной степени неаппетитной, но идеально соответствовала вкусам своего времени. Венецианская поэтесса была тронута комплиментом, сделанным героине-еврейке, написала автору благодарственное письмо и поздравила его, сообщив, что она спит, положив его поэму под подушку. Его немедленно охватило вполне понятное желание окрестить ее; в ответном письме, которое демонстрирует чудовищно дурной вкус, он призывал Сару отказаться от заблуждений иудаизма. Так началась их переписка. Помимо писем, они обменивались стихами, книгами и подарками. Священник прислал Саре корзину с лигурийскими фруктами. В ответ Сара послала ему свой портрет; но его слуга, удостоенный чести лично прислуживать ей во время визита в Венецию, сообщал, что подлинная ее красота превосходит все, что способны изобразить слово или кисть. К этим комплиментам примешивались более серьезные соображения. Нетрудно было убедить поэтессу прочесть Новый Завет, с которым многие обитатели гетто, как выяснялось из бесед с христианскими полемистами, были близко знакомы. Она даже начала изучать Платона и терпеливо, пусть и не убежденно, прочла сочинения испанского мистика Луиса де Гранада. Естественно, все это не принесло результата. Переписка продолжалась пять лет, с 1618 по 1622 год. Она носила дружелюбный характер, но не оказала никакого влияния на ясный еврейским ум. Себа умер разочарованным; он мог лишь поручить свою полную предрассудков подругу молитвам своих покровителей-аристократов из Генуи в надежде, что его неудачу в конце концов изменит какое-либо чудо.

То было не единственное противостояние, в котором оказалась замешана Сара Коппио Суллам. В 1621 году некий священник по имени Балдассаре Бонифаццио (позже епископ Каподистрии), который пользовался ее гостеприимством, написал памфлет, в котором обвинил ее в неслыханном преступлении: она отрицала бессмертие души. Сара ответила одухотворенным «Манифестом», весьма проницательно посвященным памяти ее отца. В «Манифесте» она умело защищалась от обвинений. Ее труд примечателен своей язвительностью, а также непоколебимой логикой; невольно кажется, что в некоторых местах в нем прослеживается умелая рука Леоне да Модены. Так, например, в одном абзаце она скорее пылко, чем деликатно, просит священника не воображать, будто его действия имели прецедент в Библии в виде примечательного поведения валаамовой ослицы! Этот труд, единственный из всех, был издан независимо, хотя ряд ее сонетов разбросан по разным источникам; хотя письма Себы к ней были напечатаны в 1623 году, ее ответы по вполне понятным причинам сочли благоразумным оставить в рукописи. 15 февраля 1641 года, когда она скончалась в сравнительно молодом возрасте (49 лет), Модена оплакивал своего друга и покровительницу; эпитафия, выбитая на ее надгробном камне, принадлежит его перу.

Достойным современником Симоне Луццатто был Якоб Мендес да Силва; одно время он считался одним из величайших интеллектуальных украшений венецианского гетто. Однако его еврейская идентичность была впоследствии совершенно забыта. В прежней жизни под именем Родериго Мендеса да Силвы он принадлежал к числу самых видных литераторов на Пиренейском полуострове. Его назначили королевским историографом при испанском дворе. Среди его сочинений — сравнение двух Кромвелей (1657), биография дона Нуньо Алвареса Перейры, главного коннетабля Португалии (1640), и многочисленные труды по генеалогии. Кроме того, он написал книгу о предках королевского португальского дома, которая вышла в Венеции в переводе на итальянский язык и посвящена маркизу Агостино де Фонсека — венецианскому патрицию португальского происхождения (на него, кстати, также доносили инквизиции, называя его защитником евреев. Обвинение основано на самых нелепых предположениях). Позже, когда ему исполнилось 70 лет, спасаясь от преследований инквизиции, Мендес да Силва уехал в Италию. Ему пришлось бросить библиотеку стоимостью 20 тысяч дукатов, а также все остальное свое имущество. Несмотря на преклонный возраст, он сделал обрезание и принял имя Якоб; к изумлению некоторых недоброжелателей-современников, он женился на восемнадцатилетней девушке. Вполне естественно, пожилому историку было трудно приспособиться к еврейским обычаям. Современники отмечали, что его редко видели в синагоге, и он никогда не носил филактерии. Более того, его свободомыслие (довольно часто встречавшееся у марранов и, собственно говоря, находившееся в полном соответствии с католической еврейской традицией) вызывало пересуды. Он был признанным гедонистом; сообщали, что он даже отрицает бессмертие души. Он придерживался весьма современных взглядов даже в связи с Библией; особенно он отрицал историчность Книги Есфири. По привычке он по-прежнему снимал шляпу при упоминании Иисуса и Марии и целовал мантию полемиста, представителя нищенствующего монашеского ордена минимов, Луиджи Марии Бенетелли, с которым находился в дружеских отношениях. Последний не мог понять склад ума такого человека. Однако то, что он, пусть и не соблюдая всех традиций, жил в гетто и носил красную шляпу, а не вышел оттуда и не занял принадлежавшее ему по праву высокое место в кругу интеллектуальной элиты внешнего мира, неопровержимо доказывает, куда было направлено его сочувствие.

Предшественниками Мендеса да Силвы были еще несколько венецианских марранов, которые оставили след в еврейской истории и литературе. Иммануэль Абоаб был правнуком последнего гаона Кастилии, чьи потомки вынуждены были обратиться в христианство во времена насильственного обращения 1497 года в Португалии. Сам он рано воспользовался возможностью покинуть страну и нашел прибежище в Италии, где интенсивно учился. Позже он обосновался в Венеции и в 1603 году произнес перед дожем Марино Гримани и сенатом речь о лояльности евреев. Именно в Венеции он сочинил «Номологию», историю и апологию еврейских обычаев, направленную против скептических тенденций, которые он замечал вокруг себя. Его труд остается главным источником наших знаний об истории и обстановке того периода. В конце концов он уехал в Палестину, где и умер.

Его современником был Илия Монтальто, родившийся в Кастелло-Бранко в Португалии в середине XVI века. Под именем Фелипе Родригеса он изучал медицину в Саламанке и считался одним из ведущих врачей своего времени. Он написал несколько трудов, которые одно время считались классикой медицинской литературы, был врачом королевской семьи в Париже и преподавал в Пизанском университете. В конце концов он осел в Венеции, где открыто вернулся в иудаизм. Он стал не только неукоснительно соблюдать все иудейские обычаи, но и пылко отстаивал свою религию. Колеблющимся французским марранам он послал из Венеции ряд писем, в которых умолял, с помощью ясных и четких доводов, вернуться в веру своих отцов. Он вступил в победоносный диспут на латыни с монахом-доминиканцем, который специально приехал из Падуи, чтобы повидаться с ним; доминиканец вынужден был признать его проницательность. Илия Монтальто сочинил трактат на знаменитую 53-ю главу Книги Исайи, которая остается классикой иудейской полемики. Вместе с тем он не демонстрировал легковерия и в своих религиозных убеждениях. Леоне да Модена пишет: однажды, когда Монтальто болел, он приехал навестить его в обществе других ученых. Один странствующий раввин из Святой земли стал рассказывать удивительные истории об «Ари», основателе неомистической школы в Цфате. Вдруг разгневанный врач выскочил из постели в одной ночной сорочке и заявил о том, что не верит ни одному слову гостя. В 1612 году королева-мать, Мария Медичи, снова позвала его во Францию; для него она получила у папы особое разрешение. Илия Монтальто согласился только с условием, что ему не будут мешать свободно исповедовать свою веру, особенно в том, что касается субботы. В то же время он весьма остроумно доказывал, что в исключительных обстоятельствах даже в субботний день можно ездить верхом. Он взял с собой в путешествие через Альпы в качестве доверенного слуги молодого венецианского еврея Саула Леви Мортара. Всего через несколько лет, 19 февраля 1616 года, когда служил лейб-медиком при королевском дворе, он внезапно скончался в Туре. По распоряжению королевы-матери его тело забальзамировали и переправили в Амстердам для похорон на еврейском кладбище. Его спутник остался во Франции и впоследствии получил ученый титул хахама тамошней общины. Так получилось, что уроженец Венеции стал одним из самых прославленных голландских раввинов. Через несколько лет он учил Бенедикта Спинозу, а позже стал инициатором его херема.

Личностями, упомянутыми выше, ни в коей мере не ограничивается список интересных персон, живших в венецианском гетто одновременно с Леоне да Моденой. Последний в 1597 году произнес поминальную речь по своему другу и коллеге, Самуэлю Иуде Каценелленбогену, родом из Падуи. Его сын, Саул Валь, прославился как легендарный польский «король на одну ночь». В раввинате Леоне да Модена общался с Якобом Коэном, Абигдором Чивидале, Бенционом Царфатти, Шемайей ди Медина из Салоник, Иудой Саравалем и его дядей Иудой Салтаро да Фано — все они были известны в свое время. В молодости он, вероятно, поддерживал близкие отношения с Давидом да Поми, который прославился как врач, апологет и ученый. В старости он, возможно, познакомился с молодым Израэлем Конельяно, который потом прославился не только как врач, но и как дипломат. Наверное, в то время во всей нецерковной жизни Италии трудно было найти интеллектуальное общество такой широты и таких разнообразных интересов, каким могло похвастать венецианское гетто.

Глава 7

Еврейское книгопечатание в Венеции

Для обычного еврея, жившего в венецианском гетто, Венеция была не просто городом на лагуне. Она была городом книг.

Италия стала колыбелью книгопечатания на иврите; ее влияние возросло после того, как туда приехали в ссылку печатники, изгнанные из Испании и Португалии. Однако Венеция ни в коем случае не занимала лидирующих позиций в этой области. Конечно, Гершом (Джеронимо) Сончино, Гутенберг еврейского книгопечатания, а в светской области соперник самого Альдо, какое-то недолгое время жил в Венеции и увез с собой артистизм и техническое искусство, благодаря которым в наши дни, несмотря на то что прошло много столетий, его творения пользуются таким спросом. Но тогда первое место в области книгопечатания на древнееврейском языке принадлежало материковым владениям Венеции, или terra ferma: оно, главным образом, развивалось в небольших городках, где страх вмешательства был минимальным. Так, в небольшом поселении Пиове-ди-Сакко в окрестностях Падуи, которая находилась под властью Венеции, в 1475 году появился первый печатный станок с древнееврейскими литерами. Однако первенство вскоре перехватила сама Венеция: обилие там превосходной бумаги облегчало процесс книгопечатания, сравнительный либерализм правящих кругов способствовал развитию литературы, а постоянное сообщение с Германией, колыбелью книгопечатания, способствовало развитию технических средств, необходимых для применения других достижений.

Среди многочисленных иммигрантов с той стороны Альп в Венецию приехал некий Даниэль, сын Корнелиуса ван Бомбергена, богатого жителя Антверпена, который бежал в Италию в начале XVI века. Несмотря на свое библейское имя, он не был евреем. В Венеции он наладил связь с отступником-евреем по имени Феличе да Прато, который привлек его внимание к возможностям книгопечатания на древнееврейском языке. Последний уже получил от папы разрешение на издание книг в Папской области и за ее пределами; в виде образца своих предложений, он за короткий 15-дневный срок подготовил к публикации Книгу Псалмов на латыни. Она вышла в свет в 1515 году в типографии Германа Лихтенштейна и стала одним из первых образчиков еврейского книгопечатания в Венеции. Даниэлю Бомбергу предложение понравилось; он методично приступил к подготовке почвы. Он получил в венецианском сенате разрешение, сходное с тем, которое Феличе да Прато добыл у папы, и сделал все необходимые приготовления для начала работы. Конечно, евреи-рабочие были незаменимыми; он даже добыл для них разрешение не носить в городе обязательные для евреев красные шляпы, чтобы не допустить нападений на них. В следующем году свет увидело первое издание — Пятикнижие с письмами пророков; оно было опубликовано 30 ноября 1516 года и стало самым ранним произведением в благородной традиции, которой суждено было продолжаться 300 лет. Дата стала памятной в еврейской истории. «В том году, — торжественно записывает Иосиф Хакоэн в своих «Хрониках», — Даниэль Бомберг из Антверпена приступил к печати; и он произвел из тьмы на свет многие труды на священном языке. Ученые люди, как и следовало ожидать, всегда толпились в его доме; и не оскудевала его рука, когда он давал каждому просящему, по примеру милостивой руки Всевышнего… И названный Даниэль был христианином и по отцу, и по матери, и по всем своим предкам; в нем не было ни одной капли еврейской крови».

На протяжении тридцати лет книги на древнееврейском языке продолжали сходить с печатного станка Бомберга почти непрерывным потоком. Трудно сказать, чем они отличались больше: тонкостью ли бумаги, красотой шрифта или превосходством содержания. Время от времени этот благородный меценат предпринимал поистине новаторские издания, которые даже в наши дни сохраняют свой авторитет. Второе его предприятие стало одним из самых рискованных и самых важных. В 1517 и 1518 годах он издал в четырех роскошных томах первую раввинистическую Библию, «Микраот Гедолот». Издание включало оригинальный текст в сопровождении перевода на арамейский язык и некоторых самых важных комментариев с многочисленными дополнительными материалами в приложениях[24]. Недовольный первой попыткой, которая в некоторых мелочах подвергалась критике, он в 1523 году предпринял второе, более совершенное издание. Его текст вплоть до Нового времени считался образцовым. В 1548 году он осуществил переиздание. Самое главное, эти Библии стали первыми, содержавшими полную Масору, то есть огласовки и акцентные знаки для правильного произношения слов текста и примечания масоретов для точного его переписывания, до наших дней считающихся единственно допустимыми и сохраняемыми в неприкосновенности. При переизданиях текст редактировал Якоб бен Хаим, уроженец Туниса, который бежал в Италию, спасаясь от преследований на родине. Его редакция Масоры вместе с составленным им научным вступлением по-прежнему считаются классическими. Их труд поставил изучение Библии на совершенно новое основание. Можно было осуществлять новые издания; но ни одно из них не превзошло издание Даниэля Бомберга ни красотой, ни точностью, и все они вплоть до мелочей копировали заложенную им типографскую традицию. Наверное, не будет большим преувеличением сказать, что, если бы не «Микраот Гедолот» Даниэля Бомберга, научное изучение Библии было бы отложено на многие века.

Еще более честолюбивым предприятием, которое последовало сразу за тем, стала печать Талмуда — обширной энциклопедии еврейской жизни во всем ее многообразии. Ретрограды осуждали затею только потому, что не могли оценить важность замысла. Некоторые самые реакционные папы в прошлые века даже официально запрещали этот труд. Более того, в то время в Германии разгорелся знаменитый «Спор о еврейских книгах» между Иоганном фон Рейхлином, благородным ученым-христианином (с которым, между прочим, Бомберг состоял в дружеской переписке), и Иоганном Пфефферкорном, иудеем, перешедшим в христианство, чья злоба превосходила даже его невежество. Враждующие стороны обращались за разрешением конфликта к папе римскому. Однако тогда была эпоха гуманизма; папа Лев X показал, на чьей он стороне, одобрив замысел Бомберга по выпуску полного издания всего труда, который прежде был доступен лишь в разрозненных трактатах. В 1519 году свет увидел первый том. Работа уверенно продолжалась до 3 июня 1523 года, когда из типографии вышел последний том. Печать Талмуда была делом труднейшим, но оно стоило затраченных усилий. Отныне любому еврею-домовладельцу стало доступно полное издание труда, на котором покоилась вся его культура. Даже в наши дни все издания Талмуда по-прежнему следуют традиции, заложенной Бомбергом. Разбивка на страницы осталась в основном такой же, как в первом полном издании Бомберга, и все ссылки приводятся по его изданию.

Тридцать с лишним лет Даниэль Бомберг продолжал свою деятельность почти без перерывов. В 1518 году его авторское право продлили на семь лет. В 1525 году, когда срок договора истек, он столкнулся с противодействием обскурантистов в сенате. Те заявляли, что в его типографии печатают еврейские книги, направленные «против веры». В первый раз, когда Бомберг попросил продлить лицензию, ему отказали, невзирая на то, что он подкрепил свою просьбу 100 дукатами. На следующий день он увеличил сумму в 1,5 раза, но результат остался таким же. В конечном счете Бомберг сделал поистине королевский жест и предложил 500 дукатов. Против такого предложения не смогли устоять даже самые закоренелые ортодоксы! В конце концов лицензию печатника и его авторское право продлили на десять лет. Этот энтузиаст-христианин иногда тратил на свое увлечение поистине огромные суммы. По свидетельствам современников, печать всех вышеуказанных еврейских книг обошлась примерно в 4 миллиона дукатов. Одно первое издание Талмуда стоило ему около 100 тысяч дукатов. Всего Бомберг издал около 200 книг, причем большинство из них было напечатано впервые. Помимо крупнейших трудов — раввинистической Библии и полного издания Талмуда — он выпустил первые или стандартные издания других многочисленных классических текстов: Иерусалимский Талмуд, Мидраш, сборник трудов Ицхака Альфаси и многие другие. Его слава распространилась далеко за пределы страны, в которой он занимался своей деятельностью. Судя по всему, он экспортировал книги во многие страны мира. Общины крымских караимов, небольшие сообщества старых византийских общин Османской империи, общины в Сирии — все они посылали Даниэлю Бомбергу в Венецию просьбы напечатать их обрядовые книги. И даже после того, как искусство книгопечатания в Венеции в целом пришло в упадок до такой степени, что пришлось принять специальный закон для предотвращения некачественной печати, а издававшиеся там книги были запрещены Римом в интересах науки, продукция типографии Бомберга не отклонялась от идеальных стандартов, заложенных изначально. Едва ли можно назвать другого человека в истории еврейского книгоиздания, способного с ним сравниться[25].

Тем временем Джеронимо Сончино, уехавший в ссылку в Константинополь, где он продолжал семейные традиции, с горечью жаловался на «несправедливую» конкуренцию, которая уничтожила его предприятие.

Бомбергу повезло с соратниками и подчиненными. Гийом ле Бе, лучший гравер-шрифтовик своего времени, чьи латинский и греческий шрифты по сей день считаются непревзойденными, изготовил для него шесть разных древнееврейских шрифтов. Начиная с 1524 года типографией управлял Исраэль, сын Баруха Аделькинда, иммигрант из Германии, который ненадолго поселился в Падуе. Он отвечал за выпуск большинства книг, произведенных в типографии Бомберга. Если Талмуд вышел из печати в первую очередь благодаря энтузиазму Бомберга, не в меньшей степени типография обязана своим успехом техническому мастерству Аделькинда. В конце дней последний уступил давлению близких и перешел в христианство, взяв имя Корнелио (впрочем, недавние исследования заставляют усомниться в вероотступничестве Аделькинда). Несмотря на вероятное вероотступничество, иудаика многим ему обязана, и его заслуги нелегко забыть. Спустя долгое время после закрытия типографии Бомберга Корнелио Аделькинд и его сын Даниэль (названный в честь знаменитого работодателя) продолжали активно издавать книги на иврите, теперь уже за свой счет и меньшими тиражами — в Венеции и соседних городах.

Не меньше повезло Бомбергу с редакторами. Как уже отмечалось, первым из них стал Феличе да Прато, обладавший гораздо большими знаниями, чем большинство евреев-выкрестов. Правда, с Бомбергом он работал недолго, поскольку его вызвали в Рим и поручили заниматься миссионерской деятельностью среди бывших единоверцев. Маловероятно, чтобы его достижения на том поприще сравнялись с редактированием Талмуда, вышедшего в свет уже после его отъезда. Научное редактирование главным образом осуществлял ученый рабби Хийя Меир бен Давид. Столь же неустанно он руководил подготовкой других раввинистических трудов, которые вышли из печати в последующие годы. Второе издание раввинистической Библии редактировал Якоб бен Хайим из Туниса. Хотя позже он перешел в христианство, его ученость сомнению не подлежит. Еще одним помощником Бомберга был Авраам де Балмес, врач, грамматист и философ (он получил медицинский диплом благодаря вмешательству папы Александра VII, был личным врачом кардинала Гримани и, по отдельным сведениям, преподавал философию в Падуанском университете). Бомберг издал его «Микне Авраам» — новаторский двуязычный труд по грамматике — в то время, когда ни один еврей не брался за такое трудное дело. Элиас Левита, который учил ивриту кардинала Эдигио из Витербо и состоял в переписке со всеми выдающимися учеными своего времени, в 1527 году бежал в Венецию, потеряв все во время ужасного разграбления Рима. Он стал корректором в типографии Бомберга. Там он имел удовольствие выпустить и несколько собственных трудов, в том числе один, написанный во исполнение обета, как знак признательности за свое удачное бегство. В семидесятилетнем возрасте, на время оставив работу в Венеции, он перебрался на ту сторону Альп и руководил еврейской типографией, которую Фагиус основал в Исни. Но в 1544 году, когда Бомберг возобновил работу, Элиас Левита вернулся в Венецию и оставался с Бомбергом до 1548 года, когда работу пришлось прекратить. Сам он умер на следующий год.

В конце своих дней Даниэль Бомберг вернулся в родной Антверпен, оставив управление типографией на сына Давида, который работал с отцом с 1527 года. Однако он по-прежнему осуществлял общее руководство венецианской типографией, которая в последние годы работала весьма плодотворно. Даже после его смерти в декабре 1553 года, когда типографию закрыли на пять лет, ее слава не угасла. Большая часть литер перешла к типографиям, которые пришли ей на смену; их владельцы неудержимо хвастали, что стали владельцами настоящего сокровища. А полвека спустя, когда Кристофер Плантин, земляк Бомберга, пожелал выпустить издание Библии на иврите, он не нашел лучшего шрифта, чем шрифт Даниэля Бомберга, о чем с гордостью сообщалось на титульном листе.

В старости Даниэль Бомберг был уже не единственным типографом, который издавал в Венеции книги на иврите. Примерно в конце первой половины XVI века в еврейском книгопечатании внезапно возникла острая конкуренция. Все начали братья Фарри, которые уже завоевали определенную репутацию, издавая книги на латыни и итальянском. Задетые успехом Бомберга, они в 1544 году стали его соперниками. В течение одного 1544 года Фарри издали серию из десяти книг на иврите. Для их набора они воспользовались услугами Корнелио Аделькинда, который, однако, не разрывал связи с типографией Бомберга. Предприятие, которое вряд ли сопровождалось большим коммерческим успехом, прекратило свое существование так же внезапно, как и возникло. Одновременно такую же, только еще более краткую, экскурсию в мир еврейского книгоиздания совершил Франческо Бручиоли, выпустив два разрозненных издания. В 1547–1548 годах Меир Паренцо, один из главных сотрудников Бомберга, напечатал несколько книг за свой счет. Кстати, Паренцо был единственным независимым издателем-евреем[26] вплоть до падения Венецианской республики.

В 1545 году возникло более претенциозное предприятие. Марко Антонио Джустиниани, выходец из знаменитой патрицианской семьи, учредил в окрестностях Риальто еврейскую типографию. Ему удалось переманить к себе почти всех сотрудников еврейского отдела типографии Фарри; шрифты для него изготавливал не только Гийом ле Бе, но и не менее прославленный Мишель Дюбуа. В качестве своей типографской марки он выбрал традиционное изображение Иерусалимского храма, которое сопровождалось стихом: «Слава сего последнего храма будет больше, нежели прежнего, говорит Господь Саваоф» (Аггей, 2: 9). Как оказалось, хвастал он зря. Джустиниани не мог сравниться с Бомбергом ни безупречностью, ни значимостью, ни числом изданий, хотя многие изданные им книги отличались высоким качеством. Самым примечательным стало издание в 1546–1551 годах Вавилонского Талмуда. Впрочем, оно почти целиком было основано на первом издании, вышедшем несколькими десятилетиями ранее, пусть и с немногочисленными важными дополнениями. В 1548 году, когда типография Бомберга прекратила существование, Джустиниани недолго обладал монополией на еврейское книгоиздание в Венеции, так как его типография была всего одной из трех во всем мире, где издавали такие книги.

На следующий год произошел инцидент, в котором типография Джустиниани сыграла главную роль и которому суждено было отразиться на всем еврейском мире. Литературе на иврите угрожало полное исчезновение. Рабби Меир Падуанский, выходец из выдающейся семьи раввинов, которая берет свое начало в городе Катценел-ленбоген в прусской провинции Гессен-Нассау, принадлежал к числу самых видных талмудистов своего времени; его мнением по запутанным вопросам еврейского права интересовались во всей Европе. Он щедро делился обширными знаниями и руководил подготовкой к публикации «Сильной руки», знаменитого кодекса законов Моисея Маймонида. Судя по всему, условия, предложенные Джустиниани, который к тому времени стал монополистом на издание еврейских книг в Венеции, оказались слишком невыгодными. Поэтому автор заключил соглашение с другим венецианским аристократом по имени Альвизе Брагадини. Под именем последнего открыли новую типографию, которая в 1550 году и издала труд. Джустиниани немедленно подготовил к печати другое издание «Сильной руки». Скорее всего, он выпустил его на рынок по очень низкой цене, рассчитывая разорить конкурента. Раввин Меир Падуанский, поняв, что у него почти нет надежды компенсировать убытки в венецианских судах, обратился к своему родственнику, Мозесу Иссерлесу из Кракова, который тогда считался крупнейшим авторитетом среди европейских раввинов. Последнему все было ясно. Произошедшее стало недвусмысленной попыткой сбить цену, и потому следовало осудить конкурента как с научной, так и с экономической точки зрения. Поэтому Иссерлес под страхом херема запретил всем евреям покупать издание, выпущенное Джустиниани.

Джустиниани придумал верное средство для защиты. В равных условиях он не имел шансов. Но, если книга конкурента казалась безупречной с точки зрения закона, на нее можно было нападать как на литературное произведение. Поэтому Джустиниани донес на издание рабби Меира в Рим, сообщив, что оно содержит материалы, оскорбительные для католической веры. Ему нетрудно оказалось привлечь евреев-вероотступников, которые поддержали такую точку зрения и нашли куски, которые, с помощью значительных диалектических усилий, вырывания из контекста и рассмотрения вне исторического фона, представили искаженно. Джустиниани просил признать произведение нежелательным. Вскоре Брагадини последовал его примеру, написал донос на тех же основаниях и теми же средствами развенчал работы, опубликованные его конкурентом. Вскоре при папском дворе появились две соперничающие команды вероотступников, которые работали на ту или другую сторону и систематически, отчасти из выгоды, а отчасти от злобы, чернили все самые благородные произведения еврейского ума. Среди них следует отметить двух внуков Элиаса Левита, выдающегося гуманиста предшествующего поколения, который не только перешел в христианство, но и принял монашеский постриг. В Риме стремительно нарастала волна обскурантизма, что через несколько лет почувствовали на себе евреи, жившие в Папской области. Основания для такой реакции были готовы. Из частного спора между двумя конкурирующими издателями возникли нападки на еврейскую литературу в целом. Вопрос представили на рассмотрение Папской курии. То, что типография Маркантонио Джустиниани, ставшая изначальным предлогом для разногласий, простаивала с 1552 года, значения уже не имело. К тому времени обе стороны так глубоко увязли в споре, что уже не могли сдать назад. 12 августа 1553 года папа Юлий III издал печально известную буллу, в которой Талмуд и прочая иудейская духовная литература назывались богохульными, нечестивыми и приговаривались к сожжению. Через несколько месяцев, в день еврейского Нового года (9 сентября 1553 года), на Кампо-деи-Фиори в Риме устроили аутодафе. Большое количество книг на древнееврейском языке предали огню.

Вскоре примеру Рима последовала Венеция. Поскольку венецианских ортодоксов считали подозрительными, они сочли необходимым подчиниться в мелочах. Поэтому Венеция превзошла даже обскурантизм Рима. 21 октября 1553 года Совет десяти издал указ, по которому доставке в Esecutori contro la Bestemmia («Антибогохульная комиссия») для уничтожения подлежали не только сам Талмуд (как было предписано папской буллой), но также все «относящиеся к нему сборники, конспекты и прочие труды». Указ подлежал исполнению в десятидневный срок. Ослушникам грозил двухлетний срок на галерах или тюремное заключение сроком на пять лет, за чем следовало вечное изгнание с территории Венецианской республики. Легко представить чувства евреев, когда они услышали новый указ, который объявили со ступенек собора Святого Марка и на Риальто. Под действие указа подпадали почти все еврейские книги; во всяком случае, чиновники, которые следили за исполнением указа, не знали иврита и потому не делали различий. Иногда к сожжению приговаривались даже экземпляры Библии. Преследование еврейской литературы происходило на всей территории Венеции. Там свирепствовали больше, чем в других областях Италии. Даже на далеком Крите исполнители безжалостно следовали венецианскому примеру. К уничтожению книг на иврите подстрекал вероотступник Елеазар бен Рафаэль, который уверял, что ни одна книга на древнееврейском языке не может быть незапятнанной. Уничтожению подверглись даже книги, находившиеся в библиотеках некоторых ученых-христиан, например, Андреаса Мазиуса. По свидетельству хроникера того времени, разрушители «тянули руки даже к свиткам Торы в ковчеге Завета; но главы конгрегации закрыли их собой и спасли». Повсеместно конфисковали и уничтожали великолепное издание Талмуда, на которое Бомберг потратил столько средств и сил. Именно этим объясняется феноменальная редкость издания в наши дни. Сыновья раввина Давида ибн Яхьи, которые привезли в Венецию вполне безобидные сочинения своего праведника-отца, не ожидали такого исхода, когда прибыли в Падую. Они с ужасом смотрели, как в огонь бросили рукопись, которую они так высоко ценили. Рабби Иуда ди Лерма незадолго до этого издал труд «Лехем Иегуда», в котором речь шла о «нравственности отцов». Весь тираж, 1500 экземпляров, был конфискован и уничтожен; и несчастному ученому, который был уже в преклонном возрасте, пришлось восстанавливать свой труд по памяти. Аутодафе в Венеции состоялось на площади Сан-Марко. Проявив преувеличенное бессердечие, городские власти устроили сожжение в субботу. Еврейские общины по всему миру считали сожжение книг не меньшей потерей, чем гибель своих братьев; в то время как преследования затрагивали их тело, произошедшее касалось их души.

Евреи, конечно, не сдались без борьбы. Несомненно, их красноречивые мольбы подкреплялись материальными подарками. 29 мая 1554 года папа издал новую буллу, в которой смягчались суровые условия прежней. По новому указу все еврейские книги подлежали цензуре. Те, которые проходили цензуру, разрешалось издавать; по ним допускалось вести обучение. Судя по всему, в Венеции книгопечатание на древнееврейском языке находилось под запретом в течение девяти лет. Однако в 1563 году оно возобновилось, хотя так и не вернуло былой славы. Отныне не могло быть и речи о переиздании Талмуда, величайшей гордости типографий Бомберга и Джустиниани. Более того, этот труд по-прежнему оставался вне закона. Запрещено было даже владеть им под страхом самого сурового наказания. Для великих ученых последующих поколений он в большой степени остался скрытым сокровищем. Они продолжали громогласно жаловаться, что не могут изучать труд, который образует основу еврейских знаний, поскольку вынуждены все в большей степени полагаться на собственную память или на различные краткие изложения. Другие произведения уже не подлежали абсолютному запрету, но подвергались строгой цензуре. Цензорами становились вероотступники, более или менее невежественные. Они читали рукописи и вычеркивали все куски, которые, как им казалось, направлены против христианства. В заключение либо санкционировали издание, либо запрещали его. На новые издания требовалось получать разрешение властей, чье официальное заявление обычно прилагалось к изданию. Большинство трудов, которые с тех пор выходили из венецианских типографий, содержат на титульных листах слова «con licentia dei superiori». В конце концов венецианское правительство передало функцию цензоров реформаторам из Падуанского университета; к каждой издаваемой книге должно было прилагаться заявление, что в книге не содержится ничего «противного католической вере… нравственности и хорошим манерам». Экземпляры новых книг надлежало посылать в публичные библиотеки Венеции и Падуи.

С 1571 года появились новые ограничения, сильно повлиявшие на качество работы венецианских типографий. Сенат, верный своей протекционистской экономической политике, запретил евреям работать в книгопечатании, даже если речь шла об издании книг на древнееврейском языке. С тех пор наборщиками в типографиях работали только христиане. Хотя многие из них были выкрестами, среди них в любом случае не оказалось солидных ученых. Тем необходимее становились услуги хорошего корректора. Но даже привлечения самых лучших корректоров оказалось недостаточно, чтобы труды, выходившие в свет в тот период, были такими же безукоризненными, как и книги предшествующего времени.

В такой обстановке запретов никто бы не удивился, если бы книгоиздание на иврите в Венеции пришло к преждевременному концу. Однако традиция была слишком сильна, чтобы подчиниться без борьбы. Как уже указывалось, типография Джустиниани прекратила свою деятельность в 1552 году. Помимо Талмуда, в ней было напечатано около 85 названий. Типография Брагадини приостановила работу в 1554 году, через год после осуждения Талмуда и последовавшей катастрофы. Однако свою долю Брагадини сохранил; судя по тому, что типография возобновила работу после 1563 года, он не утратил прежнего воодушевления. Вскоре пять независимых типографов-христиан начали торговать книгами на иврите. Возникла конкуренция. Некоторое время превосходство сохраняла семья Дзанетти. Однако в 1608 году их типография прекратила работу. В 1565–1568 годах в гонку вступил Джорджо Кавалли; в качестве своей типографской марки он выбрал слона, увенчанного башней. Еще одной хорошо известной маркой был грифон Джованни Грифо, который издавал книги в 1567 году. Но, за исключением Брагадини, имелась всего одна типография, которая работала продолжительное время. В качестве его последователя достоин упоминания Джованни ди Гара, который в конечном счете приобрел большинство шрифтов Бомберга. В 1565–1609 годах он издал немало примечательных трудов. Среди его помощников были такие люди, как Ашер Паренцо, Самуэль Аркевольти, Леоне да Модена и Исаак Герсон, — все известные ученые своего поколения. Последний особенно заслуживает упоминания, поскольку стал первым еврейским мудрецом, настоявшим на включении в каждую книгу, с которой работал, указателя и оглавления; хороший пример, к сожалению не всегда поддерживаемый впоследствии.

И все же самой знаменитой венецианской типографией того периода остается типография Брагадини. Три короны, образующие ее типографскую марку, появлялись на титульных листах многочисленных книг, которые выпускались на протяжении многих лет. Некоторое время типография пользовалась монополией, которая была нарушена только в 1631 году, когда конкуренцию составил Джованни Вендрамин. Две эти типографии печатали почти все книги на иврите вплоть до упадка Венецианской республики. Это было неизбежно. Евреи по закону не имели права заниматься книгопечатанием и вынуждены были пользоваться услугами той или иной типографии, принадлежавшей христианам, пока у тех сохранялся интерес к книгоизданию. После смерти Джованни Вендрамина в 1640 году его заведение стало называться Commissaria Vendramina или Stam-peria Vendramina. В типографии Брагадини менялись номинальные главы, получая небольшую долю в любом издании в дополнение к прибыли. Наконец после 1667 года ее стали называть просто Stamperia Bragadina, и все вопросы личного интереса закончились. Ни для кого не было тайной, что названия обеих типографий — просто ширмы, позволяющие отстраненным от книгопечатания евреям издавать книги, на которые имелся спрос. Их существование было монотонным и скучным, если не считать инцидента, имевшего место в 1634 году, после скандала, в котором оказался замешан неугомонный Леоне да Модена. На его книгу, которую тогда печатал Брагадини, поступил донос к Cattaveri, и типографию закрыли на полгода. В конце концов, однако, вынесли решение в его пользу, и прежнее скучное существование типографии возобновилось.

С середины XVII века ухудшение качества книг, издаваемых в венецианских типографиях, становилось все более заметным. Тем не менее город оставался одним из главных центров еврейского книгопечатания, особенно для Италии и Средиземноморья. Там увидели свет несколько честолюбивых казуистических трудов, которые требовали большой осторожности и больших расходов. Мелкие типографии, появившиеся в соседних Вероне и Падуе в конце XVI — первой половине XVII века, не могли в сколько-нибудь значительной степени конкурировать со столичными заведениями.

Однако цензура наконец сделала свое дело. Число, внешний вид и содержание трудов, публикуемых в Венеции, неуклонно ухудшалось. Когда кардинал Ришелье создавал свою знаменитую библиотеку в Париже, агент, посланный им в Венецию, сообщал, что в городе нет ни одной сколько-нибудь обширной библиотеки еврейских книг и что в Венеции издаются только молитвенники и прочие ритуалии. В последующие годы положение только ухудшилось. Старые литеры все больше изнашивались и истирались; бумага была плохой; издаваемые книги можно назвать неоригинальными и банальными до крайности. Тем не менее несколько бесстрашных евреев по-прежнему пользовались старинными патрицианскими именами для прикрытия своей литературной деятельности. С наступлением XVIII века самую большую активность проявляли представители семьи Фоа, в которой жили благородные типографские традиции, уходящие вглубь на несколько столетий, — Гад Фоа, его сын Исаак и его внук, Гад-млад-ший. В середине XVIII века наконец прекратила свое существование типография Вендрамина. Зато Stamperia Bragadina, пусть и вяло, продолжала номинальную деятельность еще 50 лет. Наконец, когда Светлейшая республика пребывала на грани падения, Гад Фоа-младший отважился поставить собственные выходные данные на одном или двух изданиях, не притворяясь и не прикрываясь именем нееврейской компании; он продолжал издавать немногочисленные труды, не представлявшие большой значимости, вплоть до эпохи Наполеона. Однако возрождать былую славу венецианского книгопечатания стало уже поздно. Слишком сильной была конкуренция со стороны Ливорно в Италии, а также Амстердама и ряда других мест за ее пределами. В 1810 году в Венеции без объявления и большой шумихи вышла в свет последняя книга на иврите — последняя в благородном ряду, который начался за триста лет до того и который никогда не будет забыт, пока евреи находят удовольствие в учении и в книгах.

Глава 8

Общины Terra Ferma

По мере того как власть Венеции распространялась на материк, в ее владениях оказались несколько старинных еврейских общин. Раньше они существовали при более либеральных и мудрых правительствах, чем правительство Венеции. Более того, не одна такая община зародилась еще во времена Римской империи. Пересказывать их историю во всех подробностях довольно скучно. Различия между ними незначительны. В целом их история была простой и не богатой на события. В какое-то время, в XIII или XIV веке, евреев-финансистов просили открыть ссудные банки на благо местного населения. В XV — начале XVI века повсеместно открывались Monte di Pieta, то есть государственные ломбарды, а евреи изгонялись. В промежутке между этими событиями заключались многочисленные договоры (condotte), которые продлевались через определенный срок (ricondotte). Время от времени такое монотонное существование нарушалось лишь вспышкой насилия со стороны толпы. В целом в то или иное время в материковых владениях Венецианской республики существовали несколько десятков еврейских общин. В 1483 году Марино Сануто, отправившись в свое знаменитое путешествие по владениям Венеции, находил евреев в нескольких небольших городках, где едва ли можно было заметить их присутствие. Так, в Виллафранка имелась «крепость с многими домами внутри ее, населенными евреями». То же самое происходило во многих других небольших поселениях. Более того, в одном из них, Пиове-ди-Сакко, в окрестностях Падуи, в 1475 году появилась первая печатная машина с древнееврейским шрифтом. Уже в середине XV века ежегодный доход, который Венецианская республика получала от своих подданных-евреев на материке, в среднем составлял 1000 дукатов. В целом центральное правительство сохраняло существующее положение дел, которое находило при распространении Венеции на другие территории — в этом и во многих других отношениях. Так, в 1441 году, после завоевания Равенны, особо указывалось, что в интересах города и области евреям будет позволено остаться и ссужать деньги под оговоренную процентную ставку, которая слегка увеличивалась для чужестранцев. Венеция сохраняла такую политику, пока тот или иной город оставался под властью Светлейшей. Однако в 1509 году Равенну завоевала Священная лига. В то же время Венеция наконец утратила владычество над несколькими другими городами, где имелись крупные еврейские общины. Среди них были Кремона и Рива-ди-Тренто; оба города играли важную роль в ранней истории еврейского книгопечатания. Сдача городов определялась условиями Нойонского мира 1516 года. Вскоре после этого события тамошние еврейские общины прекратили свое существование.

Однако, даже если бы эти территории остались под властью Венеции, нельзя быть уверенным в том, что евреям позволили бы беспрепятственно там остаться. Во второй половине XV века произошел расцвет Monti di Pieta; один за другим города наконец получали возможность избавиться от евреев. Так, в 1453 году и снова, по их возвращении, в 1486 году евреев изгнали из Винченцы. В 1479 году их изгнали из Бергамо и Сало; в 1563 году — из Брешии; в 1509 году (после неудачной попытки столетней давности) — из Тревизо, откуда в 1590 году, после недолгой передышки, евреев изгнали окончательно. В Бассано, где с XIII века существовала крупная община и где указы об изгнании в 1468 и 1481 годах не возымели действия, евреев изгнали после войны 1509–1516 годов. В Азоло, где крошечный двор Катерины Корнаро, королевы Кипра, предоставлял особые возможности, существовала небольшая община, впоследствии пополненная беженцами из Тревизо. Существование тамошней общины окончилось трагедией, не имевшей равных в истории евреев, живших на территории Венеции. Однажды в ноябре 1547 года на еврейские дома напали бандиты. 10 человек были убиты сразу и еще 8 тяжело ранены. Власти сурово наказали преступников; но евреи, оставшиеся в живых, бежали из города, и после этого община так и не восстановилась. В Местре, где находилась первая еврейская община в Венеции, евреи продолжали жить в своем квартале под названием Пирагетто, на протяжении всего XVI века. В 1573 году власти заключили договор с несколькими еврейскими «банкирами». Однако едва ли дела в таком небольшом месте процветали. Маловероятно, что тамошняя община продолжала свое существование долгое время. На полуострове Истрия евреи в конце XIV века сменили флорентийцев в роли официальных ростовщиков. Небольшие общины проживали в Пирано, Паренцо, Каподистрии и других центрах. Однако в XVII веке их сменили неизбежные Monti di Pieta, и евреи вынуждены были переехать в Венецию, Триест и другие места.

Итак, в классический период жизни евреев на территории Венеции количество общин в материковой части сильно уменьшилось. История большинства оставшихся не слишком увлекательна. В Конельяно, где евреи жили с XV века, их переселили в гетто в 1637 году. Гетто перенесли на его нынешнее место в 1675 году. В Ченеде в 1597 году епископ вызвал некоего Израэля да Конельяно, чтобы тот открыл там ссудный банк. Так образовалась община, которая почти исключительно состояла из потомков основателя[27]. Обе эти небольшие общины продолжали существовать вплоть до недавнего времени, но совершенно пришли в упадок. В окрестностях Падуи, в Монселиче, Кастельфранко, Монтаньяне, Эсте, Гонсельве и Читаделле существовали маленькие общины, точнее, одна-две семьи, однако важной роли они не играли. Более изолированную жизнь вели общины области Фриули — Гонарс, Спилимберго и особенно Сан-Даниэле. Всем им суждено было исчезнуть при драматических обстоятельствах в конце XVIII века. Подлинный интерес могут представлять лишь три крупные общины в материковой части Венеции — Падуя, Верона и Ровиго. С ними у венецианской общины завязались особенно тесные отношения. Определенная степень сплоченности между ними была вызвана договором 1591 года, в котором имелось условие: евреи, живущие в материковой части венецианских владений, не могут проживать там дольше, чем евреи, живущие в столице. Кроме того, по договору они обязаны были нести совместную финансовую ответственность. В конечном счете действие одного договора (condotta) распространялось на всех, поэтому судьбы общин оказались тесно переплетены.

Верона

Старейшая еврейская община, о которой что-либо известно, находилась в Вероне. Скорее всего, евреи обосновались там еще во времена Римской империи; в X веке община была многочисленной и играла важную роль. Евреи дружно жили с соседями; ходили друг к другу в гости и участвовали во всех сферах коммерции, не вызывая враждебности. Добрососедские отношения евреев и христиан встретили сильное противодействие Ратериуса, епископа Вероны в 931–968 годах, одного из «отцов» средневекового антисемитизма, который решил во что бы то ни стало положить конец такому тесному общению. Похоже, в конце концов ему удалось настоять на своем, и евреев выгнали из города. Однако ссылка была недолгой. В начале XIII века в Вероне жили такие еврейские ученые, как Элиезер бен Самуэль, которого уважали как раввина далеко за пределами Италии. Его внук, Хиллель из Вероны (1220–1295), был знаменитым врачом и одним из самых видных философов своего времени. В следующем столетии традиции были продолжены. В 1408 году, вскоре после того, как Верона оказалась под властью Венеции, в город хлынул поток иммигрантов. Несмотря на серьезное противодействие части местного населения, в Верону пригласили евреев-банкиров: власти стремились урезать огромные проценты, которые взимали с должников ростовщики-христиане. В то время евреи свободно проживали в приходе Святого Себастьяна в центре города; у них была синагога на виа деи Крочиони. Во всем остальном к ним относились так же, как и в других местах. Им запретили заниматься любыми видами деятельности, кроме ростовщичества; официальный приказ об этом выпустили в 1443 году. Кроме того, евреи должны были носить отличительные метки. В Вероне меткой служил желтый круг на груди. Его вешали на шею на ленте. Исключение составил период 1443–1480 годов, когда меткой служила желтая звезда. Антипатия к евреям в 1499 году вылилась в то, что 11 марта их изгнали из всей провинции, а их место банкиров заняли христиане. Однако последние проявили такую алчность и так угнетали бедняков, что вскоре евреям позволили вернуться.

Война 1509 года не миновала Верону, как и остальные материковые города на территории Венеции. Охваченные паникой беженцы устремились в столицу. В конце 1516 года венецианские евреи предоставили правительству заем в размере 10 тысяч дукатов на восстановление Вероны; видимо, после того, как город отвоевали назад, большинство беженцев вернулось туда. Власти последовательно уважали их права; в 1526 году, когда граждане Вероны подали петицию с просьбой запретить евреям ссужать деньги под проценты, сенат отклонил ее под предлогом, что Венецианская республика связана предыдущим договором. Поэтому начиная с того времени можно считать положение тамошней еврейской общины вполне утвердившимся. Ее характер и структура в большой степени определялись географическим положением города. Верона была первым крупным населенным пунктом на итальянской стороне перевала Бреннер. Поэтому там распространение получили обычаи ашкенази, то есть немецких евреев. Поддерживалось постоянное взаимодействие с крупными еврейскими общинами к северу от Альп, более всего с пражской. Для обитателей веронской общины характерны итальянизированные фамилии немецкого происхождения — Пинхерле, Базилеа, Оландезе, Альпрон, Минци, Моравиа, Тедеско и др. В конце XVI века в Верону начали стекаться беженцы из соседнего герцогства Миланского, откуда евреев изгнали в 1596 году.

К тому времени круг профессий, которыми занимались представители веронской общины, значительно расширился. Ростовщичество уже не было главным видом деятельности евреев. Более того, по сообщениям хронистов, властям довольно часто приходилось вмешиваться, чтобы защитить евреев от жадности ростовщиков-христиан. Евреи выступали посредниками, торговали подержанными вещами; в 1641 году многие тамошние купцы публично свидетельствовали об их честности и деловой сметке. Некоторые занимались пошивом одежды. Как и везде на территории Венеции, евреи часто занимались текстильной промышленностью. В основном в их руках было сосредоточено производство фланели и других плотных тканей.

Начало новой эпохи в истории евреев Вероны отмечено учреждением гетто в конце XVI века. В 1599 году городскому епископу удалось переселить всю еврейскую общину в количестве 400 человек в отдельный квартал в центре города, который с тех пор называли sotto i tetti. С обоих концов квартала воздвигли ворота, увенчанные надписями на латыни в ознаменование этой выдающейся победы истинной веры. Для веронских евреев началась эпоха гетто, такая же, как в Венеции и других местах. По меркам наших дней евреям следовало оплакивать такую судьбу. Но в то время считалось, что у гетто как системы есть две стороны. Да, оно удерживало евреев внутри, то оно же удерживало не-евреев снаружи и предоставляло евреям некоторую защиту от насилия. Но главное, гетто делало возможным интенсивное развитие еврейской жизни, исключающее все враждебные влияния и препятствующее ассимиляции. Леоне да Модена написал веронцам от имени венецианской общины и поздравил их со случившимся. Хронисты того времени восторженно писали о создании гетто в Вероне. В годовщину освящения новой синагоги, знаменовавшего собой конец переселения, учредили ежегодный праздник. Каждый год в канун новолуния месяца шват в синагоге проводили особое богослужение; по случаю праздника устраивали иллюминацию. Открывали ковчег со свитками Торы. Пели праздничные псалмы. Свитки Торы носили по залу в сопровождении горящих факелов под аккомпанемент праздничных песнопений. Повторялся специальный гимн, сочиненный по случаю Мордэхаем Бассани, представителем одной из самых ярких веронских семей. Наконец, раввин читал проповедь на определенную тему. Уникальный праздник, который проливает любопытный и неожиданный свет на психологию евреев в эпоху преследования, сохранялся почти до Великой французской революции.

В середине XVII века в Вероне получили разрешение поселиться выходцы из Испании и Португалии, многие из которых были марранами. Их возглавлял Джованни Наварра. Им позволили вести коммерческую деятельность, и они основали небольшую сефардскую общину, которая продолжала свое существование до последнего времени. Чтобы вместить вновь прибывших, еврейский квартал расширили, добавив к нему так называемое Новое гетто. Туда входила небольшая площадь, пьяцца, которую в честь вновь прибывших назвали Corte Spagnuola. В одном из стоящих на площади домов устроили синагогу — изящное сооружение с колоннами, которое отреставрировали в 1759 году. На некоторое время Верона стала одним из главных центров иммиграции марранов в Италии. Здесь обосновались семья Абоаб из Гамбурга и два выдающихся испанских врача, Эзекиель де Кастро и Исаак Кардозо. В конце XVIII века общее население веронского гетто составляло около 900 человек. Веронская община отличалась образцовой общественной организацией. Вокруг синагог группировалось не менее 15 добровольных религиозных обществ или братств. Цели их были самыми разными: от посещения больных до содержания бесплатной школы. В целом история общины не отмечена какими-то важными событиями; хотя в 1745 году произошли народные волнения, которые окончились неделей молитв и покаяния под руководством раввина Натана Пинхерле и его сына. Позже самым известным веронским раввином стал Менахем Наварра, который неожиданно умер в 1775 году при трагических обстоятельствах, когда вел пятничное вечернее богослужение в синагоге.

Ровиго

История общины в Ровиго еще менее богата на события. В 1391 году туда с разрешения маркиза Эсте призвали евреев-ростовщиков (как и в соседние поселения Бадиа и Лендинара). Евреям предстояло держать неизбежные ссудные банки. Очевидно, банкиры были также откупщиками. В 1484 году, когда Венеция приобрела округ Полезине, условия их пребывания не изменились. В течение долгого времени банк в Ровиго находился в руках семьи Консильи, с которой Венецианская республика продлевала договор каждые пять лет. Вокруг нее группировались другие. Однако семья Консильи сохраняла превосходство как в экономическом, так и в общественном смысле, и должность начальника некоторых общинных учреждений передавалась в ней по наследству. В конце XVI века обязанности раввина исполнял представитель семьи Консильо, Абталион Консильо. Его старший брат, Екутиэль, соорудил в своем доме ритуальную купальню для женщин, которая до такой степени наполнялась народом, что многие сомневались, можно ли ею пользоваться. Абталион представил дело на рассмотрение в Венецианский раввинат. Вопрос оказался щекотливым. В течение нескольких лет по всей Италии обменивались аргументами и контраргументами. Опубликовали несколько томов с документами по делу. В результате топоним Ровиго стал притчей во языцех; его упоминают всякий раз, когда речь заходит о собирании книг на древнееврейском языке и старомодных раввинистических штудиях.

Когда в Полезине и соседних областях начали производить шерстяные ткани, евреи сыграли заметную роль в развитии мануфактур. В Тревизо уже в XV веке производство шерстяных тканей финансировалось их капиталами. В то же время в 1554 году в Кастельфранко была предпринята попытка вытеснить их из этой сферы. В середине XVIII века в Ровиго насчитывалось не менее пяти еврейских мануфактур, которые занимались производством шерстяных тканей. Конкуренты-христиане попытались вытеснить евреев из этой отрасли промышленности; борьба продолжалась много лет. Но официально евреям в Ровиго разрешалось лишь «торговать подержанной одеждой». Евреи в гетто жили в крайне бедственных условиях. Во всем гетто насчитывалось не больше 14 лавок. Если не считать нескольких богатых промышленников, подавляющее большинство семей едва сводили концы с концами. Более того, документы свидетельствуют о том, что многие евреи Ровиго в той или иной форме получали государственную помощь. Разница в материальном положении разделяла общину на две части, которые враждебно относились друг к другу даже в области коммунальной политики. Богатые считали, что, поскольку несут все бремя общих расходов на своих плечах, они имеют право монополизировать управление. Бедные же во вполне современном духе утверждали, что каждый человек имеет равные права, независимо от своего экономического положения. Стычки богатых и бедных наблюдались в истории Ровиго в течение долгих лет. Падуя

Самой значимой из еврейских общин в материковых владениях Венеции считалась община в Падуе. Первые евреи, судя по хроникам, поселились там в конце XIII века. Город всегда отличало особое отношение к образованию, как религиозному, так и светскому. Поэтому весьма характерно, что первый падуанский еврей, чье имя нам известно, — некий мастер Якоб Бонакоза, который в 1255 году перевел на латынь труд знаменитого классика-медика Аверроэса (Ибн Рушда) «Куллийят». Его присутствие предполагает существование общины, хотя в тот период других свидетельств ее существования нет. Однако начиная с XIV века условия становятся более благоприятными. Семья Каррара, которая тогда управляла городом, отличалась широкими взглядами и веротерпимостью, как подавляющее большинство «тиранов» тогдашней Италии. Правители устроили в Падуе великолепный и экстравагантный двор. Под их покровительством стремительно выросло значение Падуанского университета; многочисленные студенты, которые приезжали туда учиться из всех уголков Европы, способствовали экономическому процветанию города. Скоро в Падуе возникла еврейская община. Первые поселенцы по большей части были купцами или менялами; многие также торговали драгоценными камнями. Однако большинство торговало подержанными вещами. В качестве ростовщиков они вначале не занимали значительного места в городе; падуанские ростовщики, иногда принадлежавшие к самым благородным семьям, пользовались дурной славой во всей Италии и не потерпели бы никакой конкуренции. После того как общественное мнение и экономический прогресс отодвинули их на задний план, место заняли «тосканцы» (общее название, подразумевавшее любого ростовщика-итальянца). И только в конце Средних веков евреи начали выдвигаться на первые места в этой профессии.

Начиная с середины XIV века небольшие группы из соседних еврейских общин начали складывать излишки капиталов с целью обмена денег, финансирования и торговли в Падуе, где находились представители их семей или общин. Они образовали своего рода примитивные акционерные общества, которые стали возможными благодаря полному доверию, какое евреи испытывали друг к другу. Помимо деятельности в самом городе, они вели деловые операции на прилегающих к Падуе территориях. Первое объединение такого рода, о котором у нас имеются определенные сведения, образовалось в 1369 году с капиталом в 1500 дукатов. Его образовали несколько евреев в Римини и Анконе. Их примеру через несколько лет последовали другие. Так, в 1405 году, когда в результате переворота, характерного для эпохи Ренессанса, венецианцы лишили владений Франческо Каррару и заняли Падую, там уже имелась небольшая еврейская община. Скоро ее положение изменилось к худшему, так как аристократическая торговая республика неизбежно проявляла к ним меньше сочувствия, чем свергнутая ею тирания. С тех пор с евреями в Падуе обращались так же, как и в других венецианских владениях; их все больше и больше ограничивали, сводя род их занятий лишь к банковскому делу. Тем не менее значение падуанской общины неуклонно возрастало. В 1416 году в Болонье состоялся съезд итальянского еврейства, на котором пытались решить, как сдержать разрастание антиеврейских настроений. Падуя также находилась в числе представленных городов; два делегата от Падуи — Авраам бен Иуда, врач, и Исаак бен Мозес Финци — были выбраны в руководящий совет, который должен был охранять интересы евреев в последующие десять лет. На следующем съезде, прошедшем в Форли в 1418 году, падуанскую общину представлял Мозес бен Авигдор. С тех пор в Падуе заседал наблюдательный совет. В XV веке Падуя стала крупным центром еврейского образования. Иуда Минц основал там Талмудическую академию, которая вскоре приобрела всемирную славу. Учиться в ней приезжали студенты не только из Италии, но даже из Германии и стран Леванта. После смерти Иуды Минца в 1509 году руководство академией перешло к его сыну, Аврааму Минцу (ум. 1541), а затем к зятю последнего, Меиру Падуанскому (Катценелленбогену) (ум. 1565), и к его сыну, Самуэлю Иуде (1521–1597), который впоследствии стал венецианским раввином. Династия, таким образом, продолжалась целое столетие.

Поданный ими пример нашел последователей. Шестнадцать видных талмудистов регулярно посещали академию Иуды Минца. До наших дней дошло яркое описание, которое показывает необычную тягу к знаниям в начале XVI века со стороны глав общины — людей в основном состоятельных, чьи имена пользовались известностью и уважением в деловых кругах. В то время падуанская община славилась своим богатством. Хиртц (Нафтали) Вертхайм, чей дом ограбили во время беспорядков 1509 года — в результате перенесенных страданий он скончался, — построил частную синагогу, которая отличалась необычайным богатством и красотой; он приказал позолотить ее сверху донизу. Обратились с просьбой к дожу, который приказал Вертхайму воздержаться. Однако в иных вопросах власти не вмешивались. В результате убранство этого молельного дома славилось красотой и величественностью. Особенной известностью пользовался полог для ковчега Завета и подкладка для свитка Торы, с вышитым гербом Вертхайма. По слухам, она стоила 500 дукатов. Его современник, Хайим (Вита) Мешуллам, брат Ансельмо дель Банко из Венеции, находил своим деньгам лучшее применение. Его милосердие не знало границ. Трижды в неделю он бесплатно раздавал еду бедным; зимой, помимо еды, он раздавал дрова. После его смерти 7 октября 1531 года оказалось, что он оставил своим наследникам огромную сумму в 30 тысяч дукатов. Завещание, в котором он сделал необычайно щедрые пожертвования всем благотворительным организациям, в то время привлекло много внимания. Среди прочего, он оставил некоторые суммы дожу и синьории. Они, в свою очередь, должны были проследить, чтобы остальные пожертвования были переданы по назначению.

В 1482 году в Падуе появился государственный ломбард, Monte di Pieta; учреждение возникло под опекой Бернардино да Фельтре. Первое время его существование незначительно сказывалось на доходах еврейских банкиров, чье процветание приходится на период после этой даты. Однако оказалось, что они уже не являются незаменимыми; и в 1547 году, после одного из обычных периодических диспутов, их вынудили закрыть свои банки. Однако ростовщичество было не единственной сферой деятельности, разрешенной евреям. Начиная с 1448 года существует еврейская гильдия strazzaiuoli, то есть старьевщиков. Входившие в гильдию старьевщики могли пользоваться всеми привилегиями такой же христианской организации в обмен на ежегодный взнос. Помимо того, они занимались торговлей, несмотря на все усилия их из этой сферы изгнать или ограничить их операции. В 1615 году им принадлежало не менее 84 из 86 универсальных магазинов в городе. Евреи ввозили товары из-за границы; кроме того, они торговали золотом, серебром и драгоценными камнями. По соглашению с гильдией сапожников в 1539 году они получили возможность торговать кожей. Благодаря поддержке руководства университета, которое стремилось сохранить низкие цены, им разрешили торговать текстильными товарами. Евреи играли заметную роль и в промышленности. Шелкоткацкое производство появилось в Падуе в XV веке благодаря одному еврею по имени Мозес Мантика. В 1645 году уроженец Триеста привез в город ткацкие станки и дал работу не менее 6 тысячам человек. Несмотря на все противодействие, продолжалось участие евреев во многих других отраслях экономики.

В XVI веке отношение простого народа к евреям изменилось к худшему. Уже упоминалось о страданиях евреев в 1509 году, во время войны. Однако они быстро восстановились. В 1541 году начались призывы к их сегрегации. Все это вылилось в 1602 году в образование гетто по венецианскому образцу в центре города, с четырьмя воротами по концам главных улиц. Вскоре главы общины стали жаловаться на неудобство нового квартала, где арендная плата была непомерно высока, а улицы слишком узки. В сырых домах царила антисанитария. Именно антисанитарией объясняется высокая смертность в гетто во время эпидемий чумы 1571 и 1631 годов. Во время первой из этих эпидемий умерли 220 человек. Во второй из общего населения в 721 человек заразились не менее 634, а умер 421 человек, то есть почти ⅔ всех обитателей гетто. Один из комиссаров, назначенных общиной, Авраам Каталан, оставил яркий отчет обо всем случившемся, который по мастерству ужасных описаний стоит почти наравне с «Дневником чумного года» Д. Дефо.

Еще одна памятная сцена в истории евреев Падуи произошла в 1684 году. Союзные армии осаждали Буду, столицу Венгрии, которую очень стойко обороняли турки. К этому городу были прикованы взоры всей христианской Европы; и с каждым днем, на который его падение откладывалось, страсти все больше накалялись. Так как рядом не было мусульман, на которых можно было выместить гнев, козлами отпущения, как обычно, стали евреи. В осажденном городе в самом деле имелась небольшая еврейская община, представители которой, исполняя свой долг, сражались с нападающими. Пустили слух, что евреев в Буде более 30 тысяч, что именно из-за них оборона так затянулась и что они совершают неслыханные зверства против любых христиан, которым не повезло попасть в их руки. Доверчивое простонародье принимало такие истории за чистую монету. В Риме антиеврейские настроения настолько накалились, что евреям без сопровождения опасно было выходить на улицу. В венецианских владениях, в Монселиче, Монтаньяне, Кастельфранко и Читаделле условия были сходными. Но в Падуе (где страсти уже накалились из-за недавнего решения властей, разрешивших евреям производить шерстяные ткани) антиеврейские настроения были хуже всего.

Преждевременное сообщение о падении осажденной Буды еще больше разожгло страсти. 20 августа 1684 года толпа крестьян и ремесленников разбила ворота гетто, вломилась внутрь и начала систематический грабеж. Прибывший вовремя полк кирасир очистил улицы; кровопролития удалось избежать. Тем не менее толпа продолжала бушевать и после ухода военных предприняла второе нападение на ворота Святого Урбано, поспешно укрепленные изнутри. В гетто царило отчаяние. Рев толпы, удары кувалд по воротам и отблески огня, который разожгли, чтобы сжечь ворота, добавляли страха. Впервые в памяти живущих обычная последовательность богослужений в синагогах (которая сохранялась даже во время эпидемий чумы) была прервана. Несколько человек соорудили лестницы из подручных материалов и вместе с женами и детьми бежали в примыкающие к гетто дома христиан, где им позволили укрыться. Вдруг ворота с грохотом упали.

Какое-то время обитатели гетто видели силуэты нападающих за языками пламени. Потом толпа хлынула внутрь, и грабеж возобновился. Поняв, что дело может кончиться плохо, глава администрации города, подеста, снова призвал бомбардиров — беспрецедентный поступок при внутренних беспорядках — и лично явился в гетто вместе с капитаном и факельщиками, чтобы навести порядок. Под барабанную дробь зачитали указ: смерть грозила каждому, кто причинит вред евреям.

Толпа, устрашенная такими действиями, начала рассеиваться. Пыл погромщиков утих и после внезапного исчезновения одного из главарей. В конце концов его нашли в выгребной яме, куда он свалился, украдкой пробираясь по улицам с кремнем и трутом. Он собирался устроить поджог в каком-нибудь тихом месте. Так, наконец, после тревожного ожидания толпа поредела. Отделение бомбардиров еще на некоторое время осталось в гетто для поддержания порядка. На рассвете прибыл специальный гонец из Венеции. Он привез воззвание дожа, по которому смерть грозила любому, кто оскорблял евреев или досаждал им. После шестидневного страха обитатели гетто наконец-то смогли вздохнуть спокойно, хотя местное население еще какое-то время относилось к ним враждебно. И только после того, как фра Марко д’Авиано (влиятельная фигура, человек, недавно прибывший из лагеря осаждающих Буду) авторитетно отверг клеветнические измышления, связанные с евреями, можно было сказать, что опасность миновала. Эти события произвели сильное впечатление на современников. Три рассказа написаны непосредственными участниками событий — один на итальянском и два на иврите. Община в благодарность за то, что удалось избежать резни, учредила ежегодный праздник в честь освобождения. Его отмечали каждый год десятого элула, в годовщину неудачного нападения. Праздник, который называют Будайским пуримом, отмечают до наших дней.

Самой главной достопримечательностью Падуи, конечно, был ее старинный университет. В нем больше всего славилась медицинская школа, куда в больших количествах стекались студенты из всех уголков Италии и Европы. Евреев с университетом связывали прочные и долгие отношения.

Во-первых, их содействие оказалось незаменимым для студентов, которые традиционно нуждались в деньгах. Вот почему в 1415 году, когда временно закрыли еврейские ссудные банки, студенты подали петицию, в которой просили немедленно открыть их вновь. Впоследствии студенты регулярно становились клиентами евреев-ростовщиков. Такие отношения не способствовали лучшим чувствам; 12 февраля 1519 года это привело к мятежу, в ходе которого разграбили часть еврейского квартала. Вмешаться пришлось самому капитану в сопровождении вооруженного отряда; порядок удалось восстановить лишь после того, как травмы и раны получило много народу с обеих сторон.

Постоянное недовольство студенчества коренилось в одной особенности. Из-за традиционного почтения к телам умерших евреи не желали поставлять свою долю трупов для вскрытия в медицинской школе. После открытия анатомического театра они добились освобождения от этой повинности за значительную ежегодную плату. Тем не менее, начиная с XVI века, студенты возмущались такой привилегией евреев. Иногда трупы перехватывали по пути на кладбище; частыми были случаи осквернения могил. Сенат неоднократно издавал указы, запрещающие столь возмутительное поведение, но все было тщетно. Евреям пришлось соорудить в гетто тайное убежище, где в случае необходимости можно было спрятать тела до похорон. В 1624 году на улице остановили похоронный кортеж, и труп утащили; только возмущение всех горожан не дало забрать тело для вскрытия. В 1680 году, после убийства молодого еврея, возникла такая же ситуация: труп пришлось буквально снимать со стола в анатомическом театре. Уже в 1721 году потребовалось подтверждение старинного исключения для евреев. Комический случай похищения произошел однажды в XVI веке. В тот год свирепствовал голод; еврейской общине удалось приобрести всего один лимон для Праздника кущей. Лимон разделили между всеми частями общины. Однажды, когда лимон несли из Немецкой в Итальянскую синагогу для богослужения, его перехватил мятежный отряд студентов, которые не желали отдавать его, пока им не заплатят огромный выкуп!

Иногда травля евреев получала полуофициальную поддержку. По всей Италии студенты забрасывали евреев снежками во время первого в году снегопада. В Падуе можно было откупиться от неприятной повинности шестью дукатами; выкуп частично шел на оплату одного из публичных спектаклей, которые студенты давали ежегодно. Даже после того, как такой обычай отмер в других слоях населения, евреям приходилось и дальше откупаться от преследований, приобретая сладости для всех студентов, которых в Падуе иногда насчитывалось до тысячи человек. Еще одну подать, состоящую с незапамятных времен из жирных каплунов, — впоследствии птиц заменили денежным эквивалентом — приходилось платить на День святого Мартина (13 февраля). Именно сбор этой подати привел к студенческим волнениям 1519 года. В начале XVII века такие традиционные подати обходились общине примерно в 40 дукатов в год.

Впрочем, отношения евреев со студентами Падуи не сводились к таким недостойным событиям, характерным для других европейских университетов. В Падуанском университете преподавали многие выдающиеся евреи-ученые — правда, не в официальном качестве (как обычно сообщали), но тем не менее настолько эффективно, что легенды о них еще долго передавали из уст в уста. Элию Дельмедиго пригласили из Венеции, чтобы судить философский диспут, который разгорелся в университете в конце XV века. Потом он более или менее официально продолжал преподавать в Падуе. То же самое, только позже, произошло с Авраамом де Бальмесом, врачом, раввином и философом. По сведениям (правда, из недостоверных источников), Иуда Минц, умерший в 1508 году, последовал его примеру столь блестяще, что в Большом зале университета воздвигли его статую.

Однако чаще всего Падуанский университет принимал евреев не как мучеников и преподавателей, а как студентов. Главным образом, они учились на знаменитом медицинском факультете. В других европейских университетах нехристиан автоматически, и в большинстве случаев по закону, исключали из числа студентов. Италия не следовала общему правилу, и есть сведения об отдельных евреях-врачах, которые в эпоху Возрождения обучались в Неаполе, Перудже, Сиене и Пизе и получили там дипломы. Им стало гораздо труднее после 1564 года, когда, под давлением Контрреформации, папа выпустил буллу In sacro-sancta Beati Petri, по которой любой выпускник или кандидат должен был принести присягу на Евангелии и публично объявить о том, что он исповедует католичество. Настала очередь и Падуи. С тех пор евреи среди местных выпускников встречались редко. В старинном университетском уставе на исключение евреев указывалось особо. Действительно, в то время церемония получения диплома была почти религиозным событием; сопровождающие ее формальности проводились с большой пышностью епископом, который стоял во главе экзаменационной комиссии. Поэтому в Падуе, как и везде, евреям-выпускникам необходимо было получить особое разрешение папы. Первое такое разрешение предоставили Леоне Бенайя ди Нигро из Имолы в 1409 году.

Условия изменились во время Контрреформации. Падуя, в силу своего географического положения, стала настоящей Меккой для студентов-медиков из германских стран по ту сторону Альп. Большинство из них были протестантами. Несмотря на папскую буллу 1564 года, необходимо было предусмотреть какие-то условия для выдачи дипломов этим еретикам. В самом начале выпускников делили: католики по-прежнему представали перед Священной коллегией, а всех некатоликов (в том числе евреев) принимал пфальцграф, и церемония вручения дипломов проходила гораздо проще. В 1615 году такое разделение отменили и учредили Collegio Veneto, несмотря на протесты церкви.

Таким образом, с середины XVI до середины XVIII века Падуя была крупным центром для еврейских студентов-медиков. Многие приезжали из соседних итальянских общин. Но университет славился и в еврейских кварталах (Judengasse) в Германии и Польше; оттуда в Падую тоже приезжали многие студенты-евреи, некоторые добивались значительных успехов. Не один из них потом оказывался в Константинополе в качестве врача великого визиря или самого султана. Часто многообещающих молодых людей из Кракова, Люблина или Гродно посылали учиться медицине в Италию за счет общины, чтобы те по возвращении служили общинными врачами. Хотя с 1654 года студенты-поляки запретили евреям причислять себя к своей «нации» (землячеству), они по-прежнему заставляли их за высокую плату приобретать охранные грамоты. После этого некоторые евреи пытались поступить в университет в составе немецкого землячества; но поляки возмущенно потребовали компенсации за такую потерю приработка. Предполагается, что под влиянием врачей, которые учились в Падуе, в языке идиш появились одна или две фразы итальянского происхождения. Помимо студентов-медиков, четырем юношам из еврейской общины разрешалось изучать в университете право и искусство составления нотариальных актов; правда, применять свои знания на практике им позволялось только среди своих единоверцев.

Евреи-студенты Падуанского университета обладали одной особой привилегией: они освобождались от обязанности носить красную шляпу, призванную выделять всех евреев в толпе. Им позволялось носить черный головной убор, как остальным студентам. Но взамен на них возлагались и дополнительные обязанности. Изначально в день своего выпуска они обязаны были обильно угощать всех, кто к ним приходил; можно без труда представить, что некоторые из самых неимущих студентов-христиан старались голодать в предшествующие дни, чтобы воздать должное такому вынужденному гостеприимству. В конечном счете угощение заменили фиксированными выплатами. Кроме того, каждый еврей после выпуска должен был дать университетскому педелю 170 фунтов сладостей. Их раскладывали в 35 пакетов — по одному для каждой из 35 «наций», на которых делилось студенчество, и дополнительные порции для англо-шотландской и немецкой общин (как самых многочисленных) и для университетских слуг. Так, подсчитали, что, в то время как для обычного студента выпуск обходился в 886 лир, евреям приходилось платить не менее 1650 лир.

И все же ничто не могло оттолкнуть еврейскую молодежь от учебы. Евреи по-прежнему приезжали в Падую со всей Европы. В 1517–1619 годах дипломы Падуи получили 80 евреев; в 1619–1721 годах не менее 149. Если продолжительность обычного курса обучения составляла семь лет, в университете, судя по всему, в среднем было около 10 евреев на курсе, не считая нескольких местных уроженцев, которым позволялось изучать право. Тем временем студенты не были вовсе лишены еврейского влияния. Многие из них посещали знаменитые талмудические школы в гетто и становились раввинами одновременно с обучением в университете. Получение евреем университетского диплома становилось поводом для общего праздника среди его единоверцев; до наших дней дошли многочисленные оды, одни напечатанные, другие рукописные. В них поздравляют счастливых юношей «в тот день, когда на их головы надели корону Медицины и Философии».

Среди евреев-выпускников Падуи можно найти немало выдающихся личностей в истории XVII–XVIII веков. Тобиас Коэн или Кон — любопытный пример беспокойного еврея-студента прежних времен. Он появился на свет в Германии от родителей — выходцев из Польши, вырос во Франции, учился главным образом в Италии, стал врачом великого визиря в Константинополе и умер, уйдя на покой, в Иерусалиме. Он был типичным представителем, по словам Байрона, «племени скитальцев, народа с удрученной душою». Он стал автором знаменитого научного и медицинского руководства, озаглавленного Ma‘aseh Tobiyah (Венеция, 1708), которое неоднократно переиздавалось и впервые знакомило многих студентов из Польши с современной на тот момент наукой. Можно вспомнить и нескольких представителей семьи Кантарини (их предок обосновался в Падуе после резни в Азоло), в том числе Исаака Виту Кантарини, раввина общины и автора примечательного труда, в котором описывался мятеж 1684 года. Еще одним выпускником Падуи был Самсон Морпурго, яркий ученый, рожденный на австрийской территории в Градиске д’Изонцо, который в конце концов стал раввином в Анконе, а также несколько его родственников. Можно вспомнить Екутиэля Гордона из Вильны, который бросил занятия медициной, чтобы посвятить себя каббале под руководством Мозеса Хайима Луццатто, знаменитого падуанского мистика и отца современной поэзии на иврите. Можно вспомнить Эфраима Луццатто из Сан-Даниэле (кузена предыдущего Луццатто и сына и брата других врачей, которые обучались там же), который впоследствии стал врачом в «испанской» и «португальской» частях еврейской общины в Лондоне и был одним из самых очаровательных поэтов своего времени. Вот лишь несколько имен, выбранных произвольно из обширного списка. Для многих поколений вплоть до конца XVIII века евреи со всей Европы имели основания благословлять терпимость, которая позволяла их братьям по вере свободно изучать искусство врачевания по крайней мере в одном месте на поверхности земного шара. За это они признательны и сегодня.

Глава 9

Общины Stato del Mar

В зените славы Венецианская республика состояла отнюдь не только из города-государства, чье имя носила. Венеция была столицей и центром обширной империи, которой она управляла с твердостью и мудростью почти уникальными. На многих зависимых от Венеции территориях имелись достаточно крупные еврейские общины, каждая со своей историей и обладавшая индивидуальностью. Особенно это касается греческих островов и окружающего побережья, морских территорий или Stato del Mar, «морских владений», как назывались колонии Венеции. На части из них Венецианская республика сохраняла свое владычество шесть столетий, вплоть до своего падения. Эвбея (Негропонте) и Крит

Венеция впервые стала крупной колониальной державой в 1204 году, когда, вследствие участия в пиратской экспедиции, удостоенной благородного названия Четвертого крестового похода, ее власть признали на большинстве островов греческого архипелага и расположенного поблизости побережья. К этим владениям после покупки добавился остров Крит, или королевство Кандия. На всех захваченных территориях имелись еврейские общины, которые существовали там издавна. Во многих случаях их история уходит во времена Античности. Наверное, самой крупной в тот период была община на острове Эвбея, который по-другому более живописно назывался Негропонте (букв. «Черный мост»). В 1170 году Бенжамин из Туделы нашел в столице острова, Халкиде, общину, состоявшую из 200 евреев. Скорее всего, они, как и их единоверцы на материке, занимались шелкоткачеством и окраской тканей. К тому времени как Крит достался Венеции, евреи жили там уже давно, со времен Второго храма; более того, уже в IV веке на острове родился один лжемессия. На материке, на полуострове Пелопоннес, который назывался также Морея, самой большой в венецианских владениях была община Модона, где нашли работу многие евреи-шелковщики.

После того как в Византийской империи распространилось христианство, жизнь находившихся там еврейских общин нельзя было назвать завидной. Не требовалось никаких побудительных стимулов для усиления гнета. На Эвбее евреи по-прежнему несли большую долю общих налогов. В 1304 году, когда решено было обнести стенами венецианский квартал города Халкида, до тех пор бывший открытым, все расходы легли на плечи евреев. Так возник прецедент, которому они вынуждены были следовать и позже, когда город снова укрепляли для обороны от турок. Если требовалось увеличить жалованье байло (постоянного представителя Венецианской республики), это делалось тоже за их счет. В начале XV века из Венеции на остров прислали комиссию, которая призвана была облегчить финансовое бремя островитян, но евреям комиссия облегчения не принесла. Дабы облегчить бремя соседей, налоги для евреев удвоили. Даже редкое освобождение некоторых заслуженных еврейских семей от налогообложения делалось за счет их единоверцев, которые должны были восполнить недостачу. В 1355 году на южной окраине города устроили огороженный стеной еврейский квартал. В стене имелось всего трое ворот. Евреев жестко ограничили пределами своего квартала, а в 1402 году им строго запретили владеть недвижимостью за его пределами — эту меру ввели здесь на несколько лет раньше, чем на других территориях, подвластных Венеции. Хотя, в целях поощрения иммиграции, любой обитатель города, проживший в нем десять лет, получал венецианские привилегии, евреи были лишены этого права. По унизительному средневековому обычаю, городской палач также должен был происходить из числа евреев. Впрочем, венецианская власть, пусть и суровая, считалась справедливой. Евреи предпочитали жить под непосредственным правлением венецианского байло, которому ежегодно платили почти 90 фунтов в виде налогов, а не оставаться «евреями ломбардцев», которым платили только половину этой суммы. Более того, евреи неоднократно демонстрировали свое верноподданничество. Так, например, дож Лоренцо Тьеполо (1268–1275) даровал венецианское гражданство Давиду из Негропонте. Вспоминая его выдающиеся заслуги для государства, как личные, так и имущественные, дож тепло отзывался о нем при местных властях. В 1470 году, когда, после ожесточенной борьбы, на место венецианцев пришли турки, еврейская община быстро утратила свои выдающееся положение и яркую индивидуальность.

На Крите (в королевстве Кандия) жизнь евреев под властью Венеции была почти такой же. В начале «венецианского» периода там насчитывалось от 500 до 1000 евреев. Самая крупная еврейская община на острове проживала в городе Ханья (Канеа). Другие общины имелись в Кандии и Ретимноне (Ретимо); в честь них назвали одни из городских ворот. Помимо того, евреи жили разрозненно в небольших городках, особенно Милопотомо, Кастельнуово и Бонифацио, где они населяли так называемый «Еврейский замок». Критские евреи играли заметную роль в экономической жизни острова. В их руках была сосредоточена почти вся экспортная торговля. Одни из них отправляли сахар даже в такие отдаленные от Крита страны, как Австрия. Другие поставляли вино в Венецию и на материк. Третьи занимались медициной — среди них, как кажется, один или два печально известных шарлатана.

В начале XV века, к бурному неодобрению остальных обитателей острова, которые скорбно взывали к венецианскому сенату, евреи занимали ведущее положение в торговле и коммерции в городе Ретимнон. Им принадлежали все лавки на главной городской площади, а также за ее пределами. Налоги, которые они платили со своих доходов, имели важнейшее значение. В 1387–1395 годах, несмотря на то что численность евреев сократилась, сумму налогов, которыми они облагались, увеличили с 1000 до 4500 гиперфер в год. Помимо обычных налогов, евреев облагали налогами на экстренные нужды, особенно во время войны. Так, в 1439–1441 годах им пришлось выплачивать ежегодно по 4 тысячи дукатов на экстренные расходы — столько же, сколько заплатили все остальные жители острова, причем однократно. В другие времена они вынуждены были предоставлять невыгодные ссуды правительству на оснащение галер и прочие военные цели. В 1403 году евреев Ханьи заставили оплатить половину расходов на ремонт укреплений под тем предлогом, что они таким образом значительно преуспеют. В 1392 году от них потребовали выделить охрану из 13 человек, чтобы обходить крепостные валы рядом с их кварталом; впоследствии эта повинность была заменена ежегодной платой. Им приходилось оплачивать ⅕ расходов по уборке городских улиц. От них требовали оплатить даже сооружение порта в обмен на разрешение заново открыть синагогу, закрытую по приказу властей.

Их экономической деятельности постоянно чинили препятствия. Евреям запрещалось ссужать деньги под закладные или заниматься посредничеством. Ограничили процентную ставку, под которую разрешали давать деньги в долг. Им запрещалось открывать магазины в нееврейских кварталах и покупать недвижимость. Исключения касались лишь их собственного квартала. Правила относительно ношения позорной желтой метки внедрялись настолько строго, что желтым кругом требовалось помечать даже дома евреев на острове. Метку нужно было прикрепить над входом.

К другим оскорблениям можно отнести несоразмерно высокие штрафы, которые налагались на евреев, если они ночью оставляли открытыми двери домов, выходили из гетто в поздний час или не ходили по улицам после заката с фонарем. Священники и солдаты как могли добавляли им неудобства. На праздник Богоявления местные церковные власти требовали с них каждый год по дукату с человека на покупку церковных свечей; но и этим они оставались недовольны. Простые люди считали, что имеют право пасти свой скот на еврейском кладбище. Таким же оскорблениям евреи подвергались в Короне и Модоне, а также в Морее. В 1465 году недовольство так возросло, что община отправила своего представителя в Венецию, чтобы тот попробовал добиться возмещения ущерба.

Хуже этих мелких оскорблений стало обвинение в осквернении тела Христова, которое предъявили евреям на Крите в 1452 году. Арестовали девятерых видных представителей общины; их послали на суд в Венецию. Правда, их полностью оправдали; тем не менее суд возобновился под тем предлогом, что вердикт был вынесен за взятку. Однако сенат не поддержал эту точку зрения, и дело через два тревожных года закрыли. Возможно, именно по случаю такого благоприятного исхода евреи Кандии учредили праздник, который отмечался 18 таммуза. Судя по всему, в разных местах острова с евреями обращались по-разному. Это неизбежно вело к перемещениям. В 1571 году один путешественник застал в Ханье, прежде крупнейшем еврейском центре на острове, общину всего из 300 человек, которая ютилась в особом квартале возле укреплений. Зато в Кандии евреев насчитывалось около 800; они жили в хороших условиях, в лучшей части города, у моря, в красивых домах с садами.

Очень любопытно и весьма характерно была устроена община критских евреев. Каждые два года домовладельцы избирали правящий совет, состоявший из 10 влиятельных лиц (maggiorenti). Они в свою очередь выбирали коннетабля (condestabile), который представлял интересы местных евреев в их взаимоотношениях с гражданскими властями острова и отвечал за поддержание дисциплины внутри гетто. Такой порядок нарушился в 1593 году: тогдашний коннетабль пробыл в должности 10 лет и отказывался уходить. Не желая уступать власть, он забрал ключи от синагоги и не отдавал их, требуя, чтобы его утвердили на посту. Для того чтобы свергнуть этого местного революционера-деспота, понадобилась петиция к дожу.

Многое становится понятно об общественной и религиозной жизни критских евреев в «венецианский» период по средневековому внутреннему уставу гетто. В 1328 году, когда на остров приехал странствующий раввин из Германии, некий Барух, сын Исаака, местные условия его ошеломили. Помолвленным позволялись вольности, которые ужасали иностранных наблюдателей в ту пуританскую эпоху. Купальня для ритуальных омовений использовалась в качестве общей прачечной и пребывала в антисанитарном состоянии. И коммерческая этика оказалась не на высоте, особенно если речь шла о торговле с неевреями. Еврей совершенно равнодушно подавал в суд на другого еврея, вместо того чтобы разрешить спор мирно, с привлечением раввина. По самым мелким поводам прерывались богослужения в синагогах и провинившихся отлучали от общины. Даже если кого-то постигала тяжелая утрата, община в целом проявляла безразличие. Евреи не стеснялись предлагать более высокую арендную плату за дома, где жили их единоверцы, и прежних жильцов выбрасывали на улицу. Многие работали по пятницам до самой ночи. Люди неохотно посещали богослужения и общие собрания. Вместо молитвы в синагоге некоторые предпочитали уходить на берег моря, гулять по рыночной площади или даже смотреть процессы в здании суда. Нельзя сказать, что в синагогах был недостаток, потому что только в Кандии их насчитывалось четыре, и одна была названа в честь самого пророка Илии!

Придя в ужас от такого положения дел, приезжий раввин созвал пятнадцать самых видных представителей общины и с их помощью составил десять указов, которые становились обязательными к исполнению для всех. Он надеялся как-то улучшить ситуацию. Судя по всему, принятыми Takkanot, как их называли, чаще всего пренебрегали. Несколько лет спустя местный ученый, рабби Зедака, вновь выпустил их в исправленном виде, который больше соответствовал местному литературному вкусу с эстетической точки зрения. С тех пор следить за их исполнением поручили коннетаблю.

Хотя критская община была небольшой, из нее вышли многие видные деятели еврейской истории. Особенно важную роль играла семья Дельмедиго, представители которой (судя по фамилии) испытывали особое предрасположение к занятиям медициной. Первый известный представитель этой семьи приехал на остров, как и многие другие, из Германии в конце XIV века. Один из его сыновей, известный как Абба ха-Закен, построил на Крите синагогу за свой счет; другой, Шемариа, был известным философом и грамматистом. Он был дедом Илии Дельмедиго, одного из самых знаменитых сторонников Аристотелевой философии своего времени, который, как уже упоминалось, эмигрировал в Италию, преподавал философию в Падуанском университете, входил в блестящее общество, окружавшее Лоренцо Медичи во Флоренции, и обучал древнееврейскому языку Пико делла Мирандола. Его непрямым потомком был Иосиф Дельмедиго (1591–1655), философ, врач и скептик. Он учился в Падуе, практиковал в Египте, был личным врачом князя Радзивилла в Вильне, раввином в Гамбурге и Амстердаме, общинным врачом во Франкфурте и умер в Праге. Среди его трудов, которые охватывают широкий спектр предметов, несколько классических трудов по древнееврейской философии; его считают первым еврейским ученым Нового времени, который завязал дружеские отношения с караимами. Еще одной еврейской семьей, заслуживающей упоминания, является семья Капсали. Ее предки были выходцами из одноименного городка на Пелопоннесе. Мозес Капсали был раввином в Константинополе во время его захвата турками в 1453 году. Он занял солидное место при дворе султана. Элькана, его родственник, в конце века стал главой еврейской общины на Кандии. Таким образом, он возглавлял общину во время изгнания евреев из Испании; во многом благодаря ему были приняты действенные меры для спасения беженцев, которые прибывали на остров без гроша. По свидетельствам очевидцев, за один день он собрал для них 250 дукатов; и под его руководством община продала все золотые и серебряные украшения из синагог, чтобы собрать еще денег. Сын Элькана, Илия Капсали (1490–1555), который учился в Падуе и одновременно с медициной изучал Талмуд, сменил отца на посту одного из глав еврейской общины Крита. Он активно оказывал помощь во время страшной эпидемии чумы, которую завезли на остров беженцы с Родоса, только что захваченного турками. Тогда эпидемия буквально опустошила общину. Но больше всего его помнят как автора нескольких тогдашних хроник — «Еврейской истории» и «Хроник Венеции», которые принадлежат к числу главных источников наших знаний об условиях жизни и страданиях евреев в конце XV века и ставят их автора в первые ряды еврейских историографов того времени.

Несмотря на нетерпимость, от которой они страдали, евреи Крита отличались особой лояльностью по отношению к властям, что они не раз блистательно доказывали. Дважды, в 1453 и 1462 годах, некий Давид Маврогонато раскрывал заговоры, направленные на свержение венецианского владычества (первый из них замышлялся под эгидой местного епископа). Семья Маврогонато происходила из местечка с таким названием на Пелопоннесе. Неприязнь, какую он навлек на себя своими действиями, подорвала его благосостояние. Поэтому его наделили определенными привилегиями и исключениями, которыми пользовались и его потомки до конца XVIII века. Семья по-прежнему верно служила венецианскому правительству. В 1532 году Меиру Маврогонато позволили уехать в Венецию по важному делу, хотя его родина в то время была осаждена. Семь лет спустя его послали с деликатной миссией в Константинополь. Доктор Якоб Маврогонато отличился на службе в венецианских войсках в 1647 году. После захвата Ретимнона он с отвагой и преданностью лечил больных и раненых в крепости. Его называли последним критским евреем, который сохранил верность венецианской власти. Тем не менее в последней битве, которая произошла несколько лет спустя, еще один представитель этой семьи, Лаццаро, отлично служил главным полевым хирургом (в связи с этим уже упоминался труд доктора Элькана Чирколетто). Когда все было кончено, семейные традиции продолжил Иеремия Маврогонато; он добровольно отправился в тыл врага, чтобы добыть важные сведения. И все же верности евреев оказалось недостаточно, чтобы помешать захвату острова турками в 1669 году, после четырех с половиной столетий венецианского правления. Впоследствии их история утратила свою индивидуальность и стала похожей на историю их единоверцев на всей территории Османской империи[28].

Спалато

Самое большое еврейское поселение в венецианских владениях Далмации находилось в городе Спалато (или Сплит). В тех краях евреи жили с античных времен; недавно в соседнем городе Салона обнаружено кладбище, заложенное в первых веках христианской эры. Тем не менее тамошняя община впервые попала в историю лишь после изгнания евреев из Испании. Ее самой видной фигурой считался некий Даниэль Родригес (его имя выдает марранское происхождение), которому Сплит многим обязан. Он первым разглядел важные коммерческие перспективы города — связующего звена между христианским и мусульманским миром, через который, при разумном управлении, можно было вести всю торговлю между Турцией и Италией. Для того чтобы Сплит превратился в главный порт на Балканах, который превзошел бы даже Рагузу и Неретву, нужно было построить порт со всеми необходимыми сооружениями. Все это подробно и талантливо объяснялось в памятной записке, представленной в 1577 году в венецианский сенат. Несмотря на противодействие, Родригесу в конечном счете удалось настоять на своем; ему поручили следить за воплощением замысла в жизнь. В то же время евреям, которые хотели поселиться в новом центре и способствовать развитию торговли, предоставили особые льготы. Позже в Спалато пригласили других евреев, чтобы те учредили в городе ссудный банк в интересах бедняков. Первым «консулом» новой общины стал сам Даниэль Родригес. Он сохранил свою важную роль в советах Венецианской республики; с его мнением по коммерческим вопросам считались. Кроме того, главным образом его заслуга в том, что в Венеции поселились евреи — выходцы из Испании и Португалии, а также развивалась торговля со странами Леванта. В 1589 году, когда торговлю на Адриатике тормозили далматинские пираты-ускоги (они заявляли, что нападают только на турок и евреев, но на самом деле захватывали всех, без различия религии и национальности), именно его отправили в Лиссу для переговоров с пиратами. В конце концов ему удалось добиться освобождения захваченных пиратами женщин и детей.

В следующем столетии евреи по-прежнему играли важную роль в жизни Спалато. Им принадлежали почти все магазины в городе. Некоторые из них брали компаньонами христиан. Главным образом евреи занимались оптовой торговлей. Благодаря отношениям с Венецией, с одной стороны, и с Константинополем, с другой стороны, вся импортно-экспортная торговля сосредоточилась в их руках. Они монополизировали торговлю шелком с Пелопоннесом. Правительство неоднократно обращалось к ним за помощью, особенно в разведывательных операциях. Благодаря своим широким связям с Османской империей евреи могли оказывать и такие услуги. Приезжавшие в Спалато купцы-марраны возвращались к вере своих отцов и преуспевали. Иосиф Пензо, который занимал пост «консула» еврейской общины примерно в 1630 году, достойно продолжил традиции Родригеса. В 1631 году его послали с важной дипломатической миссией к боснийскому паше, и он выполнил задание, к всеобщему удовлетворению; в другой раз он поехал со сходным поручением к местному эмиру. Его масштабная деятельность помогала ему снабжать правительство важными секретными сведениями, а также оказывать помощь в финансовых вопросах. Его заслуги по развитию местной торговли оказались столь значительными, что он удостоился специального упоминания в официальных документах. Во время войн с Турцией евреи также служили отлично. В ходе осады 1657 года они взяли на себя оборону одной из городских башен, которую впоследствии называли Еврейским постом. Они принимали участие в ожесточенных схватках под городскими стенами. Они служили разведчиками, подменяли солдат на посту, вносили деньги на строительство галер, поставляли в войска и госпитали одежду и другие предметы первой необходимости, доставляли пушки к полю боя, щедро оказывали гостеприимство солдатам в своих домах и в целом показали себя образцовыми гражданами. После восстановления мира они удостоились особых похвал от властей.

Несмотря ни на что, местное население неодобрительно относилось к той выдающейся роли, какую играли евреи в экономической жизни. Начиная с середины XVII века неоднократно предпринимались попытки вытеснить их из той или иной профессии. Сначала им запретили владеть недвижимостью. В 1713–1714 годах, несмотря на сопротивление, им запретили торговать зерном и продовольствием. В результате цена на продукты немедленно выросла вдвое: некоторые алчные купцы-христиане, устранив конкурентов, тут же заломили цены. Во время последовавшего дефицита евреев пригласили вернуться в эту сферу коммерции, поэтому запрет прекратился сам собой. Оно и к лучшему; именно благодаря двум евреям, Исааку Пензо и Вита Леви, во время страшных эпидемий 1729–1732 годов к ужасам чумы не добавился еще и голод. Тогда же отличился врач-еврей Иосиф Сениор, продемонстрировав подлинную гражданственность. Помня о неудаче, гражданские власти впоследствии выступали против дальнейших попыток оттеснить евреев от торговли продуктами питания. Правда, в 1748–1751 годах их вновь хотели вытеснить из этой сферы, что также окончилось неудачей.

Еще одна профессия, в которой евреи Спалато играли видную роль, была профессия портного. Чтобы избавиться от конкурентов, портные-христиане пожелали создать цеховое объединение, для чего попытались заручиться поддержкой властей в Венеции. Борьба продолжалась много лет. И только почти через четверть века их замысел получил официальное одобрение. За этим неизбежно последовало изгнание всех нехристиан — как портных, так и торговцев одеждой и тканями — из портняжного цеха. В Венецию отправилась с протестом депутация евреев; в конечном счете им удалось добиться отмены запрета. Однако та победа оказалась последней. Антиеврейские настроения на территории Венеции в конце XVIII века повлияли на общину Спалато больше, чем где-либо в других местах. Впервые их заставили жить в гетто. Многие эмигрировали, поэтому общее население общины сократилось примерно с 250 человек, или 48 семей, в 1749 году всего до 173 человек в 1796 году. Вынужденные тесниться в своем квартале, евреи сильно пострадали во время вспышки чумы 1784 года. Община начала влезать в большой долг. Их коммерция пришла в упадок. Казалось, полное исчезновение общины — вопрос нескольких лет.

От такого конца евреев Спалато спасло падение Венецианской республики. Однако в процессе падения они понесли тяжелые жертвы. Когда в Спалато узнали о революционном движении в Венеции, далеко не все отнеслись к новостям с одобрением. Жители города решили, что Венецианская республика перестала быть христианским государством; во всем, как то часто случалось, обвинили евреев, чьи симпатии были очевидными. Тем временем последние ради безопасности прятались в своем квартале. Синагога стояла открытой день и ночь, и десять человек постоянно оставались в ней и читали псалмы, прося Всевышнего о милости. Позже убили полковника Матутиновича, стоявшего во главе революционного движения, его голову насадили на копье, и толпа ринулась с ним в гетто. Однако евреи успели подготовиться. Не удовлетворившись духовной защитой, они приняли все меры предосторожности и заручились помощью гарнизона из наиболее дружелюбно настроенной части местного населения, в том числе мясников под командованием некоего Силовича по прозвищу Сале. Не менее трехсот вооруженных защитников готовы были к любым крайностям. При виде их атакующая толпа замерла. Силович воспользовался возможностью обратиться к толпе. Ему удалось в некоторой степени успокоить сограждан — где лестью, а где угрозами. Евреи прислали жителям города мясо, хлеб и вино с пожеланием пить за их здоровье. Это было сделано охотно. На следующий день прибыли известия: по условиям Кампо-Формийского мира большая часть венецианских территорий, в том числе Спала-то, отходят Австрии. С тех пор евреи могли быть уверены по крайней мере в свободе от преследований. Однако ворота гетто продержались до французской оккупации 1806 года, когда их сломали и убрали все ограничения. После падения Наполеона Далмация снова отошла Австрии, но никто не покушался на недавно обретенную евреями свободу. И в наши дни в Хорватии в Сплите по-прежнему проживает небольшая еврейская община. Большинство входящих туда людей — вновь прибывшие из более крупных городов на Балканском полуострове. Но они наследники древней и почтенной традиции, восходящей к тем временам, когда евреи Спалато, во главе с Даниэлем Родригесом, играли заметную роль в местной жизни и процветании.

Корфу

Еврейское поселение на Корфу одновременно самое новое и самое любопытное из всех поселений в морских владениях Венецианской республики.

Римляне называли остров Керкирой; о существовании какой-либо еврейской общины при римлянах неизвестно. Раввин Бенджамин из Туделы, посетивший остров в конце XII века, нашел там только одного еврея по имени рабби Иосиф. В 1214 году с политической изолированностью острова было покончено: его завоевал Михаил I Комнин Дука, правитель Эпира. При его правлении, которое следовало неизменной автократической политике поощрения меньшинств, население острова выросло. Скорее всего, первыми на остров прибыли евреи из соседних областей материковой Греции, где они жили почти с незапамятных времен. Из-за участившихся военных конфликтов и политических беспорядков тамошние условия все меньше подходили для мирной жизни. Так, в 1267 году, когда остров перешел во владение правителей Неаполя из Анжуйской династии, там уже существовала многочисленная еврейская община.

Намерения у представителей Анжуйской династии были, безусловно, добрыми; однако в целом правители на острове отсутствовали. Хотя центральные власти издавали многочисленные указы, направленные на защиту евреев, живших на острове, местные магнаты часто подвергали их разнообразным мелким преследованиям. Так, в экстренных случаях у них часто реквизировали домашний скот, одежду, мебель, а иногда даже постели. Евреи вынуждены были оснащать королевские галеры и служить на них во время войны. Их заставляли являться в суд по субботам, а иногда даже осквернять праздничный день вынужденным трудом. Больше всего возмущения у них вызывало то, что на их кладбище воздвигли виселицу, и (что было довольно частым явлением в Средние века) требовали выдвинуть из их числа палача, который приводил в действие смертные и другие отвратительные приговоры, характерные для того времени. Все это было строго запрещено Филиппом I в указе от 1324 года — первом из длинной вереницы подобных указов. В 1365 году Мария де Бурбон также освободила евреев от всех особых налогов и податей, за исключением налога на уличное освещение города, очевидно сохранившегося с античных времен. Несмотря на мелкие оскорбления, которые приходилось переносить время от времени, в целом обитатели острова Корфу относились к еврейской общине заботливо и уважительно — настолько, что одного из представителей общины часто включали в состав делегаций, которые периодически посылались к центральным властям просить подтверждения прежних привилегий или дарования новых. Так произошло и в 1386 году, когда жители Корфу устали от постоянного участия в династических войнах за неаполитанский трон. В Венецию отправили посольство, чтобы договориться об условиях сдачи. Одним из шестерых послов был еврей Давид Семо.

Политика венецианского правительства по отношению к евреям Корфу находилась в разительном контрасте с политикой, которую оно последовательно проводило по отношению к их единоверцам в самой Венеции. На Корфу возможная зависть конкурентов перевешивалась необходимостью встроить столь важный элемент в структуру остального населения, настроенного преимущественно враждебно. Всего за две недели до официального вступления дожа в права управления своими новыми владениями он издал указ, в котором признавал важность евреев для жизни острова, подтверждал все их прежние привилегии и запрещал облагать их любыми налогами, кроме тех, которые обязательны для всех остальных жителей. Поданный таким образом пример ни разу не нарушался. С евреями Корфу продолжали обращаться предупредительно и с уважением, что было редкостью для той эпохи; и их утверждение, что они «граждане и натурализовавшиеся жители» острова, ни разу не отрицалось ни на словах, ни делом. В 1515 году, когда выбирали делегацию из шести человек, которая должна была отправиться в Венецию для обсуждения некоторых новых уступок, в ее число включили еврея Иосифа Мейчу. В следующем столетии в таком же качестве выступал некий Самуэль Абдалла. В самой Венеции еврейские купцы с Корфу, вместе с турецкоподданными жителями Леванта, обладали многими привилегиями, которых были лишены их единоверцы из других мест. Особыми указами они были освобождены от многих унизительных обязанностей того времени. В 1571 году, когда, в ознаменование победы при Лепанто, объявили об изгнании евреев из Венеции и подвластных ей территорий, исключение составили жители Корфу. Наивысшей милостью, какую можно было даровать за заслуги венецианскому еврею, считалось предоставление ему прав его единоверцев, живущих на Корфу. На самом острове им не приходилось нести никакого дополнительного бремени, кроме выплаты ⅛ общего бюджета города; поэтому в число сборщиков налогов включался один еврей. Такое количество было пропорционально численности евреев. В середине XVI века численность евреев составляла 400 домовладельцев, век спустя — 500, а в 1760 году их число приблизилось к 1200.

Самые первые евреи переселились на Корфу из материковой Греции. С собой они привезли особый молитвенный ритуал, бытовавший в то время на территории всей Византийской империи. Преследования на материке опустошали старинные общины; и, когда в конце XV века евреев изгнали из Испании, многие иммигрировали на Корфу. Благодаря своему количеству и превосходящей культуре они вскоре превзошли более ранних поселенцев, и те спустя какое-то время полностью ассимилировались с вновь прибывшими с точки зрения языка, культуры и религиозных обычаев. Таким образом, древние византийские традиции сохранились, с местными особенностями, всего в двух местах, не считая нескольких синагог в самом Константинополе. Одним таким местом была Каффа (Феодосия) в Крыму; вторым местом стал остров Корфу. Следование старинному ритуалу на острове никогда не было достаточно подробным для того, чтобы оправдать его публикацию. Поэтому ритуал богослужения существовал лишь в рукописи. Рукопись сохранилась до наших дней, и ее списки можно найти в большинстве крупных европейских и американских библиотек. Однако в начале XX века, из-за беспорядков на местах и прогрессирующем сокращении населения, старинный византийский ритуал уступил место испанскому, хотя его удавалось сохранять свыше четырех столетий.

В конце XV — начале XVI века изначальное еврейское население острова значительно прирастало волнами иммиграции, следующими одна за другой. После 1492 года на Корфу осели некоторые изгнанники из Испании. Другие изгнанники, обосновавшиеся в Неаполитанском королевстве, последовали за ними во время войн, опустошавших в тот период юг Италии. Среди них особо следует упомянуть дона Исаака Абрабанеля, ученого, финансиста и дипломата, который получил на Корфу краткую передышку в своей долгой и бурной жизни, — вскоре он скончался в Венеции. Позже за этими первопроходцами последовали некоторые марраны, которые оставались на Пиренейском полуострове, изображая христиан. Среди них, например, был врач Мозес Леви, он же Хорхе Мендес Хименес из Визеу (Португалия), который практиковал на острове в первой половине XVII века; Диого Иосиф, врач и известный поэт; но главное — Иммануэль Абоаб, который в 1607 году предстал по важному делу перед Орацио дель Монте, венецианским главнокомандующим, с которым он потом поддерживал ученую переписку. Наконец, в 1540 году, когда евреев окончательно изгнали из Неаполитанского королевства, многие беженцы отправились на Корфу, куда привезли с собой апулийский диалект и ритуал богослужений. В результате такого смешения традиции еврейского населения Корфу до последнего времени представляли собой настоящий палимпсест, в котором можно вскрыть целый ряд лежащих друг под другом слоев.

Каждая из крупных общин, греческая и апулийская (к которой в целом примыкали «испанцы»), имела собственный управляющий совет, возглавляемый двумя синдиками, или Memunim («управляющими»), и двумя Parnasim («президентами»). Первых совет выбирал каждый год; он собирался специально с этой целью во дворце у венецианского губернатора (он же Provveditore). Они отвечали за поддержание дисциплины внутри общины. Для обсуждения вопросов, представлявших общий интерес, два совета собирались вместе. Нетрудно понять, что между двумя секциями существовало заметное соперничество. В 1642 году апулийская община, потрясенная слабыми моральными принципами на острове, предложила ряд правил, чтобы исправить местные нравы и решить другие наболевшие проблемы. Естественно, они призывали греческую общину к сотрудничеству. Греческая община, очевидно, скорее из духа противоречия, а не отсутствия сочувствия, наотрез отказала; для введения в жизнь новых правил потребовалось воззвать к гражданским властям.

Среди многих местных литургических особенностей, которые были распространены в греческой общине, можно назвать обычай читать Книгу Ионы, как урок Пророков на вечернем богослужении в Судный день, на местном языке. Этот обычай восходит к XII или XIII веку, а Книга Ионы считается старейшим прозаическим текстом на греческом языке, сохранившимся до наших дней. Помимо того, время от времени на богослужениях, как домашних, так и синагогальных, читались некоторые стихи и гимны на греческом с вкраплениями древнееврейских слов — например, на Пятидесятницу и на новолуние месяца адар. Корни общины проявлялись и в ряде других обычаев явно греческого происхождения. Они оставались популярными среди евреев Корфу до недавних времен. На третью ночь после рождения, когда, как предполагается, ребенка навещают три богини, чтобы предсказать ему судьбу, дабы их умилостивить, в пеленки младенцу клали золотые монеты и колосья ржи. Среди них сохранилась в примитивном виде старинная игра в бабки. Они с большим удовольствием водили хороводы — такие же, как в Афинах времен Перикла. Поскольку евреи жили в городах, которые в Античности уже знали укрепления, они, следуя примеру греков, праздновали, соблюдая все формальности, не первый, а второй день праздника Пурим. В синагоге канторы сохранили гнусавость, характерную для греческих «попов». В числе неприятных обычаев, которые пытались отменить в 1642 году, был обычай вырывать волосы и наносить себе раны на похоронах, а также обычай нанимать плакальщиц, евреек или неевреек. Оба этих обычая (параллели между ними и местными традициями очевидны), скорее всего, были распространены среди исконных еврейских обитателей острова, и потому вполне понятно нежелание расставаться с ними.

Другие части еврейского населения точно так же сохранили многие обычаи, напоминающие об их происхождении. Евреи, приехавшие из Апулии, читали на девятое аба определенные элегии на диалекте Южной Италии с добавлением греческих, древнееврейских слов и слов на венецианском диалекте. На этом языке (который им в конечном счете удалось ввести в повседневный обиход даже среди аборигенов острова) они объясняли также седер во время еврейской Пасхи и даже пели любовные песни. Любопытно, что старейший письменный образец апулийского диалекта сохранился, в записи древнееврейскими буквами, благодаря беженцам, которые нашли приют на Корфу. Даже испанские евреи, число которых на острове никогда не было значительным, долгое время продолжали говорить между собой на своем языке. Более того, до наших дней сохранилось многоязычное песнопение, включающее все языки, на которых раньше говорили евреи Корфу — иврит, итальянский, апулийский, греческий и испанский: лингвистический палимпсест, если можно так назвать подобное явление. Среди других достойных упоминания обычаев, которые раньше бытовали на острове, один возбуждал в свое время много внимания. Речь идет о чтении Шма, самой торжественной молитвы в синагоге, под музыкальное сопровождение.

Отношение к евреям на Корфу было совершенно беспрецедентным для Средних веков; оно во многом предвосхищало освобождение от угнетения, которое в других местах наступило только после Великой французской революции. На их хозяйственную деятельность не накладывали почти никаких ограничений. Более того, им разрешалось владеть недвижимостью за пределами собственного квартала общей стоимостью не более 4 тысяч дукатов. Им особо запрещалось владеть рабами или брать в аренду землю и виллы, кроме одного дома для личного использования арендатора. Однако такого запрета можно было избежать без особых усилий с помощью ипотеки; а если еврей хотел приобрести недвижимость, он, как правило, без труда находил услужливого нееврея, который охотно действовал от его имени. Более того, в одной отрасли садоводства евреи Корфу прославились во всем еврейском мире. Именно на Корфу выращивали лимоны для праздника Кущей, которые экспортировали во все страны Европы; и каждый год остров посещали странствующие агенты из Германии и Польши, чтобы договориться о доставке.

За исключением лишь сельского хозяйства, экономическую деятельность евреев на Корфу никак не ограничивали. Поскольку им предоставляли свободу в выборе профессии, их никогда не принуждали, как в других местах, к занятиям ростовщичеством. На Корфу дела обстояли настолько иначе, что правительству пришлось принять особые меры, чтобы не попасть в лапы ростовщиков-христиан. Очень многие евреи занимались разного рода физическим трудом. Они составляли большую часть квалифицированных ремесленников, а также купцов, которые вели обширную торговлю с материком и странами Леванта; экспортная торговля на острове в значительной степени была сосредоточена в их руках. Конечно, заметное место занимали евреи-врачи. Одного из них, мастера Анджело, в 1408 году послали в Венецию, дабы представлять там местную общину, что он и сделал с большим успехом. В 1466 году местные власти заменили престарелого старого грека, который некоторое время служил в качестве главы местного здравоохранения, способным молодым евреем. Правда, венецианский сенат выразил недовольство и, когда к нему обратился уволенный чиновник, отменил назначение.

Однако самым необычным занятием, позволенным евреям на Корфу, была профессия юриста. В других местах Европы о таком невозможно было и помыслить; более того, в Венеции в 1637 году евреям было официально запрещено заниматься правом. Однако все попытки правительства распространить действие запрета на Корфу пришлось оставить менее чем через год. Из всех евреев-адвокатов, которые работали на острове в тот период, нам известен один. Мордэхай Коэн, которому в 1654 году разрешили представлять в судах интересы своих единоверцев, через два года получил право представлять также неевреев. Его примеру последовали многие; из двадцати кандидатов, допущенных к адвокатской практике в 1698 году, не менее семи были евреями. С течением времени венецианское правительство забыло о прошлой неудаче и попыталось распространить внутреннюю нетерпимость на подчиненный остров. В 1774 году на Корфу пришел приказ убрать из судов всех адвокатов-евреев. Община подала встречный иск, который вылился в петицию Provveditore Generale, Антонио Реньеру, и просьбу составить отчет по данному делу. Обстоятельства сложились крайне благоприятно. Так, удалось установить, что жившие на Корфу евреи в течение последних четырехсот лет без перерыва считались венецианскими подданными; они свободно занимались всеми профессиями, в том числе и теми, которые в других местах были для них запрещены; они всегда играли не последнюю роль в общественной жизни; поэтому последние ограничения не оправданы ни прецедентом, ни политическими соображениями. Поэтому указ предыдущего года отозвали, и евреи-адвокаты беспрепятственно продолжали свою практику.

Евреи Корфу славились своей гражданственностью. Они добровольно жертвовали больше своей пропорциональной доли на все общественные работы, например, на сооружение укреплений или строительство фонтанов. В 1578 году, когда реконструировали старую крепость, они за свой счет построили ведущий к ней мост. Они платили большие суммы на обычные городские расходы и делали крупные взносы на все государственные займы. Многие венецианские губернаторы находили удобным занимать у них не только деньги, но и мебель, посуду и лошадей.

Роль, которую евреи играли в местной общественной жизни, отражена в том месте, какое им отводили на публичных церемониях. По всем торжественным поводам их синдики выступали вместе с представителями католической и православной церквей. По таким случаям они одевались в то же официальное платье, за исключением того, что не носили мечей, их мантии были сшиты из сукна, а не шелка, и они надевали парики с косой в сетке, а не пышные парики, как остальные. Каждые три года, после назначения нового Provveditore del Levante, чья штаб-квартира находилась на Корфу, евреи острова играли заметную роль в пышном церемониале приветствия. Они поставляли ковры, устилавшие улицы, по которым великий человек шел по пути к церкви Святого Спиридиона, где проходило его введение в должность. Когда он возвращался в свой дворец, их представители ждали его у входа, нагруженные цветами, и, низко поклонившись, скромно просили подтвердить их привилегии.

Но особенно ценились заслуги евреев в военное время. В начале Средневековья, при правлении Анжуйской династии, как уже указывалось, они вынуждены были оснащать галеры и служить на них; правда, последняя повинность считалась оскорбительной и впоследствии была отменена. Однако признанным долгом каждого мужчины — еврея так же, как и нееврея, — считалась обязанность служить в охране крепостных сооружений по четыре раза в год. В 1431 году община предоставила заем в размере 3 тысяч дукатов венецианскому сенату на военные цели. Услуги евреев ни в коей мере не ограничивались финансами. По сообщениям очевидцев, во время первой большой осады турками острова в 1537 году евреи сыграли значительную роль в обороне. Их квартал находился в особенно опасном месте, поэтому дома и собственность понесли огромный ущерб. Тем не менее они помогали при строительстве новых оборонительных сооружений и укреплении старых, ухаживали за ранеными, предоставляли властям беспроцентные ссуды, поддерживали общественные финансы и во всех отношениях показали себя образцовыми гражданами. В конце XVII века, в ходе славных, но катастрофических войн с Турцией, они также предоставляли правительству крупные денежные субсидии.

В 1696 году, когда губернатор острова попытался вымогать у евреев 10 тысяч дукатов, арестовав двадцать видных представителей общины, они успешно подали протест в Венецию. Вместе с тем они добровольно предлагали сумму в 500 дукатов ежегодно на все время, пока шла война, и их пожертвование принималось с благодарностью. Во время второй осады острова турками в 1716 году евреи приняли активное участие в обороне. По одному официальному отчету, они показали себя полезнее, чем все остальные слои населения. За год до того они добровольно внесли 600 дукатов на укрепление фортификаций. Во время артиллерийского обстрела их квартал пострадал больше остальных. На него падало много ядер, причиняя большой ущерб; в еврейском квартале, кроме того, обстрел вызвал несколько пожаров. Тем не менее это не ослабило их решимости. Многие служили с оружием в сторожевом охранении и обороняли город. Другие совершали разведывательные вылазки или доставляли в окопы провизию и боеприпасы. Синдики общины подавали пример и призывали остальных к мужеству. Особенно отличился Мордэхай Мордо Маврогонато; он удостоился особого упоминания в официальных депешах. Когда осаду сняли, сам венецианский генералиссимус, граф Шулембург, восторженно писал домой о заслугах еврейской общины в час опасности; и Provveditore Generale также публично выразил им благодарность. В течение многих лет день снятия блокады праздновали во всех синагогах острова.

Гетто, которые возникали почти во всех венецианских владениях, на Корфу оставались неизвестными. Конечно, национальная солидарность и соображения религиозного удобства подталкивали евреев к совместному проживанию. В начале венецианского владычества они занимали две улицы между Старым городом и крепостью. Квартал получил название «Еврейская гора». В начале XV века, когда соорудили новые укрепления, власти приказали включить еврейские улицы в оборонительную линию; но своевременно поданный протест не дал притеснить евреев. Сто лет спустя все городские кварталы в той части города снесли, освобождая место для новых оборонительных сооружений; и евреям пришлось искать себе дома, где только можно. Это вызвало большое возмущение среди наиболее фанатичной части жителей Корфу. В 1524 году в Венецию послали депутацию, которая, среди прочего, жаловалась, что евреи селятся по всему городу, где им вздумается, — даже в крепости и в непосредственной близости от христианских церквей. Поэтому решили отвести евреям отдельный квартал. Для них выделили часть города, окруженную высокими стенами. Тем не менее еще долго после того продолжались жалобы на то, что многие евреи не повинуются приказам. И только после борьбы, которая продолжалась почти столетие, партия обскурантистов одержала верх, и появился новый приказ от 1622 года. С тех пор евреям запрещалось покидать остров без особого разрешения или снимать дом помимо того, в котором они проживали. Однако во многих важных отношениях еврейский квартал на Корфу отличался от итальянских гетто в лучшую сторону. Обитателям еврейского квартала позволялось покупать дома, в которых они жили, а не платить завышенную арендную плату алчным домовладельцам. Христианам не запрещалось жить в еврейском квартале, хотя такое и не поощрялось. Но главное, не было распоряжения о закрытии ворот на ночь и в дни главных христианских праздников; евреи могли выходить из квартала по своим делам, когда хотели. В целом терпимому отношению к евреям на Корфу противоречило отношение к ним на небольшом соседнем острове Закинф. Условия там были почти такими же, но евреи Закинфа не пользовались подобными привилегиями. Кроме того, там со всей суровостью внедрили систему гетто. Молодой Сильвио Пеллико, один из передовых итальянских писателей периода Рисорджименто, впервые очутился в центре внимания в 1785 году, когда попытался поднять на Закинфе мятеж, чтобы добиться освобождения евреев из заточения.

Создание еврейского квартала и в целом несправедливые жестокие законы позволяют увидеть и менее приятную сторону жизни евреев на Корфу. Несмотря на редкую для тех времен терпимость — отчасти вызванную долгим иностранным правлением, — обитатели острова ни в коей мере не были свободны от антиеврейских предрассудков. Более того, по старинной местной легенде, считается, что уроженцем Корфу был Иуда Искариот. Из-за него его соплеменников периодически подвергали оскорблениям. Хотя все они добровольно вносили деньги на сооружение главного общественного колодца, кое-кто попытался лишить их доступа к нему. Их часто грабили, когда они ходили за покупками, иногда оскорбляли на улицах, приставали к женщинам, детей вынуждали исполнять неприятные поручения. Был период, когда евреям было просто опасно путешествовать по округе в одиночку. Хотя им разрешили свободно исповедовать свою веру, они не имели права участвовать в публичных процессиях. Их кладбище — единственная недвижимость, которой им позволяли владеть без возражений, — периодически осквернялось до 1614 года, когда в дело решительно вмешалось венецианское правительство. По римскому обычаю, после интронизации нового папы евреи обязаны были предлагать каждому новому католическому архиепископу, по его назначении, свиток Торы. В ответ на эту любезность он читал им оскорбительную проповедь об их недостатках. И это еще не все. По всей Европе на Пасхальной неделе толпа забрасывала евреев камнями в виде мести за страсти Господни. Такой обычай существовал, в частности, в Безье на юге Франции, до 1160 года, пока евреи не начали откупаться ежегодной данью. На Корфу этот постыдный обычай приобрел официальный статус. В определенные дни года (обычно перед Пасхой) государственные служащие швыряли в евреев камни с башен и укреплений; им охотно помогала чернь. Судя по всему, такой обычай также вызывался желанием вымогать у евреев деньги. Этот обычай, хотя и старинный, принадлежал к числу прав, подтверждение которых просили у Венеции в 1406 году. Центральная власть, хотя ее правление было в целом мягким и справедливым, сочла недальновидным отказывать в такой просьбе, хотя и называла обычай «противным всякой человечности». Однако древнее право швырять в евреев камни ограничили несколькими чиновниками. Они могли предаваться своему занятию лишь несколько часов, когда в еврейском квартале пели литанию по греческому ритуалу. Согласно одному отчету, подобная мягкость была вызвана тем, что камни причиняли много ущерба домам! В компенсацию за развлечение, которого таким образом лишались жители Корфу, евреев обязали носить отличительную метку, что и было закреплено в законодательстве. Мужчинам велено было носить большой желтый круг или диск размером с каравай хлеба, который пришивали на грудь верхней одежды. Женщины должны были носить желтую вуаль. Однако, судя по всему, это распоряжение соблюдалось не слишком строго.

В конце XVIII века на Корфу произошел инцидент, содержащий в себе элементы не только драмы, но и комической оперы. Он сохранился в воспоминаниях островитян до сегодняшнего дня. Одним из самых видных местных купцов того времени был пожилой еврей по фамилии Виванте. Он занимался экспортом на материк. Его имя славилось и почиталось в Венеции и за ее пределами. С ним жила его внучка-сирота, Рахиль, необычайно красивая девушка лет шестнадцати. Дедушка попытался найти ей хорошего мужа по своему выбору. Однако девушка страстно влюбилась в молодого князя Спиридиона, представителя одной из знатнейших семей острова, чей отец к тому же занимал важный церковный пост. Молодой человек отвечал — или притворялся, что отвечает, — взаимностью. Ночью 17 апреля 1776 года ему удалось похитить ее из дедушкиного дома благодаря предательству одного из слуг. Говорят, что любовь слепа; видимо, наши влюбленные ослепли не до конца, поскольку перед побегом похитили самые дорогие предметы домашней утвари. Возмущенный старик сообщил властям о том, что произошло. Приказано было вернуть ему девушку как несовершеннолетнюю. Однако она успела выразить желание перейти в веру своего любимого; и набожные христиане не вынесли мысли о том, что такая драгоценная душа будет утрачена для истинной веры. Вокруг дома, где пряталась беглянка, собралась толпа со всех частей города. Трижды войска пытались разогнать толпу, но попытки делались вполсилы и окончились неудачей. Наконец, власти уступили общественному мнению, и войска отозвали. Рахиль Виванте отвели в церковь, крестили, выдали замуж и торжественно сопроводили назад, во дворец Булгари. На следующее утро Provveditore, вынужденный реагировать на такое неповиновение его власти, послал отделение из ста солдат в сопровождении двухсот рабов, чтобы захватить девушку, если нужно, силой. Беглянку послали в Венецию; после того ее следы теряются. Потеря не из тех, которые можно искренне оплакивать.

Несмотря на подобные инциденты, на Корфу к евреям всегда относились лучше и человечнее, чем на материке. Поэтому Великая французская революция и падение Светлейшей республики не улучшили серьезно их положения. Зато община на Закинфе, которая прежде жила в менее выгодных условиях, сочла нужным праздновать свое освобождение особым греческим гимном. В 1797–1799, а затем в 1806–1815 годах Ионические острова находились под властью Франции, и евреи пользовались всеми гражданскими правами. Их раввина уравняли с православным патриархом и католическим епископом. Как ни странно, такая перемена к лучшему со стороны властей отрицательно сказалась на отношении общества к евреям. Начиная с того времени местное население относилось к евреям все менее дружелюбно. В 1808 году правительству пришлось издать указ, запрещавший оскорбления евреев. Страсти накалились через год, когда один распутный игрок-еврей убил официанта в кофейне. После свержения Наполеона остров оказался под английским протекторатом. Тогда произошло уникальное явление. Возможно, единственный раз в истории приход британцев ухудшил положение евреев. Вследствие неизбежной реакции на французский режим они были лишены не только недавно полученных гражданских прав, но и некоторых старинных привилегий, в том числе права выступать в суде. Когда в 1859 году на Ионические острова с ознакомительной миссией приехал Гладстон, его попросили вмешаться. По его рекомендациям вся группа островов вошла в состав недавно созданного Греческого королевства. Отныне представители всех религий получили равные гражданские и политические права.

Однако законы не влияли на образ мыслей населения; местные жители с годами относились к евреям все более враждебно. В 1861 году, благодаря вмешательству Совета депутатов британских евреев, архиепископ метрополии выпустил энциклику, в которой доводил до сведения паствы, что жестокое обращение с людьми Иисуса находится в резком противоречии с христианской верой. Тем не менее в 1864 году последовала новая вспышка, которая окончилась эмиграцией значительного числа евреев в те места, где к ним относились лучше. Через несколько десятилетий на остров занесло заразу: одну еврейскую семью уроженцев Корфу, которые проживали в Александрии, прислали домой, чтобы судить по обвинению в убийстве греческого мальчика в ритуальных целях за несколько недель до еврейской Пасхи. Всех обвиняемых полностью оправдали, однако суеверные островитяне запомнили тот случай. Весной 1891 года нашли мертвой еврейскую девочку; распространился вдвойне нелепый слух, что в преступлении повинны сами евреи; они, мол, собирались воспользоваться ее кровью на приближающемся празднике еврейской Пасхи. Столь абсурдное обвинение не знало примеров даже в самых фантастических случаях антисемитской пропаганды. Тем не менее слухи немедленно возымели действие. Чернь настолько воспламенилась, что, казалось, резня неминуема. Большинству еврейского населения пришлось покинуть остров; и только присылка британских военных кораблей по просьбе генерального консула восстановила порядок. Волна враждебности достигла и Закинфа, где, несмотря на обращения к архиепископу, евреям угрожали таким же насилием. Беспорядки в сочетании с экономическим упадком острова вызвали резкое сокращение еврейского населения. С Корфу евреи эмигрировали в Триест и Египет. Уникальные местные традиции, пережившие века, с такой же феноменальной скоростью пришли в упадок. Сегодня мало что напоминает древние славные традиции Средних веков, когда еврейская община на Корфу по своему статусу во многом была предвестницей эпохи эмансипации.

Глава 10

Упадок, закат и освобождение

Упадок венецианских евреев начался в начале их расселения. Венеция превратилась в центр торговли в то время, когда главным путем всемирной коммерции считалось Средиземное море. После открытия Америки расширились горизонты. В результате Средиземное море превратилось в тихую заводь. Коммерция и процветание Венеции все больше приходили в упадок, что было неизбежно. Для еврейской же общины поворотный момент наступил после эпидемии чумы 1630 года. Помимо физического опустошения, эпидемия сопровождалась конфискацией и уничтожением большого количества товаров, из-за чего многие процветающие левантийские купцы вынуждены были вернуться в Турцию. Хотя (во многом в результате притока беженцев из Северной Европы) численность населения быстро росла, достигнув вскоре наивысшего уровня, процветанию общины был нанесен удар, от которого она так и не оправилась.

В последующий период процветанию Венецианской республики все больше мешали постоянные войны с Турцией. Начиная с середины XVII века численность населения Венеции неуклонно сокращалась, несмотря на феноменально быстрое восстановление после чумы. Евреев эпидемия задела больше, чем прочих. Их облагали непомерно большими налогами. Война вынуждала купцов, самых состоятельных среди евреев, переносить свои операции в другие места. Более того, у угнетаемых евреев появились другие центры, где они могли искать спасения, — Амстердам, Лондон, Гамбург и расположенный ближе к Венеции Ливорно. По росту коммерции все эти города стремительно обгоняли Венецию. Не говоря уже о том, что там у евреев появилась возможность добиться невиданных в прошлом достоинства и свободы. Кроме того, в других городах евреям оказались доступны все виды деятельности, из которых их так последовательно вытесняли в Венеции; им не назначали особенно высокие налоги, как обычные, так и экстренные, что подрывало благосостояние общины.

Поэтому началась устойчивая эмиграция. Следы эмигрантов можно найти во всех вышеупомянутых местах и многих других. Уезжали как раз самые богатые семьи — во многих случаях не заплатив общинные налоги; община с возрастающим ужасом смотрела вслед уезжающим. В начале XVIII века родственные семьи Карвайо, Камис и Альфарин, которые прежде считались самыми именитыми в португальской общине, переехали в быстрорастущий свободный порт Ливорно; бессильными оказались все призывы из Венеции вернуться и заплатить огромные долги, а также сопровождавшие призывы угрозы отлучения. Еврейское население города стремительно сокращалось. В середине XVII века в Венеции проживало почти 5 тысяч евреев; столетие спустя их осталось немногим более 1500. Несмотря на это, налоги, которыми облагалась община в целом, оставались неизменными. Евреи по-прежнему должны были оплачивать аренду всех домов в гетто, независимо от того, жил в них кто-то или нет. Налогов они платили столько же, сколько собирали с общины в дни ее расцвета. Более того, в одном важном отношении налоговое бремя даже увеличилось. Общине по-прежнему необходимо было содержать в гетто три ссудных банка, что превратилось в одну из самых тягостных повинностей. Из-за общего спада и роста числа бедняков в банки приходило все больше людей, и банки теряли на каждой сделке. Таким образом, в период упадка возложенное на евреев бремя стало еще тяжелее, чем за сто лет до того, когда в гетто проживало втрое больше людей. К началу XVIII века общие потери банков приблизились к 300 тысячам дукатов, и убытки продолжали расти каждый год.

Все это постепенно подрывало благосостояние венецианских евреев. С каждой неделей условия становились хуже. Бремя, которое и прежде было тяжелым, становилось просто невыносимым, и все труднее было выполнять обязательства. Уже в 1691 году еврейская община вынуждена была обратиться к дожу с прошением, в котором отмечала непомерную величину налогов, которыми ее облагали. Община просила смягчить условия. Через несколько лет, в 1695 году, сочли необходимым включить особые финансовые условия, чтобы выжить в кризис. Выходцы из Испании и Португалии столкнулись с необходимостью раздобыть деньги, чтобы пережить трудное время (надеялись, что оно окажется недолгим). Самым частым решением была продажа ежегодной ренты, к приобретению которой так стремилось население в целом. Так, сумма в 10 тысяч дукатов приносила пятидесятилетнему мужчине пожизненный доход в 1000 дукатов ежегодно. Несколько лет спустя, в надежде получить больший общий доход, ввели систему cassella, с одобрения властей, для внутреннего налогообложения. По той же причине в 1696–1697 годах приняли законы о предметах роскоши; они призваны были поощрить экономику и нейтрализовать зависть неевреев. Еще одним способом пережить кризис стал заем у членов общины, которые согласились довольствоваться всего 4 процентами. Таким образом община смогла избежать вымогательства со стороны нескольких патрициев, которые не прочь были поживиться: они давали деньги в долг под 8 или 10 процентов. Правда, некоторые местные пиетисты возражали против подобных договоренностей. Они утверждали, что евреям при любых обстоятельствах запрещено ссужать друг другу деньги под проценты. По их мнению, община оказалась виновной в вопиющем нарушении еврейского права; предпочтительнее занимать у алчных ростовщиков-христиан. В 1706 году венецианский раввинат обратился по этому поводу за разъяснениями к раввину Давиду Оппенгейму из Праги (ученому и богатому библиофилу, чьими стараниями изначально образовалось ядро еврейской коллекции Бодлианской библиотеки в Оксфорде). Он решил, что, учитывая особые обстоятельства, такое новшество можно позволить.

Ни одна из указанных мер и прочие мелкие уловки, которые предпринимались время от времени, не могли улучшить положение еврейской общины. Численность населения продолжала сокращаться; и с каждым новым отъездом бремя, возложенное на оставшихся, становилось все больше и больше.

В 1714–1718 годах, во время последней войны с Турцией, были захвачены многие суда, принадлежавшие богатым еврейским купцам. Страшный пожар уничтожил большую часть Старого гетто и причинил огромный ущерб. Снизили и процентную ставку в государственном банке, где евреи держали на депозите 1,5 миллиона дукатов. Все это отразилось на благополучии и численности населения общины в целом. В 1603 году в общине насчитывалась 271 семья налогоплательщиков. Столетие спустя число таких семей сократилось до 60. В 1737 году их осталось всего 15, да и эти семьи были близки к исчезновению. В совет, куда входили члены общины, платившие больше определенного годового минимума налогов, в середине XVIII века входили приблизительно 120 человек. Эта цифра сократилась до 23, поэтому там не набиралось достаточно людей для того, чтобы заполнить все общинные должности. Сочли необходимым сократить количество членов Исполнительного совета (Va‘ad Katon) с семи до пяти.

Община все больше увязала в долгах. Наконец, в 1722 году пришлось пойти на крайние меры. Назначили новых чиновников, которые назывались Inquisitorato sopra gli Ebrei. В новый орган входили три нобиля (представителя аристократии), у которых имелся достаточный штат. Отныне им вменялось в обязанность управлять делами общины, особенно финансовыми. Так отчаянное положение гетто получило официальное признание.

Перед вновь назначенными чиновниками стояла поистине сверхчеловеческая задача. Они призваны были согласовать три различные сферы: поддерживать налогообложение на таком уровне, чтобы евреям не пришлось просить милостыню или пренебречь правами своих кредиторов. Нельзя сказать, что чиновники умело приступили к решению задачи. Они пользовались любыми уловками, лишь бы получить деньги, не думая об отдаленных последствиях. В 1723 году предприняли попытку капитализировать долги общины, разместив заем в размере полумиллиона дукатов под 5 процентов годовых, с премиями от 30 до 50 процентов в виде 5 тысяч пожизненных рент, получателями которых становились и самые старшие представители общины, и выбранные голосованием. Замысел не ослабил, а, наоборот, усилил бремя, наложенное на общину. В 1726 году финансовое положение венецианских евреев оставалось столь угрожающим, что трем «народам» пришлось заключить между собой договор, чтобы справиться с ситуацией. В том же году решено было, что любой еврей из-за пределов Венеции, который пожелает обосноваться в городе, может поселиться в гетто, заплатив 500 дукатов. Благодаря этому он будет освобожден от других податей, хотя не сможет занимать руководящий пост и даже голосовать на выборах. Хотя такая мера, возможно, временно и улучшила финансовое положение общины, в конечном счете она лишь способствовала еще большему ее обнищанию и ослаблению внутренних связей. Ссоры между старыми поселенцами и вновь прибывшими становились все более ожесточенными. Вместе с тем чужакам без капитала неоднократно запрещалось селиться в городе.

Все усилия оказались безрезультатными. Финансовые дела гетто все больше запутывались; похоже, община утратила даже надежду когда-нибудь расплатиться с долгами. Возможно, ситуация улучшилась бы, если бы правительство играло честно и руководствовалось здравым смыслом, освободив евреев от тяжкого бремени несправедливых налогов. По крайней мере, в финансовом отношении к ним можно было относиться как к прочим гражданам Венеции. Однако в Италии XVIII века ни о чем подобном не могло быть и речи. В сложившихся обстоятельствах существовал лишь один выход. К нему пришел бы любой здравомыслящий человек, оказавшийся в таком положении. Однако, каким бы несоразмерным ни казалось подобное решение, его ни в коем случае нельзя назвать уникальным. В XVIII веке из-за непомерной алчности властей, подрывавших благосостояние евреев, в таком же положении оказалась не одна община (в том числе римская). В 1735 году Inquisitori sopra gli Ebrei представили в сенат отчет о положении дел, который был равносилен признанию их собственных ошибок. Еврейская община оказалась должна не менее миллиона дукатов, а вернуть долг не было никакой возможности. Не оставалось иного выхода, кроме приостановки платежей. По приказу сената все претензии государства откладывались на срок в шесть лет; временно прекращались все судебные иски, связанные с выплатой долгов; кредиторы получили распоряжение собраться и решить, что можно предпринять. Вскоре состоялась такая встреча кредиторов. Оказалось, что 160 кредиторов, предъявивших иски на общую сумму в 636 521 дукат, хотят договориться, а 60 кредиторов, предъявивших иски на сумму менее чем в 300 тысяч дукатов, заупрямились. По венецианскому праву, в таких случаях достаточно было большинства в ⅛. Поэтому еврейскую общину официально объявили банкротом.

Несмотря на все это, финансовые трудности по-прежнему требовали разрешения. Община уже не могла справиться с непомерными долгами и восстановить платежеспособность; кроме того, на ней тяжелыми жерновами висели ссудные банки, которые она по-прежнему обязана была поддерживать на плаву, неся значительные убытки. Если где-то в делах намечалось крохотное улучшение, новые распоряжения тут же сводили их на нет. В 1749 году, а потом в 1753 и 1763 годах сенат одобрил новые рекомендации Inquisitori sopra gli Ebrei. Несмотря на все принятые меры, община все глубже увязала в трясине неплатежеспособности. Уже в 1743 году положение настолько ухудшилось, что сочли необходимым выпустить специальный приказ для защиты различных местных чиновников, которых считали виновными в неудачах. К 1766 году община снова оказалась должна 33 655 дукатов.

Единственной практической мерой оказалась попытка улучшить положение евреев в религиозных вопросах и таким образом устранить одну из причин эмиграции. Для этого заручились поддержкой советника правительства по церковным делам, Consultore Трифоне Вракьена. Составленный им меморандум можно считать кратким изложением принципов традиционной, но к тому времени забытой веротерпимости Венецианской республики; однако с его помощью невозможно было устранить истинную причину трудностей. В целом можно сказать, что назначенные лекарства оказались хуже самой болезни. В 1742 году Inquisitori захватили средства «Братства по выкупу пленных». Суммы, находившиеся в кассе «Братства», предназначались исключительно для этой благородной цели. Неизбежным следствием такого шага оказалась потеря доверия со стороны левантийских купцов. Они лишились страховки на случай плена, на которую могли полагаться прежде, и увидели, что вносимые ими деньги использованы не по назначению. В результате пострадала торговля в целом.

В последующие годы общая нищета усиливалась. Богадельня в венецианском гетто была переполнена нищими из соседних городов. Власти общины, обычно гостеприимные, вынуждены были обратиться к правительству и попросить, чтобы «чужих» нищих вернули в их города. Такой черствости помешала необычно холодная зима 1772 года, когда замерзла лагуна. Все бедствовали, и дома немногих состоятельных евреев осаждали нищие, которые молили о помощи. Положение не улучшил бесчеловечный поступок Inquisitori в 1785 году: они изъяли из общинного баланса небольшую ежемесячную субсидию, которую община по традиции распределяла между бедняками, под тем предлогом, что это противоречит законодательству. Для того чтобы выйти из положения, пришлось учредить особый фонд под названием Zorke Zibbur («Нужды общины»).

На материке (где, чтобы выйти из положения, для еврейских общин ввели новую систему налогообложения) условия были такими же. В Вероне регулярное пособие на бедность (70 лир в неделю) выросло втрое. Совокупный долг общины вырос почти до 100 тысяч лир, поэтому власти запретили делать новые долги. Для исправления ситуации пробовали одну финансовую уловку за другой, но безуспешно. В Падуе численность еврейского населения, составлявшего около 800 человек в 1680 году, столетие спустя снизилась до 500 человек. Их положение было поистине плачевным. «Община поражена в столь многих частях, что можно сказать, что болезнь неизлечима, — сообщал Франческо Морозини в 1759 году, — если государственная власть вовремя не применит лекарство». Поскольку подходящего лекарства не нашлось, через несколько лет венецианская община обанкротилась. Вплоть до падения Венецианской республики финансовое положение еврейского населения оставалось ужасным.

В тот период венецианскую общину достойно представлял Якоб Сараваль (1708–1782), последний выдающийся раввин периода гетто и достойный преемник великих фигур предыдущего столетия. Он происходил из известной семьи выходцев из Германии; его предки жили в Венеции с XVI века. Возможно, он был потомком того Иуды Сараваля, который принадлежал к числу коллег Леоне да Модены. Он был одарен равным образом как проповедник, поэт, философ и полемист; его красноречие и многосторонность не знали равных в Италии того времени. Повсюду славились его проповеди; священники и патриции стекались в гетто ради того, чтобы их послушать, как в самые счастливые дни предшествующей эпохи. Он переписывался с Кенникотом, знаменитым английским гебраистом, по вопросам, связанным с библейскими рукописями и Масоретским текстом. Он завоевал себе имя как поэт. Однажды он отправился в поездку по Северной Европе; письма, в которых он описывал путешествие, стали значительным вкладом в географическую литературу евреев. Но главным образом его запомнили как полемиста. Когда юрист Бенедетти из Феррары опубликовал ожесточенные нападки на еврейский народ, по правилам, отвечать на них предстояло Саравалю, что он и сделал с блеском. Его талантливое и убедительное «Письмо к одному маркизу» было анонимно опубликовано в 1775 году. Скорее всего, его же перу принадлежит произведение Saggio sugli Ebrei e sui Greci (Венеция, 1792), опубликованное после его смерти под псевдонимом Джузеппе Компаггони; защищая евреев, автор сравнивает их с греками. Одно время Сараваль был раввином в Мантуе, где на его долю выпало сочинить погребальные песни на смерть 66 человек (включая его собственную дочь), убитых в 1776 году, когда во время свадьбы в гетто обрушился дом. Его современником был Симха Калимани (ум. 1784), выдающийся поэт и автор миракля «Глас мудрости». Когда первые плоды «немецкого Просвещения» достигли Италии, он всем сердцем приветствовал его, хотя к югу от Альп в таком «Просвещении» не было необходимости. Кроме того, он активно участвовал в начатой Вессели кампании по реформе синагогального богослужения. Калимани сменил Авраам Иона, который исполнял обязанности раввина в 1784–1815 годах; его стоит отметить как последнего раввина венецианского гетто. Он был уроженцем Спалато; видимо, община дошла до такой степени упадка, что больше не в состоянии была найти достойного духовного лидера в своей среде. Снижение интеллектуальной активности сказалось и на падении тиражей книг на иврите. Еврейское книгопечатание к тому времени умирало. Угнетение медленно делало свое дело.

Самое примечательное событие в жизни Якоба Сараваля было связано с продолжительным экономическим кризисом венецианской общины. В 1737–1738 годах его послали с миссией из Венеции в Англию и Голландию в обществе коллеги, Якоба Белилиоса, с просьбой о помощи[29]. Просьба увенчалась частичным успехом. В Лондоне, где в то время обосновались несколько евреев из Венеции, представители испанской и португальской общины собрали пожертвования, и в Венецию переправили несколько тысяч фунтов стерлингов. Сумму надлежало отдавать в десять частей в течение нескольких лет. Сначала проценты по займу выплачивались регулярно; и возврат долга евреям Англии и Голландии неоднократно обсуждался с Inquisitori sopra gli Ebrei. Однако такая пунктуальность оказалась недолгой. Из Венеции, где положение становилось все хуже, пришли письма, в которых венецианцы утверждали, что не могут заплатить. В конце концов, не вернув первый долг, венецианцы попросили о еще одном займе. Им вежливо, но решительно отказали. Наконец, стороны достигли своего рода соглашения, и в течение нескольких лет из Венеции более или менее регулярно присылали небольшие суммы. Возврат шел медленно. Представители поколения, которое договаривалось о займе, умерли; им на смену пришли другие. Политическая обстановка в корне изменилась. Постепенно выплаты прекратились, а вопрос был предан забвению. В результате долг так и остался не погашен.

Несмотря на общий упадок общины, несколько отдельных лиц сохранили и даже приумножили свое процветание, возбудив тем самым зависть со стороны многих единоверцев. Они начали пренебрегать некоторыми старыми ограничениями в том, что касалось владения недвижимостью. Многие из богачей были оптовыми торговцами зерном. С одобрения правительства они открыли суконные мануфактуры, на что получили от властей особые лицензии. Кроме того, власти позволили им распространить свою деятельность на материковой части венецианских владений. Один богатый венецианский промышленник, Ансельмо Джентили, нанял 140 рабочих на свои прядильные фабрики в столице и почти 1000 человек на всей территории республики, не считая лодочников и других, кто получал косвенную прибыль от его деятельности. В Падуе евреи занимались не только шелкоткачеством, но и производством и продажей домашней и прочей деревянной утвари.

Однако в середине столетия возобладали изменившиеся экономические теории. Ожили протекционистские взгляды Средних веков, а евреев снова стали причислять к чужестранцам, от которых необходимо защищать местные отрасли промышленности. Подобные взгляды были не только фанатическими, но и глупыми, а в некоторых случаях самоубийственными. Тем не менее эти устаревшие взгляды восторжествовали. Уже в 1698 году патриций-реакционер по имени Марино Кавалли предложил запретить евреям вести морскую торговлю. Его предложение без труда отклонили. И все же вскоре его сторонники одержали верх. В середине XVIII века возобновили действие многие старые репрессивные законы, вспомнили об обязательном ношении красных шляп и прочих унизительных повинностях обитателей гетто. Что касается экономики, евреям снова запретили заниматься сельским хозяйством, владеть недвижимостью, торговать зерном и прочими товарами первой необходимости, а также нарушать монополию профессиональных цехов и гильдий.

Ближе к концу века подобные тенденции возобладали по всей Италии. В Папской области, по эдикту папы Пия VI (1775), возобновили во всех подробностях систему гетто в ее худшем виде. Варварства в тогдашних мерах оказалось больше, чем в Средние века. Эдикт повсеместно стал сигналом для реакционеров. В Венеции подходил к концу срок очередного договора с евреями; обсуждали условия, на которых его можно продлить. Много лет такой договор (condotta) был не более чем формальностью. И вот наконец реакционеры ухватились за удобную возможность. Обновленные взгляды нашли защитника в прокураторе Андреа Троне, главе новой протекционистской партии. Его поддерживал Франческо Донато. В 1776 году они публично объявили, что долю евреев в венецианской торговле и коммерции следует сократить, поскольку они опустошают ресурсы государства и нечестно относятся к своим конкурентам-христианам. Вместе с тем Джироламо Асканио Молин привлек внимание к тому, что евреи живут в Венеции уже давно; он указал на их полезность для государства, на их достойные похвалы благотворительность и гражданственность, а также на пользу, какую приносят преуспевающие промышленники, создающие новые рабочие места. Столь сильная защита не позволила реакционерам немедленно одержать верх; назначили комиссию для рассмотрения вопроса. Однако в конце концов Трону удалось настоять на своем.

Договор 1777 года можно считать самым невыгодным для евреев за всю историю. С экономической точки зрения община была отброшена на 250 лет назад. Евреям запрещали заниматься каким бы то ни было производством, нанимать рабочих-христиан, торговать зерном и продуктами питания. Любое занятие, подразумевавшее хотя бы отдаленную конкуренцию с гражданами христианской веры, строго запрещалось. Евреи больше не имели права выступать агентами, посредниками, брать на откуп любую государственную монополию или занимать пост, как-либо связанный с управлением финансами Венецианской республики. За исключением богатых экспортеров, занятых внешней торговлей, евреям отныне позволялась лишь унизительная торговля подержанными вещами — если не считать тех, кто был занят непродуктивным содержанием ссудных банков. Производство любого рода можно было вести, лишь получив от правительства специальную лицензию. Судя по всему, добиться такой лицензии было очень трудно. Ограничения относились не только к столице, но и ко всем венецианским материковым владениям. Вдобавок к запрету торговать зерном и продуктами питания по 83-й статье договора евреям запрещалось жить в тех деревнях и сельских общинах венецианских владений, где не было гетто. В некоторых сельских общинах к тому времени уже обосновались довольно крупные еврейские общины. Это условие, по отзывам современников, во многом было вызвано постоянными стычками между местными евреями и теми, кто иммигрировал из других мест.

Евреи встретили новые ограничения с ужасом. Община Вероны неоднократно писала на Святую землю, умоляя тамошних раввинов молиться за них у западной стены храма в Иерусалиме и на могилах патриархов в Хевроне. Начали общий пост, «чтобы подготовить сердца людей Израиля к покаянию во время гнета». Не только евреи испытали ужас. Муниципальный совет представил просьбу центральным властям, указывая, что еврейская община всегда была занята в коммерции и производстве. Члены совета просили, чтобы евреям не мешали работать. Жители небольшого поселения Ченеда жаловались, что из-за новых запретов они неизбежно останутся без зерна, которое с незапамятных времен поставляли им евреи. Такие просьбы произвели впечатление на венецианских Avvoga-dori di Comun. Они решили, что новые ограничения противоречат законодательству, поскольку были приняты без согласования с жителями подвластных Венеции территорий, которых указанные вопросы касались непосредственно. Avogador Ангаран и Карло Контарини публично указали на заседании Совета, что некоторые крупные еврейские компании оказывали государству большие услуги. Поэтому введение новых законов отложили.

Некоторое время в республике кипели страсти. Кое-кто открыто угрожал поджечь гетто, если Большой совет не ратифицирует новые законы. В конце концов оппозиция одержала верх. Ограничения подтвердили и ввели в действие несколькими указами дожа. В Падуе евреев вытеснили из шелковой промышленности, которую они же ввели и развили. Примеру Падуи последовали во всех венецианских владениях. В Вероне удар, нанесенный процветанию общины, оказался настолько тяжелым, что в 1778 году община смогла предоставить лишь ⅙ взносов на содержание синагоги. На следующий год условия оставались такими тяжелыми, что возникла необходимость ввести строгий режим экономии, чтобы не давать правительству нового повода для вмешательства. Скорее всего, в других местах условия были не лучше. Набожные евреи считали, что можно найти в последней «Песни Моисея», которая якобы предсказывает будущее, подробное указание на нынешние преследования и на неизбежные страдания, какие вследствие этого ждут Венецианскую республику.

Худшим из нововведений стало изгнание евреев из небольших городков на венецианских территориях. Их изгоняли безжалостно. 6 октября 1778 года, «во имя порядка и надлежащего управления», поступили приказы изгнать евреев из всех селений на территории Падуи, где не было гетто. В конце следующего года еврейские общины Монтаньяне, Гонсельве, Читаделле и Монселиче прекратили существование. В провинции Фриули приказ также был приведен в исполнение; больше всего пострадали общины Гонарса, Спилимберго и особенно Сан-Даниэле. Многие семьи оказались сорваны с места и очутились в полной нищете. Исключение сделали только для Исаака Луццатто, которому, в ответ на просьбу местного населения, позволили остаться в последнем из указанных мест и практиковать медицину. Ему хватило самоотверженности подумать о своих единоверцах, несмотря на собственное спасение. Запасшись рекомендательными письмами, он поехал в Вену, намереваясь получить от тамошнего правительства разрешения для сосланных обосноваться на австрийской территории. Таким образом, большинство согнанных с места евреев нашли приют в Триесте, Гориции и окрестностях. Здесь эстафету помощи принял Марко Луццатто, сам уроженец Сан-Даниэле. Он заручился помощью и сочувствием общины Триеста к ссыльным и собрал для них деньги в Ливорно, Мантуе и Венеции. Именно из-за того бессмысленного изгнания Самуэль Давид Луццатто, величайший итальянский ученый еврейского происхождения, родился на территории Австрии, а не Венеции, как все его предки на протяжении многих веков.

Результаты новой протекционистской политики доказали ее крайнее безумие. Особенно в Падуе устранение еврейской конкуренции и, как следствие, сокращение ткацких станков вызвали безработицу и не принесли выгоды никому, кроме одного или двух лиц. 1 июня 1786 года, когда срок очередного договора истекал, назначили комиссию, которая снова должна была исследовать вопрос и заслушать дело евреев. Отчет комиссии оказался благоприятным. Поэтому 5 июня 1788 года приняли новые условия договора, куда более мягкие, чем условия одиннадцатилетней давности. Так, продлили часы, когда гетто было открыто; разрешили вести дела по второстепенным церковным праздникам. Кроме того, евреям разрешили нанимать на работу неевреев, хотя только днем. В последующие годы, с одобрения правительства, евреи постепенно возвращались в промышленную жизнь, хотя восстановить ущерб, причиненный за предыдущее десятилетие, оказалось не так легко.

Остается глубоко сожалеть о том, что последние годы существования Венецианской республики омрачены такого рода преследованиями. В течение многих веков евреи находили в Светлейшей тихую гавань. Несмотря на спорадические несправедливые поступки и преследования, условия их жизни самым выгодным образом отличались от частых изгнаний, перемежаемых погромами, что было характерно для большинства европейских государств и даже для многих частей Италии. Однако новое мышление уже возобладало в других странах мира. В Англию и Голландию евреев пускали без ограничений; с самого начала они оказывались практически в равных условиях с прочими гражданами. Во Франции официально разрешили исповедовать иудаизм, убрав самые вопиющие унижения. В Австрии император Иосиф II обнародовал «Эдикт о терпимости», который как будто предвещал рассвет нового дня. Даже в Германии некоторым привилегированным личностям удавалось избежать вопиющих ограничений, которые по-прежнему давили на подавляющее большинство евреев. Несомненно, в Италию проникали сообщения о положении дел во вновь созданных Соединенных Штатах Америки. Там после Войны за независимость проживало несколько евреев, впервые в истории Нового времени, на условиях полнейшего равенства с остальными своими согражданами. Равенство гарантировалось на уровне федерального правительства и почти во всех штатах. Но в Италии по-прежнему царил дух обскурантизма, распространившийся там в конце Средних веков. И вот страна, которая всегда считалась для евреев безопасным убежищем, стала почти последним оплотом средневековых предубеждений.

В 1789 году в итальянские гетто начали проникать слухи об эпохальных событиях, происходящих по ту сторону Альп. Во Франции началась революция. Провозгласили нравственное и юридическое равенство всех людей. Наконец, в 1791 году освободили даже евреев — от аристократических выходцев из Португалии, живших в Бордо и Байонне, до неотесанных мелких торговцев Эльзаса. Весной 1796 года французские революционные армии под командованием молодого многообещающего корсиканского генерала Наполеона Бонапарта пронеслись через Альпы; вскоре итальянским евреям стало очевидно, что близок конец их неволе. Во всех местах, куда проникали революционные армии, свергали прежнюю власть и провозглашали равенство всех граждан без различия. Сломали ворота гетто, и евреи получили все гражданские и человеческие права.

Не стоит удивляться тому, что отдельные евреи, возмущенные унизительным отношением к своему народу, с воодушевлением восприняли революционные идеи. Так, в Падуе некоего доктора Салома, получившего за несколько лет до того суровый выговор по той же причине, в 1793 году арестовали и в цепях отправили в Венецию как сторонника французов. Тем не менее, несмотря на свои неизбежные симпатии, венецианские евреи поддерживали правительство дожа, пока оно оставалось у власти. В 1796 году при приближении неприятеля богатая компания Иосифа Тревеса предоставила правительству очень крупный и почти беспроцентный заем. 28 марта следующего года сенат приказал, в силу военной необходимости, сдать всю золотую и серебряную утварь, принадлежавшую различным религиозным общинам, которая не являлась обязательной для совершения богослужения. Власти обещали позже заплатить проценты с полученных таким образом сумм. Евреи повиновались приказу в числе первых; они, не дрогнув, отнесли на монетный двор старинные серебряные лампы и подставки для свитков Торы, составлявшие предмет гордости их синагог и очень ценные. В официальном ответе сенат публично поблагодарил евреев за такое замечательное проявление гражданственности.

Подобные средства оказались совершенно недостаточными для спасения республики от уничтожения: страну захлестнул вихрь новых идей и понятий. Французы уже оккупировали Верону; ворота тамошнего гетто сняли с петель и сожгли на главной площади. Из Вероны французы выдвинулись в наступление на столицу. 29 апреля революционные силы вошли в Падую, где встретили восторженный прием. Все прежние ограничения в правах были тут же отменены. Одним из 22 членов нового муниципалитета стал еврей Михаэль Салом. Евреи свободно вступали в различные патриотические общества, даже во вновь сформированную Национальную гвардию.

Путь на Венецию для французов был открыт.

В столице правительство было парализовано ужасом. «Сегодня нам небезопасно даже в собственных постелях!» — жалостно воскликнул последний дож, услышав пушечный выстрел с той стороны лагуны. Возможно, то был единственный решительный шаг властей за весь тот период. Евреев охватила паника: их подозревали в сговоре с врагом. По сообщениям очевидцев, многие из них, особенно богатые купцы, намеревались бежать из города до атаки и таким образом избежать грабежа. Поэтому 5 мая отделение, состоявшее из 500 или 600 наемников-славян, послали окружить гетто, чтобы никто не мог оттуда сбежать. Позже наемники вошли в гетто; в каждый дом на постой определили по 8 или 10 солдат[30]. Однако таких мер оказалось недостаточно для того, чтобы справиться с устрашающей мощью генерала Бонапарта. 12 мая в последний раз собрался Большой совет. Было принято решение создать временное правительство по выборному принципу и, как требовал враг, непременно революционное по своему характеру. 16 мая первые отряды французских войск вошли в Венецию; в тот же день полномочия официально перешли к новому демократическому правительству. Власть Светлейшей республики подошла к концу.

По революционной конституции все граждане объявлялись равными перед законом. Годы неволи остались в прошлом. Евреи массово вступали во вновь созданную Национальную гвардию. Несмотря на возмущение части народа, три особо выдающихся еврея — Мозес Луццатто, Вита Виванте и Исаак Грего — были избраны членами нового муниципалитета и заседали в различных комитетах, которые правительство наделило властными полномочиями. Дух перемен проник даже в гетто. Там появилось временное правительство (под более демократичным названием), возглавляемое Исааком Грего, стойким республиканцем. Постепенно в гетто воцарялась совершенно новая атмосфера, по примеру той, что установилась во внешнем мире. Почтенный Авраам Йона стал кем-то вроде гражданского раввина; доверенное же лицо общины (фактотум) назывался гражданским старостой. Все официальные документы начинались с волшебных слов «свобода», «равенство» и датировались по новому республиканскому календарю. Все собрания общины оканчивались радостными приветствиями «свободы, демократии и итальянского народа».

9 июля, в воскресенье, в соответствии с приказами, выпущенными за несколько дней до того Комитетом общественной безопасности, провели новые выборы глав общины. Впервые вводилось всеобщее избирательное право. Права голоса не имели лишь несовершеннолетние, нищие и иностранцы. В то же время голосование на выборах по-прежнему оставалось тайным. Чтобы подчеркнуть ликвидацию любых различий между гетто и внешним миром, избранные назывались на демократический манер депутатами еврейского народа. Процесс проходил под контролем войск, расквартированных в гетто. Отделение солдат стояло у дверей главной синагоги, где проходило голосование, для поддержания порядка. Одновременно на общем собрании торжественно аннулировались все акты отлучения, совершенные в прошлом, в связи с устаревшей системой правления. Исключение составили лишь несколько конкретных случаев. Естественно, отменили и все особые налоги, за исключением тех, что шли на внутренние нужды общины (так называемые Zorke Zibbur).

Понедельник, 10 июля 1797 года (22 мессидора первого года по новому стилю), должен был стать для евреев днем уныния. Был канун поста Таммуз, годовщины разрушения стен Иерусалима и множества других катастроф в истории еврейского народа. Именно этот день, с полным сознанием его драматической ценности, был выбран для окончательного освобождения венецианской общины. По тому же указу Комитета общественной безопасности от 7 июля, которым назначались новые выборы, приказано было в начале следующей недели снести ворота гетто. Позже в тот же день отделение недавно набранных бойцов Национальной гвардии из соседнего прихода Святого Джироламо прошло парадом по Новому гетто под командованием гражданина Феррари, чей пыл и преданность позволили ему получить этот единственный знак отличия. Большая площадь заполнилась зрителями. В их числе находились и французские солдаты, которые пришли посмотреть необычное зрелище. В толпе выделялись священники приходов Святых Ермагоры и Фортунато и Святого Иеремии, которые подали пример объединения с вновь обретенными братьями. Воздвигли Дерево свободы, и вокруг него, держась за руки, танцевали радостные жители. Тем временем ворота гетто сняли с петель и выволокли на середину площади. Здесь их разрубили на куски топорами и публично сожгли. Евреи и христиане вместе плясали вокруг костра карманьолу.

Тем временем гражданин Рафаэль Виванте, вступивший в Национальную гвардию, забрался на один из колодцев и произнес страстную речь, указывая на важность события — конец эпохи преследований и рассвет новой эпохи терпимости и братства. Из-за треска пламени и рева толпы его речь услышали не все присутствующие; но позже ее напечатали. За Виванте выступил Исаак Грего, первый еврей, вошедший в состав муниципального правительства и глава новой общинной организации. От имени католической церкви выступил аббат Стаддита, священник из Далмации. Тем временем собранные за время празднования триста с лишним дукатов разослали священникам приходов Святого Иеремии и Святого Маркуолы для раздачи бедным.

Позже в тот же вечер местное Общество народного образования (чьей главной задачей была пропаганда революционных идей) в полном составе проследовало к Испанской синагоге, заполненной почти до предела. Там их встретил пылкой патриотической речью президент, гражданин Масса. Волнующий день завершился приемом в доме Виванте. Так окончило свои дни венецианское гетто, просуществовавшее 281 год и 3 месяца.

Эпилог

Драматические события памятного летнего дня 1797 года завершили собой целую эпоху в пестрой истории еврейской общины в Венеции. Гетто одномоментно перестало существовать даже как топоним. Старое название, напоминавшее о преследованиях, сменили на Contrada dell’Unione (улица Единства). Евреи немедленно воспользовались новым положением; многие из них поспешили выехать из прежнего квартала и открыть свои конторы и дома там, где хотели. Когда через несколько дней французы устроили регату, чтобы отметить победу, евреи, в знак признательности за освобождение, украсили лагуну своими парадными судами; кроме того, они добровольно передали Комитету общественной безопасности несколько серебряных предметов, оставшихся в синагогах после реквизиции, прошедшей несколько недель назад. Единственным напоминанием о прошлом осталась по-прежнему возложенная на евреев обязанность — скорее по привычке, чем какой-либо другой причине — содержать три ссудных банка в интересах бедняков. В самом начале новой эпохи предлагали от них избавиться; но евреев попросили как об особом одолжении содержать банки впредь до новых указов. 25 октября 1797 года община предложила передать правительству капитал в размере почти 200 тысяч дукатов, на том условии, что половина служащих нового государственного учреждения, которое собирались открыть, будет состоять из евреев, оставшихся без работы. Очевидно, тогдашняя политическая обстановка не позволила пойти дальше. Однако, за исключением этого, евреи получили подлинное равенство.

Примеру Венеции быстро последовали на всей территории бывших венецианских владений. В Падуе 28 августа появился приказ, по которому евреи получали право жить везде, где они пожелают, а старое гетто было переименовано в Via Libera (Свободная улица). Две недели спустя убрали ворота. В Вероне то же самое проделали чуть раньше.

Однако предвкушение полной свободы оказалось недолгим. В том же году французы заключили бесславный Кампо-Формийский мир, по которому большинство территорий Венецианской республики отошли Австрии. В январе 1798 года войска Австро-Венгерской империи вошли в эти бесславно приобретенные владения, и наступила реакция. Правда, систему гетто не восстановили целиком, как и отождествляемые с ней унизительные меры. Тем не менее евреи тут же лишились своих недавно обретенных гражданских прав. Некоторые из прежних ограничений снова вступили в силу. Самое главное — изменилась общая атмосфера. В очередной раз одержала верх партия обскурантистов. Евреев обычно подозревали в том, что они поддерживают революционный режим. Синагогальных богослужений и молитв о благополучии новых правителей оказалось недостаточно, чтобы заглушить предубеждения. И в Падуе, и в Вероне вход австрийских войск сопровождался ростом антиеврейских настроений среди населения и нападениями на еврейский квартал со стороны разгневанной реакционной толпы. Такой же дух превалировал и в Венеции. Власти, хотя их трудно было заподозрить в особой любви к евреям, все же стремились исполнять свои обязанности и предприняли энергичные меры к восстановлению порядка. Однако в Вероне еще долго сохранялась неблагоприятная обстановка, поэтому в августе 1799 года власти обнародовали еще одно воззвание, в котором запрещались нападки на евреев.

Власть продержалась всего девять лет; затем, после сокрушительной победы Наполеона при Аустерлице, область Венето добавили к новому Итальянскому королевству. После вступления французских войск в Венецию 19 января 1806 года в городе восстановили замечательное равенство революционной эпохи. Наконец, закрыли банки в гетто, доведя преобразования до логического конца. Управление же государственными ломбардами (Monte di Pieta), которые должны были их сменить, выставили на публичный аукцион. Оставшийся капитал, вместе с суммами, полученными от продажи различного имущества, приближался к 13 тысяч дукатов. Еврейская община представила эту сумму муниципалитету в виде пожертвования на благотворительные цели. Дар приняли с публичным изъявлением благодарности. Так отошел в прошлое последний пережиток средневекового режима, просуществовавший несколько веков. Евреи бурно одобряли свой новый статус. Через несколько месяцев после повторной оккупации, когда в Венецию приехал вице-король Евгений де Богарне, одним из самых пышных торжеств в его честь стал спуск на воду корабля компании Виванте. В следующем году Венецию посетил сам император Наполеон; в процессии парадно украшенных судов, которые вышли его приветствовать, были и суда, принадлежавшие семьям Тревес, Виванте и Мальта. В 1811 году на Пьяц-цетте, перед дворцом дожа, воздвигли статую императора. Официальную речь на открытии статуи прочел Тревес. Именно тогда Джузеппе Тревес деи Бонфили, первый итальянский еврей, возведенный во дворянство, получил титул барона в честь больших заслуг перед городом и государством. В 1806 году Наполеон созвал в Париже Великий Синедрион, который призван был раз и навсегда решить еврейский вопрос в его владениях. Евреи Италии были представлены на Синедрионе наряду с другими представителями империи. Новый Департамент Адриатики послал туда делегатами Аарона Латтеса, Авраама Тедеско и раввина Якоба Эммануэля Краковиа (все они были уроженцами Венеции). Верону представлял Израэль Коэн, который, как сообщали, набрал рекордное количество голосов. Новый режим, однако, вскоре закончился. После падения Наполеона область Венето снова отошла Австрии, и началась новая эпоха репрессий.

Евреи пострадали от смены власти больше своих соседей. Правда, система гетто, бытовавшая в прошлом, и все, что с ней отождествлялось, так и не восстановили. Тем не менее, помимо того, что евреи, вместе со своими согражданами, вынуждены были подчиняться иноземному правлению, они утратили гражданские права, которыми пользовались предшествующее десятилетие. Их желание доказать свою полезность привело к одному важному результату. В отношениях общины с внешним миром сочли необходимым заменить старомодных раввинов людьми, которые получили современное образование и полностью подходили на эту роль. В 1829 году в Падуе учредили знаменитый Istituto Rabbinico Lombardo-Veneto, прототип всех современных еврейских богословских семинарий и предтечу нынешней Collegio Rabbinico Italiano во Флоренции. Главой нового учреждения назначили Самуэля Давида Луццатто из Триеста, чья семья полвека назад из-за преследований вынуждена была покинуть венецианскую территорию. В этом человеке словно возродились огромные знания и острый интеллект итальянских раввинов предшествующих поколений. Его считали одним из самых передовых ученых с мировым именем в своих областях[31]. Так за короткий период времени Падуя снова превратилась в крупный центр гебраики и Мекку для еврейских студентов со всей Европы, как четыре столетия назад.

Впрочем, надежды, порожденные основанием Института, оказались краткосрочными. Евреи по-прежнему страдали от тройного неравенства: как исповедующие презираемую веру, как люди, которыми плохо управляли, и как итальянцы, очутившиеся под иноземным правлением. Последствия вскоре дали себя знать. В 1848 году в венецианской истории произошла последняя героическая вспышка, которая восхитила весь мир и ненадолго возродила славные традиции Светлейшей республики. Когда до Венеции дошли известия о январской революции в Вене, австрийское иго было сброшено со сверхчеловеческими усилиями, и в городе провозгласили республику. Шаг оказался преждевременным, обреченным на неудачу. И все же новая демократическая власть продержалась целый год и капитулировала только после трехмесячной героической обороны от осады.

«Душой» Временного правительства стал Даниэль Манин, однофамилец последнего дожа. Совпадение, однако, было чисто случайным. Манин не принадлежал к старинному патрицианскому роду. Его отец был сыном евреев-выкрестов из Вероны, Самуэля и Аллегры Медина, которые взяли фамилию Манин в честь своего крестного[32]. Мало найдется в XIX веке фигур таких чистых и благородных, как этот последний венецианский герой, чьи предки обрели защиту льва святого Марка, спасаясь от иностранного угнетения. Хотя сам Даниэль Манин не сохранил официальных связей с еврейской общиной, смена правительства означала для венецианских евреев временную ликвидацию всех вопиющих ограничений, которые заново ввели при австрийском правлении. 29 марта 1848 года объявили о полном равенстве всех граждан. Декретом, принятым год спустя, отменили особую, унизительную форму присяги для евреев. В то же время попытка патриарха добиться регуляризации тайного крещения новообращенных провалилась благодаря патриоту-священнику Никколо Томмазео, который стал министром по делам религии.

Нет ничего удивительного в том, что евреи с воодушевлением примкнули к революционному движению. В Национальной гвардии, которая храбро обороняла город, насчитывалось свыше десятка офицеров-евреев и пропорциональное число рядовых. Леоне Кинкерле, который сыграл видную роль в событиях прошедших героических дней, стал во Временном правительстве министром сельского хозяйства и торговли; Исаак Пезаро Маврогонато был министром финансов. В числе представителей Национальной ассамблеи были два раввина от еврейской общины, Авраам Латтес и Самуэль Ольпер. Последний, пылкий оратор, как говорят, объявил после учреждения демократического правительства, что отныне нет разницы между евреями и католиками — теперь все они без исключения итальянцы. Это он инициировал один из самых ярких шагов ассамблеи в пользу свободы; правительство поручало ему несколько деликатных дипломатических миссий. Латтес, его коллега, также находился среди первых организаторов обороны, особенно в своей общине. Он призывал единоверцев жертвовать все средства в патриотические фонды и записываться в Национальную гвардию, несмотря на возможное нарушение субботы и религиозных праздников. Особенно он отличился благодаря преданности и самопожертвованию во время вспышки холеры, которая сопровождала осаду. Другими достойными упоминания фигурами были Авраам Эррера, Чезаре делла Вида, Анджело Леви и барон Джакомо Тревес, которого избрали в ассамблею рекордным количеством голосов; он уступал только самому Манину и Томмазео. Даже гетто пострадало за революцию во время артиллерийского обстрела. 17 августа 1849 года в Испанскую синагогу попал снаряд. К счастью, он не взорвался[33]. В число «сорока», которых выслали из города вместе с Манином за участие в революции, входили и представители народа, из которого происходили его предки. Наверное, еще никогда евреев в такой степени не отождествляли с патриотическим движением.

Казалось, что борьба и самопожертвование были тщетными. Однако в 1866 году ненавистное австрийское правление было, наконец, свергнуто, и Венеция объединилась с Итальянским королевством. По указу от 4 августа все граждане в новообретенных владениях объявлялись равными перед законом; история угнетения евреев в Венеции подошла к концу. В силу стремления к религиозному равенству в середине XIX века дискриминационным сочли даже слово «община»; в результате дела синагог и прочих религиозных учреждений теперь управлялись Братством (Fraterna Generale di Culto e Beneficenza), основанным после французской оккупации в 1806 году. Какая разительная перемена по сравнению с прежними временами, когда Священная венецианская конгрегация прославлялась и почиталась во всех местах, где обитали евреи! Из небольшой группы общин, центром которых прежде была Венеция, в XX веке еще сохранялась падуанская и веронская, в то время как остальные пришли в полный упадок.

Венецианская община далеко отошла от своей былой славы. Еврейское население города, которое в дни расцвета приближалось к 5 тысячам человек, сократилось почти вполовину. Почти никто из потомков первых обитателей не остался жить в гетто; в том квартале живут почти исключительно христианские семьи. Две старинные синагоги, где раньше трижды в день собирались толпы народа, полностью исчезли, а другие больше не открываются регулярно для богослужений даже в дни главных праздников. Тем не менее в бывшем гетто еще сохраняются черты прежней еврейской жизни. У старого рыбного рынка, выходящего на канал Каннареджо, можно войти в узкий проход, рассмотреть петли, на которых раньше висели массивные ворота, и попасть в гетто. Несмотря на пожары, оно выглядит примерно так же, как триста лет назад. Главная улица с лабиринтом переулков не очень изменилась по сравнению с тем памятным днем, когда ворота сняли с петель и гетто пришел конец. Можно по-прежнему восхищаться старыми синагогами, где когда-то молились люди, сыгравшие столь важную роль в жизни евреев. Старинные здания во многом остались неизменными. Мало все еще существует в Европе мест, в которых так замечательно сохранился архитектурный фон прошлой еврейской жизни. Не нужно много воображения, чтобы представить себе на этих узких улочках людей в красных шляпах… Они жили, любили, учились и ссорились — ничто человеческое не было им чуждо. Можно по-прежнему представить три банка в Новом гетто — «Красный», «Желтый» и «Зеленый», — окруженные молящей толпой заемщиков или заимодавцев. Немного в стороне от остальных держатся купцы в тюрбанах из Леванта и вежливые беженцы из Испании и Португалии в сопровождении ярко одетых женщин; служанки несут длинные, затейливо вышитые шлейфы их платьев. В гуще людей можно разглядеть и смиренную фигуру Леоне да Модены, которого соплеменники считали одновременно гордостью и позором гетто. Он спорит с гостем-вельможей из-за какого-то неясного места в ученой книге или с грустью вспоминает вчерашний карточный проигрыш. Современный мир знавал сообщества крупнее, состоятельнее и даже ученее. Однако по богатству еврейской жизни, по ее живописности и теплой человечности ничто не способно сравниться с венецианской общиной в дни ее расцвета.

Примечания

1

1 Это самое вероятное, но не единственное объяснение происхождения названия, подразумевающего связь со словом giudeo (еврей).

2

2 Гиперфер — византийскя монета, эквивалентная итальянскому флорину.

3

3 С Венецией связано имя неустрашимого полемиста Якоба бен Илии, который около 1260–1270 годов обратился со знаменитым полемическим письмом к вероотступнику Пабло Кристиани. Однако есть все основания полагать, что этот ученый был родом либо из Валенсии (Испания), либо из Валанса (Франция), а в Италии никогда не бывал.

4

4 Дукат (называемый так в честь дожа, или Duca) был стандартной денежной единицей Венеции; позднее он стал называться цехином. Золотой дукат, на который ссылаются чаще, эквивалентен 1,46 доллара в современном исчислении; серебряный дукат эквивалентен 0,83 доллара. Однако необходимо помнить, что эти суммы являются приблизительными и почти не дают представления о покупательной способности монеты, которая постоянно менялась.

5

5 Книга написана в 1930 году. (Примеч. пер.)

6

6 Кроме того, в Венеции проживали многие евреи, перешедшие в христианство; они занимались медицинской практикой. Так, в 1334 году некоему Джованни или Гульельмо, сыну Мауэцио из Рима, позволили заниматься медицинской практикой, несмотря на то что он учился только по учебникам, написанным на древнееврейском языке. В 1358 году такую же привилегию предоставили некоему Агостино, который крестился вместе со всей семьей. В 1332 году мастер Франческо, врач, запросил разрешения поехать в Рим, чтобы воспитывать детей в христианском окружении. В 1401 году лицензию на врачебную практику выдали Аврааму Никколо, еврею-выкресту, — возможно, он же известен под именем Соломона Авраама из Египта, который в том же году получил диплом от папы Бонифация IX. Некий мастер Андреас в 1421 году отрекся от иудаизма, утверждая, что некоторые бывшие единоверцы ожесточенно нападали на него.

7

7 Букв. «государственные прокуроры» (ит.).

8

8 Среди прочих заслуг Ансельмо дель Банко можно отметить, что он был одним из предков семьи Варбург из Гамбурга, Лондона и Нью-Йорка.

9

9 То есть сената. Pregadi приглашались туда для консультации. Власть сената была главным образом избирательной и законодательной. Исполнительная же власть находилась в руках более малочисленной группы, которая и представляла те или иные меры на рассмотрение Pregadi. Эта малочисленная группа носила название Коллегии (Collegio). В нее входили дож и несколько важных сановников, в том числе шесть Savi Grandi, которые соответствовали государственным министрам, и пять Savi da Mar, представлявших собой практически Совет Адмиралтейства. Однако в экстренных случаях власть переходила к печально известному Совету десяти. Номинально верховная власть находилась в руках представителей аристократии, составлявших Большой совет (Maggior Consiglio).

10

10 Этимология слова «гетто» остается неясной. Его выводили то из древнееврейского «документа о разводе», то от сирийского слова, означавшего «община», то от греческого «соседство», то от тосканского слова Guitto («грязный»), то от немецкого Geheckte Orte («огороженное место») через латинское Gehectus, итальянское уменьшительное Borghetto («городок»), не говоря уже о ряде более фантастических предположений. Однако решение задачи, вне всяких сомнений, связано с тем, что евреи населяли Ghetto Nuovo задолго до Ghetto Vecchio. Поэтому очевидно, что происхождение слова никак не связано с еврейскими корнями; его истоки следует искать в венецианской истории. Название венецианского литейного цеха, расположенного в той местности, фигурирует в письменных источниках уже в 1306 году. Из Венеции термин распространился по всей Италии, где слово «гетто» стало официальным синонимом еврейского квартала. За пределами Италии употребление термина для любого места, где собираются евреи, является по большей части метафорическим.

11

11 Хотя термин «королевский развод» встречается часто, применительно к данному случаю он вводит в заблуждение.

12

12 По оригинальным источникам, которым следуют Graetz и другие современные историки, героем этого эпизода стал сам байло, которого звали Соранцо. Однако это не соответствует историческим фактам.

13

13 Не все вели себя столь же образцово; свидетельством может служить листовка от 18 апреля, в которой обитателям гетто приказывали в течение 24 часов вернуть одному из раввинов вещи, украденные у него во время пожара, вспыхнувшего за три дня до того.

14

14 Букв. «Вымогателей».

15

15 Впрочем, отличительным знаком для левантийских евреев, подчинявшихся другому органу власти, вплоть до середины XVII века служил желтый тюрбан.

16

16 Описанная картина отличается сложной структурой; она в целом характерна для условий XVII–XVIII веков, но ее невозможно во всех подробностях применить к любому конкретному периоду.

17

17 В XVIII веке в Венеции была опубликована проповедь Рафаэля да Силвы на португальском языке. Первыми опубликованными на итальянском стали две проповеди д-ра Исаака Колле, которые он прочел в Немецкой синагоге в Субботу покаяния в 1714 и 1715 годах соответственно.

18

18 «Кто хочет поклониться огню?» (ит.)

19

19 Среди его ранних участников был Исаак Израэли, предок лорда Биконсфильда.

20

20 В соответствии со старинной легендой, предки семьи Клерли в Венеции — выходцы из Англии.

21

21 Так в тексте. В Библии (Быт., 49: 9) Иаков. (Примеч. пер.)

22

22 По сведениям из бессмысленной фальшивки, опубликованной в XIX веке, в конце концов Давид де Поми эмигрировал в Англию и обосновался в Гулле.

23

23 Впрочем, в этом его на четыре столетия опередил раввин Исайя да Трани (Shibbale ha-Leket, под ред. Buber, c. 83).

24

24 Это было первое издание Библии на иврите, в котором отмечено разделение на главы (перенятое из Вульгаты, канонического латинского перевода Священного Писания, основанного на трудах Иеронима Стридонского).

25

25 Небезынтересно, что, помимо всех классических трудов, Бомберг напечатал также одну книгу, направленную против иудаизма, — Shebile Tohu Герарда ван Велтвейка.

26

26 Впрочем, имена двух Аделькиндов, отца и сына, появляются независимо на титульных листах ряда книг, изданных в 1545–1552 годах.

27

27 Среди них стоит отметить Эммануэля, он же Лоренцо да Понте, крещеного сына Иеремии Конельяно, который соперничал с Казановой в любовных похождениях и автобиографической дерзости, он написал либретто к большинству знаменитых опер Моцарта и окончил свою полную событиями жизнь в Нью-Йорке, в почтенном возрасте, в 1838 году.

28

28 Интересно отметить, что Исаак Пезаро Маврогонато, который принадлежал к той же семье по материнской линии, отличился во время Венецианской революции 1848 года. Так была продолжена старинная патриотическая традиция.

29

29 Пока они находились в Лондоне, их присутствие было использовано с практическими целями; до наших дней сохранился сертификат, в котором утверждается, что рыба тюрбо, которая водится в лагуне, является «чистой» рыбой и ее можно есть в соответствии с еврейскими законами.

30

30 Если верить народным преданиям, грабеж гетто в тот момент предотвратило лишь каббалистическое искусство раввина Ионы, который прикрепил к каждым воротам по особому амулету.

31

31 В наши дни Падуя уже не подвластна Венеции. Размеры настоящей книги не позволяют привести полную биографию этого выдающегося человека. По тем же причинам невозможно подробно рассказать о Луиджи Луццатти (1841–1927), премьер-министре Италии в 1910 году, несомненно, одном из самых ярких граждан Венеции в наши дни.

32

32 Недавняя гипотеза, согласно которой Манин происходил из марранской семьи Фонсека, ошибочна, поскольку основана на путанице его отца с другим Пьетро Манином, также перешедшим в христианство из иудаизма.

33

33 Дело происходило во время пятничного вечернего богослужения; снаряд упал на мраморные ступени, которые вели к ковчегу Завета; на том месте еще можно прочесть надпись, увековечившую событие. Годовщину Il Venerdi della Bomba отмечают до наших дней.

Content

Рот Сесил Иудеи в Венецианской республике. Жизнь в условиях изоляции

Сесил Рот Иудеи в Венецианской республике. Жизнь в условиях изоляции

Предисловие

Глава 1 Заселение Венеции евреями

Глава 2 Три нации

Глава 3 Расцвет общины

Глава 4 Гетто и его структура

Глава 5 Жизнь в гетто

Глава 6 Известные личности и их биографии

Глава 7 Еврейское книгопечатание в Венеции

Глава 8 Общины Terra Ferma

Глава 9 Общины Stato del Mar

Глава 10 Упадок, закат и освобождение

Эпилог

Примечания