Александр Тамоников

Враги народа

© Рясной И.В., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Часть первая. Возвращение из чистилища

Глава 1

Похоже, многоходовая оперативная комбинация накрылась. Да еще окружающая обстановка как нельзя лучше подходила для полноты ощущений позорного провала – низкое серое ленинградское небо, и мерзкое ноябрьское снежное крошево под ногами.

Алексей Протопопов терпеть не мог холодный, помпезный и неуютный Ленинград. И всей душой ненавидел, когда рушатся его с академической дотошностью, до мелочей расписанные планы. Ведь за этими обломками открывается неизвестность, готовая поглотить тебя.

Вчерашняя встреча, на которую должен был прийти долгожданный вестник, не состоялась. Пришлось больше часа прождать у Медного Всадника, маяча с журналом «Огонек» и повторяя про себя дурацкие, как обычно принято, слова пароля и отзыва, типа «как пройти к Мариинскому театру и какая опера там сегодня идет».

Кураторы с Лубянки возлагали на эту встречу большие надежды. Хотели посмотреть на большую шишку из Парижей-Лондонов, держащую в своих руках нити антисоветского подполья. Этому фигуранту, с учетом его миссии на территории России, присвоили псевдоним Ревизор. Сколько же сил и ресурсов ушло на подготовку этого свидания. И все впустую.

Первая встреча с объектом агентурной разработки – это как первый поцелуй. От результата зависят дальнейшие отношения и перспективы. Или установится плотный контакт, который позволит затеять с врагом долгую оперативную игру. Или сразу все пойдет кувырком, и останется одно – подать условный сигнал на задержание и спустить с поводка матерых волкодавов, которые трутся вокруг, присматривают за агентом и готовы скрутить хоть самого черта с рогами.

Угораздило же в свое время Протопопова стать участником тайных войн. Его отец, старорежимный профессор Московского университета, настойчиво внушал ему презрение к жандармам и их последователям, будто предчувствуя извилистую дорожку, по которой пойдет сын. А Алексей послушно хотел стать биологом – эта семейная профессия вполне соответствовала его упорству и усидчивости. Но имелась и авантюрная сторона его натуры, полковой трубой зовущая к риску и приключениям. Именно она толкнула его сначала не в ту компанию. А в итоге осенью 1929 года довела до застенков ОГПУ.

Оперативник, рассматривавший его дело, обращался с ним вежливо, даже как-то бережно. Ох, какой же это был мастер своего дела. Он так виртуозно сыграл на чувствах и порывах студента, что в ОГПУ появился идейный осведомитель, носящий оперативный псевдоним Тевтон. А вскоре, с учетом энергии и способностей, его перевели фактически в штат контрразведки на должность секретного сотрудника.

«Сексот» – это не осведомитель, который уши развесит, карандаш заточит и строчит сообщения о том, что слышал в курилках и кабинетах. Секретный сотрудник на острие удара, лицом к лицу с коварным и опасным врагом. Он внедряется, проводит операции, вербует.

Должность младшего научного сотрудника Института микробиологии Академии наук СССР была не столько работой, сколько прикрытием для агента-маршрутника. И он не столько корпел над микроскопом, сколько мотался по всему СССР, меняя личины, паспорта, имена.

Он хорошо знал румынский язык – мать его происходила из знатного румынского рода. В связи с этим его часто использовали на Юго-Западном направлении. То он внедрялся в среду контрабандистов и фальшивомонетчиков в Одессе. То осуществлял оперативное проникновение в контрреволюционную организацию в Кировограде. Научился вживаться в легенды, как в собственную биографию, нацеплять маски, на время становившиеся его собственным лицом. Выполнять любой приказ любой ценой. И ходить по краю. Ведь враг смертельно опасен, о чем свидетельствует глубокий шрам на боку. И еще – врага порой надо уничтожать на месте, притом своими руками. Как тогда, в Киеве, где, выполняя приказ, он всадил пулю в спину важного функционера националистического подполья.

Он всем своим существом втянулся в новую жизнь. Стал азартен в охоте и был готов в лепешку разбиться ради результата. Но постепенно накапливалась усталость. Игры становились все более опасными. Риск уже не бодрил, а ложился тяжестью на душу. И приходило четкое осознание – когда ходишь все время по лезвию ножа, рано или поздно оступишься. А цена ошибки известна – жизнь.

Это его состояние заметил даже куратор – капитан из секретно-политического отдела НКВД, заявивший:

– В отпуск тебе надо, Леша. На море… Но только после того, как дело закончим по Ленинграду. Это важное дело.

– Закончим обязательно.

– Ты главное войди в контакт с фигурантом, – напутствовал капитан. – У нас как у электриков – главное контакт, а потом уж и ток потечет, и механизм заработает.

А этого самого контакта и не состоялось.

Почему фигурант не пришел? Почувствовал, что с ним играют? Или имелись иные причины? Если он жив и эти самые причины все же иные, то игру можно продолжить. Ну а если он понял, что Протопопов – чекист, тогда горят, как свечки, несколько серьезных комбинаций. И нужно выстраивать игру совершенно иным образом – то есть арестовывать всех, до кого дотянешься, и выводить из-под удара своих людей.

Ладно, нечего падать духом и ныть. Надо доделать работу. А для начала встретиться с Ростиславом – известным ленинградским художником, а заодно посредником во встрече. Сейчас он должен ответить на несколько принципиальных вопросов.

Понятное дело, использовали художника втемную. Тот искренне считал себя идейным борцом с «большевистской заразой». К нему Протопопов сейчас и направляется, утопая ногами в снежном, перемешанном с водой, месиве. Мимо роскошных домов с гранитными атлантами. Мимо ленинградцев, уныло бредущих в свете просыпающихся ночных фонарей.

Ростислав, как истинный художник, по доброй французской богемной традиции, занимал под мастерскую мансарду под крышей типичного ленинградского доходного дома. С нее открывался великолепный вид на Неву и увенчанный острым шпилем силуэт Петропавловской крепости.

Пустой неуютный двор-колодец, почерневшие от времени, давно не крашенные массивные двери подъездов. Около одной из них Протопопов остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. Повел плечами, сбрасывая груз неуверенности, дурных предчувствий и усталости. Погоревали – и хватит. Пора исправлять ситуацию.

На шестой этаж он взбежал уже вполне бодрый. Готовый к суровому разговору. Преисполненный желания растереть Ростислава в порошок.

Остановившись перед входной дверью, он подергал шнурок звонка. Донесся тонкий переливистый звон. И ни ответа ни привета.

Потом ударил ладонью по двери. И та неожиданно поддалась.

«Ладно, зайдем без приглашения».

Сердце тревожно екнуло, захотелось повернуться и уйти. Но он ступил вперед.

В мансарде царила полутьма. На столе неверным светом мерцала свечка, выдергивая из мрака мольберты, холсты, статуэтки – тот фирменный творческий беспорядок, который положен всякому приличному художнику. А Ростислав был хорошим художником… Именно был. Теперь его скрючившееся тело бездвижно лежало на полу. Протопопов с ужасом понял, что хозяин мастерской мертв.

А потом кольнуло ощущение близкой опасности и осознание, что он, легкомысленный дурак, только что вляпался по-крупному.

Протопопов отскочил в сторону и резко обернулся, готовый действовать.

Но не успел.

Мощный удар в живот сбил ему дыхание и опрокинул на пол. Тот, кто бил, обладал чудовищной силой.

Когда в глазах просветлело, Протопопов увидел нависшего над ним человека. И прошептал через силу:

– Ре-ви-зор!

– Ревизор? – усмехнулся тот. – Тогда ты – недостача!

И европейский эмиссар ловким движением свернул секретному сотруднику 2-го отделения СПО НКВД СССР шею…

Глава 2

Я ждал смерти. Давно уже это ожидание для меня не ново.

Обычно процесс надолго не затягивался. Несколько дней в камере, пара допросов, короткий вердикт Тройки. И итог – выстрел из револьвера в затылок на Бутовском стрелковом полигоне НКВД.

Причину моего ареста никто внятно объяснить не мог. Я был уверен, что мне вменят убийство моего руководителя – начальника управления НКВД одной из областей Центральной России Гаевского и его цепного пса Граца. Но об их гибели вообще не спрашивали.

Внутренняя тюрьма в доме номер 2 на площади Дзержинского являлась каменным мешком, куда меня спрятали перед тем, как решить – убивать или не стоит. Хорошего там, конечно, было мало. Но имелись и некоторые плюсы. Например, возможность ощутить на своей шкуре нюансы чекистской работы с противоположной стороны – с той, где находятся враги народа и просто люди, подвернувшиеся под горячую руку НКВД. А этот опыт дорогого стоил.

Большинство камер внутренней тюрьмы – одиночные. Но меня, к счастью, определили в просторное узилище, где ждали своей участи еще пять постояльцев. В большинстве своем это были жестоко выбитые из комфортной колеи, раздавленные люди, еще недавно занимавшие крепкие, а порой даже высокие позиции в иерархии нашего общества.

Вон съежился на нарах работник внешнеторгового ведомства, жалкий, неустанно причитающий о фатальной ошибке органов в отношении него. Однажды он разоткровенничался и сообщил, что на допросах зачисляет в свою троцкистскую организацию всех знакомых и полузнакомых – ведь такое количество народу не арестуют, станет понятна абсурдность обвинений, и его выпустят. Эх, наивная душа.

На соседних нарах обосновался человек иной закваски – суровый генерал-летчик, уверявший, что ничего не скажет вредителям-чекистам, а товарищ Сталин во всем разберется. Однажды его привели с допроса прилично избитого, с окровавленным лицом. Но в его глазах по-прежнему горел упрямый огонек. Это волевой отчаянный боец. Не знаю только, за что его пустили под чекистский кузнечный пресс.

Присутствовал у нас и человек культуры – заслуженный артист Малого театра. Его взяли за длинный язык и операции с драгоценными металлами. Он картинно заламывал руки и причитал, что с интеллигенцией так нельзя обращаться, она соль народа, а когда просыпают соль – это не к добру.

Дни тянулись, как резина. Камера. Прогулки в небольшом тюремном дворе. Снова камера.

Не сказать, что условия были тяжелыми. Кормили неплохо, тщательно выверяя нормы довольствия. В Гражданскую куда хуже приходилось. Тяжелее всего было от царящих в камере уныния и безысходности.

Так прошел месяц. Потом еще один.

Выводили на ночные допросы меня всего три раза. Конвойный сопровождал меня по лестницам, проем между которыми был затянут проволокой – чтобы никто сдуру не прыгнул головой вниз. Потом по длинным гулким коридорам наркомата с частыми дверями. Здание до революции принадлежало гостинице страхового общества «Россия», и эти комнатенки были дешевыми номерами, где когда-то селились купчишки, балеринки и стряпчие.

В итоге я оказывался в крохотном кабинете с привинченными к полу стульями. Там ждал широкоплечий, с крестьянскими широкими руками и простоватым лицом капитан из аппарата Особого уполномоченного НКВД СССР. Из большого сейфа в углу он извлекал папочку с материалами дела. И начинался разговор.

Капитан был усталый и, как мне казалось, деморализованный. Без огонька и напора, как-то отстраненно он задавал вопросы, делая упор на мое пособничество врагам советской власти. Судя по некоторым специфическим оборотам и прямым цитированиям, донос ныне покойного старшего лейтенанта Граца, бывшего руководителя особой следственной группы нашей области, все же дошел до Москвы. А еще аукнулась личная неприязнь ко мне наркома Ежова.

Ни конкретики, ни явных претензий капитан не предъявлял, зато как заведенный долдонил про чистосердечное признание, которое даст мне возможность сохранить жизнь. По-моему, он сам с трудом представлял, что от меня хочет.

Прошелся он по делу завода «Пролетарский дизель», из-за которого и началась вся эта история. Лениво интересовался, сколько денег я получил от западных разведок, чтобы ограждать от правосудия врагов народа. В этих самых врагах числились директор «Пролетарского дизеля», а также руководитель аэроклуба, которых я в свое время сумел защитить от клеветнических обвинений. К удивлению и радости, через некоторое время я узнал, что все эти люди на свободе и трудятся на своих местах. То есть по логике получается, что никаких врагов я не освобождал. Но следствие это мало интересовало.

Иногда мне казалось, что у капитана одна задача – затянуть процесс как можно на более длительное время.

Однажды, ответив на все вопросы в стиле «не знаю, не виноват», я рассказал о внешторговце, припоминающем всех знакомых, чтобы оговорить их в плане участия в контрреволюционной организации. Капитан устало усмехнулся:

– Вы думаете, он один такой? Вон, знаменитый театральный режиссер умудрился оговорить аж сто человек.

– Стахановец. И что? Их всех арестовали?

– Да не смешите. Мы же с понятием.

– Тогда должны понять и то, что я здесь тоже зря. И выгода от моего здесь сидения только контрреволюционерам, которых я не добил.

– А вот тут мое понимание заканчивается, гражданин Ремизов. Поэтому вернемся к нашим баранам. Почему вы, будучи начальником областного Управления государственной безопасности, не приняли мер к…

И шло все по наезженному кругу.

Однажды допрос посетил сам Ежов. Кажется, он был пьян или под воздействием опия. В его взоре я не видел ничего человеческого – только муть и первозданная ярость.

Маленький, подвижный, он вперился в меня выпученными глазами и хрипло прокаркал:

– Кто таков? А, Ремизов! Двурушник! Говори, кто входил в твою антисоветскую группу!

Если бы я и хотел ему чего сказать, он все равно не предоставил мне такой возможности. Тут же бросился на меня, ударил кулаком под дых, по шее, по лицу. Отдышался, взгляд его прояснился, какая-то радость просияла на его лице от того, что безнаказанно лупит человека, способного его соплей перешибить. Есть такая проклятая одержимость безграничной властью, делающая из людей бешеных зверей.

– Контра! – прохрипел Ежов и, махнув рукой, бросился дальше.

Звуки ударов теперь слышались из соседнего кабинета.

Капитан просто окаменел. Посидели мы с ним минут пять в безмолвии. А потом он вызвал конвоира. Ему было стыдно. Непрофессиональное чувство в этих стенах…

Глава 3

В углу, глядя в одну точку, раскачивался на нарах и что-то пел на своем языке узбек. Этот старый заслуженный большевик служил послом на Ближнем Востоке, прославился там загулами на казенные деньги и непротокольными заигрываниями с местными властям. Кроме того, он вел какую-то свою игру, отличную от линии партии. Похоже, его грехи, в отличие от многих тут сидевших, были вполне реальными. Он почти ничего не говорил. Только время от времени, глядя в одну точку, заводил заунывные восточные песни. А иногда грустно произносил:

– Хочу одно – еще разок увидеть мою степь. Ощутить ее запах.

– Хорош выть, внук Чингисхана. Увидишь свою степь, – смеялся генерал-летчик.

– Нет, генерал. Это последний причал корабля в моей бурной, как стремительная горная река, жизни, – по-восточному велеречиво отвечал узбек.

– К чему такой пессимизм, посол?

– К тому, что мне следовало сойти с этого корабля раньше. И теперь я бы смеялся, глядя на них издалека. А сегодня смеются они. Последняя пристань, – узбек впадал в тоску и опять заводил свою песню.

Мы довольно душевно сошлись с генералом-летчиком. Тот был зол, но не терял уверенности. Знал я таких по Гражданской – эти люди сделаны из железа и всегда прикроют тебе спину. И за него, пожалуй, единственного здесь, если не считать профессора-филолога из МГУ, мне было сильно обидно.

Причину своих неурядиц генерал охарактеризовал емко:

– Длинный язык – это как плетка, которой сам себя и охаживаешь. Не сдержался пару раз. Да еще связи припомнили с Тухачевским, которого хорошо знал… Неправильно это, чекист. Каждый сам за себя отвечать должен. И за свое дело. А не за Тухачевского и пару лишних фраз.

– Длинный язык до Соловков доведет, – кивал я.

– Это да. Нечего было с политработниками о политике партии спорить. Гнилой народец, знаешь ли.

– Генерал, ты уже погорел разок, а все продолжаешь болтать лишнее. Еще добавить себе хочешь?

– А чего добавлять? К стенке не поставят. А как война начнется, выдернут с Колымы. Это сейчас пламенные говоруны на подъеме. А как воевать надо будет – они быстро сдуются. И тогда о нас вспомнят. О тех, кто дело делает.

– Какая война?

– Которая на пороге. Так что и погоны мне вернут, и должность дадут. И воевать пошлют.

– Еще выжить надо.

– А кого мне боятся? Как в песне: «Я Сибири не боюся. Сибирь же тоже русская земля». К голоду я привычный. А шантрапа воровская… Так я по царским тюрьмам еще сидел как политический. Знаю этой публике цену, – он сжал огромный кулачище. – Ну, со мной все понятно. А как ты здесь оказался? Не за длинный же язык.

– Когда ныряешь слишком глубоко, рискуешь не вынырнуть.

– Или кессонная болезнь начнется… Хоть за дело пострадал?

– За правое дело, генерал, поверь, – усмехнулся я.

– Не люблю вашего брата. Но тебе хочу верить. Что-то в тебе есть такое, наше…

– Ну да, – кивнул я.

Опять нахлынули еще близкие воспоминания. О том, как машина моей жизни однажды не вписалась в крутой поворот.

Как-то странно я ощущал себя здесь, на перекрестке судьбы. Всю жизнь я снимал одни маски и надевал другие. Но теперь, на самом краю, возникла четкая уверенность, что сам я, ядро моей личности, – это нечто гораздо большее, чем личины и маски, что-то изначальное и вечное. Однако сама жизнь, всегда испытывая меня, вынуждала играть разные роли.

Вот я мальчишка из казацкого села, убегающий на Первую мировую войну, дабы защитить Отечество от германца, вернуть православному миру Константинополь и проливы… А вот я уже командир особого эскадрона Красной Армии, бьюсь с Деникиным, врубаюсь шашкой в боевые порядки белых, уверенный в своей исторической правоте… И я же на больничной койке, выкарабкиваюсь из тифа, не веря, что выжил. А жена вот не выжила.

Служба в ГУБЧК, ОГПУ, НКВД. Сейчас, пребывая на другой стороне, жалею ли о чем-нибудь? Нисколько. Все правильно делал. Боролся за революцию, не щадя ни себя, ни других. Был жесток – это да. Но всегда был честен перед людьми и собой. И враги у меня были настоящие, а не липовые, как тот же генерал-летчик, прихлебывающий кипяток рядом со мной.

Так и дожил в органах до эпохи обострения классовой борьбы. 1937 год ознаменовался переходом от работы по конкретным антисоветским элементам к борьбе с контрреволюционными массами, то есть, не особо разбираясь, кто прав, кто виноват. Тройки НКВД, выносившие смертные приговоры. Партийные разнарядки на аресты и расстрелы. И я, начальник областного управления госбезопасности, он же заместитель начальника УНКВД, у которого одна мысль – как бы, выбрасывая на помойку битые чашки, не опрокинуть весь сервант. И вместе с реальными врагами народа не уничтожить всех управленцев, инженеров.

Начальник нашего областного управления НКВД Гаевский производил впечатление пустоватого, но в целом стандартного руководителя. В меру амбициозный, в меру интриган. А вот начальник особой следственной группы старший лейтенант Грац, его правая рука, был умен, хитер, являлся великим умельцем, способным из слов «добрый день» соорудить троцкистский заговор. Его бы таланты, да на пользу Родине.

Я долго считал их обычными карьеристами. Думал, что перегибали палку они лишь из служебного порыва и страха перед Москвой. Но постепенно стал осознавать, что осуществляется целенаправленная атака на управленческие и промышленные кадры области. Был обезглавлен флагман промышленности завод «Пролетарский дизель» – там одного за другим арестовывали людей, на которых держалось производство. А я шкурой ощущал, что наклевывается что-то гораздо более страшное.

И тут мне сказочно повезло. На «Пролетарском дизеле» я наткнулся на Константина Великопольского, моего старого знакомца еще со времен Гражданской войны. Тогда волею судьбы я спас его семью, за что он считал себя моим вечным должником. Потом наши пути разошлись на долгие годы. Увидел я его уже под личиной инженера Вепрева на «Пролетарском дизеле».

Мне удалось перетянуть его на свою сторону. Как я и предполагал, он был заброшен из Европы со шпионскими целями. Работал на антисоветскую организацию «Картель», которая являлась детищем крупнейшего эмигрантского сообщества НОБС (Народный общественный союз), раскинувшегося по всей Европе. И вся эта контрреволюционная нечисть готовила крупную террористическую акцию на «Пролетарском дизеле».

Теракт мы предотвратили, задержали простых исполнителей. Но до верхушки надежно законспирированного «Картеля» добраться так и не смогли.

Постепенно, анализируя информацию, я пришел к пугающему выводу: на «Картель» фактически работает руководство нашего областного НКВД. Деятельность той же особой следственной группы и самого Граца нельзя было расценить иначе как вредительство. В результате массовых арестов «Пролетарский дизель» уже сбоил. Был арестован легендарный директор завода, и на его место встал вражеский агент.

Между тем тучи сгущались и надо мной. Гаевский постепенно убеждал Москву в моей бесхребетности и попустительстве врагам народа, а по нынешним временам тут и до ареста недалеко. Потом на меня было совершено покушение руками уголовников, и я, как всегда, выжил – есть у меня такой талант.

Я был свято уверен, что начальник особой группы Грац работает на противника, а начальник УНКВД Гаевский в силу слабоволия и непрофессионализма просто пешка в его руках. И решился на отчаянный шаг – передал в ЦК, в надежные, как мне казалось, руки всю информацию о происходящем. Вот только враг узнал об этом.

Ну а дальше кровавая развязка. Гаевский ночью вызвал меня к себе в кабинет, где уже был Грац. Там все и выяснилось. Именно начальник областного управления был агентом «Картеля», а Грац лишь игрушкой в его руках. Гаевский, троцкистская сволочь, решил покрасоваться перед тем, как хлопнуть меня прямо в кабинете. Уже и оправдание сочинил – выявил двурушничество своего заместителя, а при разговоре тот, белая кость, попытался открыть стрельбу, в итоге был убит. Только не учел боевых навыков казацкого пластуна и красного разведчика. В общем, угомонил я их обоих наглухо. Да еще составил устроившую всех версию: Гаевский вычислил врага народа Граца. Во время решающего разговора погибли оба – Грац от пули, Гаевский от сердечного приступа.

За время, что я позже исполнял обязанности начальника областного УНКВД, мне удалось исправить многое из того, чего наворотил Гаевский. Я освободил директора «Пролетарского дизеля». Пытаться арестовать его заместителя – агента «Картеля», но тот покончил жизнь самоубийством.

И главная задача у меня была – очертить контуры «Картеля». И у меня был сильный козырь в лице Великопольского, которого я не проводил ни по каким агентурным учетам, но который служил теперь уже нашему общему делу верой и правдой.

И я не успел совсем немного. Был однажды арестован и препровожден в Москву. Даже с того света Гаевский и Грац до меня дотянулись.

По идее я должен был унывать и ждать невеселой развязки. Вот только тоски и уныния почему-то не было. А была уверенность, что я выползу из этой каменной ловушки. Столько у меня недоделанных дел, а я здесь. Взаперти, орел молодой. Хотя нет, уже не молодой – далеко за сорок. Но крыльями махать еще могу…

Что происходит на воле, мы, огражденные от большого мира, представляли с трудом. Переписка с волей, газеты и журналы – все было запрещено. Но мы и в изоляции ощущали, как сгущался воздух и сжималась пружина исторических событий.

29 ноября 1938 года генерал, вернувшись с допроса, нашептал мне, что Ежов больше не нарком внутренних дел – его перевели заведовать водным транспортом. Это было событие! Ежов виделся всем эдаким Молохом – богом смерти. А тут какой-то транспорт. Это означало одно – началось его падение.

Вспомнились разговоры с моим высокопоставленным другом из Генпрокуратуры, что наверху недовольны разогнавшимся катком репрессий. И что это значит для меня? К добру или только хуже станет? Может быть всякое, это как попасть в ураган – в какую сторону понесет, неизвестно.

Ветер перемен дул все крепче, принося надежды, ожидания и вместе с тем липкую неуверенность и страх. Мне казалось, что моя развязка близится…

После обеда за узким зарешеченным окошком повалил декабрьский снег. Дверь распахнулась и прозвучало:

– Ремизов, на выход!

На этот раз конвоиры повели меня не в кабинет следователя, а вниз, в тесный дворик, где ждал «воронок». Защелкнулись наручники. Меня подтолкнули в спину:

– Вперед!

И я оказался в одиночестве, в жестяной, наглухо закрытой коробке автомобиля для перевозки арестованных.

Ну вот и финиш. И все мои надежды, уверенность – где теперь они? Под ними подвели черту. Как это бывает – сейчас объявят итоговое решение Тройки, где рассмотрение дел происходит без участия обвиняемого. И в ров.

На меня вдруг накатила волна дикого ужаса – как у животного, которого ведут на убой. Захотелось выть и молить о прощении. Потому что сама мысль, что для меня скоро не будет ни этого дня, ни снегопада, ввергала в первобытное отчаяние.

А потом, как ушат холодной воды, пришло ясное осознание – я же не животное, а человек. Не раз видел смерть, фактически долгие годы жил взаймы. Ну вот, встретились с костлявой. Иначе и быть не могло. А что здесь и сейчас – так судьба распорядилась.

Смерть отнимает у человека все. Единственное, что остается, – это гордость и честь. Поэтому нет силы, которая заставит меня ползать на брюхе и молить пощады.

Плохо, что все кончается именно так. И угнетает даже не столько бесславная гибель. Еще больше терзают душу незавершенные дела. Меня сейчас расхлопают, а «Картель» так и будет вредить моей стране, стремясь утопить ее в хаосе и крови. Враги торжествующе осклабятся при известии о том, что не в меру суетливого и проницательного чекиста Ремизова его же коллеги поставили к стенке.

И еще кольнула малодушная мысль – ну и ладно. Невозможно тянуть на себе такой груз. Смерть – это не только проигрыш, но и освобождение…

Машина тормозила, разгонялась. Гудели клаксоны на дороге. Ревел двигатель, переходя в чихание. Так прошло минут сорок.

Опять остановка. Скорее всего последняя для меня.

Дверца со скрежетом открылась. И я ступил на землю.

Пригород. Кружащий снег, оседающий на черных лапах и стволах деревьев, похожих на торчащие вверх артиллерийские орудия. Отчаянное карканье ворон.

Я выпрямился, ловя последние мгновения.

Ну и где тот ров, куда меня сбросят?

– Вперед! – послышалась уже набившая оскомину команда.

Интересно, выстрелят сейчас или доведут до рва?

– Быстрее!

Эх, мне-то торопиться некуда.

Так я считал. И был не прав. Не стоило заставлять себя ждать…

Глава 4

Не было рва. Не было расстрельной команды. Была ухоженная липовая аллея, в конце которой возвышался уютный, дачного типа деревянный дом.

– Вперед!

Это вечное понукание конвоиров. Как будто я мог отправиться назад, не обращая внимания на двух дюжих сопровождающих, у одного из которых карабин.

Меня подвели к дому. Старший конвоя поднялся по ступенькам и вежливо постучал в дверь, потом осторожно отворил ее со словами:

– Прибыли!

В ответ донесся доброжелательный голос:

– Да заходите уже. Только ноги вытирайте, а то наследите.

Я автоматически вытер ноги о тряпку у входа, с трудом понимая, что происходит. Прошел через прихожую и очутился в просторной, обставленной скромной дачной мебелью комнате. Трещали дрова в печке. На столе стоял самовар. Здесь царили уют и умиротворение, которые я уже и не надеялся вновь ощутить.

– Товарищ комиссар госбезопасности! Арестованный Ремизов по вашему приказанию доставлен! – отрапортовал старший конвоя.

– Это хорошо, – кивнул заместитель наркома НКВД и мой старый знакомый Василий Алексеевич Плужников. – Возвращайтесь на базу.

– А арестованный?

– Эка вы невежливо именуете своего товарища по оружию. – Плужников поднялся со стула, взял лежащую на столе папку: – Это вам для канцелярии.

Старший кивнул, принимая папку. Ни один мускул не дрогнул на его лице. На своей беспокойной службе он насмотрелся на всякое и привык безоговорочно выполнять приказы, лихо козырять и вслух не рассуждать. А эмоции и вопросы – это не для НКВД, а для Малого театра и Большого кино. Там любят чувства и мелодрамы.

– Ну а теперь будем пить чай, – сказал мне Плужников. – Что-то ты исхудал. Не баловали тебя небось деликатесами.

– Да грех жаловаться, – хмыкнул я, присаживаясь и пододвигая к себе чашку с чаем. – Кормили сытно и денег не просили.

– Ермолай, ты стряхивай с себя тюремную пыль. Она сильно тянет человека к земле.

– Обвинения сняты? – поинтересовался я, отхлебывая ароматный чай.

– Не было особых обвинений. Тебе просто дали немножко отдохнуть.

– Отдохнуть?! – не выдержал я, перейдя на повышенный тон.

– А что? Тишина, покой. Самое место о себе подумать и о вечности. Знаешь, многие достижения мировой философии сотворены именно в узилищах. Томас Мор, Чернышевский…

– Маркиз де Сад, – блеснул я начитанностью. – В наших узилищах многовато народу рядом. Мешают.

– Мест не хватает, это правда. Ежов постарался.

До меня наконец в полной мере дошло, о чем говорит замнаркома. И я устало произнес:

– Получается, это вашими стараниями я там побывал.

– И мне это дорого стоило.

– Зачем?!

– Ты что, совсем там растерял оперативную смекалку? Если бы тебя не взял я, то взяли бы другие. И по ускоренной процедуре давно бы расхлопали. А так удалось водить за нос и Ежова, и его шавок до той поры, пока их самих не пнули.

– Экзотичный способ спасения утопающих – кинуть спасательный круг из бетона.

– А по-другому никак… Ладно, дело прошлое.

Я только кивнул. Действительно, чего уж теперь.

– Конечно, о многом мне тебя хотелось расспросить, Ермолай. Например, о том, как Грац и Гаевский с жизнью расстались…

– Так дело закрыто.

– На этом и остановимся. Хотя видится мне, что все было чуть-чуть по-другому.

– Что было, то прошло.

– Читал я твой крик души в ЦК. Особенно впечатлил раздел о роли НКВД во вредительской деятельности. Глубокая оценка.

– Ну а что? И сейчас от своих выводов я не отказываюсь. Где лучше всего быть вредителем? На шахте, на заводе или в парткоме? Нет. В НКВД. Один чекист-перерожденец может сделать столько, что дивизии диверсантов не сотворить. Убрать руками НКВД перспективных руководителей. В возникшие кадровые прорехи протолкнуть на ключевые места в промышленности и управлении своих людей.

– Чтобы пакостить еще больше?

– Пакостить всю жизнь – это нарушение психики. Нормальные люди ставят задачи и решают их. Враги копят ресурсы для определенного момента. Для мощной атаки, которая поставит под вопрос само наше существование.

Плужников посмотрел на меня с интересом. Потом сказал:

– Есть резон в твоих словах. В том числе и о роли перерожденцев из нашей среды. Поработали мы немного по ним. И такое полезло… Кое-что разгребли, а с некоторыми не знаем, что и делать. Далеко зашло.

– Спасибо Ежову.

– Забудь о нем. Сейчас у нас новый руководитель. Товарищ Берия.

– И как, лучше старого? – Я припомнил, что видел его один раз на совещании в НКВД, когда он был назначен заместителем наркома.

– Честно? Человек не простой. Далеко не добренький. Может, где-то и суровее Ежова будет. Но одно ясно – он не будет рассылать планы по казням врагов народа. И будет работать на наше общее дело. На защиту страны.

– Это то, что я давно мечтал услышать.

– Теперь о делах наших грешных. С тебя сняты обвинения, возвращено звание. С сегодняшнего дня ты в распоряжении кадров НКВД СССР.

– Спасибо, – только и нашелся я что сказать.

– В родной город тебе возвращаться не стоит. Там сложно все. И тебя там не ждут.

– Готов в любую точку земного шара, – усмехнулся я.

– В любую не надо… Сейчас резко активизировались зарубежные разведки и подполье на нашей территории. С разведками мы работать умеем – наши ребята все их посольства и разведслужбы наизнанку вывернули, во все щели залезли, работают на загляденье. А вот подполье… Ермолай, ты один из немногих, кто знает, что такое настоящая антисоветская организация. Не троцкистские клубы по интересам, которые мы ликвидировали тысячами. Не сборища случайных дураков, которыми так любил отчитываться Ежов. А настоящее жестокое подполье.

– Видал таких. И выводил на чистую воду.

– Именно этим организациям нужно свернуть голову в самые сжатые сроки. Времени у нас не остается. Впереди серьезные испытания. И мы не можем позволить ударить нашей стране в спину.

– Сделаю все, что в человеческих силах. И даже больше.

– Вот и отлично, что у нас полное взаимопонимание, товарищ начальник специального отделения НКВД СССР…

Глава 5

Бабах – кусок кирпичной стены рухнул.

Металлический шар долбил по старому дому, разнося его в пыль. Здесь, согласно Генеральному плану развития Москвы, стрелой прочертит город новый проспект. А пока что царили пыль, рев техники и матюги прорабов.

А вон интересующий нас шестиэтажный доходный дом дореволюционной постройки с магазином «Бакалея» внизу. Его сносить не собираются, он удачно впишется в новый проспект. Там живут и здравствуют простые москвичи. И там функционирует явочная квартира антисоветского подполья.

Трах-тарарах – половина фасада осыпалась.

– Аж мигрень от этого грохота, – потер виски мой бравый заместитель Воронов – жилистый, невысокий, тридцати пяти годков, с красным обветренным лицом. Он был одет в телогрейку, ватные штаны и весьма похож на одного из работяг-строителей, оккупировавших все окрестности.

Впрочем, и у меня вид простенький – тулупчик, ушанка. Мы должны органично вписываться в окружающую среду.

Обосновались мы в дощатом строительном вагончике, где потрескивала печка-буржуйка. Предварительно выставили оттуда работяг, поставив прораба перед фактом. Тот, конечно, спорить не стал. «Интересы государственной безопасности» – это звучит посильнее, чем «Сезам откройся».

Пост наблюдения у нас не слишком удачный для контроля и руководства операцией. Но есть такая философия оперативной работы, один из законов которой гласит: не мы выбираем места операций, а они выбирают нас.

Бабах – все, дом рухнул окончательно. И вскоре застучали ломы, кувалды, довершая разгром.

В этом сносе домов было что-то неотвратимое и печальное. Кирпичное сосредоточение жизни нескольких поколений обращалось в прах. Развеивалось вместе с кирпичной пылью пространство прошлого, оставаясь отныне только в старых картинах и фотографиях. А какие следы и память останутся от нас, от всех наших страстей, суеты, накала борьбы?

«Пусть вечным памятникам нам будет построенный в боях социализм», – писал Маяковский.

Тоже вариант. Но все равно как-то грустно от осознания того, что мы лишь волны на глади времени – прокатились, качнули лодку Бытия и ушли…

Эх, совсем минорные мысли меня в последнее время одолевают. Правильно Плужников говорил – пребывание в застенках настраивает на философский лад. А тут работать надо. А работа моя сейчас – глядеть в оба.

Воронов начал гундосо и едва слышно напевать под нос:

– Белая армия, черный барон снова готовят нам царский трон…

Есть у него дурная привычка – гундосить песни, особенно когда нервничает. Знал он их бесчисленное количество, напевал удивительно коряво. Впрочем, это его главная дурная привычка. В целом он мужик нормальный, характер где не надо не показывает.

Назначили его моим замом без моего ведома – до этого он в Секретно-политическом отделе заведовал отделением по монархистам и прочим осколкам былых времен. Понятно, что он будет присматривать за мной. Я не обижался. Работа такая. Доверяй – но только чуть-чуть, а проверяй основательно. На том стоим.

Отношения с ним сложились деловые и ровные. Они могли бы перейти в дружбу, но только не в нашей обстановке взаимного контроля.

Он был крепким агентуристом. По его информации мы неделю назад прихлопнули ищущую выхода на Запад антисоветскую группу из трех человек, свивших гнездо в Наркомате торговли. И вот теперь следующая серьезная реализация по его материалам.

Воронов закончил с песней о Красной армии и завел еще более гнусаво, в тональности лютеранской проповеди:

– И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет…

Из окошка вагончика был виден подъезд дома номер сорок семь. Тот самый, который нам нужен. Далековато, правда. Но у меня есть хитрый оптический прибор, который называется полевой бинокль. Немецкий, цейссовский.

– Так, наши в городе, – хмыкнул я, глядя на фигуру в габардиновом пальто с меховым воротником и в шапке-пирожок, бодрой походкой двигающуюся к подъезду.

– Барон, – кивнул Воронов. – Минута в минуту появился.

– Немецкая пунктуальность.

Гражданин в габардиновом пальто зашел в подъезд. Ну что, наша фигура, то есть секретный сотрудник Барон, в этой игре заняла свою клетку. Ждем ответную любезность от противоположной стороны.

Вскоре здесь должен появиться эмиссар из Европы. Как положено – с добрыми пожеланиями, инструкциями и деньгами. Это уже вторая встреча Барона с этим человеком. Первой предшествовала головоломная и сложная комбинация, которая неожиданно увенчалась успехом. Сложные комбинации часто дают сбой – их вдрызг разбивают всякие случайности и несогласованности, без которых не обходится ни одно дело. Но у нас пока все шло гладко.

Ровно неделю назад Барон встречался уже на этой явке с эмиссаром – высоким, худощавым, угрюмым, с военной выправкой мужчиной. В этом заморском гусе чувствовалась офицерская, еще царской закалки, косточка.

Первая встреча была ни о чем. Приглядывались друг к другу. Наш агент выступал от имени контрреволюционной боевой ячейки, нуждавшейся в средствах и направлении движения. Эмиссар обещал все это дать. В целом контакт прошел в атмосфере взаимопонимания и конструктива. И вот сегодня вторая встреча.

По ряду причин инициатор операции Воронов настоял на том, чтобы игру с эмиссаром не затевать. В прошлый раз мы отпустили фигуранта по соображениям тактики. Сегодня возьмем – живым и желательно здоровым. А дальше посмотрим на поведение. Тут два варианта. Или он будет работать на нас. Или суд – скорый и беспощадный. Чаще в таких ситуациях люди выбирают сотрудничество. Однако встречаются и крепкие орешки, для которых собственная жизнь менее важна, чем преданность делу.

– Минут через десять должен появиться эмиссар, – сказал Воронов и закашлялся – неделю уже ходил с бронхитом на работу.

Подобные встречи – это самая нервная сторона оперативной работы. Все время мы посылаем наших людей на эти встречи или сами кого-то встречаем. И постоянно долбит одна мысль – придет фигурант или не придет. Потому что «придет» – это удача, перспектива. А «не придет» – провал.

Колыхнулась занавеска в окне явочной квартиры. Значит, Барон наверху, подает сигнал, что все в порядке. Он тоже весь на нервах. Тоже ждет.

Предстоит силовое задержание. Сколько я их провел в своей жизни, и все равно нервозность присутствует. Может случиться что угодно. В успехе я уверен. Ребят наших вокруг много, вражина не уйдет. Но его надо взять живым. И чтобы он никого не подстрелил. А тут уже как получится. Никто не обещал нам безопасности и легкости бытия, когда мы подписывались на чекистскую работу…

Земля качнулась под ногами. По ушам ударил грохот.

Первая шальная мысль была – ломают очередной дом.

Но сознание моментом схватило, как строительным раствором, происходящее вокруг.

Звук был куда громче. А из дома, как раз над вывеской «Бакалея», выплеснулось пламя. Точнее, не просто из дома, а из окна явочной квартиры!

– Египетская сила! – ошарашенно воскликнул Воронов.

Только что, морозным январским утром 1939 года, на наших глазах взлетела на воздух явочная квартира антисоветского подполья.

Все, теперь у нас нет ни вражеского содержателя явки. Ни нашего агента Барона.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – подытожил я результат нашей операции…

Глава 6

Окна моего кабинета выходили во внутренний двор здания НКВД на Лубянке. Там кого-то выгружали из машины. Три часа ночи, но система работает без устали и перерывов.

Воронов курил не переставая – нервно и угрюмо. А я пил чай из стакана, вставленного в массивный подстаканник – это серебряная вещица с символикой НКВД из кабинета со старого места моей службы.

– Ладно, не куксись, – сказал я. – Поводов для оптимизма мало. Но и рвать с горя на себе одежды тоже резона нет. Такая у нас работа – всяко бывает.

– Людей теряем, – нахмурился Воронов.

– А как ты хотел!

Я сделал большой глоток уже остывающего чая. И мысли мои поплыли куда-то в сторону. В совсем недавнее прошлое.

Мне подумалось, что после освобождения с точки зрения географии в моем положении мало что изменилось. Основное время все так же я проводил на Лубянке. Вопрос в фокусе зрения. Взгляд из камеры или из своего кабинета – это нечто сильно разное.

Как же стремительно, буквально за минуты, изменилось все. Визит к Плужникову. Судьбоносный разговор с ним. Свобода. Правда, свобода мнимая, поскольку я опять находился в плену НКВД, но уже не как объект воздействия, а как его верный винтик.

Я получил новое обмундирование, удостоверение, оружие и этот кабинет. А еще однокомнатную квартиру в переулке рядом с улицей Кирова – до работы пешком десять минут. Заодно мне досталось отделение с почти не заполненной штатной численностью личного состава и заместитель Никита Воронов.

На обустройство быта и личных дел мне выделили пять дней. И я отправился в родной город, откуда меня увез «воронок» несколько месяцев назад.

Понятное дело, что в квартире моей теперь жили другие люди, которых я не стал тревожить. Что там осталось? Мебель, если не выбросили? Старую одежду выбросили наверняка. Жалко было фотографий и документов.

Заехал я в областное Управление НКВД. Там многое изменилось. Личный состав сменился больше чем наполовину. Не осталось никого из печально известной следственной группы врага народа Граца. Парочку его холуев посадили месяц назад. Некоторых выгнали или перевели на другие места службы.

А вот мой «эскадрон» из преданных мне и натасканных бойцов уцелел. И ребята встретили меня даже не с радостью, а с ликованием.

– Мы знали, что вы вернетесь! – хлопал меня по плечам старший группы, переходя все рамки субординации.

К моей радости, выяснилось, что после моего ареста они, бойцы «эскадрона», забрали мои личные вещи и документы из кабинета и квартиры. И я чуть не прослезился, перебирая старые фотографии. Вот моя первая жена Полина в форме сестры милосердия, стоит, положив руку мне на плечо… А это моя последняя любимая женщина Антонина… А тут дочурка Катерина – студентка Саратовского медицинского института.

Жалко, что не удалось сохранить мой старый потертый «наган», прошедший со мной с Гражданской и не раз спасавший жизнь. Он стал родным. И вот затерялся где-то на складах УНКВД – теперь уже и не найдешь.

В поезд я загружался с большим фибровым чемоданом, куда с трудом влезли отвоеванные мной вещи. Путь мой лежал в Саратов.

После ареста я сумел передать моему бывшему заместителю и лучшему другу Фадею Селиверстову весточку, чтобы он предупредил дочь – ни в коем случае не приезжать в Москву, не обивать пороги НКВД, не лезть с письмами и жалобами, затаиться и сидеть тихой мышкой в своем институте. Иначе сделает только хуже. Она послушалась. Она всегда слушалась, когда я требовал. Потому что знала – требую я немного и только то, что жизненно важно.

Слава богу, никто ее из института не выгонял. То, что отец арестован, там было мало кому известно. Да и не осужден же. Вообще, с детьми врагов народа часто не церемонились. Доходило до совершенной дичи – особо ретивые чиновники от образования заставляли детей прилюдно отказываться от репрессированных родителей. Тупых баранов с инициативой было много во все времена. Не по-нашему это. Не по-советски. Да и товарищ Сталин прямо сказал: «Дети за родителей не отвечают».

– Я… Я думала, никогда тебя не увижу, – глаза у дочки сияли, когда она смотрела на меня, дождавшегося ее на ступенях мединститута после занятий. – Как же мне плохо было! Хоть в омут головой.

– Ты оставь такие разговоры. В омут ей головой… У тебя своя жизнь, которую ты только начала и должна прожить правильно. И полностью. А я пожил достойно. И мои зигзаги – это мое. Запомни это, дочура.

– Твое-мое! Что ты говоришь! – она всхлипнула.

Вместе нам удалось провести только день. Меня труба звала на бранные дела.

Потом Катюша прикатила ко мне в Москву на Новый год. Навела идеальный порядок в моей маленькой квартирке.

В конце года наши кадровики распространяли билеты на елку в московском Доме союзов. Новогодние елочные празднества долго считались пережитком прошлого и чуждой пролетариату культурой. Но в 1935 году елки вернулись, уже с красной звездой на верхушке. А заодно появился Дед Мороз с внучкой Снегурочкой.

И вот теперь кружила город новогодняя пьянящая суета с елочными базарами, стеклянными и ватными игрушками. На площадях Маяковского и Свердлова гордо возвышались гигантские, украшенные светящимися гирляндами и припорошенные снегом пушистые красавицы елки.

Когда я попросил два билета на всесоюзную елку, кадровичка посмотрела на меня подозрительно:

– Вам зачем? Это тем, у кого дети.

– У меня есть дочь, – с какой-то прорвавшейся гордостью объявил я.

Пошушукались за спиной, но билеты все же дали. Их я продемонстрировал в тот же вечер дочке:

– А пошли-ка на елку в Дом союзов!

– Папа, я же уже взрослая!

– Да? А я вот еще не очень.

В просторном Колонном зале разместилась огромная, украшенная игрушками елка. Вокруг нее водили хоровод профессиональные танцовщицы, вещал громовым голосом Дед Мороз, призывая ударно учиться и работать в следующем году. Весело и задорно чирикала Снегурочка. Скакали детишки в костюмах снежинок, лисичек и зайчиков.

Здесь царило волшебное веселье, которое даже из взрослых делает детей. И я нисколько не ощущал себя старым дураком, впавшем в детство. В мою жизнь на миг вернулось ощущение светлого счастья, когда ты наполнен уверенностью, что будущее принесет только хорошее. Так же бывало в праздники Рождества из моего далекого детства.

Дома дочка нарядила небольшую елку, прикупив несколько простеньких игрушек. В двенадцать мы выпили «Советского шампанского» – оно появилось на прилавках в 1937 году как наш ответ французам. Выслушали по радио поздравления руководителей СССР с новым 1939 годом.

На следующий день Катя уехала. А я отправился на работу. Потому что работы была груда неподъемная. Мне нужно было в кратчайшие сроки создать дееспособное подразделение и начать давать стране угля. Время не ждет. Сейчас год за десять.

Как же мне не хватало Фадея с его организаторскими и оперативными талантами. Перво-наперво я провентилировал ситуацию насчет него.

Находясь во внутренней тюрьме на Лубянке, я боялся, что он на свободе наделает глупостей, пытаясь вызволить меня. Он и наделал – принялся писать письма Ежову и в ЦК. Ему сильно повезло – его только выперли с работы и выслали за Урал командовать парторганизацией управления леспромхозов. По выходе на волю я тут же отослал ему телеграмму, что жив-здоров, мечтаю встретиться и сделаю для этого все. Мне просто необходимо было вернуть его на службу. О чем я хлопотал, но пока безуспешно.

И еще одна больная тема, не дававшая мне покоя ни днем ни ночью – моя единственная и неповторимая Антонина. Когда подо мной задымилась бочка с порохом, я почти насильно отправил ее в Ленинград к отцу, тоже приказав не рыпаться и меня не искать. Она жива-здорова. Обо мне ничего не знает. А я терзаюсь мыслями – стоит ли начинать все сначала.

Что, охладел к ней, понял, что мы разные люди? Все с точностью до наоборот. Она моя вторая, данная свыше половинка. И настолько мне дорога, что я готов отказаться от нее, лишь бы ей ничего не угрожало. Она однажды чуть не лишилась всего, связавшись со мной. И сегодня я не был уверен, что мое положение прочное. Боялся втянуть ее в очередной кошмар. В наше сумасшедшее время нет ничего надежного и крепкого. Но и перспектива жить без нее наполняла меня болью.

В общем, с ней у меня был полный набор сомнений и неуверенности. Но эмоции я загонял поглубже. Потому что мне нужны душевные силы. Мне нужно работать.

Антисоветским подпольем и непримиримой оппозицией в НКВД занимался Секретно-политический отдел Главного управления государственной безопасности. Он охватывал, кажется, все сферы жизни. Были отделения по троцкистам, монархистам, студентам, националистам, деятелям искусства. Присматривали и за органами власти – наркоматами, милицией, судами, прокуратурой.

Мое отделение по агентурному проникновению в антисоветские организации с целью их изобличения и ликвидации формально входило в СПО, но на деле подчинялось только заместителю наркома Плужникову. Фактически мы были эдакие гвардейцы кардинала из известного романа Дюма-отца. Специалисты по самым серьезным проблемам. Те, кто бьет в сердцевину, а не разменивается по мелочам. И нам дали полную свободу действий.

Всегда, когда начинаешь новое дело, кажется, что не получится ничего. Бескрайняя страна, сто семьдесят миллионов граждан. И ты, пусть и с верными помощниками – это как капля в океане. А результат нужен. От него зависит многое, в том числе существование этой самой страны.

Главный инструмент чекиста – это не револьвер и ордер на обыск. Это информация. И источники информации.

По этому поводу и состоялся наш очередной разговор с заместителем наркома на той же служебной даче в ближнем Подмосковье. Притом такой разговор, что у меня сначала мороз по коже пополз.

– Ермолай, я хорошо изучил твои похождения и успехи в старой должности, – улыбнулся как-то угрожающе Плужников. – Успехи, надо сказать, впечатляют.

– Спасибо.

– Особенно впечатляет, как ты умело скрыл своего агента.

– Что вы имеете в виду? – я похолодел. Неужели он узнал о Великопольском?

– «Картель». Тебе его хорошо кто-то подсвечивал изнутри. И этот источник не оформлен. Прав я?

– Были причины, – буркнул я.

– Предательство собственного руководства. Причина уважительная…

– И что теперь? – с напряжением поинтересовался я.

Плужников запросто может приказать мне притащить Великопольского на встречу или просто арестовать его. Может меня запереть снова в камеру за несанкционированные контакты с врагом. Много чего может.

– Ты знаешь, кто я? – с усмешкой поинтересовался Плужников.

– Комиссар госбезопасности.

– Вот именно. Замнаркома. Не мое это дело лезть в детали. Мое дело – стучать кулаком по столу и требовать результат. Так вот, Ермолай, мне нужен результат. А как ты его достигнешь – это дело десятое.

– Понял.

– Мне нужен надежный щит, который оградит нас от тщательно законспирированных, на года и десятилетия, ячеек антисоветского подполья. Нужно порушить их контакты с зарубежьем. Понятно, что все подполье нам не искоренить. Но жизненно необходимо выбить его самые острые клыки. Чтобы враги не были способны ни на что серьезное. Чтобы их можно было не замечать в вопросах войны и мира…

Его правда. Нам по горло нужен результат. На этого эмиссара из Европы мы возлагали большие надежды. Что и говорить, хотелось мне гордо принести Плужникову вражеский скальп, в переносном смысле, конечно, на блюдечке с голубой каемочкой. Но теперь вражеский содержатель явочного помещения и наш агент Барон мертвы. Эмиссар скрылся. На дворе ночь. И мы с Вороновым подсчитываем потери и прикидываем, что делать дальше.

Я пробежал глазами выписки из милицейских протоколов и предварительные заключения специалиста по поводу сегодняшнего взрыва.

– Эксперты говорят, рвануло взрывное устройство. Возможно, оно было в сумке, ошметки которой нашли, – пояснил Воронов.

– Это понятно, – я отодвинул от себя бумаги, отхлебнул еще чая. – Каким-то образом эмиссар расшифровал нашего агента и устроил прощальный хлопок? И зачем ему это было делать? Не легче ли просто смыться?

– Красивый жест, – пожал плечами Воронов. – Казнь пособника большевиков. И демонстративная ликвидация засвеченного соратника – содержателя явочного помещения, который много чего мог рассказать. А также напоминание НКВД, что не все в наших руках… Мне интересно, как он привел в действие взрывное устройство. Не радиоуправляемая же мина у него была.

– Скорее всего, оставил сумку на явке, велев передать Барону. Мол, пусть откроет и убедится, что все на месте. При вскрытии и сработало взрывное устройство.

– А если бы содержатель явочного помещения залез из любопытства в сумку пораньше?

– Значит, эмиссар нашел достаточно веские слова, чтобы отбить охоту лазить по чужим сумкам. Так что было два варианта. Или наш человек осматривает сумку на месте и взлетает на воздух вместе с содержателем явочного помещения. Или тащит к друзьям-чекистам, и тогда взлетают на воздух еще и оперативники – тоже неплохо.

– Интересный у нас оппонент, – скривился Воронов.

– Интересный. Надо будет с ним познакомиться поближе.

Мы помолчали.

– Теперь по поводу монархистов, – Воронов прервал молчание. – В свете случившегося… Пора их брать.

В производстве Воронова было агентурное дело «Корона». В его рамках разрабатывалась монархическая антисоветская организация «Святая Держава», достаточно многочисленная и тщательно законспирированная, действующая уже добрый десяток лет. Именно в результате сложной игры с ними удалось вытащить на контакт этого злосчастного эмиссара. Ну а теперь наступала пора что-то делать и с самой организацией.

– Куда ты торопишься? – спросил я. – Давай еще немного присмотримся к ним.

– Уже второй год смотрим. Пора брать. И заглаживать наш провал перед руководством.

– Меньше о руководстве думай, больше о деле. По сообщениям твоего агента у монархистов творятся интересные дела. Надо еще понаблюдать…

Глава 7

После бессонной ночи глаза слипались. Я открыл окно. Ворвавшийся в кабинет холод немножко взбодрил меня.

Я поежился. Закрыл окно. Вернувшись за рабочий стол, погрузился в свежую прессу.

По старой привычке я начинал рабочий день со свежих газет. Дело даже не в информации. Просто таким образом я проникался ритмами времени, настраивался на рабочий лад.

Что у нас тут? Заметка великого советского режиссера Сергея Эйзенштейна: «1938-й ознаменовался большим творческим подъемом. В начале года было уничтожено вредительское гнездо в руководстве кинематографа. Выпущены антифашистские фильмы, направленные против международных убийц и погромщиков. Вышли такие фильмы, как «Ленин в Октябре», «Первая конная»…

«На фронтах Испании ожесточенные бои…» «На южном берегу реки Янцзы китайские войска внезапной атакой выбили японцев из ряда пунктов между Дэанем и Юнсю. Японцы отступили к северу и понесли большие потери…»

Да, мир бурлит. На Дальнем Востоке война – японцы перемалывают Китай и время от времени лезут к нам, чтобы получить по зубам. Озверелая немецкая военщина вместе с европейской падальщицей Польшей только что оторвали самые лакомые куски у Чехословакии, военным путем разорвав на части суверенное государство. Любопытно, что в Мюнхенском договоре, закрепившем этот акт международного пиратства, участвовали Франция, Италия, но самой жертвы – Чехословакии не было. Кого интересует мнение ягненка на заклании?

Дело шло к большой войне. Конфигурация сил в ней пока не ясна. Зато понятно, что рано или поздно разжигатели войны навалятся на нас. И мы должны быть готовы. Формирование современной армии, рост оборонной промышленности и уничтожение «пятой колонны» – это те условия, без которых Советскому Союзу не выжить.

Я отложил утренние газеты и посмотрел на напольные древние часы с боем, стоящие в углу. Половина десятого. Пора на доклад к Плужникову. Он уже в курсе нашего провала. Мой рапорт у него на столе. Но наверняка пожелает высказать несколько нелицеприятных слов в наш адрес. И будет прав.

Я подождал в приемной, пока адъютант доложит обо мне, и прошел в просторный кабинет.

Плужников, как обычно, был погружен в бумаги. Кивнув мне приветственно, указал на стул. Подчеркнул что-то в документе, захлопнул папку.

– Обмишурились, – констатировал он бесстрастно, и не было заметно его намерений метать громы и молнии.

– По полной программе, – вынужден был согласиться я.

– И Барона потеряли. Жалко. Преданный нам человек был.

– Как тяжело терять своих, я еще с Первой мировой знаю.

– Знаешь, война – это не только смерть. В бою учишься ценить каждый миг жизни. Друзей. Родных. Правильно?

– Правильно. – Разговор уходил куда-то в сторону. Похоже, у комиссара госбезопасности мысли витали далеко. Хотя вряд ли – не тот человек. К чему-то он ведет.

– А ты? – резанул он меня острым взором. – Ремизов, сам ты жить умеешь? Или только воевать?

– Умею выживать. Чтобы воевать.

– Вот именно… Воюешь. И боишься жить. Поэтому так и не послал весточку своей прекрасной даме?

– Вы о ком? – мне стало как-то неуютно.

– Об Антонине Лагутиной… Чего нахохлился? Присмотрелись мы к ней. Хорошая девушка. Правильная.

Я похолодел. И как только он узнал? Хотя тут ничего удивительного. У него работа такая. Но как он прочувствовал мое состояние и мысли?

– Что, после внутренней тюрьмы боишься ответственности за близких? – поинтересовался Плужников.

– Боюсь.

– А зря… Значит, слушай мое авторитетное начальственное заключение. В механико-машиностроительном институте имени Баумана вакансия. Нужен хороший математик-преподаватель. И нашим авиаконструкторам математиков не хватает, – Плужников протянул бумажку с номером телефона ректора. – Все обговорено. Так что используй шанс.

Я кивнул. И все мои сомнения как-то исчезли:

– Использую!

То ли мне действительно помогают. То ли мои руководители таким образом приобрели в лице Антонины хорошего заложника для того, чтобы держать меня под контролем. Но это неважно. Я решился.

Ну что, наглеть так наглеть. И я осведомился ненароком:

– А что насчет Фадея Селиверстова?

– Твой бессменный заместитель?

– Он.

Я к Плужникову уже подходил с этим вопросом. И не мог добиться конкретики. Вот и сейчас он поморщился:

– С ним сложнее… Понимаешь, сейчас не время. Пусть подождет.

– А дело тоже подождет? Он великолепный специалист, нужен нам как воздух. Да и пострадал непонятно за что.

– Какой же ты упрямец, – больше с одобрением, чем с раздражением произнес Плужников. – Ладно, готовь бумаги.

Заместитель наркома откинулся в кресле. Взглянул на меня пристально. Все, пряники закончились. Сейчас последует кнут.

– А теперь вернемся к нашим делам… Провал с Бароном – это позорно… Но этот эмиссар уходит от нас не в первый раз.

– Мне что-то неизвестно?

– Человек, на которого вы хотели выйти… Думаю, это Ревизор.

– Кто такой?

– Зловещая личность. Как Летучий Голландец возникает, шерстя подполье и оставляя после себя бездыханные тела. Уничтожил нашего сотрудника в Ленинграде. Вот, – Плужников пододвинул ко мне папку с докладной запиской.

Я пробежал ее глазами. История там излагалась один к одному похожая на нашу. В ноябре 1937 года состоялась встреча секретного сотрудника СПО Тевтона с эмиссаром из-за границы, обещавшем деньги и поддержку антисоветской деятельности. На повторную встречу фигурант не явился. А потом ликвидировал посредника и самого Тевтона. После чего дерзкий фигурант скрылся от контролировавшей секретного сотрудника наружки – ушел прямо по крышам. Как и у нас – грубо зачищены все следы. Потом еще пару раз он возникал в поле зрения органов и тоже срывался с крючка.

– Сделай себе зарубочку. Ревизор – это одна из самых приоритетных целей, – потребовал Плужников.

– Из-под земли достану.

– Лучше живым. А если нет – так раздавить этого кровососа! – с чувством произнес заместитель наркома…

Глава 8

Антонину я встречал на Тушинском аэродроме.

Перед этим позвонил Саше Ломову, сотруднику Ленинградского УНКВД и моему хорошему товарищу, попросил помочь с ее отъездом. Думал, он дотащит чемодан, усадит на Московском вокзале на фирменный поезд «Красная стрела». Но Саша решил действовать с размахом и шиком. Отвез Тоню в аэропорт «Пулково» и погрузил в рейсовый самолет – мол, знай наших!

Авиасообщение с Ленинградом запустили еще в 1932 году, но только в 1937-м перелеты стали относительно регулярными. «Аэрофлот» возил почту, а заодно прихватывал пассажиров. В комфортабельный отапливаемый салон самолета «Р-5» с мягкими креслами их помещалось восемь человек.

В народе это считалось баловством и непостижимой роскошью. Летали или большие оригиналы с деньгами, или серьезные начальники. Ну и Антонина по случаю.

Сия процедура меня нервировала. Да, лететь от Ленинграда всего три с половиной часа. Но техника не могла похвастаться надежностью. Неполадки у «Р-5» случались не так редко. И тогда приземлялись рейсовые самолеты на картофельные поля, а летчики с пассажирами топали пешком в направлении ближайших сельсоветов.

Я заблаговременно отправился на Центральный аэродром имени Фрунзе, раньше носивший имя Троцкого. Недавно там воздвигли просторный аэровокзал – такое длинное, обшитое мрамором, замысловатое двухэтажное здание в стиле конструктивизма. Оборудовали бетонную полосу, освещаемую по ночам прожекторами. Обустроили охранный периметр. И открыли международные рейсы. А поблизости ввели в строй станцию метро «Аэропорт».

Метро мне сегодня не нужно. За мной теперь закреплена служебная машина «М-1». Она была редкого белого цвета и бросалась в глаза, что не шибко хорошо для оперативной службы. Да и вообще непонятно, как она, такая красивая, оказалась в нашем гараже, где живут сплошь «черные воронки». Но для нынешнего случая подходила как нельзя лучше.

Я договорился с комендантом о пропуске на летное поле – так уж повелось, что нам не отказывают. И теперь нервничал, напряженно всматриваясь в небо и ожидая появления там черной точки.

Слава богу, погода солнечная, ясная и безветренная – как раз для полета. Правда, холод собачий – минус двадцать. А в машине нет обогрева. Но это детали.

Дюралевый серебристый моноплан «Р-5» опоздал на полчаса. Приземлился он удачно и даже красиво. Подрулил со страшным ревом своего единственного мотора к стоянке.

Открылась дверца. Второй пилот в форме «Аэрофлота» спустил лесенку и сбежал по ней на бетон. За ним неуклюже, в шубах и пальто, начали выгружаться персоны начальственного вида. Они подозрительно косились в мою сторону – мол, что это за фрукт на машине прикатил прям на летное поле. И, прихватив чемоданы, тащились в сторону здания аэровокзала.

Нервное напряжение у меня было нешуточное – это похлеще, чем в засаде ждать. Бодрило и пугало предчувствие важного и судьбоносного жизненного поворота. Даже дыхание сперло. А Антонины все не было.

Наконец появился командир воздушного корабля. В руке он держал объемистый потертый кожаный чемодан. Поставил его на землю. Обернулся. Подал руку даме. И та королевой сошла по лесенке на бетон.

Эх, какая же она родная, изящная и красивая в приталенном пальто с меховым воротником и пушистой лисьей шапке.

– Спасибо, я сама донесу, – с холодной улыбкой сказала она летчику, потянувшись за чемоданом.

– Не стоит. Я донесу, – сказал я, приближаясь.

Тут она обратила на меня внимание. Подняла глаза. А потом бросилась ко мне, вцепившись, как в спасательный круг.

– Ремизов! Ты, змей такой! Это ты!

– Я, Тонечка. Я, родная!

– Никогда не прощу тебе, что столько ждала!

Постояли немного, не в силах оторваться друг от друга. И даже не зная, что произносят в таких случаях. Буря чувств часто не втискивается в узкие границы слов, и это был как раз такой случай.

Подкатил грузовичок, из самолета стали выгружать почту в опечатанных холщовых мешках.

А мы уселись на заднее сиденье машины, и я приказал водителю:

– Костя, давай домой.

– Есть! – водитель с интересом кинул взгляд на Антонину в зеркало заднего вида.

Она улыбнулась и прижалась ко мне.

Машина вырулила на Ленинградский проспект, развернулась около Путевого дворца и влилась в не слишком плотный поток движения. Обогнала похожий на дом на колесах двухэтажный троллейбус – их запустили курсировать по Москве в конце прошлого года.

– Прямо американская мелодрама – романтический герой встречает Золушку на белом лимузине, – засмеялась Антонина.

– Где ты видела американские мелодрамы?

– Да где их увидишь? Больше наслышана.

Вот и дом. Я велел водителю ждать.

На пороге квартиры Антонина восторженно произнесла:

– Отдельная!

– К счастью, да, – кивнул я, зная, что отдельная холостяцкая квартира – роскошь даже для ответственных сотрудников НКВД.

Она провела уважительно пальцем на тумбочке в прихожей массивному черному эбонитовому телефонному аппарату. Критически осмотрела дощатую расшатанную мебель с алюминиевыми бирками инвентарных номеров «ХОЗУ НКВД». Остановила взор на двухпудовой гире в углу.

– Теперь это твой дом, Тоня, – сказал я.

– Где же ты был? – с укором произнесла она. – Думала, выйдешь – и сразу ко мне… А тут неделя. Месяц… Я же знала, что тебя отпустили. Думала, уже не вспомнишь обо мне… Почему ты только спохватился?

– Боялся.

– Меня?

– За тебя. Знаешь же, что моя жизнь сплошной шторм. Со мной легко уйти на дно.

– А что у тебя есть любящая женщина, которую не пугает опасность уйти с тобой на дно, ты не думал? И что мне больно, ты не думал?!

– Думал. Ты не представляешь, сколько я о тебе думал.

– И что надумал?

– Что я должен прожить свою жизнь по полной. А без тебя это невозможно.

Я обнял ее. Затем отстранил от себя.

– Ладно. Лирику размазывать и разговоры вести будем потом, – я положил на стол связку ключей. – Разберешься, что к чему. А мне на службу.

– Когда будешь? – разочарованно спросила Антонина.

– Когда одну сволочь захомутаю…

Я энергично сбежал по лестнице вниз. Как не вовремя подоспела реализация агентурной информации. Не хотел расстраивать Антонину, но сегодня она меня точно не увидит.

Если все пройдет нормально, то предстоящая ночь – это допросы и рапорта…

Глава 9

Это все агентурное дело «Корона» – по той самой монархической организации. В рамках этой разработки мы вышли на Ревизора и позорно провалились.

Если мы провалимся и сейчас, у руководства будет полное право задать вопрос – а на черта мы тебя, Ремизов, такого бестолкового, из камеры вытащили и на должность возвели?

Фигурантом у нас был работник крупной французской машиностроительной фирмы, с которой у СССР настолько тесные деловые отношения, что та имеет представительство в Москве. Итак, наш объект – Мишель Моро (он же Миша Моравский), русский по происхождению, из семьи послереволюционных эмигрантов. Он вошел в контакт с функционером разрабатываемой нами монархической организации «Святая Держава». Оперативная комбинация была сложная. Но в итоге наш агент должен был передать ему документы стратегического характера, за что получить полновесную сумму в рублях и фунтах стерлингов – самой надежной мировой валюте.

Поскольку дипломатического иммунитета у эмигранта не было, номер являлся для него смертельным. При провале его ждал советский суд, хоть и справедливый, но к шпионам строгий.

К реализации оперативной информации мы привлекли французское отделение Второго отдела, отвечавшего за контрразведку. Коллеги были счастливы от такого оборота и полны ожиданий.

Опять вечная нервотрепка при проведении операции – получится или не получится.

Передача должна была состояться в сквере около Большого театра на площади Свердлова. Я ждал в служебном черном, с красной полосой, автобусе в двух кварталах от места встречи, положившись на наружку и наших сотрудников. Ожидать в неведении гораздо тяжелее, чем самому бросаться в атаку. Но я был уверен, что ребята отработают на совесть и без меня. Побуду немножко Наполеоном, посылающим в бой полки…

Не успел я поволноваться по полной программе, как в теплое нутро автобуса завели отчаянно верещащего по-французски эмигранта.

– По-русски говори, рожа эмигрантская! – мой сотрудник не сдержался и отвесил доставленному хороший пинок.

Хотел еще добавить, но Мишель Моро неожиданно вспомнил родной язык. И началось привычное в таких случаях: «Я иностранный гражданин! Это провокация! А подайте-ка мне посла!»

Отвезли мы задержанного не на Лубянку, а на конспиративную базу на севере Москвы. Там мы совместно с сотрудниками французского отделения контрразведки обстоятельно, с толком и расстановкой принялись за него.

– Ты же русский, – укоризненно произнес я, глядя на понуро сидящего на табурете эмигранта в приталенном изящном пальто из дорогого бостона. – А работаешь на французиков, которые Россию исторически всеми фибрами души ненавидят. Это правильно?

– Против большевиков я работаю, а не против России, – буркнул Мишель, которого несколько тумаков и мрачная неофициальная обстановка привели в состояние некоторой откровенности.

– А чем мы тебе не угодили? Благодаря большевикам, а не временному правительству, Россия осталась на карте мира. И она только крепнет.

– Государственным террором она крепнет.

– А представь, какой тут будет террор, если твои европейские хозяева дорвутся до дележа России…

Когда ему разъяснили тонкости законодательства и ответственность за шпионаж, Мишель вообще приуныл.

За полчаса мы его психологически обработали до состояния полной готовности к употреблению. Он дал подписку о секретном сотрудничестве с органами НКВД. После этого я оставил его контрразведчикам.

Что он дальше будет петь – это не для моих ушей. А петь он будет о структуре своего разведывательного органа, руководстве, связах и дальше по мелочам. А потом его потихоньку начнут припахивать для тонких операций. Все как всегда.

Перед тем как я покинул базу, начальник французского отделения негромко сказал мне:

– Низкий поклон вам, товарищи! Хорошую щуку выловили. И теперь кусать она будет по нашей команде.

Мы с Вороновым отправились на Лубянку – к утру должна быть докладная у Плужникова.

В кабинете подняли по рюмке «Перцовки» за удачу.

У Воронова настроение немного поднялось. Последние дни он пребывал в подавленном состоянии духа после смерти своего агента в результате того взрыва. С Бароном они немало прошли вместе и были боевыми товарищами. Однако удача окрыляет и гонит прочь печаль-тоску. Так что лицо моего заместителя просветлело, а от алкоголя еще и щеки зарумянились.

Мы помолчали, думая каждый о своем. И Воронов едва слышно, по своей зловредной привычке, прогнусавил себе под нос: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля».

– Хороший результат, – бестактно прервал я его вокальные упражнения.

– Будет чем отчитаться, – кивнул Воронов.

– Еще скажи – пыль в глаза пустить. Не-ет. Этот французик только как закуска сойдет. Но основное блюдо у нас другое. Щит, как говорил Плужников. А это другой масштаб… Какая наша наезженная колея? Получили информацию, арестовали врага, расхлопали по решению Тройки. Так далеко не уедем. Мы рубим щупальца спрута. Вырастают новые.

– У противника силы тоже не бесконечны. Перемелем его ресурсы и резервы. И превратится спрут в жалкого слизняка.

– Резервов у него полно. Весь Запад на эти резервы работает. Нас же поджимает время. Видишь, как международная обстановка накаляется. Поэтому стоит подумать, как приручить спрута.

– Чтобы он тянул на себя их ресурсы и резервы?

– Как-то так… Что, считаешь, это фантазии провинциального чиновника?

– Да какие фантазии! Делали такое не раз. Операции «Синдикат», «Трест». Не абы кого, а предводителя левых эсеров Савинкова со знаменитым английским шпионом Рэйли из-за бугра вытащили и в сети словили. Только когда это было. И как подступиться к такому сейчас? Что у нас есть?

– У нас в активе твоя великолепная разработка «Корона». И твои монархисты.

– «Святая Держава»? Эти убогие осколки царизма?

– Недооцениваешь ты их. Это же образцовая контрреволюционная организация. Тщательная конспирация. Подготовленные боевые ячейки. Источники информации в органах государственной власти.

– Поэтому их давить давно пора.

– Задавили бы – и не было бы сегодняшней реализации с французиком. И много чего другого.

– Контролировать «державников» трудно. И там полно бешеных фанатиков. А завтра они Мосводоканал взорвут или здание Моссовета. И тогда что?

– Ключевое слово – контроль. Конечно, парой агентов их контролировать трудно. Но это сейчас.

– А что изменится? Предлагаешь там еще с десяток навербовать?

– Ты агентурные сообщения своих источников читаешь? В организации раскол. Там сильны позиции «соглашателей»», которые уже и не хотят свергать советскую власть, больше выступают за пропаганду своих идей да за возврат Православия. А «непримиримые» и правда не прочь Водоканал с Моссоветом подорвать. И этот раскол усугубляется.

– А нам-то что до их звериной свары?

– Пора вмешаться в их внутреннюю кухню. Раскол так раскол. Чтобы с треском. С пламенем. Керосинчику надо подлить.

– А дальше?

– А вот дальше начнется самое интересное…

Глава 10

Антонину приняли преподавателем в Бауманку. Днем она работала со студентами, а по вечерам корпела, делая расчеты для авиапромышленности. Такая нагрузка не мешала ей поддерживать дома идеальный порядок, при котором сдвинуть с места хотя бы табуретку казалось кощунством.

– Чувствуется женское присутствие, – отметил Воронов как-то утром, критически осматривая меня после совещания.

– Глаженые рубашки?

– И внутренняя бытовая дисциплинированность. Видно, что дома тебя держат в тонусе.

– Это верно.

Держала дом и меня Антонина в своих тонких пальцах крепко. Также успевала она быть в курсе основных событий столичной культурной жизни и часто сетовала, что я не могу составить ей компанию в многочисленных культпоходах.

Вечером, возвратившись с шестой выставки МОСХ – Московского Союза художников, она с восторгом сыпала именами творцов – Платов, Налбандян, новые формы и волшебная палитра, восхитительно, выше всяких похвал! А потом объявила:

– Все же Москва – мой город. Она ложится на душу куда сильнее, чем холодный высокомерный Ленинград.

Кстати, насчет холодов спорный вопрос. В конце января – начале февраля именно в Москве морозы стояли трескучие, так что актуальными стали валенки с галошами, а не туфли и сапоги.

Текущей работы было выше крыши. И постепенно приходила ясность ситуации, четкое осознание направления и перспектив нашей деятельности. Худо-бедно я наметил ближайшие и дальние планы.

В порядке их реализации удалось подписать у Плужникова указание, чтобы вся информация о фактах перехода границы СССР и о задержанных нарушителях незамедлительно передавалась в наше отделение. Многочисленные каналы проникновения в нашу страну служат подпиткой подполья деньгами, оружием и руководящими указаниями. И мне кровь из носа необходимо оседлать хотя бы один из них. Это давало нам возможность маневра.

Перекрыть границу СССР, кстати, самую протяженную в мире, – задача трудновыполнимая и требующая колоссальных средств. В Закавказье, на Дальнем Востоке, на Западе существуют вековые тропы «перевозчиков», по которым до сих пор идут контрабандисты, контрреволюционеры, террористы, отребье всех мастей. Переходят целые банды, особенно в Средней Азии.

Борьба за государственную границу долго шла с переменным успехом. Пока в 1933 году эту вольницу не решили прихлопнуть. Были проведены масштабные мероприятия на польской границе. А потом ОГПУ было предоставлено «право решительных мероприятий по искоренению и выселению враждебных элементов, связанных в прошлом с закордонной белогвардейщиной» в приграничных районах. Вся граница была оборудована контрольными полосами. И пограничники не зевали. Вон один лишь знаменитый Никита Карацупа с его верной собакой на западных рубежах задержал более двух сотен и уничтожил более сотни нарушителей.

Но перекрыть поток полностью – это из области сказок. Хотя трудностей и потерь мы врагу добавили, но он все равно лез тайными тропами, водными и морскими путями – нет предела его фантазии. Даже воздушные шары пытались использовать.

В последние месяцы отмечался резкий рост активности «переправшиков». К чему бы это?

Я уже трижды направлял сотрудников в командировки. Но пока устраивающего меня результата не было. Однако необходимо было взять под оперативный контроль хотя бы одно «окошко».

Шкурой я ощущал, что наиболее перспективное направление – это работа с монархистами из «Святой Державы». Там открывались такие заманчивые направления…

За французского эмигранта мы получили благодарности. Новых горячих дел не намечалось. И мы стали наступательно окучивать «державников». По этому поводу предстояла контрольная, то есть с участием руководителя в моем лице, явка с агентом.

Явочное помещение представляло собой пыльную комнату со скудной мебелью в роскошном здании клуба имени Зуева на Лесной улице, выполненном в стиле недавно попавшего в немилость угловатого конструктивизма. Там я и Воронов вечером встретились с Атлетом.

Извилистым зигзагом пришел этот агент к сотрудничеству с нами. Воронов отрекомендовал его как человека верного, до отчаяния решительного и немного сумасшедшего.

Агент не сильно соответствовал своему псевдониму. Лет около тридцати, долговязый, сгорбившийся. Плечи узкие, шея тонкая, небритое треугольное лицо, огромные бесцветные глаза – далеко не красавец. Узкая щеточка усов придавала ему вид легкомысленный. Руки все перевиты жилами, пальцы длинные и цепкие. Такие люди обладают недюжинной физической силой.

Мне хотелось понять, годится ли он для той роли, которую мы ему отвели. И я закинул невзначай пару вопросов:

– Даниил Аркадьевич. А вообще есть тебе смысл с нами повязываться все крепче? Не тянет к спокойной жизни?

– Не тянет, – нахмурился он и добавил с некоторым раздражением: – Я всегда искал дело, ради которого можно отдать свою жизнь! И сделать наш мир лучше.

– И как?

– После многих ошибок нашел такое дело. Надо быть не только со своим народом. Надо все сделать, чтобы этот народ остался на Земле…

Понятно, еще один философ. Судя по полыхнувшему фанатизму в глазах, совершенно искренен. И правда, жизнь готов отдать. А вот забрать чужую жизнь?

Я объяснил ему стоящую задачу и спросил:

– У тебя духу хватит в случае необходимости отработать по своим?

– Отработать? Это уничтожить?

– Притом собственными руками.

– По некоторым – ни секунды не задумываясь. По другим – никогда. Хоть расстреляйте.

– А в разрезе нашей ситуации?

– Отработаю. Этих не жалко.

– А теперь будем думать, как взорвать ситуацию окончательно.

Мы еще раз тщательно обсудили сложившиеся расклады в подпольной организации «Святая Держава».

Руководитель организации – Лев Дмитриевич Асмолов, бывший царский полковник, неплохо устроившийся и при советской власти, избежавший чисток. Он же лидер фракции «соглашателей». Договорился на одном заседании до того, что большевики сохранили Россию и в преддверии войны надо бы их вообще начать всемерно поддерживать.

Противоположная фракция «непримиримых». Ее лидер Афанасий Кулагин, бывший белый офицер с очень мутной биографией. Говорят, прославился участием в массовых казнях большевиков и им сочувствующих на Юге России, до сих пор вынужден скрывать свою истинную личину. Обладает глубокими познаниями оперативной работы, вся конспирация организации – его личная заслуга.

Его правая рука Иван Лопарь, тридцати годков от роду, из семьи крестьян-бедняков. Пробивной, упрямый, умный, своим горбом пробивший путь наверх, получивший высшее образование, а потом и должность в структуре Московского Совета. Что его занесло к монархистам – непонятно. Скорее всего, деньги или общие грязные делишки. Он не из тех, кто будет подставлять шею за абстрактные идеалы. Теперь он самый непримиримый из непримиримых и все время призывает «пустить красную кровь красным поганцам».

Еще один интересный типаж – Георгий Панасюк. Странная личность с явно уголовным прошлым и психопатическим стремлением к насилию и разрушению всего на своем пути. Этот готов на любые преступления. Такой личный цепной пес Кулагина.

Остальная часть верхушки организации колышется, не зная, к кому примкнуть, и выжидая.

Есть еще массовка. Десятки человек – сколько, вообще неизвестно. Это члены организации, боевики, сочувствующие, кандидаты на прием. В целях конспирации они поделены на ячейки от трех до одиннадцати человек. С вышестоящими господами контактирует только лидер ячейки, да и то далеко не каждый. Широко используется самый широкий арсенал средств конспирации: явочные помещения, конспиративные передаточные пункты, тайники-закладки, пароли, моментальные встречи.

Были провалы, когда «державники» теряли людей низшего звена. И система конспирации пока себя оправдывала – наверх нить не тянулась. А однажды мокрушник Панасюк лично обрубил ее, уничтожив засветившегося командира ячейки, который был под колпаком чекистов и мог много чего поведать.

С ресурсами у организации дело обстояло не слишком гладко. Хронически не хватало финансирования, хотя лидеры и умудрились в свое время, в смуту Гражданской войны и НЭПа, хорошо хапнуть на дело борьбы с большевизмом, да еще золотишко с царских времен осталось. Но средства постепенно иссякали. А организация требовала больших материальных затрат, поскольку по-настоящему серьезные агенты работали с ней за деньги. Была надежда на Зарубежье, но контакты с ним не заладились с самого начала.

Интересно дело обстояло с оружием. Один из «державников» был интендантом царской армии, после Февральской революции умудрился попрятать в лесах да по замаскированным складам массу винтовок, пулеметов, взрывчатки. Не на дивизию, конечно, но на пехотно-саперную роту хватит. Поэтому «непримиримыми» все время муссировались идеи о силовом ударе по прогнившему коммунистическому режиму.

– Надо расширить раскол, – сказал я, внимательно выслушав речь о расстановке сил в «Святой Державе».

– Как? – спросил Атлет.

– Сможешь убедить соратников, что бессменный лидер и вместе с тем соглашатель Асмолов потихоньку начинает путаться с чекистами?

– Кто поверит? – отмахнулся Атлет.

– Так мы поможем… Говоришь, коллекционер он.

– Ну да. Камеи старинные коллекционирует. Это такое ювелирное изделие из драгоценных и полудрагоценных камней с рельефным изображением.

– Да знаю, – отмахнулся я. – Скажи, он похвастаться ими любит?

– Это да. Тут у него нездоровое тщеславие.

– Ну, вот мы и подкинем ему подарок. И еще подготовим пару сюрпризов по поводу его ближнего окружения. На тебя надеюсь. Ты у нас единственный реальный исполнитель.

– Что могу – сделаю…

У меня в голове все четче и детальнее обрисовывался план наших действий. Игра намечалась многоплановая и долгая.

Был один момент. Нельзя в таких делах слишком полагаться на чужие источники информации. Быстро утратишь инициативу и контроль, что может завести неизвестно куда. В этой комбинации нужна своя мощная фигура. И она у меня была. Великопольский. Тот самый старый друг-враг с Гражданской войны, который сдал мне «Картель».

Пока я Великопольского не трогал. Но справки навел. Он сейчас в Москве. Месяц назад его перевели с «Пролетарского дизеля» специалистом в Наркомат оборонной промышленности. И пора бы его уже навестить. И включить в агентурную игру.

В конце встречи Атлет собственноручно написал агентурное сообщение. Воронов отметил, что встреча контрольная, в присутствии начальника отделения. Бумаги должны быть в порядке – это закон для нашей службы.

На том и расстались с Атлетом…

Глава 11

Машина ждала нас в переулке у Лесной улицы, в паре кварталов от клуба имени Зуева. Пришлось пробиваться в свете редких уличных фонарей через пушистую и быструю московскую метель, которая стремилась облепить липким снегом одежду, лезла холодными ледяными щупальцами за шиворот.

– На Лубянку? – спросил водитель, когда мы с Вороновым, отряхнувшись от снега, расселись в салоне.

Я посмотрел на часы. Уже половина девятого.

– Давай-ка по домам, – предложил я Воронову. – Нам перед большими делами отдохнуть надо.

– Как скажешь, товарищ начальник, – кивнул мой заместитель.

Машина пробиралась сквозь метель. И мне вдруг показалось, что снег захватывает в плен, пробирает холодом не московские улицы, а само мое существо.

Я с некоторой тоской подумал о том, как только что мы запланировали очередные кровавые лихие атаки с рубкой подвернувшихся голов. Необходимо это? Несомненно! «Враг не сдается – его уничтожают» – по такому принципу мы живем. Но когда эти враги наконец кончатся и мы перестанем махать шашкой? И как нам оставаться в такой рубке совестливыми людьми, понимающими, что зло только оттеняет добро в этом мире, а не владеет им? И где те якоря, которые не дадут нашим душам сорваться и быть унесенными в море тьмы и безысходности?

Есть такие якоря. Это близкие люди. Которых никогда и ни в коем случае нельзя отпускать от себя. Чтобы метель окончательно не замела скованную холодом душу.

Ну, я и не отпущу. Именно сейчас, выходя из машины и прощаясь с Вороновым, я решился…

Антонина корпела над расчетами. Отвлеклась от них. Обняла меня крепко.

– Сейчас ужин разогрею.

– Да подожди ты с ужином, – я стянул пыжиковую шапку, шубу и теплые ботинки с галошами. Плюхнулся в расшатанное кресло. И неожиданно произнес: – А знаешь, порой частная собственность – это даже очень неплохо.

– Это ты о чем? – настороженно посмотрела на меня Антонина, решив, что я слишком много на работе общаюсь с контрреволюционерами и оттого в мою голову лезут такие дикие мысли.

– Ну, это же хорошо, когда один человек юридически принадлежит другому.

– Так, Ремизов, – строго посмотрела на меня Антонина. – Загадочки загадываем?

– Да какие загадочки. Давай-ка вздохнем поглубже, да и прыгнем послезавтра с разбега в прорубь. То есть в ЗАГС. Согласна?

– Согласна, конечно. А ты что, ждал другого ответа?

– Я ждал именно этого ответа. И к радости своей, дождался, – я прижал ее к себе. – И фамилию мужа возьмешь.

– Возьму.

Вот обо всем и договорились. Оказалось совсем просто…

Глава 12

Какой-то странный переход из одного агрегатного состояния в другое, как вода превращается в лед или в пар. Раз – и ты женатый человек с кучей обязанностей. Вроде бы ничего это не значит, но тебя будто проклеймили. И если спутник жизни желанен и дорог, то от этого клеймения испытываешь душевный подъем, а не скованность, тесноту, а потом уныние, когда человек тебе не подходит.

У нас с Антониной все было прекрасно. То есть радостно, оптимистично. И я надеялся, что так будет и впредь.

В последнее время побеждало мнение, что свадьбы – это пережиток прошлого, тягостный средневековый обряд. Стоят дорого, выглядят как балаган, а толку никакого, кроме пьяных мордобоев. Деревня по мере скудных материальных сил еще старалась соблюдать традиции. А в городах многолюдные свадьбы праздновали все реже, хотя на рабочих окраинах порой гуляли на всю катушку – с гармошками и хороводами.

А нам-то чего гулять? Город чужой. Родственников нет. Решили отпраздновать в узком кругу. Точнее, это даже не круг, а черточка такая между двумя точками – мной и Тоней. И это было хорошо. Это счастье было наше, и мы не хотели делиться им.

Правда, наше затворничество долго не длилось. Только я успел откупорить бутылку «Советского шампанского», как дробно зазвенел старорежимный, на веревочке, звонок.

Сердце всегда екает от вечерних звонков. За нежданными визитами всегда простирается неизвестность. А в ней могут таиться чудовища. Поэтому дверь я приоткрыл с опаской. А потом сорвал цепочку и крепко обнял стоящего на пороге человека, приговаривая:

– Ну, ты прям вылитый леший на вид!

И правда, в огромном белом тулупе, пышной заячьей шапке он походил на лешего. Да еще густая борода его просто преобразила. Где та канцелярская чернильница, которой он казался неопытному взгляду в бытность моим заместителем?

– Поруководи леспромхозами с мое! – хмыкнул Фадей.

Антонина расплылась в радостной улыбке. Фадей галантно поцеловал ей ручку. Не выдержал и расцеловал в обе щеки.

Я его ждал уже несколько дней. Телеграммой проинформировал об адресе своего проживания и велел по прибытии в столицу сразу двигать ко мне. Вот он здесь, как подгадал. У него талант оказываться в нужное время в нужном месте.

– Эх, родные вы мои. Как же я мечтал свидеться… – Фадей посмотрел на заставленный скромной закуской стол. – Что празднуем?

– Как бы свадьба.

– Везет же мне! С корабля на бал!

Таким образом, за столом нас стало трое. Можно сказать, полноценная свадьба.

Выпили за молодоженов. За нашу счастливую новую семью. И, наконец, за добрую и хорошую жизнь.

Фадей поднял бокал:

– Ну что, друзья мои. Жизнь у нас на подъеме. Всего-то надо было – одному посидеть в тюрьме, а другому ударно пилить бревна в тайге. И вот мы москвичи. И весь мир наш. Не знаю, по заслугам ли или по страданиям, но мы получили еще одну возможность реализовать себя. Отдать свой опыт и силы нашей стране, на которую, думаю, не держим обиды. Как чекисты ведь знаем – всякое бывает, и надо быть готовым к испытаниям и даже несправедливости. Такая у нас служба… А сейчас выпьем за то, чтобы этот новый шанс использовать ради нашего общего праведного дела. Времена ныне нелегкие. Думаю, партия и страна потребуют от нас многого. За то, чтобы нам хватило сил вынести любую ношу с честью и достоинством.

Потом мы с Фадеем вышли покурить на лестничную площадку – Антонина не выносила табачный дым.

Фадей вытащил свой увесистый серебряный портсигар, в котором, как винтовочные патроны, были разложены с тщанием приготовленные им самокрутки. Закурил, и от этого дыма я закашлялся. Мой друг курил дико ядреный табак – и где только его брал. По воздействию его вполне можно было приравнять к химическому оружию.

– Спасибо тебе. Твоими молитвами здесь, – сказал Фадей. – Как распоряжение получил, даже вещи не собрал – на жену все бросил. И в Москву.

– Соскучился по настоящему делу?

– Закисать стал в тайге. А настоящей работы я не боюсь.

– Будет тебе настоящая работа, товарищ старший лейтенант госбезопасности.

– Уже приказом назначен?

– Назначен. Завтра едем в наркомат. Ты в моем отделении. Пока оперуполномоченным… Насчет работы ты прав. Дела нам предстоят отчаянные. Включишься сразу, без подготовки и адаптации. Мы тут одну акцию готовим. И ты очень нужен…

Глава 13

– Тут сам черт ногу сломит! – крикнул Фадей из подпола.

Я спустился следом за ним вниз по расшатанной скрипучей лесенке. В подполе было холодно, все пропахло кислыми гнилыми запахами. Луч фонаря скользил по кадкам, ящикам. Их было столько, что, казалось, здесь ничего невозможно найти.

Но мы нашли. Отодвинули в сторону пустую кадку, под которой оказался деревянный люк. Вниз шла ржавая металлическая лестница. А там…

Три винтовки системы Мосина. Ящик патронов. Но это все мелочи жизни. Интереснее были несколько ящиков динамита в комплекте со взрывателями, бикфордовыми шнурами и прочими необходимыми для взрывного дела атрибутами.

– Нашли, – с облегчением произнес я.

Поднявшись наверх, я обратился к хозяйке дома – старушке лет за семьдесят, крепкой и сухонькой, с хитрым и злым взглядом:

– Откуда динамит, мать?

– Какой такой динамит, милок! – всполошилась та.

– Ящики тебе кто оставил?

– Я паспорт не спрашивала. Лешка да Сережка. Обходительная молодежь. Культурная.

– А зачем разрешила?

– Ну, так попросили. Я же не знала, что там и почему. Просят люди вещи подержать. А мне трудно, что ли. Они мне подсобят, я – им, – говор у старушки был нарочито деревенский, но некоторые словесные обороты показывали, что она из городских да образованных. Так что неспроста ее дом в деревне Строгино – считай, в черте Москвы, стал складом оружия «державников».

– Собирайся, мать, – поднявшийся из подпола Фадей отряхнулся от пыли. – Разговор долгий будет.

– Да куда ж я от дома поеду?! Не хочу!

– А кого твое «хочу – не хочу» интересует?

Понятно, что допрос, скорее всего, окажется бесполезным. Старушка будет изворачиваться и играть дуру непонятливую. Но это неважно. Главное, наш план реализовывался. Мы разыгрывали партию со «Святой Державой» как по нотам. «Державники», правда, еще не знали, что они в игре, но вскоре узнают. И мало им не покажется.

Три дня назад верхушка монархической организации собралась на даче у Акуловой горы – по Ярославскому направлению, куда с начала тридцатых годов ходили регулярные электрички. Дискуссии там разгорелись жаркие, вплоть до вызовов по дворянской привычке на дуэли. Раскол усугубился. «Соглашатели» доказывали, что цели «Святой Державы» и советского правительства совпадают, перед лицом внешней угрозы следует перейти от противостояния к поддержке советской власти. «Непримиримые» призывали к активным действиям, готовые хоть с чертом договор заключить, лишь бы против большевиков. Для начала предлагали устроить «краснопузым» небольшое лечебное кровопускание с последующим переходом в кровавую баню. Да и повод наметился – Восемнадцатый съезд ВКП(б) на носу. Успешная силовая акция сплотит единомышленников, покажет дееспособность организации.

Противоречия накапливались. И нам выгодно было разогреть ситуацию и довести ее до точки кипения.

Вот и нанесли мы удар по складу со взрывчаткой, как раз подготовленному «непримиримыми» для начала активной фазы…

Как мы и ожидали, сразу после нашего налета на склад «непримиримые» собрались в узком кругу, судить-рядить, каким образом их заначка стала известна чекистам. И чем это чревато. На этом сборище присутствовал наш агент Атлет, умело изображавший из себя ярого приверженца активных действий.

На собрании было сказано, что хозяйка дома, где находилось оружие и взрывчатка, ведать не ведала о «Святой Державе», а про функционеров, загружавших склад, знала только их фальшивые имена. Так что эта ниточка следователей НКВД не приведет никуда. Но встает вопрос – каким образом чекисты вообще узнали о тайнике?

Тут Атлет выдал тщательно просчитанную драматичную реплику:

– А нет ли здесь предательства, господа?

Мысль эта соратниками сперва была с негодованием отвергнута. Будь это предательство, тогда бы всю организацию арестовали.

– Всех и арестуют, если будем спать и не видеть очевидного, – сказал Атлет.

Зерна упали на благодатную почву. И предводители «непримиримых» потеряли сон.

А потом появилась камея.

Лидер организации и главный «соглашатель» Лев Асмолов еще с дореволюционных времен коллекционировал камеи. Как все истинные коллекционеры, был на этой почве слегка умалишенным. Один из его оппонентов из числа «непримиримых», но вместе с тем старый боевой товарищ Павел Приходько был большим знатоком антиквариата. Асмолов всегда показывал ему свои приобретения. В очередную встречу продемонстрировал удивительную античную камею:

– Смотрите, Павел Иванович, что можно найти в Москве по дешевке. Явно с Тавриды.

– Где взяли?

– Досталась по случаю, – самодовольно произнес Асмолов, не обращая внимания, как соратник побледнел и как-то опал с лица.

Дело в том, что камея принадлежала двоюродному племяннику Павла Ивановича и являлась фамильной ценностью. Самого племянника арестовали месяц назад по подозрению во вредительстве, так что камея в числе других изъятых вещей должна лежать в хранилище НКВД. И тут она оказывается у Асмолова.

Эх, каких же трудов нам стоило подсунуть этот предмет Асмолову через сотрудника антикварного магазина, который по доброй традиции, как и многие его коллеги, являлся осведомителем НКВД. Но Приходько, понятно, эти подробности были неведомы. Потому он собрал срочную сходку «непримиримых». И выдал там эту историю.

– Никакой загадки тут нет, – отмахнулся Атлет. – Вещь была у чекистов. Теперь у Асмолова. Какой напрашивается вывод?

– Что ее дали чекисты, – мрачно произнес лидер «непримиримых» Кулагин.

– Плата за сотрудничество, – пояснил Атлет.

– Но тогда нас бы уже всех арестовали! – подал голос ушлый Лопарь, повторяя уже высказанный на прошлом собрании и выглядящий вполне убедительным довод.

– Вы держите Асмолова за дурака? – усмехнулся Атлет. – Зачем отдавать сразу весь товар за три копейки оптом? Он будет скармливать нас чекистам постепенно. Сначала склад отдал. Теперь будет сдавать людей.

– Если уже не сдал, – буркнул, одарив всех яростным маньячным взором, уголовник Панасюк.

– Вряд ли, – буркнул Кулагин. – Тогда мы бы уже отдыхали от забот в подвалах НКВД. Чекисты обычно не тянут с расправами.

– Что предлагаете? – засуетился перепуганный Лопарь.

Атлет лишь пожал плечами – мол, не его ума дело, пусть кто повыше решает. А Кулагин яростно прошипел:

– Сухие ветви рубят.

Решение о ликвидации «соглашателей» было принято голосованием фракции при одном воздержавшемся…

Глава 14

Асмолов обитал в пятиэтажном доме в тихом арбатском переулке. Работал ведущим специалистом в службе Мосводоканала. Почему-то все наши враги – что монархисты, что троцкисты, материально пристроились в ненавистном им государстве очень неплохо. Вот и у этого – отдельная, хотя и тесная, квартира на третьем этаже, в то время как комната в коммуналке в кирпичном доме москвичам за счастье приходится, а многие вообще теснятся в общагах и в бараках с удобствами во дворе. Но советская власть ценила специалистов с высшим образованием и опытом практической работы, осыпая их всяческими благами.

Атлет подергал шнурок звонка.

– Кто там? – послышался из-за двери недовольный голос.

– Открывайте, Лев Дмитриевич, – сказал Атлет. – Это Даниил.

Я с любопытством ждал, когда дверь откроется. И вот увидел на пороге по-военному подтянутого, сухого, с бородкой клинышком и колючим взглядом человека лет шестидесяти. Он был завернут в шикарный бархатный халат.

Нас он одарил яростным взглядом и прошипел зло:

– Даниил! Вы сошли с ума!

– Дело срочное, Лев Дмитриевич… Что, так и будем привлекать внимание соседей?

Асмолов махнул рукой – мол, заходите. Но продолжил выговаривать уже в коридорчике:

– Вы нарушаете все правила. Заявляетесь ко мне на квартиру. Притом с незнакомым человеком. И именно вы! Мой ярый противник!

– Да какие правила, когда все летит к чертям?

– Это писанные кровью правила конспира-ции!

Мы прошли в комнату и расселись за просторным круглым столом, в центре которого стояла бронзовая сахарница.

– Конспирация, ха! – хмыкнул Атлет. – Вам жить от силы три часа осталось, а вас все конспирация волнует.

– Что?!

– Фракцией «непримиримых» открытым голосованием принято решение о ликвидации «соглашателей». Вас, Петровского и Калютина.

– Что за горячечный бред?!

– Вы так думаете? – усмехнулся Атлет.

В двух словах он объяснил, что удар по «соглашателям» назначен примерно на одно время, чтобы жертвы никак не узнали о происходящем и не предприняли ответные меры. В час атаки убирают всех. Списывается акция на банальную уголовщину. Мало ли в милиции нераскрытых дел.

– Вы… – Асмолов окинул презрительным взглядом Атлета. – Вы же сами из этих сумасшедших, которые готовы на все!

– Я из тех, кто понял, что они сумасшедшие. И готов помочь. Вместе с моим близким другом, – Атлет кивнул на меня. – Членом нашей организации.

– Вы хитрите и ведете свою игру. Я вам не верю!

– Так проверьте… Разве Кулагин не обещал навестить вас сегодня вечером?

– Это уже совсем не ваше дело.

– Он сказал, что у него срочный и очень важный вопрос. Намекнул, что согласен на компромисс, чтобы утрясти накопившиеся противоречия между фракциями. И он придет… Придет вас убивать.

– Ну, право, что за глупости!

– Вот и посмотрим. Мне тут с вами лясы точить недосуг. Оставлю вам моего доброго товарища, чтобы подстраховал вас на предмет неожиданностей.

– Но как?!

– Он сможет. И он надежный человек.

Я только кивнул, надувая щеки. На меня наконец обратили внимание.

– Но… – заблеял Асмолов.

– Критерием истины является только эксперимент. Вот мы его и проведем… А мне пора. Дела.

– Какие дела?!

– Мне поручено убить Петровского.

– Ох ты! – Асмолов вскочил со стула. – Надо же предупредить его! И Калюжного!

– Да не мельтешите вы! – прикрикнул Атлет. – Сядьте. Я теперь работаю на вас. А поэтому не все так плохо…

Глава 15

Такая у меня судьба – вечно в засаде ждать врага в пыльных подсобках и чуланах. Помню, на «Пролетарском дизеле» ждал террористов в каком-то клоповнике. И на железнодорожной станции, когда ловили бандитов, местечко было не лучше. И еще во многих других местах. Вот и сейчас, когда прозвенел звонок в дверь, я как раз устроился без особого, мягко сказать, комфорта в тесном чулане. Зато через щелку мог видеть происходящее в комнате.

– Да не мельтешите вы! – прикрикнул Атлет. – Сядьте. Я теперь работаю на вас. А поэтому не все так плохо…

Глава 15

Такая у меня судьба – вечно в засаде ждать врага в пыльных подсобках и чуланах. Помню, на «Пролетарском дизеле» ждал террористов в каком-то клоповнике. И на железнодорожной станции, когда ловили бандитов, местечко было не лучше. И еще во многих других местах. Вот и сейчас, когда прозвенел звонок в дверь, я как раз устроился без особого, мягко сказать, комфорта в тесном чулане. Зато через щелку мог видеть происходящее в комнате.

Атлетическая фигура, эдакий русский Геракл с купеческой бородой – это и есть лидер «непримиримых» Кулагин. Он сразу, казалось, занял собой весь объем комнаты. Хозяин квартиры перед ним просто терялся, но это не мешало ему небрежно и органично демонстрировать апломб и высокомерие с долей плохо скрываемого презрения. Мол, знай, кто тут истинный хозяин.

На стол Асмолов выставил китайские фарфоровые чашки с настоящим ароматным кофе – из спецпайка для верхушки Мосводоканала.

Сперва Кулагин держался даже как-то подобострастно. Докладывал о делах организации и намекал, что после тягостных и долгих раздумий склоняется все же к позиции «соглашателей», и нужно обсудить, что делать с другими «непримиримыми», которые грозят подставить «Святую Державу» под удар.

Он умело убаюкивал собеседника. Асмолов расслабился, явно укрепляясь в мысли, что Атлет паникер или провокатор. Вон, как разговор складывается конструктивно. И никто никого убивать не собирается.

В процессе беседы Кулагин, как бы невзначай, распалившись в диспуте, начал мерить комнату шагами, держа руки в карманах. И постепенно пробирался за спину Асмолова.

А потом резко пошел в атаку.

Если бы он проткнул собеседника ножом – тут бы и конец нашей оперативной комбинации. Но Атлет предупреждал, что Кулагин не работает так кроваво и вульгарно. Убийца со стажем, еще со времен Гражданской войны, он всегда пользовался своим любимым инструментом. Вот и сейчас он был при нем.

Шнурок-удавка захлестнула шею Асмолова. Лидер организации захрипел, выгнулся, сполз на пол и засучил ногами. Ну что, пора и мне на сцену, а не то конец монархисту.

Я толкнул дверь, шагнул из чулана вперед, поднимая «наган». Не простой, а особый, к которому известные оружейники братья Митины недавно приноровились делать глушители. Не убирает, совсем, конечно, звук выстрела. Хлопок выходит, как будто вылетела пробка из бутылки шампанского.

Один хлопок. Другой… Кулагин распластался на паркетном полу рядом со своей жертвой, потяжелевший на две свинцовые пули…

Асмолов находился в полуобморочном состоянии. Он стоял на коленях, кашляя и пытаясь вернуть себе дыхание. Немножко очухавшись, уставился на уже отдергавшееся тело своего бывшего соратника, из которого ушла жизнь.

– Не обращайте внимания, Лев Дмитриевич, – я спрятал револьвер за ремень, помог хозяину квартиры подняться, усадил его на стул и устроился напротив.

– Вы убили его?

– С гарантией… Успел убить, прежде чем он убил вас.

– Но…

– Не стоит беспокоиться. О теле позаботятся. Сейчас у нас с вами есть дела поважнее.

– Какие дела?! – Асмолов налил из графинчика, поставленного на стол для гостя, стопку ароматной травяной настойки на спирту и проглотил одним глотком. Встряхнул головой, невольно косясь на безжизненное тело. – Я вам обязан жизнью. Вижу, что вы человек чести. Вы офицер?

– Командир отдельного кавалеристского эскадрона.

– Вот как! На каком фронте служили?

– На Южном. В Красной армии. А потом в ВЧК. Так и дослужился до капитана госбезопасности.

Асмолов окаменел на миг, потом очумело посмотрел на меня. Поверил он мне сразу. Снова потянулся к графину, но тут же отдернул руку:

– Лучше бы меня удавил Кулагин.

– К чему эта театральщина, Лев Дмитриевич? Не лучше ли просто поговорить?

– О чем?!

– О нашем плодотворном сотрудничестве.

– Вы от меня ничего не добьетесь, – твердо произнес, приосанившись, Асмолов, но немного съежился, снова посмотрев на тело Кулагина. – Хоть режьте меня на куски! Я не собираюсь сотрудничать с Советами!

– Будем откровенны. Вы прекрасно поняли, что ваша «Держава» давно работает не на возвращение государя Императора, а содействует врагам России, мечтающим о ее расчленении и порабощении. Вам хочется жить в зонах британской, германской, польской оккупации? А ваши соратники, которые вас чуть не убили, – кивнул я на тело, – согласны впустить врага в дом. Вы же об этом сами говорили. И понимаете, что единственная сила, способная сохранить Россию, – это мы. Власть рабочих и крестьян. А по новой конституции – всего народа.

Асмолов молчал.

– Пришло время вместе потрудиться над тем, чтобы Россия выжила в грядущих катаклизмах.

– Что вы хотите?!

– Перемолоть всех бандитов, шпионов и террористов, которых Европа забрасывает к нам и вербует на нашей территории.

– Вы предлагаете мне стать предателем?

– Предателем? Да вас самого только что предали. И предателем чего? Западных спецслужб? Ваших соратников-убийц?

– Сотрудничество с НКВД, – Асмолов застонал, как от зубной боли. – Все равно это предательство!

– Какое такое предательство? Состав организации нам давно известен. Учтите, что, если мы не договариваемся с вами, вся ваша «Святая Держава» тут же идет под нож. А дальше для большинства ваших соратников – только стенка. Вы обрекаете ваших людей на гибель.

– Чекисты… Я… Лучше застрелиться, – Асмолов вновь кинул взгляд на тело, на которое я не обращал никакого внимания, и вдруг собрался, приосанился. – Что вы конкретно предлагаете, господин чекист?

– Оставить все как есть. Только работать будете под нашим контролем. И против настоящего врага.

– Как вы это мыслите? Собрать единомышленников и объявить – теперь мы на службе в НКВД, спецпайки получите в ближайшем распределителе?

– Нет, знать будут только несколько человек. Остальные работают, как работали.

Он сжал кулаки. И резко кивнул:

– Я согласен!

Да, быстро соображает, решителен и способен делать единственно верные выводы.

– Вот и хорошо, – улыбнулся я.

Подойдя к окну, я распахнул штору. Подал рукой знак ждавшим на улице сотрудникам.

В квартире надлежало хорошо прибраться.

Потом глянул на часы. Интересно, Атлет уже отработал по своему направлению?..

Глава 16

Все прошло без сучка и задоринки.

Я угомонил Кулагина. Атлет чистенько разделался с Лопарем, в компании с которым его подрядили убить одного из «соглашателей». Между тем Фадей вместе с нашим сотрудником захватил в плен, вывез за город, расколол, а потом ликвидировал уголовника и маньяка Панасюка.

Все, силовая часть операции завершена успешно. Чем-то она походила на свирепые гангстерские войны в Северо-Американских Соединенных Штатах. У нас тут, конечно, не САСШ. У нас тут дела посерьезнее, чем подпольная торговля водкой. Нам страну оберегать надо.

Понятное дело, что творили мы это не по собственному разумению. Я заручился санкцией Плужникова. Тот дал согласие, напомнив наш договор:

– Делай что хочешь. Главное условие – результат должен превосходить издержки.

– Будет результат, – заверил я.

– И помни, какие события впереди… Не дай бог…

Одна из причин, по которой Плужников так легко дал санкцию – 10 марта открывается Восемнадцатый съезд ВКП(б). Под него активно зачищают Москву от асоциального и антисоветского элемента. А тут целая террористическая организация с горой оружия и маньячной решимостью преподнести главному партийному собранию страны громкие подарки. Проблему надо было решать радикально… Ну мы и решили…

Такая тихая ликвидация врагов народа – обычная практика НКВД. Когда не удается или по каким-то причинам невыгодно пропустить их через жернова правосудия, а оперативная необходимость убрать их наличествует, тогда с санкции руководства наркомата такое допускается. Так что я в полном своем праве.

Только вот на душе, как всегда после подобных акций, тягостно. Невозможно нормальному человеку привыкнуть к такому. Вот ненормальному человеку – так запросто. Знаю таких, кто вершит скорый суд без эмоций, а некоторые и с радостью. А нам, обычным людям, тяжело.

Хотя угрызений совести от меня никто не дождется. Потому что совесть моя чиста. Если бы не мы, то завтра эти члены антисоветской организации пошли бы взрывать советских людей, заводы и железнодорожные составы. Им плевать на жертвы и разрушения. Да и тянутся за ними длинные хвосты. Так что отвращение к таким акциям ликвидации у меня имеется. А вот сомнений в моей правоте – никаких…

Когда все закончилось, я откинулся в кожаном кресле в своем кабинете. Несмотря не бессонную ночь, усталости не было. Как и энергии. Было какое-то отупение и вязкость мысли.

Только что под моим контролем оказалась антисоветская организация прожженных монархистов, которую теперь надо использовать по назначению.

Эх, если бы я тогда знал, какие последствия от этого шага будут. А их ведь можно назвать историческими. Но это будет куда позже.

А пока возникал вопрос – что с таким великолепным подарком судьбы делать?

Планы у меня были грандиозные. Но начинать приходилось с малого.

С одной встречи, которая давно уже напрашивалась…

Часть вторая. Перехват управления

Глава 1

Закончилась Всесоюзная перепись населения, по которой выходило, что около девяноста процентов граждан еще недавно безграмотной лапотной крестьянской страны теперь умеют читать и писать, а многие стремятся к высшему образованию.

На большом подъеме Москва отпраздновала Международный женский день 8 марта с подарками любимым женщинам, массовыми демонстрациями, митингами. А 10 марта открылся Восемнадцатый съезд ВКП(б), на котором должны были утвердить очередной пятилетний план, дать импульс новым волшебным преобразованиям нашей родной страны.

Между тем международная обстановка накалялась все больше. Японцы захватили китайский остров Хайнань. Мятежный фашист Франко успешно добивал республиканскую власть в Испании. Уже и Мадрид его, а Франция, Англия и США бежали наперегонки, чтобы признать его законной властью. Интербригады из добровольцев со всего мира, советское оружие – все оказалось впустую. Фашизм силен – это надо признать.

15 марта Гитлер помпезно въехал в захваченную Прагу. Чехословакия оккупирована, и теперь ее серьезный военно-промышленный потенциал работает на Германию. Тревожно на душе. Но у меня своя работа. Мне пора разгребать завалы со «Святой Державой».

Асмолов объявил своим соратникам на собрании, что «непримиримые» решили пойти на переворот и узурпировать власть в организации, разделавшись с оппонентами в лучших средневековых традициях. Спасибо господину Ливанову (он же агент Атлет), который предупредил, спас, оградил. Так что теперь закопаны враги, а не их коварно приговоренные к казни жертвы.

Для тех, кто не участвовал в заговоре, это известие было как удар пыльным мешком с кирпичами по голове. Люди не верили, что в их высокодуховной среде печальников за будущее имперской России такое возможно – грубое насилие к своим, дележка власти, как в обычной кровавой банде. Но факт оставался фактом – все это произошло.

А потом Асмолов представил на рассмотрение новую концепцию деятельности «Святой Державы». Донес до уважаемого собрания, как в свете конфликта с горечью осознал, что «соглашатели» и непримиримые зашли слишком далеко в своей бескомпромиссности. А если вдуматься, правы обе стороны. Конечно, консенсуса с большевиками быть не может. Но и работать на разрушение территориальной целостности России тоже не годится. Путь неосмотрительного террора быстро приведет их к краху. Да и страдают от таких действий, как правило, простые люди, замороченные большевистской пропагандой. Поэтому надо искать выход на зарубежные структуры, ставящие целью возрождение монархической России в старых границах. И еще необходимо сосредоточиться на вербовке сторонников в органах государственной власти, сборе информации о промышленности и обороне СССР, что важно для установления контактов с потенциальными зарубежными партнерами.

Его поддержали. Новая стратегия была принята при всеобщем одобрении. После чего Асмолов торжественно объявил, что у него появились реальные возможности заявить о себе зарубежным эмигрантским организациям и попросить их помощи. Получил на это добро от соратников, что для наших перспективных планов было жизненно необходимо.

А у нас началась дотошная работа, весьма схожая с ревизией на складе, – понять, что есть в наличии, где излишки и недостачи. Предстояло выявить и учесть каждого «державника», а еще каждый инструмент террора и вредительства, типа складов оружия, взрывчатки, залежей подпольной подрывной литературы.

В итоге было установлено сто одиннадцать членов организации. Из них активное ядро составляли около полусотни человек.

Возникал закономерный вопрос, как такое осиное гнездо могло протянуть десять лет и успешно вербовать сторонников в нашей стране? Ларчик просто открывается. Тотальное всесилие органов – это миф. Ни одна тайная стража не способна залезть во все темные уголки общества, в каждую голову. При всей нашей оперативной технике, негласном аппарате, дотошных следственных подразделениях, хорошо законспирированная подпольная организация может существовать десятилетиями, да так и не попасть в поле нашего зрения. Нет всевидящего ока и всезнающей головы. Есть мы, чекисты, которые, как обычные люди, часто ошибаются, порой оказываются далеко не на высоте…

Дело «Корона» пухло на глазах. Сводки наружного наблюдения. Агентурные записки. Списки фигурантов, их установочные данные, характеристики, сведения о связах, в том числе с государственными структурами. И на просторном ватманском листе с каждым днем все больше расширялась схема организации.

Необходимо было выделить из списка фигурантов тех, кто представлял реальную опасность. А потом решать – аресты или ликвидации, как получится.

В моем кабинете, в табачном дыму по поводу судьбы «державников» шли горячие дебаты. Воронов стоял на крайней позиции:

– Зачем нам нужна этот организация вообще?

– Для грандиозного спектакля, – отвечал я.

– Мы что, артисты оригинального жанра? Да повязать их всех до единого! Оставить только имя организации и наших агентов там. И от ее имени вести оперативную игру.

– Не пойдет, – возражал я вполне резонно. – Нам нужна реальная организация, а не ее деревянная имитация, которая не выдержит никакой проверки.

– Ну как знаешь… Как бы боком нам не вышло. Фактически сегодня мы с тобой руководим шпионским и террористическим подпольем.

Все же часть «державников» нам пришлось прихлопнуть. Нейтрализовали ячейку из «непримиримых», которая устроила теракт на Калининской фабрике резиновых изделий и готовилась к следующему. Там собрались сорвиголовы, практически неуправляемые.

Арестовали мы пять человек. Срежиссировали задержание так, чтобы дать возможность уйти их лидеру. Он единственный имел контакты с верхушкой организации, и если бы его взяли – тогда у «державников» был бы переполох, как в курятнике, в который забрался хорек. Фигуранты стали бы разбегаться или кидаться в омут головой в ожидании грядущих арестов – ведь никто из них не верил, что узники в железных тисках госбезопасности проявят непоколебимую стойкость и не сдадут товарищей по оружию.

В результате мы раскрутили эту группу на два террористических акта за последние полтора года. Гордости и стойкости у террористов хватило ненадолго, так что выжали мы их досуха. Они проговорились, что считали проведенные теракты подготовительной стадией, обучением, а уж потом развернулись бы во всю ширь! Слава те господи, эту школу террористического мастерства мы прикрыли.

– Пару терактов списали, – отметил Фадей, когда после утреннего совещания мы остались в кабинете одни. – Но я тут пошерстил сводки. Ведь это только небольшая часть. Вредительство и террор идут по всему Союзу. Время от времени нам устраивают китайские фейерверки. И большинство преступлений не раскрыто. А по многим похватали тех, кто ближе находился.

– Афишировать эту ситуацию не принято, – кивнул я.

– Но анализировать можно?

– Так анализируй…

Я добился максимального допуска Фадея к оперативным материалам нашего ведомства. И он погрузился в любимую свою среду, где он плавал как дельфин, – то есть в бумажное море. Сводки, справки, агентурные донесения, материалы дел. Со дна этого бумажного моря ему всегда удавалось доставать жемчужины информации. Те, которые впоследствии вырастали в реальные и серьезные дела…

В общем, работа кипела. Мои сотрудники были полны энтузиазма. Я перевел в отделение двоих надежных бойцов со старой работы, входивших в мой «эскадрон», и они тоже с энтузиазмом включились в общее дело.

Неоднократно я встречался на явочном адресе с Асмоловым. Мне казалось, что мы нашли общей язык, и его даже начало вдохновлять затеянное дело. И это радовало. От взаимного доверия в такой сфере деятельности зависит многое.

Но вот только это взаимное доверие неожиданно было подвергнуто со стороны лидера «Святой Державы» серьезному испытанию. А началось все с Фадея. Точнее, с его анализа террористической активности в стране…

Глава 2

Проснулся я в семь утра от того, что во дворе истошно орал зычный мужской голос:

– Точу ножи, ножницы!

В субботу так хотелось встать попозже, немножко отоспаться и часам к одиннадцати двигать на работу. Не тут-то было! Принес черт этого точильщика.

Осколки нэпманских времен, эти частники-индивидуалы в любую погоду, изнуряющую жару и лютый холод, ходили по дворам с коробами, наполненными инструментами, на плечах. К ним спускались суетливые домохозяйки и ленивые хозяева, которым недосуг самим точить «ножи, ножницы». Дурная привычка есть у этого мелкобуржуазного назойливого племени точильщиков – припереться обязательно с утра пораньше и будить всех, будто нет в жизни более важных вещей, чем их сомнительные услуги.

Я выглянул из окна. Хотел высказаться в грубой форме, что я думаю о его «ножах, ножницах». А к нему уже очередь. И вот отчаянно визжит затачиваемая сталь.

– Ты спи, а я на работу, – сказал я Тоне, приоткрывшей глаза.

Она что-то согласно пробурчала и перевернулась на другой бок.

На Лубянке я был в полдевятого. Фадей уже ждал меня там. Как ни схватишься его, он всегда под рукой. Уникальная у него способность ждать руководство в нужный момент с уже готовыми материалами.

Он сразу бросился с места в карьер и открыл папку:

– Мои скромные изыскания по вредительству и диверсиям… Вот, взрыв на азотном заводе… Железнодорожная катастрофа с военным составом – одиннадцать человек погибло. Катастрофа с речным судном…

Он раскладывал передо мной фотографии. За ними стояли гибель и ранения людей, огромный материальный ущерб.

Фадей дотошно прозондировал все более-менее заметные чрезвычайные происшествия, записанные в акты террора, вредительства и просто в катастрофы. Выделил из общего массива несколько фактов.

– И что? – спросил я.

– Тут нечто похоже, как говорят в уголовном розыске, на серийные преступления, – отметил Фадей. – Работает одна организация. И у них хороший взрывник.

– Предлагаешь зарыться в эту проблему с головой?

– Дело серьезное. Люди гибнут.

– Понимаю… Вот что, давай мне справку-меморандум с обоснованием. А там решим – будем сами заниматься этим или отдадим в другое подразделение…

На следующий день Фадей положил передо мной справку на пяти листах. Это уже документ, на который надо реагировать.

– А вот и план оперативных мероприятий, – подсунул он еще одну папку. У него всегда все готово заранее.

Я пробежал глазами план. Как принято, одним из первых пунктов стояло стандартное – «ориентировать негласный аппарат органов НКВД на выявление эпизодов преступной деятельности, а также участников и организаторов преступлений».

Я поставил резолюцию и посмотрел на часы.

Через час на конспиративной квартире у меня встреча с Асмоловым. Ну, вот и начнем ориентировать с него. Его надо постепенно приучать, что теперь он не просто вольный каменщик и равноценная договаривающаяся сторона, а часть нашей системы. И время от времени ему будут даваться задания под подпись.

В девятнадцать часов я был на квартире, из окон которой открывался вид на старую территорию Московского зоопарка и слышались крики каких-то экзотических птиц. Как и все подобные конспиративные помещения, оно было наполнено казенным духом. Потрескавшаяся дощатая старая мебель. Чашки с отколотыми краями. И, как положено, в серванте печенье и чай.

Вскоре появился Асмолов. Как всегда при встречах, мина у него была высокомерно-кислая – мол, кто бы знал, каких душевных мук стоит ему это общение.

Он коротко доложил о происходящих в организации подвижках. После чего я сориентировал его о серии терактов и дал задание под подпись.

Результата особого я не ожидал. Если один из тысяч агентов, которым дано такое задание, скажет, что у него есть информация – это уже огромный успех. Так что действо это не формальное, а важное, однако на успех рассчитывать не стоит.

– Можно подробнее узнать о фактах вредительства? – осведомился монархист.

По мере того как я расписывал ему вражеские подвиги в красках, отвечал на наводящие вопросы о месте и обстоятельствах, монархист все больше мрачнел. Когда же он услышал имя находящегося в розыске подозреваемого по одному из дел, на его лбу выступил пот.

– Вот же… – не найдя интеллигентного слова для выражения своих чувств, он просто замолчал.

– Что вы хотели сказать? – поинтересовался я.

– Это Кургузый, подручный Ломовика.

– Кто такие?

– Они полтора года как отбились от нас… Места совершения. Объекты… Там они или работали, или жили.

– Что-то я об этом ничего не слышал от вас, – сказал я с мрачным недоумением.

Асмолов вздохнул устало и произнес неуверенно:

– Не было повода.

– Не было повода? – изумился я от такой наивной наглости. – Вот что, рассказывайте подробно. И все как на духу.

Тут и открылась картина во всей своей красе.

Молодежным крылом «Святой Державы» руководил некий Ломовик, он же Ломов Аркадий Гурьевич, двадцати пяти лет от роду, сын расстрелянного в начале тридцатых годов дворянина с Урала. Сейчас он трудился прорабом на московской стройке. Ненавидел советскую власть до помутнения сознания, все время призывал к активным террористическим действиям.

Он набрал себе группу из пораженных юношеским максимализмом, энергичных и агрессивных дураков. Как правило, из семей осколков прошлого – кулаков, дворян, беляков, то есть обиженных советской властью. Молодые, да ранние, способные ради сомнительных идей на любые преступления – такой человеческий материал всегда составляет основу и массовку самых отпетых террористических движений. Вон, левые эсеры сплошь из таких были.

Ломовик именовал своих соратников «Философским клубом». И неустанно требовал от старших товарищей в «Святой Державе» жестких действий. Даже «непримиримые» для него были слабаками, перестраховщиками, в общем, мусором истории. Кровь и молодость – вот залог успеха.

Видя, что «Святая Держава» не спешит захватывать Кремль и ликвидировать Совнарком в полном составе, «Философский клуб» объявил о разрыве отношений с ней. При размежевании Ломовик как бы невзначай захапал двести килограммов взрывчатки и стрелковое оружие.

– В общей сложности они уничтожили два десятка человек, – с занудным ритмичным напором начал излагать я. – Двадцать русских людей, не причастных к политике. Ваши юные негодяи почувствовали вкус крови. И это только начало. Потом начнут грабить сберкассы – на борьбу же деньги нужны.

– И будет обычная банда, – угрюмо кивнул Асмолов.

– Идейная банда, что куда хуже… И вот теперь вопрос – почему вы сразу не сообщили о них, а занимались их укрывательством?

– Думал, образумятся… Они же молодые совсем. Не хотел ломать им жизнь. Наши дела – это наши дела. А они уже посторонние.

– Посторонние, да. Со взрывчаткой, которую получили от вас. И со зверскими планами.

– Эх, – только махнул рукой монархист. – Самые худшие дела проистекают из самых лучших побуждений. Моя ошибка.

Я внимательно посмотрел на собеседника. То он на нашей стороне. То ему за Россию обидно. То ненавидит, то защищает своих соратников. Мне были где-то понятны его постоянные моральные терзания. Для такого человека зависимость от бывших противников – это крах всей основы жизни. Но крах этот был неизбежен – и он тоже прекрасно понимал это.

– Лев Дмитриевич. Вы хоть понимаете, чем рискуете? Мне огромных усилий стоило убедить руководство в том, чтобы не прихлопнуть разом всю вашу организацию, а дать вам возможность работать с нами. Ваши люди живы благодаря нашему с вами взаимному доверию. А вы его подрываете.

– Я не думал…

– А надо думать. Вы укрыли от нас группу террора. «Мальчики исправятся». И погибли люди. И опять встает вопрос о том, что делать с вами и вашими коллегами.

– Вы очень убедительны, – сухо произнес Асмолов. – И я учел вашу позицию.

– Надеюсь. Иначе…

Иначе – звучало многозначительно, и я надеялся, что он это воспримет серьезно. Только вот он не воспринял…

Глава 3

В Наркомате вооружения Великопольский трудился уже третий месяц. Был на хорошем счету по причине трудолюбия, высокой ответственности и такой инженерной подготовки, которая была на три головы выше, чем у его коллег. Качественное дореволюционное высшее образование для избранных и практика работы на иностранных предприятиях – это дорогого стоит. Только вот про иностранные предприятия никому не расскажешь. Потому что по тщательно отлакированной польскими разведывательными службами анкете за границей он не был никогда.

На «Пролетарском дизеле» поруководить вместо арестованного НКВД начальника цеха Великопольскому пришлось недолго. Капитан Ремизов разрубил этот узел. Вернулось старое начальство, так что пришлось подвинуться. Но комиссия из наркомата, работавшая на заводе, отметила высокие профессиональные качества инженера, а также то, что он давно перерос свой участок работы. Также рассмотрели его изобретательскую жилку.

А через некоторое время пришел на него запрос из Наркомата оборонной промышленности, от которого в январе этого года отпочковался Наркомат вооружений. Им требовался специалист по адаптации новых технологий, как правило, купленных или украденных на Западе, к нашим суровым реалиям.

Понятное дело, от таких предложений не отказываются.

В работу он вошел моментально и занял свое прочное место в коллективе. Его коллеги были, конечно, люди добросовестные и лучащиеся энтузиазмом, но им не хватало системного образования и опыта. Поэтому вскоре его негласно стали считать основным консультантом, к которому обращались все кому не лень. И он никому не отказывал, зарабатывая авторитет, а также укрепляя всех в мысли, что он незаменим.

Работы было много, хотя и не случалось таких авралов, как на «Пролетарском дизеле». Там он не вылезал с работы сутками, забывая поесть и поспать. Бюрократам все же жить попроще.

Это прозрачная сторона его жизни. Но была и оборотная сторона – контрреволюционная, тщательно законспирированная организация «Картель», в которую он и был заброшен из-за рубежа. Соратники по борьбе не обделяли его вниманием. Ему прямо объявили, что переводом в наркомат он обязан им, что было похоже на правду.

В Москве ему дали новую явку, а также разъяснили систему экстренного оповещения. Понятное дело, что «Картель» не собирался его отпускать. Не для того внедряли.

«Эх, Ремизов, где же ты?» – со вздохом думал Великопольский, механически перебирая бумаги в своем крошечном отдельном кабинете под самой крышей здания Наркомата на улице Горького.

Его угнетало ощущение глухого тупика, в который он уперся. Для себя он решил, что работать против страны не будет. Враги России – это его личные враги. Значит, «Картель» – враг. И благодаря Ремизову по нему нанесен серьезный удар. Но вот только «Картель» никуда не делся. Зато пропал Ремизов, который единственный знал о роли Великопольского. Фактически инженер был его самым глубоко внедренным агентом, который, однако, ни в каких картотеках и документах не значился – с самого начала сотрудничества решили, что так надежнее будет, и не прогадали.

И что теперь? Идти сдаваться? Доложить внимательным и отзывчивым сотрудникам госбезопасности о том, что он член подпольной организации «Картель» и оперативно освещал ее для начальника УГБ области капитана Ремизова? Только товарищи тут же наведут справочки и узнают, что Ремизов сидит в камере. И следующий вопрос будет – а ты почему до сих пор на свободе? И все, тушите свет, оркестр уехал.

В дверь настойчиво постучали. Не дождавшись ответа, в кабинет вошел незнакомый сотрудник – в костюме, галстуке, с папочкой, вид воодушевленно-деловой.

– Из канцелярии, – важно объявил он и протянул конверт с надписью «лично». – Документ вам, товарищ Великанов.

– Где расписаться? – спросил Великопольский, он же в миру Великанов.

– Не надо.

– Понятно.

Хотя ничего не понятно. Обычно канцелярия личных бумаг не разносила, и это настораживало.

Когда канцелярист вышел, Великопольский распечатал конверт. Внутри лежал билет в театр. И к нему в придачу небольшая пояснительная записка.

Великопольский прочитал записку. Не поверил своим глазам. Перечитал ее еще раз. И нервно рассмеялся.

Дрожащими пальцами скомкал бумажку и кинул в пепельницу. Поджег, глядя куда-то вглубь заметавшегося в пепельнице огня. Очнулся, только когда пламя обожгло пальцы.

Ну, вот он и дождался очередного крутого виража своей судьбы…

Глава 4

Плужников стоял, скрестив руки на груди, перед полированной тумбой метровой высоты.

– Телевизионный приемник, – кивнул он на новую игрушку.

– Вижу, – сказал я, завороженно глядя на аппарат.

«ТК-1» – первый серийный электронный телевизионный приемник с экраном размером чуть больше почтового конверта. В данный момент он показывал новый фильм о жизни и трагической гибели лидера ленинградских коммунистов Кирова.

Я, конечно, слышал, что в марте началось регулярное электронное телевизионное вещание из шаболовского телецентра в Москве. Но лично видел электронный телевизионный приемник впервые. Смотрел на него, как Иван-дурак на волшебное блюдечко с яблочком. С трудом укладывался в сознании тот факт, что я достаточно четко вижу фильм, который прокручивается за много километров отсюда.

– Техника, – с уважением произнес Плужников. – Придет время, и мы активно будем ее использовать в оперативных целях.

– Неплохо бы, – кивнул я, прикидывая, какие потрясающие возможности открываются.

– Ну, что у тебя?

Выслушав доклад о террористической организации Ломовика, подробности Плужников выведывать не стал. Хлопнул ладонью по столу:

– Тебе неделя. Установить фигурантов и задержать. Нечего с ними в бирюльки играть. А то они еще чего взорвут. Возражения?

– Никаких. Так будет правильно, – кивнул я. – Успеем.

За работу принялись в максимальном темпе. Вскоре выяснилось, что из пятерых человек, кого знал Асмолов, двое находятся в бегах, один погиб в результате несчастного случая. Еще один неизвестно где бродит. Хуже всего было то, что состав ячейки за год мог сильно измениться. Ломовик умел вовлекать в свои делишки людей, мастерски играя на их чувствах, убеждениях и заблуждениях.

Реально на сегодняшний день мы могли достать только одного человека – Ломова. Ну и то хлеб.

Каждый день фигурант вовремя приходил на работу, где был на хорошем счету, и вносил свой вклад в строительство нового комфортабельного жилья для москвичей. Наша наружка аккуратно потаскала его пару дней.

Одну ночь он провел у своей знакомой в общежитии – деревянном бараке в поселке Метростроя. Второй раз, вообще неизвестно где, – разведчики его упустили. Нагоняй наружке не последовал. Это я дал указание, что при малейшей угрозе расшифровки отпускать поводок. Никуда объект не денется. А вот если обнаружит слежку, то, учитывая его неистовый нрав и буйную энергию, от него можно ждать чего угодно.

– Его бы недельку-другую проконтролировать, – сказал Фадей на совещании в узком кругу. – Все бы связи выявили.

– Вот он сам нам о них и поведает, – кивнул Воронов с угрозой. – Никуда не денется. Запоет. И будет ему легко на сердце от песни веселой.

– Все правильно, – согласился я. – Завтра будем его брать…

Утром группа задержания под моим чутким руководствам отправилась на стройку высотного дома на северной окраине Москвы.

Забор огораживал стройку. Там бетонный каркас вознесся уже на шесть этажей, но до окончания строительства было далеко. Работа шла ударно. Водил длинным носом из стороны в сторону башенный кран, поднимая и опуская грузы. Перекрикивались строители. Прибывали машины с кирпичами и другими стройматериалами.

Оперативник из наружки, бродивший кругами, проинформировал меня, что объект на рабочем месте. Сейчас находится в строительной бытовке.

Ну, там мы его и спеленаем.

Мы деловито направились на стройку. Вахтер у ворот что-то крикнул, но Фадей махнул ему милицейским удостоверением:

– Милиция. Проверка безопасности условий труда.

Вон и бытовка – дощатый вагончик, около которого толпилась пара работяг. Они подозрительно косились на хорошо одетых троих мужчин.

Шаткая дощатая дверь бытовки неожиданно отворилась. На лесенке возник Аркадий Ломов, он же Ломовик. Он был в телогрейке, каске, сапогах и ватных штанах, но статная гордая осанка, большой рост и смазливая внешность героя-любовника придавали ему вид маркиза на каторжных работах.

Процентах в двадцати случаев фигуранты ощущают тот момент, когда их приходят брать. Как аккуратно ни работай, а взвизгнет сирена в их душе. Некоторые тут же впадают в ступор. Другие, их меньше, пускаются во все тяжкие, и тогда тушите свечи.

Ломовик был парень решительный. Только завидел нас, и в голове его что-то звякнуло. Оперативник шагнул ему навстречу. Но террорист уже рвался вперед. Мощным толчком он сшиб старшего сержанта с ног.

Выходы с территории стройки мы ему перекрыли. Вокруг навалены кирпичи, арматура. Куда бежать? И он рванул в единственном свободном направлении – вверх по лестнице.

– Улететь, что ли, хочет, орел?! – воскликнул Фадей, бросаясь следом.

Ломовик растолкал работяг на лестнице. Один рухнул на землю с высоты второго этажа, к счастью, на груду картонных ящиков – жив и матерится, что есть силы.

А Ломовик стремился вверх. Пятый этаж. Выше некуда.

Площадка, в центре которой стояла ванна с раствором. Справа груда кирпичей. И двое обалдевших строителей, не понимающих, что происходит и как быть. Вот такая картинка с натуры возникла перед моими глазами.

Ломовик подбежал к краю. Глянул вниз.

– Ну все, Аркадий Гурьевич, – примирительно произнес я. – Побегали, и хватит. Мы из милиции. Поговорить надо. Бояться нечего!

Ломовик смотрел на меня и Фадея обезумевшими глазами, и мои слова до него просто не доходили.

– Ну ладно, ладно, – я сделал к нему пару шагов. – Мы только поговорим… Только поговорим…

Он стоял на самом краю, раскачиваясь, нависая над бездной и возвращаясь обратно.

– Отойди от края, там опасно. Еще свалишься. Аркадий, ну не дури. Ничего тебе не будет.

В таких случаях главное трепаться без остановки. Нужно вернуть человеку хоть толику соображения. Чтобы страх за свою шкуру пересилил отчаяние и злобу. Чтобы пожить еще захотелось.

– От коровы хвост тебе, чекистская сволочь! – истошно заорал Ломовик. – Вас черти в аду жарить будут!

– Это когда будет. А пока…

– Выкуси! – взвизгнул он и резко дернулся назад.

Прямо в пропасть.

Удачно так приземлился. Как и хотел – на арматуру. Врач ему уже не понадобится. Теперь только похороны за государственный счет.

– Чего они такие несговорчивые? Как нас видят – один себе пулю в лоб. Другой яд на язык. Третий вон, как шашлык на шампур, – кивнул Воронов на тело, которые мы осматривали.

– Нас боятся, – произнес я мрачно. – Запугали мы их сильно. Предпочитают головой в пропасть.

– Это хорошо. Контра должна бояться.

«Да мы не только контру запугали», – горько усмехнулся я про себя, естественно, не озвучивая мысли вслух. Мне хватило проживания во внутренней тюрьме Лубянки…

Настроение у нас было не радужное. Только что обрубили ниточку к остальным членам террористической группы. И что теперь?

Вся надежда на Асмолова, с которым у меня завтра встреча на конспиративной квартире. Может, он из джентльменских соображений еще что-то значимое от нас утаил. На этот раз сей факт меня не разозлил бы, а, наоборот, приободрил…

Глава 5

Узнав о случившемся с Ломовым, Асмолов помрачнел:

– Итог, конечно, закономерный. Но прискорбный.

– Жалеете выродка и убийцу? – удивился я.

– Поверьте, он был человек незаурядный. Волевой. Талантливый. Умел зажечь сердца. Только ненависть победила в нем разум. Он мог бы строить, но взял на себя миссию разрушать. И, что хуже всего, ему это нравилось. Нравился сам факт разрушения, а не цель. Он стал психически неуравновешен.

– В общем, социально-опасный психопат.

– Скорее всего, да.

– Это психологическое и криминологическое эссе, несомненно, интересно для специалистов. Но меня волнует сейчас, где искать остальных членов группы.

Я изложил ему ситуацию, как она теперь представлялась. Толпа террористов где-то шатается, неизвестно что затевает.

– Полтора года прошло, – вздохнул монархист. – Чем они занимались? Кого вербовали? Не знаю. Тем более после того, как они убили Викентия.

– Петровского? Это который под поезд попал?

– Убили они его. Ломовик узнал, что Викентий информирует меня. Ну вот и… Жалко, он был чистый и искренний мальчик. Только нетерпеливый и порывистый. Ему казалось, что с Ломовым ему по пути.

– Вот его на путь, только железнодорожный, и уложили… Вы меня продолжаете удивлять. Ведь и об этом не сказали ни слова.

Монархист виновато развел руками.

– И вы ничего не знаете о новом составе организации?

– Нет. Викентий упоминал, что привлекли пару парней, какие-то Володя и Виктор. Но ничего о роде их деятельности, месте жительства он не знал. Обещал уточнить…

– И погиб. Почти год назад. Так что сведения сильно устаревшие.

– Думаю, да. За это время они могли и склад с оружием переместить в другое место.

– Вы знаете, где у них был склад?

– Точно не знаю. Какой-то брошенный конезавод в Луховицком районе Подмосковья.

– Где?

– Там какие-то барские владенья. Строения снесены, но подвалы остались. Там и обустроили хранилище. Подлякино какое-то, или по звучанию схожая деревня рядом.

– Общение с вами – это радость постоянных открытий. Которыми вы, по скромности своей, не считаете нужным делиться с нами. Чем еще порадуете?

– Больше ничего не знаю. На этот раз точно.

– Поверим на слово…

Конезавод мы нашли быстро. Есть в Москве люди, понимающие в лошадях и конезаводах. Так что нацелили нас точно – прямо в яблочко. Деревня, правда, оказалась не Подлякино, а Подлибино.

Организовали мы выезд на место. Нашли и разрушенный конезавод. И снесенные корпуса. И тщательно замаскированные подвалы. И оружие со взрывчаткой. А также следы того, что в склад лазили не так давно.

Значит, место посещаемое. Следовательно, засада там не помешает.

Пришел апрель. Резко потеплело. Снег окончательно растаял, уступив место непролазной грязи. Семь километров до ближайшей деревни. Условия для засады не лучшие. Ну так на то она и засада. А Фадей в этом деле знатный специалист – тут у меня к нему доверие полное.

В итоге организовал Фадей все на уровне. Теперь оставалось только ждать…

Глава 6

Радио звучало в кабинете, в унисон с пульсом мировой цивилизации. Апрель оказался богат на сногсшибательные события. Генерал Франко заявил об окончании Гражданской войны в Испании и установлении фашистской диктатуры… Италия оккупировала Албанию… Решения Восемнадцатого съезда в жизнь…

А вот интересно, скажут ли еще об одном судьбоносном факте, от которого вся моя организация в нервозном ожидании? 10 апреля арестован бывший нарком внутренних дел Ежов. Поговаривают, что ему вменяется не только антисоветская деятельность, но и мужеложство. Знал я, конечно, что это человек не слишком высоких моральных качеств. Но чтобы такое!

И вот теперь половина наркомата ликует – настрадались от железного наркома. А вторая половина приуныла, поскольку такие люди на дно в одиночку не уходят, а тянут следом свое окружение. А таковых осталось немало. Ну и под горячую руку кто-то непременно ни за что попадет – у нас без этого не обходится.

Сгущался за окнами вечер. Зеленый абажур лампы светил на покрытый зеленым сукном стол. И тоска на меня наваливалась тоже зеленая. Не из-за Ежова, понятно – тот получил свое, а я от него как бы пострадавший, так что мне ничего не угрожает. Больше беспокоило, что завтра докладывать Плужникову по террористам. А у нас главный фигурант мертв, двое неизвестно где, а остальные члены терроргруппы вообще неизвестны.

То есть террористическая контрреволюционная ячейка продолжает действовать. И если, узнав о гибели своего лидера, боевики ударятся в панику, то могут наворотить кровавых дел.

Мои раздумья были прерваны самым грубым образом. Дверь с треском распахнулась. Точнее, ее своим телом отворил субъект в мокром пальто и с обезумевшим взглядом. Руки его были сцеплены за спиной наручниками.

Вслед за ним появился торжествующий Фадей.

– Вот, прилетел, голубь. Вернулся в гнездовье, – хмыкнул он, силой усаживая задержанного на стул.

– Я не понимаю, – верещал молодой человек субтильной наружности. – Я просто гулял.

– В грязи у конезавода?

– Я краевед. Я лес люблю! Я…

– А ну хватит! – ударив ладонью по столу, я рыкнул так, что люстра задрожала. – Хорош завираться! Чего, склад решили на новое место передислоцировать?!

Парень молчал.

– Если не будешь отвечать, тебе будет очень больно. Твоих приятелей мы давно взяли за шею. Ну, сучий потрох, говори, а не то тут же тебя и положу! – Я взял его за длинные сальные волосы и добро так посмотрел в глаза.

– Да пусть живет, товарищ капитан, – почти ласково произнес Фадей. – Он парень неплохой. А мы люди отходчивые. Поэтому и не закопали сразу в лесу, а для разговора привезли в кабинет… Шура, ты же мне по дороге обещал зайчиком быть и рассказать обо всем, что знаешь. Или я тебя не так понял?

Парень сглотнул судорожно. И закивал головой.

– Ну вот и расскажи все как на духу моему начальнику. Он тоже человек добрый. Словечко замолвит, глядишь, тебя и к стенке не поставят. И здесь, на месте, не убьют.

Иногда одного взгляда достаточно, чтобы понять – поплывет человек или нет. Этот поплывет. Слабоват. Да и Фадей его по дороге психологически подработал.

Так что задержанный еще изрек пару гордых реплик, а потом объявил, что повинуется грубой силе.

– Ну так и чего ты на склад приперся? – спросил я.

– Встретиться там должны были.

– С Ломовиком?

– Да. А он не пришел. Хотели начать переносить на новое место взрывчатку. Склад стал ненадежен.

– Что, снова во взрывников решили поиграть?

– Нет. Наоборот, затаиться.

– Почему?

– Офицерик так сказал.

– Кто?

– Наш Союз…

– Союз?

– Да, «Союз Свободы»…

– «СС», значит, – хмыкнул Фадей. – А был всего лишь «Философский клуб».

– Масштабы меняются… Как мы с «Державой» разошлись по принципиальным стратегическим моментам, это еще до меня было, так и начали активную борьбу. Но ни денег, ни, в конечном итоге, ясной цели. Нужна связь с авторитетными союзниками, посильнее «Державы». Лучше из Зарубежья. Там деньги и сплочение. Там поддержка и перспектива. А тут что? Экспроприациями заниматься?

– Экспроприациями, – кивнул я. А ведь правдив был мой прогноз – ячейка стремительно вырождалась в обычную банду.

– Да вы у Ломовика спросите, он все расскажет!

– Когда надо, спросим, – кивнул я. Незачем ему знать, что его вождь погиб бесславно, с тупой настырностью идиота. – И Ломовик вышел на таких союзников?

– Вышел.

– Как?

– Я не знаю. У него спросите.

– Ты присутствовал при встрече с представителями союзников?

– Да. Встречались в лесополосе за городом. Я подстраховывал.

– Сколько было человек? Как выглядели?

– Один. Высокий такой. Подтянутый. Чистый офицерик.

– Опиши подробнее.

Описывал он союзника долго. Мы многозначительно переглянулись с Фадеем.

– Виделись с ним еще? – спросил я.

– Нет.

– Деньги он вам передал?

– Да.

– Много?

– Откуда я знаю. У Ломовика спросите.

– Как связь с союзниками осуществлялась?

– Я не знаю. У…

– Я понял. У Ломова спросим.

– Ну да.

– Чего взрывать хотели?

– Офицерик сказал, чтобы мы пока и не думали на свет божий вылезать. И чтобы спрятали понадежнее оружие и взрывчатку. Они, как и наши люди, скоро очень сильно пригодятся.

– Для чего?

– Будет большой поход против гидры большевизма. В результате от большевиков мокрого места не останется.

– Чего еще офицерик твой говорил?

– Говорил, что в час икс каждый наш штык будет равен артиллерийскому полку. Удар, нанесенный стилетом в сердце, куда опаснее ста ударов пустым мешком неизвестно куда.

– Интересная логика, – я пододвинул к нему стопку бумаги и чернильницу с перьевой ручкой. – Вот что, бери листок, пиши имена, фамилии, места проживания и приметы всех членов вашего Союза. Сколько у вас их там?

– С Ломовиком и мной одиннадцать человек.

– Себя можешь не описывать. Мы уже почти друзья. А на других чернил не жалей.

Арестованный кивнул. И, прикусив язык, принялся аккуратно выводить слова.

Когда его увели, у нас был список участников организации. Двое были из Москвы, остальные из Московской и Владимирской областей. Оставалось только направить по их адресам группы захвата.

– Ты понял, кто им денежек с инструкциями подкинул? – спросил я, когда арестованного увели.

– Ревизор, – кивнул Фадей.

– Точно. Та самая сволочь, которая уничтожила двоих наших сотрудников.

– И они готовят что-то грандиозное. Не первый звоночек уже.

– Главное, чтобы не последний… Время, – побарабанил я пальцами по столу. – Оно подпирает нас. Что-то должно начаться, а мы не успеваем.

– Что предлагаешь?

– Для начала культпоход в театр.

– Чего?

– В театре можно не только смотреть представления. Но и затевать их…

Глава 7

Как все женщины, Тоня любила примерять платья, вертеться перед зеркалом и опаздывать. Но я был настойчив, поторапливая ее.

– Чего мы едем так рано? – возмутилась она.

– По фойе походим. На фотографии артистов полюбуемся. На публику посмотрим. Так что время выезда – шесть.

Все же в каждом человеке есть своя тяга к красивой жизни. Так и Антонина, при всем равнодушии к буржуазной мишуре, когда мы вышли из машины, величаво приосанилась и, лучась радостью, горделиво поднялась по ступеням театра. И благосклонно ловила на себе оценивающие, а нередко восхищенные взгляды.

Она большая любительница театрального искусства. Знает артистов, их роли, привычки, азартно им аплодирует. Я к спектаклям, кулисам и аплодисментам полностью равнодушен. Мне бы мое немногое свободное время дома провести, да за хорошей книгой об истории Отечества. Однако театральные культпоходы для меня часто вынужденная необходимость.

Свет, запутавшийся в хрустальных люстрах, серьгах и ожерельях почтенной публики. Дамы в длинных платьях. Мужчины в костюмах из бостона и габардина или, что даже чаще, в ладно сидящей военной форме комсостава РККА. Буфет с шампанским, бутербродами с севрюгой, черной икрой. Типичное театральное фойе Москвы. Возвышенно, красиво, великолепно.

Все тут люди как люди – на других смотрят, себя показывают. Особенно дамы. Только я ни на кого не любуюсь. И себя не показываю. У меня тут другие заботы.

Во многих театрах, музеях и кинотеатрах выделены специальные скромные помещения для встреч с агентурой. Порой, чтобы утаиться от чужого любопытства врагов или коллег, они куда надежнее, чем обычные явочные квартиры.

Другой вопрос, как сделать, чтобы оперативник и агент могли в любой момент попасть на место. Театральные билеты в Москве – это страшный дефицит. Но технически вопрос решается просто. Пара кодированных слов на кассе, типа, я от Антона Антоновича, и билет в кармане. Это вам не дикое Зарубежье, где у каждой метлы свой хозяин. На том же Бродвее в САСШ устраивать встречи накладно и сложно. У нас же все принадлежит государству, а НКВД – его сторож, который в пределах разумного может использовать все ресурсы. Лишь бы ради дела.

Я оставляю на время Антонину. Спускаюсь по ступенькам к туалетной комнате, куда без остановки шныряет народ. Но мне не туда. Мне немного дальше. Вот и дверь с надписью «Служебное помещение».

Поворачиваю ключ и открываю комнатенку чуть больше бытовки для швабр, без окон, со столом, тремя стульями и тарелкой детекторного радиоприемника. На часах без двадцати семь. Самое время появиться моему человеку. А если не придет? Испугается?..

Не испугался. На пороге возник мой враг-друг с Гражданской войны и главный источник в «Картеле» Константин Великопольский.

– Сколько лет, сколько зим! – воскликнул я.

Мы крепко обнялись.

– Знаешь, как кусок сердца вырвали, когда тебя арестовали. Но я знал, что ты выживешь, – сказал Великопольский, усаживаясь на скрипучий венский стул.

– Почему?

– Потому что иначе было бы несправедливо. А Бог – это справедливость.

– Эх, все же отсталый ты элемент. На Бога надеешься.

– А на что еще надеяться, Ермолай?

– Я – на партию большевиков. А ты – на меня.

Великопольский усмехнулся. Потом сказал:

– Как конверт от тебя получил – думал, что провокация.

– И все же пришел.

– А куда деваться? Ты не представляешь, как я устал. Тебя нет. Контакты с НКВД утеряны. И получается, что я опять верно служу «Картелю».

Мы закурили. И я вкратце поведал, как меня задержали.

– Знаешь, один важный вопрос, – выслушав все, отметил Великопольский. – Откуда твой убиенный начальник Гаевский узнал, что ты написал письмо о его контрреволюционной деятельности в ЦК? Чего, затесались в Центральном комитете его соучастники?

– Да ладно. Так можно всю страну записать в антисоветское подполье… Не знаю. Это меня тоже гложет!

– Помнишь, я тебе говорил, что в высшей партноменклатуре области засел агент «Картеля» Бай.

– Как такое забудешь?

– Так это он узнал о твоем письме в ЦК. И предупредил Гаевского. Информация точная.

– Тогда кто сам этот Бай?

– Информации нет.

– Ладно, я его найду… А ты мне расскажи, как твое сотрудничество с «Картелем».

Быстро и лаконично Великопольский рассказал, в какой стадии его контакты с организацией, как он поддерживает связь и что от него хотят.

Судя по всему, «Картель» пустил глубокие корни в советском государственном аппарате, а это настолько серьезные вредительские и разведывательные возможности, которые пугают. Внедри определенное количество агентуры в какой-нибудь наркомат, и вполне возможно пустить ход индустриализации обходным, тупиковым путем.

Великопольскому уже давали подобные поручения – положить под сукно эффективное изобретение. Дать в определенном ракурсе экспертное заключение о новом технологическом процессе и в результате погубить его на корню. Положительно высказаться о закупке бесполезной технологической линии на Западе, в результате чего будет на ветер выброшена так необходимая стране валюта. Вот из таких мелочей и складываются большие вредительские дела.

– И как, получается у тебя? – мрачно усмехнулся я.

– Пока удавалось лавировать. Но по мелочам приходится подкладывать свинью родной стране и промышленности. Иначе просто убьют.

– Слушай, Константин, ты же не знал, что я воскресну. Чего же не стал вновь добросовестно работать на «Картель»?

– Обидеть хочешь, Ермолай? Помнишь, как я выбирал сторону. И выбор был вполне осознанный. Теперь они мои враги.

– Рад это слышать. Потому что нас ждут очень большие дела. И ты мне сильно нужен… Только теперь придется оформить отношения официально.

– Через ЗАГС, – хмыкнул Великопольский и тут же посерьезнел: – Пугает меня это.

– Сейчас ситуация несколько иная. Не скажу, что НКВД теперь такая добрая небесная канцелярия, где все с крылышками. Но списков на расстрелы больше нет. И я могу гарантировать тебе неприкосновенность.

– Знаешь же, чего стоят в наше время гарантии.

– Но иначе не получится.

– Я подумаю.

Прозвенел второй звонок.

– Ну, пойдем, полюбуемся на «Платона Кречета», – сказал я. – Заодно оценишь мое предложение.

В следующем антракте Великопольский обрадовал:

– Хорошо. Согласен. Подпишу все.

– Тогда не будем тянуть кота за хвост. Начинаем работать. Ты в ближайшее время сделаешь «Картелю» щедрый подарок.

– Что за подарок?

– Разветвленную монархическую организацию. Вооруженную и раскинувшую достаточно широко свои щупальца.

– Если это фальшивка, они быстро разберутся. Поразительно, как эффективно они умеют решать такие вопросы.

– Организация настоящая.

– Как убедить их в ее полезности? Им не нужна массовка на демонстрации. Им нужна конкретная польза.

– Все будет. Ты закинь удочку для начала…

Глава 8

В течение последующих четырех дней мы вычислили и задержали всех остававшихся на свободе членов «Союза Свободы», кроме одного, находившегося во всесоюзном розыске.

Смотреть на них было досадно. Молодежь, не безголовая, а вполне себе нормальная. Учились, работали, все у них было хорошо. Но в какой-то безумный роковой момент решили посвятить свою жизнь борьбе со своей Родиной.

Почему? В чем сила деструктивных устремлений? Откуда такое самоотверженное желание развалить все на своем пути? И как же велика власть идей! В том числе и лживых, способных сделать из обычного добропорядочного гражданина страны подлого и фанатичного предателя и разрушителя.

Я допрашивал московского студента, который участвовал во вредительском акте на азотном заводе. Тот был потухший, выгоревший изнутри. Раздавленный арестом и своим личным крахом.

– Зачем ты встрял во все это? – спросил я.

– Не знаю, – бубнил он, глядя перед собой и не видя ничего. – Это как болото какое-то. Начинаешь обсуждать в узком кругу окружающий мир, политику. И проваливаешься все глубже. И однажды перед тобой встает выбор – или быть частью серого стада и думать, как все, делать, как все, жить, как все. Или ты избранный. Имеешь право.

– Как Раскольников.

– Раскольников жалкий стяжатель. Нельзя убивать людей за деньги. Можно только за идею.

– И какая такая идея?

– Все устроено неправильно. Народ доверчив и глуп. Его ведут то в стойло, то на бойню. И единственный способ вырваться из этого круга – сломать загон. Разбить. Разнести. Уничтожить пастырей.

– То есть хочется самим разделять и властвовать?

– Не в этом дело… Хочется заявить о себе. Во весь голос. Показать, что ты все же не тварь, а право имеешь. Что ты имеешь силу изменить все.

– Взорвать самолет? Работать на врага, готовящего оккупацию? И все потому, что вокруг скучно и серо?

– Чтобы хоть что-то изменить. Есть люди, которые спокойнее дышат в хлеву. А есть те, которые задыхаются. Мы из вторых.

– А то, что страна строится. Жизнь лучше становится. Укрепляются рубежи. Все идет в гору, на подъем. Как говорит товарищ Сталин – жить стало лучше, жить стало веселее.

– Ему-то веселее.

– Народу. Голод, разруха в прошлом. Нормальное счастье нормальных людей.

– Это счастье овец.

– Конечная цель у вас какая?

– А какая конечная цель, – неожиданно взгляд студента просветлел. – Наверное, город Солнца. Идеальное государство с идеальными правителями. И наша жертвенность на этом пути.

– Ну и как, нравится теперь жертвовать собой?

– Не нравится. И больше всего не нравится, что я проявил малодушие. Надо было как Ломовик – головой вниз!

– Ну, не получилось. Теперь приходится отвечать на наши вопросы. И расплачиваться за содеянное.

– Я не боюсь. Знаете, крах иллюзий куда страшнее смерти. Я больше не хочу жить. Я очень хотел быть кем-то. А быть никем… Так лучше вообще не быть…

– Ну, ты и заумный малый, – с уважением оценил я. – Если вы такие умные, почему занимались такой бесполезной деятельностью? Ну, взорвали бы еще один эшелон. Советской власти от этого не убудет.

– Удар за ударом. Удар за ударом… Ломовик был не дурак. У него был план.

– Какой план?

– Точечные удары по объектам промышленности. Хаос и недоверие к властям. Перебои в снабжении. Потом теракты в отношении представителей иностранных посольств. Сначала – французы и англичане. Потом немцы.

– Это-то зачем?

– Изоляция большевистской России. Если повезет, то война с Западом.

– Зачем вам война?

– Потому что именно война – это лучшее время для перемен. Это время сильных и отчаянных. Это наше время…

Да, недаром поначалу Ломовик назвал этот сброд «Философским кружком». Такие вот философы с такими умственными вывертами.

Остальные задержанные были попроще. Все из семей обиженных советской властью, одержимые жаждой мести и денег. Теперь пели соловьем о своих подвигах, надеясь на пощаду. Хотя вряд ли ее дождутся.

О результатах операции я доложил Плужникову вечером. Замнаркома был бледен – его мучили боли в спине. Это все революционная молодость, когда после рабочей стачки его долго и жестоко избивали жандармы, целенаправленно делая инвалидом. Молодой он был, здоровый, выкарабкался. Но боли приходят периодически, напоминая о бурном прошлом.

– Качественно по террористам отработали, – сделал он заключение. – Участникам операции – благодарность от моего имени.

– Служим трудовому народу.

– Ну что, начинают приносить пользу твои монархисты.

– Это не мои, а Воронова. Его находка.

– Знаю, – Плужников с трудом встал, подошел к сейфу. Вытащил стопку бумаг, протянул мне. – Это наживка.

Когда мы продумывали контакт Великопольского с лидерами «Святой Державы», то понимали, что врагу надлежит кинуть кость. Притом такую отменную, сахарную. Какую именно? Информацию разведывательного характера, которая покажет – монархисты имеют доступ к государственным секретам. А такими источниками информации зарубежные разведки, под крышей которых работало практически все антисоветское подполье, не разбрасываются.

Я думал, что Плужников будет возражать. Ведь в такой ситуации, особенно на начальном этапе, дезинформацией не обойдешься. Нужно сдать что-то реальное, что выдержит проверку другими агентурными источниками. Но заместитель наркома не только не возражал. Наоборот, эта сторона наших планов тогда живо заинтересовала его:

– Это же возможность слить врагу то, что нам нужно.

– А что нам нужно? – спросил я.

– А вот это уже даже не нашего ума дело. Тут повыше интересы…

Он пообещал подготовить информацию. Насколько я понял, это и был первый пакет.

Я ознакомился с содержанием документа и отметил:

– Ну, это же явная дезинформация. «Картель» может проверить многие моменты.

– Почему дезинформация? – удивился Плужников. – Самая качественная информация.

Я изумленно посмотрел на комиссара госбезопасности:

– И мы такое передаем врагу? Да нас к стенке поставят!

– Э, нет. Согласовано с самым верхом.

– То есть то, над чем безуспешно трудятся шпионы всех разведок, мы отдаем просто так?

– Ты хоть понимаешь, что для нас сейчас главное? – устало спросил Плужников.

– Что?

– Нас ждет война с объединенной Европой. Мы к ней готовимся усиленно. Промышленность работает. Народ трудится, не щадя себя. Армия растет с каждым днем. Нам нужно до зарезу оттянуть начало войны. Хотя бы до 1942 года. Тогда мы будем готовы.

Он опять поморщился. Проглотил таблетку, запив водой. И продолжил:

– На Западе присутствует недооценка военной мощи СССР. Они надеются на легкую прогулку по нашей территории. Вот мы и пытаемся доказать, что прогулки не будет. Таскаем их военных атташе по полигонам и военным заводам. И, самое удивительное, до них не доходит. В своей вечной европейской спеси они считают нас отсталыми, в лаптях, а все наши достижения воспринимают как театральные декорации, чтобы пустить им пыль в глаза. Так что пускай почитают о реальном положении дел в наших вооруженных силах.

– И исходя из этого начнут строить планы.

– Думаю, это остудит на время их пыл. Нам сейчас выгодно приукрасить наши достижения. Чтобы не создавать искус и надежды на легкую победу… А сами эти сведения очень быстро устареют. Мы меняемся слишком быстро.

– Понятно.

– Ну и крючок для «Картеля» будет знатный. Хорошо, что не стали рубить сплеча. «Святая Держава» может стать сильным козырем. А то и джокером, если мои подозрения о ходе грядущих событий хоть сколько-нибудь верны.

– Что за предположения?

– В ближайшие месяцы мы ждем скоординированного удара от всего подполья…

На следующий день я передал бумаги Великопольскому. Теперь нам оставалось только ждать…

Глава 9

Связник у Великопольского был часовщиком-индивидуалом, держащим маленькую мастерскую на Страстном бульваре. Внешне он чем-то напоминал прошлого связного – старого еврея-обувщика. Новый еврей был такой же курчавый, но помоложе, повкрадчивее и как-то злее. Он пытался давить авторитетом на инженера, но тому эти игры были смешны. Бывалому белому офицеру, прошедшему через ад Крыма, эти игрушки казались совершенно несерьезными. Он поддакивал, кивал уважительно. С него не убудет, а дураку приятно.

– Вам надлежит выехать в Новороссийск, – сдвинув брови, вещал связной. – Выйти на связь с законсервированным агентом и напомнить ему о договоренностях.

– Почему нельзя поручить это обычному связнику-маршрутнику? – не понял Великопольский.

– Потому что теперь это ваша ячейка.

– А если эта ячейка от страха побежит в НКВД?

– Не побежит. Достаточно сказать: «Елена и Изяслав. С ними пока все нормально».

«Пока» – это и есть волшебный ключ покорности. Видимо, держали за горло этого человека, как и некогда самого Великопольского, тем, что родные в полной власти организации. Малейшее неповиновение – и последует расплата. Инженер даже испытал укол сочувствия к законсервированному агенту.

– Как вы это видите? – спросил Великопольский. – Я работаю в наркомате. До отпуска мне год. Больничный взять?

– Все проще, – связной положил перед ним конверт, в котором находилась картонка железнодорожного билета. – На работе вам уже выписывают командировку. И мы даже о билете позаботились.

Великопольского опять неприятно кольнуло то, насколько глубоко проник «Картель» в Наркомат.

– Настоятельно требую отбыть по этому билету, – настойчиво произнес связной.

На следующий день на работе Великопольского ждал приказ о командировке. А через день он уже сидел в вагоне скорого поезда.

«Картель» не поскупился. Билет был в комфортабельный спальный вагон, где купе всего на два места. Ну, хоть это приятно. А вот само задание ему совсем не нравилось.

Отъехало назад здание Казанского вокзала. Замелькали подъездные сооружения, московские окраины и подмосковные леса с деревнями, шлагбаумами, переездами. Великопольский любил размеренный стук колес и странное свойство поездов – в них кажется, что не ты движешься вокруг планеты, а планета вокруг тебя.

В одиночестве он ехал не так долго, как бы хотелось. В Ряжске в купе подсел высокий, в сером плаще и фетровой шляпе человек лет сорока, с насмешливыми и умными глазами.

– Соседями будем, – радушно улыбнулся он.

– Добрый сосед в пути – это подарок судьбы, – сказал Великопольский, приподнимаясь и пожимая руку.

– Ну, тогда вам повезло. Я добрый, – еще шире улыбнулся сосед.

– Ну и я тоже.

Они церемонно представились друг другу. Попутчик назвался Иваном Станиславовичем.

Как принято, развернули свертки с бутербродами и вареной курицей. Попутчик извлек из чемодана бутылочку московской водки. Это хлебосольство – такая душевная русская традиция железнодорожных купе, как и чай в подстаканниках. Иначе ты и не путешественник вовсе, а обычный куркуль, куда-то едущий по куркульским делам.

– Дождливая весна, – неожиданно произнес попутчик, когда они опрокинули по рюмочке за знакомство. – Мало солнца. Я вспоминаю детство…

– Да, и в моем детстве солнца было больше, – несколько удивленно произнес Великопольский.

Только что Иван Станиславович назвал ему пароль, на который пришлось отвечать отзывом.

Теперь становилось понятно, почему связной сам дал ему билет на этот поезд и в это купе. Такой способ встречи. Якобы случайной. И не проконтролируешь.

– Нас заинтересовали предоставленные вами материалы, – сказал попутчик. – И в целом мы не против дальнейшей работы с новыми партнерами. Вы ручаетесь за них?

Тут Великопольский выдал заготовленную легенду о том, как он встретил бывшего сослуживца по Белой армии Асмолова. Как узнал об организации «Святая Держава». Как проверял ее.

– Надеюсь, вы не рассказали им слишком много о нас? – спросил попутчик.

– За кого вы меня принимаете?

– Знаю, вы опытный соратник. Но людям свойственно ошибаться.

– Ошибаться, но не делать же глупости.

– Все верно, Константин Павлович. Все верно. Глупые у нас не выживают, – хищный огонек загорелся в глазах попутчика. – И предатели тоже. Кара – это вещь такая. Рано или поздно она приходит. Через год, десять. Но настигнет.

– Эти угрозы лишние.

– Надеюсь… В общем так, я доложу ситуацию нашим работодателям. На их решение, – попутчик встал, потянулся к чемодану. – Приятно было с вами познакомиться лично и побеседовать. Но хорошего понемножку. Пора сходить. Дела, понимаете ли. Страна большая. И работы много.

– Много, – кивнул Великопольский и неожиданно спросил: – А вы давно оттуда?

Попутчик только неопределенно пожал плечами – мол, понимай, как хочешь.

– И как там? – не отставал Великопольский.

– Готовятся.

– К чему? – испытующе посмотрел на эмиссара инженер.

– К финальной схватке. В которой столкнутся все.

– И когда такое счастье настанет?

– Скоро. Очень скоро…

Поезд начал тормозить. И представитель «Картеля» вышел из купе…

Глава 10

Плужников совсем расклеился со своей спиной – ни встать, ни согнуться-разогнуться, ни пройтись без палочки. Врачи категорически запретили ему ходить на работу. Но какой у него больничный может быть? Слишком много дел завязано на замнаркома. Поэтому теперь он вызывал всех с отчетами на служебную дачу. Туда мы и отправились с утра с Вороновым. Сообщить о судьбоносном повороте в операции «Корона»».

Десять дней прошло со странного рандеву в поезде. Мы напряженно ждали. И вот вчера Великопольскому пришло указание от «Картеля» – готовить официальную встречу с «державниками».

Инструкции были подробные, однозначные и толкованию не подлежали. На встречу должен прибыть лично лидер «Святой Державы» Асмолов. Уровень ниже считался отказом от переговоров. Посольство со стороны «Картеля» тоже обещано из тех, кто имеет право на заключение договоров. Великопольскому намекнули, что это будет его попутчик по купе в скором поезде.

– Понимаете ответственность? Если что пойдет не так… – связной, к которому Великопольский заявился в его часовую мастерскую, покачал головой. – Знаете, многие крылатые выражения за века своего существования обесценились. Одно из них – отвечать головой.

– Мы что, обсуждаем вопросы языкознания? – усмехнулся Великопольский.

– Так вначале же было Слово… К чему это я? Сейчас «отвечаешь головой» чаще означает лишение премии на службе. Ну, когда совсем плохо – увольнение. А раньше это трактовалось однозначно – голову сносили с плеч и выставляли напоказ.

– И к чему вы это?

– К тому, что вы отвечаете головой. Если что пойдет не так, вас убьют, – связной, прищурившись, улыбнулся, притом с видимым удовольствием, будто втайне грезил об этом – похоже, этот тип был с патологическими сдвигами в психике. – И мне будет очень жаль, поскольку человек вы выдающихся способностей. Но вашу голову выставят напоказ.

Великопольскому страшно захотелось съездить связному по физиономии. Понятное дело, не съездил. Сдержался. Потому что давно осознал, что его побуждения и нервы – дело даже не десятое, а сто десятое. Главное – дело. А дело требовало произнести:

– Я прекрасно понимаю эти нюансы. И отвечаю… Головой…

И вот теперь мы с Вороновым докладывали Плужникову свои соображения. И единства у нас не было.

– Надо посылать Асмолова, – сказал я. – И заключать соглашение.

– Там же Ревизор будет! – горячился Воронов. – Брать его надо! У этой сволочи руки в крови по локоть. В крови наших боевых товарищей.

– А зачем мы тогда этот сыр-бор с «державниками» затеяли? – спросил я. – Ради одного, пусть и грандиозного, мерзавца?

Голос подал Плужников:

– Ревизор сплачивает подполье. Готовит что-то серьезное. Контакт с ним очень важен.

– Поэтому его и надо брать! – воскликнул Воронов. – Все выложит! В том числе и о готовящейся акции!

– А вот это не факт, – заметил Плужников. – Скорее всего, он сам еще не знает, что готовится. Кто пошлет в тыл врага агента с такой осведомленностью? Чтобы при задержании он разгласил все стратегические планы?

– Да и вообще кто поручится, что он заговорит? – скептически произнес я. – Иной фанатик упрется так, что никакая инквизиция ему язык не развяжет.

– Поэтому «Святая Держава» будет жить и здравствовать, – подбил итог Плужников. – С нашего благословения. И никаких наружек и контроля при встрече. Никакого дискомфорта для договаривающихся сторон. Берегите спокойствие нашего гостя Ревизора.

– Эх, – Воронов сжал кулак, бесплодно мечтая, как хорошо было бы прихватить Ревизора и крутить его в камере так, чтобы пыль столбом стояла, чтобы выбить из его памяти все, начиная с первых мгновений на этом свете.

Может, когда-то так и будет. Но не в этот раз. В эту встречу я готов даже ковровую дорожку перед Ревизором расстелить и хлебом-солью встречать. А хвост этому черту солью посыпать мы еще успеем…

Глава 11

Как положено подписывать договора? Длинные массивные столы, кожаные папки, блокноты. Референты мечутся. Банкет обязательно – без банкета не считается.

Но это когда официально. В подполье все суровее и скромнее. Не до жиру – вечно приходится оглядываться, как бы не повязали и не предали.

Главное напряжение при таких встречах концентрируется вокруг одного главного момента – сдаст ли тебя новый деловой партнер и нет ли тут подлой подставы? А то протянешь руку для приветствия, и тут же защелкнется на ней браслет наручника, а тебя вежливо поприветствуют:

– Добро пожаловать в НКВД.

Или в гестапо, ФБР, сигуранцу – страны разные, а суть одна. Вечная борьба тайной службы государства со скрытыми злоумышленниками, замышляющими недоброе против этого самого государства.

«Картель» поставил жесткие условия – место будет сообщено перед самой встречей. Если на горизонте будут замечены посторонние подозрительные лица, то он оставляет за собой право действовать сообразно обстоятельствам, не считаясь с жертвами. В переводе на обычный язык: «Приведете хвост – убьем».

Нас в целом это устраивало. Хвоста не будет. Для освещения нам хватит и наших агентов на самой встрече. Ну а установочные данные фигурантов и места их обитания добудем в процессе дальнейшей работы. Однако для порядка надо было немножко покачать права. Чтобы под конец вынужденно согласиться.

В итоге было определено, что со стороны «Картеля» на встрече будут Ревизор и один человек из его окружения. Со стороны «Святой Державы» – ее лидер Асмолов и его помощник, которым определили Атлета. Ну и Великопольский – как связующее звено.

Интересная компания намечалась. Три агента НКВД с двумя агентами зарубежных разведок. Каких разведок? Да сам черт ногу сломит в них. НОБС в Европе умудрялся работать параллельно и на англичан, и на поляков, и на немцев. И ото всех брать долю малую на борьбу с ненавистным большевизмом. Там такой клубок, что не распутаешь. Но это неважно.

Место встречи сообщили за три часа до нее – дачный поселок Баковка в Ближнем Подмосковье. Дом, где должна была состояться встреча, вряд ли являлся базой «Картеля». Скорее всего, просто заплатили рублей сто за съем. Фактически сняли на одну встречу. Хозяева дома вообще не при делах.

«Державники» были на месте минута в минуту. А Ревизор и его человек опоздали на полчаса. Понятное дело, проверялись.

Главный представитель «Картеля» был в кожаном плаще, на голове фетровая шляпа. Красавец и хлыщ мужественного вида.

«Покоритель женских сердец, кол ему в глотку!» – зло подумал встречавший его в прихожей Великопольский.

Ревизор тщательно вытер сапоги от налипшей по дороге тяжелой грязи, приговаривая:

– Чего у большевиков не отнимешь – электрички ходят исправно по расписанию.

Великопольский скривился:

– Электрички не опаздывают. В отличие от людей.

– Константин Павлович. Не будьте ребенком. На все есть своя необходимость… И познакомьтесь. Это Станислав Абрамович, – Ревизор кивнул на своего спутника – круглого, пузатенького, с головой-тыквой, на которой сиротливо колосились жалкие волосенки, внешне крайне мирного, напоминающего совработника низшего звена.

Великопольский сопроводил прибывших в просторную, почти пустую комнату и, как посредник, представил всех друг другу. При этом дал комплиментарные добрые рекомендации с небольшой долей иронии.

Ревизор иронии был не обучен. Зато умел сразу брать быка за рога. Так что открыл встречу чеканными отрывистыми выражениями:

– Думаю, собравшиеся едины в том, что большевистский режим жить не должен. Он лишает Россию будущего. Главная задача – уничтожение большевиков. А с политическим и общественным устройством свободной России разберемся. Наша организация не против реставрации на части территории монархических традиций.

– Для этого территорию надо поделить, – усмехнулся Асмолов.

– Если надо – значит, поделим, – отмахнулся Ревизор. – Большевизм – это гангрена. И лечится только ампутациями.

– Ампутацией России? – не унимался не вовремя начавший озлобляться Асмолов.

– Реорганизацией… Но это все детали, на сегодняшний день несущественные. Будет тема для будущих дискуссий. Когда настанет время этих дискуссий. А для этого сегодня нужно действие. Действие всех неравнодушных сил и единение всех неравнодушных людей.

– Что мы можем дать друг другу? – спросил Асмолов, обуздав свое раздражение от перспективы дележа родной страны.

– Мы вам – деньги, ресурсы и цель.

– Звучит заманчиво.

У «Святой Державы» был некоторый опыт общения с зарубежьем. Четыре года назад завязались достаточно тесные отношения с ортодоксальными монархистами-эмигрантами, и заграница неплохо подпитала «державников» деньгами. Кончилось все провалом – на визитере из Европы повисло ОГПУ. В результате у «Державы» сгорели как свечки две ячейки и навис риск полного краха организации. Но тогда обошлось. Связи с «ортодоксами» были разорваны. А поскольку финансирование и помощь требовались постоянно, были установлены тесные отношения с троцкистским подпольем, которое отлично подогревалось деньгами из-за рубежа. То самое троцкистское подполье накрылось год назад. «Святая Держава» опять сумела остаться в стороне, но прекратились денежные вливания от троцкистов, без которых ее развитие, да и само существование выглядело проблематичным. Так что новый контакт нес в себе опасность, но вместе с тем и перспективы. Именно так должна была выглядеть мотивация «державников». И мы делали все, чтобы Ревизор в нее поверил.

– А чем мы можем помочь вам? – спросил Асмолов.

– Много чем, – улыбнулся Ревизор. – Прежде всего нужна информация о промышленном и военном потенциале Советского Союза. Не помешает и аккуратная пропаганда идей свободы среди погрязшего в большевистском невежестве населения. И могут пригодиться опытные боевики. Даже наверняка пригодятся. Они у вас есть?

– Есть. И в достаточном количестве, – снисходительно произнес Асмолов.

– Ну, тогда мы точно договоримся…

Потом пришло время обсуждения деталей. Как осуществлять контакты. Кто, чего и кому должен. Суммы, которые обещал Ревизор, внушали уважение. И он не только обещал. Открыв портфель, он начал выгружать из него пачки денег.

Подытожив совещание, Ревизор объявил, тыкая пальцем в сторону своего невзрачного спутника:

– По насущным вопросам с вами будет связываться пользующийся нашим глубоким доверием и имеющий право принимать решения Станислав Абрамович. Думаю, он заслужит и ваше уважение…

На следующий день мы имели длинное, написанное превосходным русским языком, с явным литературным талантом и драматизмом – хоть сейчас в любой журнал – агентурное сообщение агента Казбека – он же Асмолов.

Воронов, дочитав, в сердцах кинул сообщение на стол:

– Поверить не могу, что мы отпустили Ревизора!

– Мы его отпустили, заявляю авторитетно. Поверил?.. А теперь давай думать, как будем крепить сотрудничество с «Картелем»…

Часть третья. Игра в поддавки

Глава 1

Страна 22 апреля 1939 года торжественно отпраздновала день рождения Ленина. А совсем скоро мне предстояло справить и день рождения хозяйки моего сердца Антонины.

В сплошной череде напряженных буден я решил устроить ей настоящий праздник – с яркими красками, блеском огней и шипучими напитками. На один вечер решил обуржуазиться, и мы отправились в ресторан гостиницы «Метрополь».

Забронировать там место выглядело задачей почти непосильной. Но только не для меня. Это заведение находится под плотным контролем НКВД, учитывая, какое количество иностранцев там харчуется.

Мы расположились за столиком в самом углу зала. Вид заведение имело чопорно-помпезный. Колонны, лепнина под потолком, бархатные портьеры, хрустальная люстра, быстрые предупредительные официанты. В бассейне в центре зала плескалась стерлядь, которую по желанию посетителей вылавливали и тащили на кухню, а потом на стол. Мишура ушедшего, но чудом возродившегося мира роскоши и изысканности.

Когда НЭП приказал долго жить и страна все еще сидела на продовольственных карточках, все рестораны переквалифицировали в рабочие столовые. Сейчас карточки отменены, идет бурный подъем благосостояния народа, так что руководство страны напрямую рекомендовало вернуть ресторанную культуру. Уже, конечно, не буржуазную, а пролетарскую. Но по виду – одно и то же. Пока таких заведений совсем мало. Вон в Москве только изысканный «Метрополь», грузинский «Арагви», где отведен отдельный кабинет для нашего нового наркома Лаврентия Берии, да еще парочка. И в них не пробиться.

Удовольствие, конечно, далеко не для всех. Трудовой народ все больше по пивным-рюмочным расслабляется. Рестораны могут позволить себе люди с деньгами – изобретатели, руководители промышленности, творческая интеллигенция. И, конечно, военные в больших чинах, зарабатывающие достаточно. Их и была чуть ли не треть зала – от полковника и выше.

Еще треть зала – иностранцы, чопорные, высокомерные и в глубине души запуганные. Все же находятся в логове мирового коммунизма, хоть у них в руке и вилка с нанизанным соленым огурчиком, а на тарелке перед ними бутерброды с зернистой икрой.

А вон через столик известная звезда советского кино явно скучает в компании лощеного, в ладном вечернем костюме джентльмена, имеющего вид театрального героя-искусителя. Скорее всего, это исполнитель ролей сердцеедов в каком-нибудь московском театре.

Слева от нас два серых мыша канцелярского вида заказывают уже третий графин водочки, закусывая изысканными блюдами. Наверняка какие-то темные жучки, набивающие в запутанных лабиринтах советской экономики карман за счет народа и стремящиеся получить как можно больше удовольствий от жизни, пока их не схватили и не поставили к стенке. Эта ушлая публика всегда разрывается между животным желанием жить красиво, на все ворованные деньги, чтобы окружающие сдохли от зависти, и опасением засветить перед теми же окружающими свои неправедные доходы. Люди поразительной живучести. Мне кажется, когда мы построим коммунизм, они останутся такими же – желающими урвать гораздо больше того, что им положено по заслугам и совести.

Антонина у появившихся в Москве как по мановению волшебной палочки новых подружек взяла взаймы выходное голубое креп-жоржетовое платье, нацепила дешевую, но очень стильную бижутерию. И выглядела великолепно. Такой томной незнакомкой Александра Блока.

Мы чокнулись и выпили шампанского.

Минуты текли плавно и приятно. Мы наслаждались жизнью и друг другом. Это был наш вечер. Моя ладонь на ее руке. Улыбки. Легкий шум в голове от шампанского.

Певец во фраке в сопровождении оркестра гладким баритоном выводил:

«Помнишь, осенней порой Я повстречался с тобой».

Песня была тягучая и занудная. Вот на прошлой неделе здесь играл джаз Утесова. Жалко, не сегодня. Тоня любила Утесова и была бы рада увидеть его вживую.

При всей своей расслабленности я по многолетней привычке не забывал оглядываться и контролировать обстановку. И сразу заметил Фадея, вошедшего в зал. Он настороженно оглядывался, явно выискивая меня. Я его приглашал сюда, но он под благовидным предлогом отвертелся, поскольку на дух не переносил, как он говорил, это «нэпманское общепитовское счастье». И если он здесь… Ну что, конец нашему вечеру.

Я махнул ему рукой, и он целеустремленно двинулся к нам.

Поклонился Антонине учтиво:

– Тонечка, поздравляю тебя с днем рождения. И не понимаю, как ты, такая красивая и неземная, досталась такому мужлану… Нет, я не против Ермолая Платоновича. Просто я ему завидую.

Расцеловал Антонину. Протянул ей коробочку, в которой лежала золотая брошь.

– Ты с ума сошел! Это же дорого! – искренне возмутилась Тоня.

– Дорого не золото, а уважение.

У Фадея неприлично легкое отношение к деньгам. Знак внимания и уважения он всегда считал важнее любых миллионов. Впрочем, тут я с ним солидарен.

– А теперь вынужден увести твоего мужа, – сказал он.

Лицо у Антонины вытянулось.

– Это почему?!

– Работа у нас такая, – развел руками Фадей. – Ни поесть, ни выпить по-человечески…

В машине, на которой приехал Фадей, я спросил:

– Что случилось?

– К нам перебежчик пришел сдаваться.

– Что за перебежчик?

– Перешел польскую границу. Добрался до Москвы. Теперь ждет тебя. Нельзя терять времени. Нужно тормошить его, пока тепленький.

– И что, он ждет именно меня?

– Большого начальника, который может решать вопросы.

– Будем считать, что это я.

Сработала инструкция, по которой обо всех случаях задержания перебежчиков незамедлительно сообщается мне. Мои оперативники мотались по пограничным округам, пытаясь нащупать необходимые нам каналы переброски. Но добровольно сдаваться к нам никто из гостей оттуда пока не приходил. И вот первая ласточка. Сюрприз. Возможность, которую нельзя упустить.

Ладно, не будем загадывать. Сначала присмотримся к самому перебежчику…

Глава 2

– Почему пришли к нам? – спросил я сидящего на стуле в моем кабинете перебежчика.

– Потому что ненавижу!

– Нас?

– Вас тоже, не скрою. Но больше всего их…

Георгий Афанасьевич Распопов. Ему два дня назад стукнуло тридцать два года. Был он совсем низкого роста, но неестественно широкоплечий, массивный и весь квадратный. Почти без шеи, с низким лбом, выступающей челюстью. Ну, чисто первобытный человек. Вот только глаза – злые, острые и умные. И голос густой, сочный, сопряженный с правильной литературной речью. Так что это явно не питекантроп, а очень даже современный хомо сапиенс.

– Их – это кого? – попросил уточнить я.

– Так называемых соратников по борьбе. Функционеров НОБС.

– Народный общественный союз – артель нам известная, – кивнул я.

НОБС расползся по всей Европе, умудряясь лавировать между самыми разными государствами и политическими силами. Получается, из того же гнезда эта перелетная птица вылетела, что и Великопольский с Ревизором.

– Вы сами-то откуда на нашу голову свалились? – полюбопытствовал я.

– Из Варшавы. Там филиал нашей организации.

– Давайте, рассказывайте все сначала. И с подробностями.

– Тогда готовьтесь терпеливо слушать. История долгая.

Вот чего умеют эмигрантские осколки прошлого мира – так это культурно и в красках излагать. Какого-нибудь бандита-кулака прижмешь, только и слышно: «Ась? Я его того, топором уложил. А чего он? А все колхозы под топор. А чего они, краснопузые? А где моя кобыла?» А у этого плавно речь льется. Любитель поговорить, притом в драматическом стиле Уильяма Шекспира.

Отец задержанного был в прошлом известным белым генералом-карателем. Потом являлся большой шишкой в НОБС. Сына воспитывал в традиции яростной ненависти к «гуннам, поработившим Великую Империю». Все детство и юность Георгия изнуряли физическими занятиями, стрельбой. Отец готовил из него бойца с ненавистным красным режимом. И неудивительно, что сын оказался в молодежной организации Народного общественного союза.

Он принимал участие в 1927 году в боевой вылазке на территорию Москвы, где с товарищами готовил взрыв общежития ОГПУ, к счастью, не состоявшийся. А вот следующая молодежная террористическая группа НОБС учинила знатный переполох в Ленинграде. Террористы проникли в здание политического клуба, рванули там взрывное устройство и стали палить во все стороны из револьверов, ранив три десятка партийцев. Дали зримый сигнал, что эмиграция все помнит и никогда не успокоится.

Потом Георгий вошел в боевую ячейку организации, быстро зарекомендовал себя решительным и умелым бойцом.

– Участвовал по заданию местных спецслужб в силовых акциях против ультранационалистических польских и украинских организаций, – сказал он и тут же добавил: – Против коммунистов и Коминтерна не участвовал.

– Ваше счастье, – сказал я.

Хотя, по большому счету, сейчас это уже не имело никакого значения. Даже если и участвовал, это не помешает нам рассмотреть возможность его использования в наших целях.

Такая жизнь и предназначение вполне Георгия Распопова устраивали. Пока однажды вся картина мира не начала искажаться. С нее сходил лоск, и прямые линии стали искривляться, а ровные дороги упирались в тупики.

Его отец являлся непримиримым антисоветчиком, но постепенно стал рьяно выступать против некоторых особенно одиозных соглашений НОБС с европейскими тайными службами. В организации по этому поводу назревал раскол. А потом генерал погиб при странных обстоятельствах. Автомобильная катастрофа в Праге не только положила конец старому антисоветчику, но и изменила взгляд на природу вещей у его сына.

Для Георгия мир будто рухнул с гибелью горячо любимого отца. Но он решил идти дальше по его стопам. Однако постепенно его глаза раскрывались. И все больше фактов свидетельствовали о том, что отец был убит. Кем? Уж не организацией ли? Сознание просто отказывалось принимать такое.

Потом произошла мерзкая история. Пошлый любовный треугольник, где участвовал его лучший друг – преданный организации активист, а также обаятельная, но легкомысленная дама и заместитель исполнительного бюро НОБС, человек страшной репутации. Кончилось тем, что друга нашли с простреленной головой во рву на окраине Познани. Сей факт полиция списала на обычный криминал. Женщина чуть не сошла с ума от горя и принародно обещала раскрыть всю правду. Однажды она пропала без следа. И Георгий начал копать вглубь.

Тут и предстал перед ним привычный с детства эмигрантский мир с неожиданной стороны – во всей его бескрайней мерзости. Распопов сумел установить наверняка, что его отца убили по приказу лидеров организации. И друга убили по приказу лидеров организации. Девушка друга убита по приказу лидеров организации.

И вставал вопрос, а кто такие эти лидеры организации? Фанатики реставрации старой России, готовые положить на это жизнь? Или жестокие циники, для которых антикоммунистическое движение – это всего лишь деньги и власть? Что же это за негодяи такие, которые ради своих эгоистичных целей и интриг готовы убивать верных соратников?!

И что дальше? Распопов понимал, что рано или поздно его самого убьют по указанию лидеров организации. От властного ока не укрылось, что он копается в грязном белье НОБС. А это чревато.

И вот однажды ему объявили:

– Ты удостоен высочайшего доверия. Готовься к заброске, Совдепия ждет.

В итоге он и звено подчиненных ему бойцов НОБС пересекли нашу границу Советского Союза.

Сжав кулаки, Распопов произнес:

– Мое звено – это настоящее зверье. Я видел их в деле. Они осуществляли нападения в Польше и Чехословакии на сочувствующих коммунистам, на подозреваемых в связи с Интернационалом. Однажды прибили маленькому ребенку ладони к стене – в назидание и с целью склонения его отца к сотрудничеству. И еще я знаю, что один из них убил моего друга. Возможно, и отца. И убьет меня. Меня списали. Пока дают возможность повоевать за них перед тем, как кончат. Они прагматики и используют до конца весь человеческий материал.

С его слов выходило, что террористическое звено сейчас преспокойно обосновалось в Калинине и точит шашки. Сам Распопов уехал зондировать почву по передислокации в Москву. И пришел к нам.

– Зачем вас забросили? Круг задач? – спросил я.

– Учитывая нашу специализацию – это аккуратные ликвидации.

– Кого?

– Не знаю. Но не простых людей. Думаю, зачистка предателей или ненадежных звеньев организации. Точечные удары по представителям власти.

– Даже так, – покачал я головой.

И что с ними делать? Прихлопнуть звено? Дело нехитрое. Но тогда упустим оперативные возможности. Затеять игру? В партнерстве с этим странным персонажем? Вообще, на что этот Георгий рассчитывает? Это у него такой изощренный способ самоубийства – явиться с повинной к нам после того, что он натворил? Или надеется на снисхождение? Вообще-то добровольно сдавшихся мы стараемся к стенке без особой нужды не ставить, иначе кто к нам еще придет. Но жизнь у него даже при лучшем исходе предстоит несладкая. Хотя он, похоже, согласен на любые муки.

– Когда вы должны вернуться к своим? – спросил я.

– Послезавтра.

– Пока погостите у нас.

Он только криво и безрадостно улыбнулся.

Его увели. А мы с Фадеем стали судить-рядить.

– Надо играть, – сказал я. – У нас появляется еще один оперативный подход к «Картелю». Да и вспомни, какая у этого звена задача. Ликвидация наших совпартработников.

– Ну да, – кивнул Фадей. – Один успешный теракт против руководителей государства может перевернуть всю политическую ситуацию. А прихлопнешь эту группу – пришлют другую, о которой мы ничего не будем знать. Тут же мы худо-бедно контролируем обстановку… Ну а что, если все это игра противника?

– Сдать подготовленное боевое звено, чтобы затеять какую-то невнятную игру с НКВД? Это вряд ли.

– Ермолай, а зачем нам вся эта шарашкина контора? Со связником только Распопов контактирует. Его подельников берем. А он пусть шлет в Варшаву лирические письма, как у них все хорошо. Строевые смотры «Картель», слава те Господи, пока не проводит.

– Ты забыл, что Распопов подозревает наличие у его заместителя по кличке Поп отдельного канала связи? Вот не подаст этот Поп толоконный лоб весточку, и это будет означать – звено провалено, а Распопов работает на НКВД. Так что придется держать под крылышком отряд отпетых убийц.

– Ну а чего? – хмыкнул Фадей. – Монархисты у нас есть. И убийцы лишними не будут…

Плужников с моими доводами согласился и дал согласие на вербовку.

Утром у меня состоялось завершающая вербовочная беседа.

– Ну а что вы хотите лично? – спросил я.

Распопов зло улыбнулся:

– Мести. Я хочу выжечь НОБС.

– Полностью его не выжечь. Да и не дотянитесь сами.

– Дотянусь с вашей помощью.

– Такое сотрудничество я тоже хотел вам предложить.

В общем, подписку о сотрудничестве он дал – правда, без радости, а с обреченностью неотвратимого, но меньшего зла. Теперь он носил оперативный псевдоним «Шахтер». Почему? Внешне походил на альпийского гнома. А гномы и есть шахтеры.

– Еще несколько моментов хочу уточнить по переходу через границу, – сказал я.

– К вашим услугам, – кивнул головой Распопов.

Он подробно расписал маршрут перехода, сказав, что проводник был из самых надежных.

– Что вы знаете о нем? – осведомился я.

– Он о себе не распространялся. У него вся родня в пятом колене занималась контрабандой и прочими лихими делами.

Описал он внешность подробно. Назвал имя, на которое откликался проводник – Порфирий Порфирьевич. Имя родное, сто процентов. Примерно очертил район его проживания. И еще выложил пару поисковых моментов, так что установить личность лиходея нам теперь было вполне по силам.

Прикинув все расклады, я обрадовал Фадея:

– Готовься в командировку.

– Далече? – поинтересовался он.

– На Украину. Поедем с тобой, друг мой ситный, галушки трескать.

– Без горилки не идет.

– Будут нам и галушки. Будет и горилка. Будет и проводник через границу…

Глава 3

Гудело и трясло в салоне самолета немилосердно. В квадратном окошке транспортного «Р-5», принадлежавшего погранвойскам, мелькнул и утонул в низкой облачности подмосковный аэродром НКВД Быково.

Фадей тихо чертыхался весь полет. Самолеты он не любил. Хотя это мягко сказано. Отчаянный, не ведавший страха рубака-кавалерист до дрожи боялся летать.

Вместе с нами следовали к новому месту службы два молоденьких, говорливых и веселых командира погранотрядов в ладной, тщательно отутюженной форме. Вчера они побывали в Главном управлении погранвойск. Теперь у одного сиял на груди новенький орден «Красного Знамени». А другой был повышен в звании.

– За что отметили? – спросил Фадей.

– Да было дельце в Средней Азии, – сказал орденоносец. – Банду прихлопнули из Афганистана.

– Чего, до сих пор лезут? – сочувственно произнес я, оторвавшись от окошка и откинувшись в мягком кресле.

– Конечно. Лезут убивать, грабить и баламутить народ. Но мы их ждем с горячим приемом.

– Теперь у вас западная граница впереди. Там расклады иные, – отметил Фадей.

– Да какие расклады, – отмахнулся пограничник. – Граница везде одинаковая – контрольная полоса, через которую мимо нас никто не пройдет. Пусть хоть всей Европой навалятся.

– Молодцы, – восхитился Фадей. – Боевой дух на уровне.

– А как же иначе!.. А вы какими судьбами на Украину?

– Так вареники там хороши, – засмеялся Фадей. – А еще охота с рыбалкой. Вот и будем охотиться. И удить.

– Ну, тогда удачи, – усмехнулся орденоносец, сворачивая разговор в другую сторону. Он понимал, к какому ведомству относятся двое в штатской одежде. И знал, что с такими спутниками лишние вопросы неуместны, а то и чреваты.

Летели мы долго, с одной промежуточной посадкой для дозаправки. Пограничники выставили бутылочку грузинской чачи – виноградной водки крепостью градусов семьдесят. Хорошая вещь, качественная. Но мы с Фадеем только пригубили. Не до чачи сейчас. Нам нужно по-быстрому разобраться с распахнутым окном на границе. Хоть наши попутчики и утверждали, что граница на замке, только нет таких замков, к которым не отыщется отмычка.

На аэродроме нас ждал видавший лучшие времена легковой «Форд» с молчаливыми водителем и сопровождающим сержантом НКВД. Мы сердечно распрощались с попутчиками. Ребята мне понравились своим веселым нравом и боевым куражом.

Через час мы пили чай в кабинете начальника областного УНКВД. Это был плотный, короткостриженый мужчина с буденновскими усами и бакенбардами, его речь была мягкая и сглаженная. Тут же присутствовали его заместитель по агентурной деятельности и оперативник, отвечающий за границу.

Нас приняли с видимым радушием и скрытой настороженностью. Все же товарищи из самой из Москвы, с полномочиями. Такие визиты могут закончится чем угодно – и повышением, и разжалованием, и даже арестом. Поэтому лучше разбиться в лепешку, но выполнить руководящие указания.

– Эти чертовы каналы перехода, – нервно провел пальцем по шраму на своем подбородке оперативник по границе лейтенант Стасов – крепкий, статный, лет тридцати, уверенный в себе. – Один не успеваем прикрыть, как другой уже появился. Население тут давно контрабандой кормится. Некоторые по двадцать лет шастают туда-сюда. Все лазейки знают. Ловим. Судим. И вот опять.

– Недоработка ваша, – указал я.

– С одной стороны, да, – заметил полноватый, в возрасте, заместитель по агентурной работе капитан госбезопасности Жаров. – Но мы не всесильны. Под каждым кустом пограничника с собакой не спрячешь. Хотя это мелочи по большому счету. Единичные случаи. Вы не представляете, что здесь еще в начале тридцатых творилось!

– Очень даже представляю, – усмехнулся я. – Была не граница, а проходной двор.

– Как и по всей стране. Но, прошу учесть, именно отсюда, по нашей инициативе, началось наведение порядка, – с гордостью пояснил Жаров.

А ведь его правда. В моем сейфе лежит копия докладной 1932 года в ЦК от тогдашнего наркома Ягоды.

«Операцией по очистке погранполосы на участке польской границы в УССР и Белоруссии, на участках польской и латвийской границы в Западной области и на участках латвийской и финской границы в Ленинградском военном округе вскрыто существование на протяжении всех границ контрреволюционных повстанческих и диверсионных организаций, созданных и руководимых польским и финским Генеральными штабами или связавшихся с ними. Организации насаждены на главнейших стратегических направлениях вокруг железнодорожных узлов, укрепленных районов и объектов оборонного строительства. Почти по всем вскрытым организациям устанавливаются одни и те же сроки восстания, приуроченные к весне 1933 года.

Наряду с разгромом повстанческих организаций и очагов ликвидированы резидентуры, переправы и многочисленная шпионская сеть польского Генштаба и финской разведки, в отдельных случаях сумевшая пробраться в кадровые части РККА, милицию, военные школы и оборонное строительство.

Помимо собирания сил, подготовки и объединения повстанческого подполья, организациями проводилась систематическая работа по развалу колхозов, срыву весенней посевной кампании, усугублению продовольственных трудностей (путем сжигания, кражи и порчи запасов фуража и продовольствия) и по созданию недовольства и напряженного положения во всей погранполосе.

Арестовано на Украине – 9514 человек, в Белоруссии – 3492, в Ленинградском военном округе – 2074».

С того времени границы укрепили кардинально. Но не окончательно.

– В основном мелкота шастает – сигареты, парфюмерию, колбасы тащат, – пояснил лейтенант Стасов. – Но и матерые враги из-за кордона прибывают. Как правило, функционеры эмигрантских организаций. Насколько могу понять, именно такие случаи вас интересуют?

– Такие. Есть у нас информация на одного такого проводника. Точными установочными данными не располагаем. Но вот что есть, – я в максимальных подробностях выдал всю куцую информацию на фигуранта и спросил: – Найдем?

– Непременно найдем, – заверил Стасов.

И мы погрузились в картотеки и оперативные материалы. Кроме того, Стасов метнулся на встречу с источником.

Уже к вечеру следующего дня он положил перед нами на стол справку с фотографией, объявив:

– Пониделко Порфирий Порфирьевич. Пятнадцать лет назад задерживался ОГПУ за попытку перехода границы, но избежал наказания. Со слов источника, был известен в среде контрабандистов как опытный проводник, способный хоть стадо африканских буйволов через границу перетянуть. Но уже лет десять как отошел от дел. Держится от бывших товарищей в стороне. Ходили слухи, что он продолжает работать – редко, по-крупному и в одиночку.

– Похоже, он! – повеселел я.

– Арестуем? – с энтузиазмом осведомился Стасов.

– Так сразу? – поморщился Фадей. – А застольная беседа по душам?

– С плюшками и галушками, – с угрозой произнес Стасов, недобро прищурившись…

Глава 4

Село Вары являлось интернациональным. Здесь жили в мире и согласии и польские, и украинские семьи, и даже пара еврейских. Было тут чистенько, аккуратненько – все же чувствовался западный порядок. На поле к югу от села пыхтел трактор.

Когда-то полдеревни жило контрабандой. Но времена поменялись и ужесточились, пришлось селянам искать менее вольные ремесла. Вот и пашут землю железными конями.

Дом Проводника располагался на самой околице. За ним начинался ельник, густо рос кустарник, и журчала мелководная речка. Кто приходит, кто уходит – не рассмотришь.

Сам Пониделко числился на подсобных работах в лесничестве. Неделями пропадал в лесах и знал их не хуже, чем свой огород. Естественно, в связи с необходимостью передвижения в погранзоне, дал кучу подписок органам о том, что обязуется незамедлительно докладывать, коль увидит вражеский след. Но пока что-то не докладывал, хотя следов, думаю, повидал немало. Сам же их и оставлял.

Мы вылезли из «Эмки», не доезжая с километр до деревни, и велели водителю ждать до победного.

Стасов остался на наблюдательном пункте у кромки леса. Оттуда хорошо просматривался дом проводника.

– Если рванет в твою сторону, постарайся взять живым, – сказал я. – Если не получится… Уйти он не должен…

Мы с Фадеем вышли на главную дорогу и вразвалочку, уверенно, направились к деревне. В длинных брезентовых плащах, сапогах, а я еще с большой холщовой сумкой на плече. Ну, прям представители одной из многочисленных организаций, которые ныне вечно что-то учитывают, проверяют, тянут провода, подбирают места для строительств, да мало ли чем еще заняты.

По предварительной информации Пониделко сейчас должен быть дома. Вот и проверим, как работает разведка у местных товарищей.

Я толкнул калитку и крикнул:

– Эй, хозяин! Открывай! Мы с леспромхоза. По лесозаготовкам на Груздево.

На крыльце ладного деревянного дома возник невысокий, квадратный, с густой бородой и сросшимися бровями мужчина лет пятидесяти.

– Ну, проходите, – он улыбался вроде спокойно и даже доброжелательно. Но чувствовалось в нем вечные напряжение и подозрительность, свойственная людям противозаконных видов деятельности.

В горнице мы с Фадеем уселись за длинный стол, прикрытый серой холщовой скатертью. В доме царили безукоризненные, но унылые порядок и чистота, свойственные аккуратистам-мужчинам и напрочь лишенные теплоты женского присутствия.

Хозяин поставил на стол крынку молока, глиняные кружки и положил буханку свежего хлеба с умопомрачительным запахом. Надо же неизвестно какое, но начальство уважить. В бывших панских краях это у народа в крови.

Я вытащил из сумки кожаную папку и начал ее неторопливо расстегивать.

– А хозяйки чего нет? – спросил Фадей.

– Сбяжала десять годков назад, – говорил Проводник по-русски, но с мягким малоросским говорком. – Оставила дочку и сына. И сбяжала. Заезжий интеллехент окрутил.

– Бабы, они легкомысленные, – важно отметил Фадей. – Как загорится у них – то запирай ворота.

– Дети как подросли немного, в город к брату подались. Там, говорят, как оно… Что за слово такое… Во, прескептивнее!

– Перспективнее, – поправил я.

– Вот все вы, ителлехенция, знаете, – с оттенком скрытого недоброжелательства протянул хозяин.

Я извлек бумаги, которые мне вдоволь напихал в папку Стасов для прикрытия. И осведомился:

– А чего сами-то в город не едете?

– Сдался мне тот город! Тут хозяйство.

– Крепкое хозяйство.

– Все своими руками. Не кулак какой-то.

– Дельце к вам, Порфирий Порфирьевич.

– Ну так показывай бумагу, – кивнул Проводник на папку.

– Более деликатное дельце. Нужно кой-кого через границу перебросить, – я внимательно посмотрел на хозяина.

Жаль Распопов никаких паролей не знал, иначе можно было бы поинтереснее разговор построить. Ну уж что имеем.

– Чего? – уставился на меня Проводник.

– Через границу перевести.

– Это вам, люди добрые, к пограничникам да к НКВД. Они такие разрешения дают.

– А нам без разрешения.

– Вот что, – нахмурил брови Пониделко. – Попили молочка. Погостили. Пора и честь знать. Я такими вещами не занимаюсь.

– Да неужели?

– Наговорят балаболы всякие глупости… Так что, если других делов нет, идите, гости дорогие, подобру-поздорову.

– Как-то не складывается у нас разговор, – вздохнул Фадей.

– Да нет никакого разговора, – криво улыбнулся хозяин дома. – Так, шуткуем понемногу.

– Только НКВД шуток не любит, – я продемонстрировал удостоверение.

Что на дурака разговор пройдет, мы не слишком надеялись. Но это неважно.

Проводник невольно скосил глаза в сторону, где у него было ружье.

– Только глупостей не надо, – порекомендовал Фадей. – У нас пока мирный разговор. А вот чем он закончится…

– Я ничего про эти дела не знаю!

– А мы тебе напомним, как ты белогвардейцев в СССР приводил, – зло процедил Фадей. – А за это стенка – дело решенное.

– Доказать еще надо!

– Ой, я вас умоляю, не делайте мне смешно, как говорят в Одессе, – расплылся в улыбке Фадей. – Ты не перед судом присяжных краснобайствовать будешь. Тебя даже не спросят, а в расход пустят. По решению Тройки.

Проводник насупился:

– Несправедливость чините!

– Как школьник пререкаться будешь? – спросил я. – Вопрос у нас принципиальный. Сдается, у тебя тут семейный подряд. Старший сын помогал. Жена бывшая знала. Семейная контрреволюционная организация.

Проводник не выдержал. Вскочил и ударил кулаком по столу:

– Семью не трожь!

И тут же Фадей умелым ударом ладони в грудь отправил его обратно. Проводник скривился от боли и часто задышал.

– Ты своих нервов тут не показывай, – попросил я вежливо. – И не таких видали. Думай лучше о том, что за собой в яму близких своих утащишь.

– Да ни при чем они!

– А это дело такое – как повернешь, – заметил Фадей.

Проводник налил из крынки молока, сделал несколько глотков. И с чувством досады бросил опустевшую чашку в угол – хорошо, не в нас.

– Будем по делу говорить? Резона нет попусту с тобой лясы точить. Решай, – я постучал по циферблату часов. – Мы люди государственные. Наше время дорого.

Душу Пониделко просто черти на части драли. Ему хотелось послать нас куда подальше, а лучше грохнуть на месте. Или сбежать. Все его существо противилось тому, чтобы согласиться отдать себя в добровольное рабство. И вместе с тем крепкий крестьянский ум твердил о том, что выхода не осталось. Приперли к стене по всем статьям. И слово «нет» – это уже не для него.

– Буду говорить, – наконец угрюмо произнес он…

Признался он в своей антигосударственной деятельности. А потом начал выдавать, кого за последнее время переводил. Стахановец чертов – перетащил уйму народа. И ни разу не наследил.

– Раньше мало было, – сказал он. – Теперь косяком пошли. Вон, два перехода за месяц. Обещали больше.

Он начал выдавать подробные описания тех, кого перевел, – хорошо расписывал, с подробностями.

– Еще был такой, – нехотя цедил Проводник. – Белая кость. Офицер. От него за версту их сволочным духом несет.

И он в подробностях обрисовал нам Ревизора!

– Я его туда-сюда за последние два года раза три таскал. Он сам говорил, что я самый надежный… Был надежный, – махнул горестно рукой Проводник. – Да сплыл… В общем, арестовывайте. Но семью не трогайте. Уговор у нас такой.

– Чего сразу арестовывать, – вкрадчиво произнес я. – Мы же не звери какие. Работай дальше, Порфирий Порфирьевич. Дерзай. Осваивай новые проходы через границу. А мы тебе поможем.

– Это вы чего? – недоуменно посмотрел на нас Проводник.

– Живи как жил. Только мы должны знать, кого и куда ты переводишь. Все понятно?

– Да куда вы меня толкаете? – взвился Проводник. – Если узнают, убьют же! И меня. И семью.

– Это да. Семью лучше подальше перевезти. И мы тебе поможем с этим – хорошо всех пристроим, – сказал Фадей. – И тебе спокойнее будет. И нам в случае чего – если ты самым умным себя вообразишь.

– Да был бы умным, не говорил бы с вами сейчас.

– Умный будешь, когда согласишься с нашим предложением.

Проводник помолчал, потом махнул рукой:

– Если коготок увяз… Что с вами поделаешь.

– А вот как работать с тобой будем – сейчас и обмозгуем под молочко…

Когда мы покидали дом и прощались с хозяином, на пороге я подал жестом условный сигнал наблюдавшему за обстановкой в бинокль Стасову – мол, все в порядке. Стрелять ни в кого не надо, войска и пожарная команда не требуются. Отбой тревоге.

Шли мы от Проводника по селу спокойно и вальяжно, кивая встречным местным.

– Здравы будьте, девоньки, – Фадей раскланялся с идущими навстречу дамами в телогрейках и с лопатами в руках. В ответ смех и подначки. Веселый тут народец.

– Как думаешь, не обманет? – спросил я, нагибаясь и поднимая с земли ветку с листьями.

– Какой там обманет! – отмахнулся небрежно Фадей. – Он понимает, что его семья у нас в заложниках.

– Жалко, что этот канал не единственный.

– Но надежный. Они так считают. Иначе Ревизор через него не ходил бы. Это у нас теперь козырный туз в рукаве, Ермолай… И погода здесь хорошая, – Фадей подставил свое лицо весеннему солнцу…

Глава 5

Первого мая я любовался красочной, полной энтузиазма и задора демонстрацией трудящихся. Руководители партии и правительства на трибунах. Колонны рабочих Москвы, в одной из которых шла Антонина вместе со студентами Бауманки. Все радовались весне, единству, светлому будущему.

На киноэкраны вышли очаровательная комедия «Подкидыш» и героический эпос «Щорс». Страна чествовала героев-летчиков Гордиенко и Коккинаки, которые совершили тяжелейший суточный беспосадочный перелет и прибыли в Нью-Йорк прямо к открытию Всемирной промышленной выставки. Кстати, советский павильон на этой выставке представлял из себя нечто уникальное. Один семиметровый макет Дома Советов из редких камней весом в двадцать тонн чего стоил! А еще огромная хрустальная карта Москвы, много чего другого. Мир должен видеть достижения социализма… Привычно открывались новые заводы и научные институты. Трудовые коллективы отчитывались о стахановских достижениях. И погода была ласковая, искристая и зеленая.

Но не бывает так, чтобы все светло и красиво. 11 мая начались ожесточенные бои с милитаристской Японией на реке Халхин-Гол, что в Монголии недалеко от границы с Маньчжурией. Самураи быстро забыли урок своего прошлогоднего поражения на озере Хасан и снова дергали за хвост русского медведя. И по новой ведь огребут по самое не балуй. Но чего это нам будет стоить! И хотя в прессе были победные реляции – тапком зашибем, но я понимал – дело будет трудное и кровавое…

В общем, страна радовалась свершениям. А мы крепили антисоветское подполье. Это оказалось на редкость увлекательным занятием.

Представителем «Картеля» при контактах со «Святой Державой» был Станислав Абрамович, отрекомендованный Ревизором на встрече с «державниками» как его верный помощник. В наших документах он проходил под псевдонимом Нормировщик. А чего такого – Ревизор есть, пусть и Нормировщик будет.

Некоторое время встречи Нормировщика с лидером «державников» Асмоловым и нашим агентом Атлетом проходили на той самой даче в Баковке, где состоялось первое рандеву. Потом были определены другие точки в Москве, Подмосковье. Пересекались партнеры в деревенских домах, на квартирах, иногда просто бродили по паркам и лесным массивам.

Нормировщик был болезненно подозрителен и помешан на конспирации. Говорил:

– При нынешней шпиономании нельзя встречаться несколько раз в одном и том же месте. Верное большевикам быдло сразу побежит в НКВД – мол, проверьте, кто там мельтешит. Вот и проверят.

Сам он постоянно пытался проверяться на предмет наружного наблюдения. Да и вообще производил впечатление неврастеника. Есть люди, которые со временем вполне адаптируются к своему нелегальному, полулегальному или просто опасному положению. А есть такие, которых постоянное нервное напряжение постепенно вгоняет в пучину безумия. Но, несмотря на это, дела он вел жестко и разумно. И крепко стоял на своих позициях.

С большим трудом нам удалось установить личность Нормировщика. Им оказался Станислав Анатольевич Тюлькин, заместитель руководителя Всероссийского союза кооперации инвалидов.

– Хоть сам не инвалид, и то хорошо, – сказал я Воронову, принесшему эту весточку.

– Имеет все шансы им стать, – многообещающе произнес мой заместитель, с пионерским запалом все рвущийся к активным действиям.

Обложили мы Нормировщика агентами на работе. Поводили его пару дней на поводке, велев наружке не слишком усердствовать, дабы ненароком не попасть в поле зрения этого неврастеника-параноика. Разведчики продемонстрировали свои навыки во всей красе, использовав богатый арсенал приемов – сопровождающее и встречное наблюдение, «цепочки», «вилки», «лидирование», проводка по параллельным улицам. Не засветились. Не упустили. Но и ничего интересного не узнали.

Плужников дал указание заканчивать с этим оттачиванием профессиональных навыков слежки:

– Пусть на ком другом тренируются. А то и правда спугнем Нормировщика…

Приятным обстоятельством являлось то, что к нам рекой потекли благотворительные вспомоществования из-за рубежа. Пачки денег. Валюта и рубли. Валюта – для верхушки монархистов. Рубли – для массовки. Даже золотые царские червонцы у нас теперь водились. Партнеры не скупились.

Между тем сотрудничество «Картеля» и «державников» сдвигалось в интересную сторону. Нормировщика все больше интересовало наличие у «Святой Державы» боевых дружин.

– Есть кое-что, – заверял его Асмолов.

Но количество боевиков явно не удовлетворяло партнеров. И Нормировщик настойчиво твердил:

– Мало!

– Где их брать?! – возмущался Асмолов.

– Надо как-то готовить. Обучать военному делу. Из преданных функционеров и идейно-сочувствующих.

– Это вам не Европа, где под видом скаутских лагерей можно боевиков штамповать, – резонно отмечал Асмолов.

– Думать надо. Нужны соратники, способные держать в руках винтовки. И как можно больше.

– А сами винтовки?

– Вы заверяли, что у вас еще с царских времен, ну а также от разделяющих наши цели красных офицеров образовались некоторые запасы.

– Образовались, – соглашался Асмолов. – Но не тех масштабов, которые вам нужны.

– Думаю, и это решим.

Еще «Картелю» нужно было как можно больше информации по военному потенциалу страны и движениям на вершине советской властной пирамиды. Сами политические течения и направления не слишком интересовали. Куда больше волновали внутрипартийные конфликты, конкретные данные о руководителях среднего и высшего партийного звена, включая семейное положение, пристрастия, места проживания, окружение, взгляды и морально-волевые качества.

Все просьбы щедро подкреплялись новыми суммами. Часть мы приходовали в доход государства. Часть пускали на поддержание штанов «Святой Державы» – своих соратников она должна была подкармливать, ведь многие сотрудничали из чисто денежных соображений. А еще немножко мы оставили в отделении на непредвиденные оперативные расходы, когда не будет времени выбить деньги по инстанции. Понятно, делалось это с благословения Плужникова.

Чтобы держать «Картель» на крючке, приходилось постоянно подпитывать его разведывательной информацией. Передавали мы ее небольшими порциями. По большей части она была достоверна и, по моему мнению, достаточно важна. Вручал мне очередной пакет сведений лично Плужников. Наверху вели какую-то свою игру, рассекречивая некоторые закрытые стороны наших реалий и играя на нервах противника.

Все это было, конечно, хорошо. Но пока не давало нам ничего конкретного и радикального в борьбе с антисоветским подпольем. Однако вот так прямо и немедленно победных реляций от нас наверху не ждали. Начальство понимало – идет период взаимного притирания друг к другу и проверок на вшивость. А за пару дней это не делается.

В конце мая пошли первые реальные подвижки, свидетельствующие о переходе отношений на новый уровень доверия. Нормировщик встретился с Асмоловым в парке «Останкино», где под вековыми дубами и соснами на постаментах гордо возвышались гипсовые пионеры с горнами и девушки с веслами. И попросил помощи в поиске места лежки для прибывшей в СССР из-за рубежа группы.

– Это возможно? – спросил он.

– Возможно все, – Асмолов кинул заранее припасенные очищенные орешки спустившейся по стволу дерева рыжей пушистой белке. – Вы нам средства. Мы вам…

– Средства будут.

– Тогда будут и лежки. И новые возможности. Они вам понравятся.

– Какие возможности?

– Как любили говорить в старорежимные времена – полное обслуживание прибывающих. Легализация. Места жительства и работы. Почтовые ящики. Ну и, конечно, документы.

– Документы? – вяло встрепенулся Нормировщик.

– У нас хорошие позиции в паспортных службах. Настолько, что можем, не в массовых масштабах, конечно, делать паспорта и справки.

– Нет, в этом, пожалуй, пока нет нужды.

– Ну как скажете.

– Уж по документам наши партнеры в Европе работать научились. Там полиграфические технологии, которые России не снились, да и не приснятся долгие годы, – и такое благоговение перед европейскими достижениями читалось в интонациях голоса Нормировщика, что славянофила и монархиста Асмолова аж передернуло.

– Тогда этот вопрос снимается…

Пристроили мы эту группу из четырех человек в Серпухове. Угрюмые личности явно уголовного склада, от которых не то что доброго – вообще никакого слова не дождешься. Больше они походили на заправских лесных разбойников. В оперативных материалах их так и назвали – «душегубы». И в отношении них у меня были нехорошие предчувствия.

Бог с ними, с предчувствиями. Главное, что началась новая веха нашей работы. Теперь вредные насекомые начинают слетаться из-за рубежа именно на наш огонек. Теперь бы не спугнуть.

Начались подвижки и по другим направлениям. В один прекрасный майский день заявился Фадей с весточкой с Украины:

– Заработали наши «Ворота». Проводник получил задание.

Выслушав в подробностях известие, я кивнул:

– Лишь бы не сглазить.

– Ребята справятся, – заверил Фадей…

Глава 6

В конце мая первый раз у меня выдались полноценные выходные, когда не было неотложных служебных дел. И мы с Антониной отправились в дом отдыха на реке Клязьме.

Там на берегу в живописном месте раскинулся комплекс дощатых домиков, разделенных на небольшие комнатки. Одна из них досталась нам.

С погодой повезло. К концу мая пришла настоящая жара. А жара не холод. Жару я люблю.

Мы отлично провели время. По большей части соседи наши были из смешливой и шумной молодежи. Мальчишки и девчонки беззаботно флиртовали друг с другом, с восторженным визгом кидались в воду, азартно бились в волейбол и бадминтон. Спортивные, подтянутые, целеустремленные, полные оптимизма молодые люди Страны Советов. Новое поколение, которому предстоит достраивать то, что мы начали. Они искрились беззаботным весельем и считали, что и дальше в их жизни будет только радость.

Рядом была лодочная станция, являвшая собой дощатую будку смотрителя-кассира и хлипкий покачивающийся пирс со сдаваемыми напрокат лодками. Мы покупали билетик, получали весла. Спрыгивали в лодку, на самом дне которой плескалась вода и лежал ковшик, чтобы ее вычерпывать. И пускались в вояж по извилистой реке на два оплаченных часа.

Скрипя уключинами, я методично работал веслами, с удовольствием вспоминая, что такое добрая физическая работа. Правда, двухпудовую гирю я тягаю ежедневно. Но размеренный труд веслами на свежем воздухе – это нечто гораздо более значительное. Наслаждение игрой мышц и радость физических усилий отлично отгоняют дурные мысли и разряжают нервное напряжение.

В общем, я греб, как на галере, а расслабившаяся в купальнике на носу лодки и вся в неге и удовольствии Тоня приветливо махала рукой гребцам и пассажирам встречных лодок, а также скучающим рыбакам на берегу. Ей с улыбками и приветственными возгласами махали в ответ…

Хорошо, что в выходные мне дали спокойно отдохнуть. Хотя и донимали назойливые мысли, как там обстоят дела на границе с Проводником. Но тут от меня ничего не зависело.

Понедельник взбодрил меня основательно. Пришла шифротелеграмма. Система «Ворота» сработала на отлично. Проводник успешно провел через границу первую подконтрольную партию.

Задумка была простая. Проводник по заданию контрреволюционного подполья переводит людей на нашу территорию. Мы берем их под плотный контроль. А дальше делаем с ними что хотим, исходя из оперативной необходимости.

Звучит вроде незатейливо и элементарно. Но когда доходит до деталей – тут нарисовывается гора проблем высотой с Эверест. Как Проводник сообщит о переходе своему куратору в НКВД? Как передаст нарушителей границы под наблюдение? Да и как осуществить само наблюдение?

Лейтенант Стасов из областного УНКВД с самого начала заверил, что все будет в порядке. Им уже удавалось исполнять такие номера. И действительно, проявил себя большим специалистом. Была разработана целая система сигналов и кодов. Тысячи возможностей даже в глухом лесу подать о себе весточку, оставить напоминание. Но главное, председатель сельсовета был надежным агентом НКВД. И в его обязанности входило передать информацию о том, что Проводник вышел на дело. Тут даже не обязательно встречаться в сельсовете. Была проработана целая система сигналов оповещения, типа кинутой на крыльце дерюги или лишнего кувшина на штакетнике. Тут уж нет предела оперативной фантазии.

Сельсовет находился в приграничной зоне, поэтому был снабжен телефонной связью. Так что председателю оставалось только снять трубку, потребовать соединить с определенным номером и назвать кодовые слова. Что он и сделал в один погожий майский день.

Переправляемую группу Проводник должен провести через две контрольных точки. А затем вывести в оживленное место, ближе к районному центру, где с прошлого года имеется автобусное сообщение с областным центром. И там их уже с нетерпением будет ждать наша разведка.

Прошло все без сучка и задоринки. Проводник успешно вывел вражескую группу из трех человек на точку и передал под контроль службы наружного наблюдения.

Этих незваных гостей СССР оперативники без эксцессов довели до Москвы и уложили в адрес в Измайлово. По дороге различными ухищрениями выяснили, под какими именами, с какими паспортами и справками передвигаются эти люди.

Легенда у группы заброски была простая. Бригада лесозаготовщиков, отработав на Севере, двинула на юга, а в итоге пригрелась в Москве. Эти фальшивые работники пилы и топора якобы дали себе положенное законом время на отдых, после чего намеревались найти работу в столице или в другом приличном городе.

С учетом того, что это была первая группа, прошедшая через нашу нелегальную переправу, гостей мы ласково окрестили «первенцами».

– Ну что, с почином. Виртуозно сработали. Членам опергруппы от меня благодарность, – сказал Плужников после моего доклада.

Группу решили пока не брать. Воронов привычно твердил о том, что мы просто своими руками увеличиваем поголовье врагов, тогда как его сокращать надо ударными темпами. Но вынужден был согласиться, что сейчас арестовать их – это спалить Проводника.

Так что подождем. Посмотрим. Группа эта не последняя. Ее можно с толком использовать в нашей оперативной игре. У меня были некоторые наметки.

В общем, пока вся операция протекала в штатном режиме. Как мы и задумывали.

Ну а потом резко вильнула в сторону. И началось такое, что седых волос на моей лысой голове сильно прибавилось…

Глава 7

В кабинете с утречка, просматривая новые документы и приказы по наркомату, я наткнулся на новую инструкцию «Об основных критериях при отборе кадров для службы в органах НКВД СССР». Тратить время на нее сначала не хотелось. Расписаться, что ознакомлен, – и достаточно. Но взгляд зацепился за одно слово, потом за другое. В результате прочитал этот довольно странный документ от корки до корки.

Его лучше было назвать инструкцией по выявлению дегенератов. Как там сказано: «При исследовании семейной жизни кандидата, пристальное внимание обращать на многодетные семьи. У дегенеративных матерей часто случается так, что чем больше они грешат, тем больше детей. Это, в свою очередь, отображается на детях, а хуже всех бывает последний ребенок». И не поспоришь.

Тщательно разобраны были в инструкции признаки дегенерации. Тут и нервные тики, и шепелявость. Горбуны, карлики. Даже люди с разноцветными глазами туда записаны. При этом постоянные ссылки и на опыт инквизиции по выявлению всякой нечисти, и на Петра Первого, который запретил горбатым давать показания в суде. Большие родимые пятна на голове – тоже по наработкам инквизиции есть признак дегенерации и одержимости… Межрасовые браки, притом исключительно с евреями, – таких в органы НКВД не пускать. Также к нам не допускались инфантилы и люди с преждевременным умственным и эмоциональным старением.

«Демонические черты. Олицетворенное зло. Больше присуще в творчестве поэтов. Основными чертами ума демонических натур являются: многоречивость, наклонность к спору, к софизмам и диалектике, сухая логика и умственный формализм, пытающийся стать выше чувств и совести.

На первом плане стоит сильно развитое чувство гнева и органическая стихийная гневность, которая часто достигает размеров страсти и с трудом поддается обузданию. Очень легко переходит в злобу, злопамятство, мстительность. Существует наклонность к постепенному усилению в себе личного начала, личных интересов, борьбы и враждебности. Нравственный дальтонизм усиливает гордость, самомнение, что ведет к неуважению и презрению к людям. Гордость у дегенератов является такой же глубокой чертой характера, как и гнев. Для дегенератов непонятно идеальное, общественное, а понятно личное. Дегенераты лишены общественного стыда».

Какое-то странное впечатление от этого документа. Слабо он вяжется с материализмом и тезисом, что все люди – братья. Зато так и тянет от него средневековым мракобесием, смешанным с жестким и эффективным прагматизмом. Эдакий современный «Молот ведьм». Возникает ощущение, что авторам документа, а также тем, кто направляет деятельность нашего наркомата в нужное русло, ведомо нечто тайное и тщательно сокрытое.

Ну а вообще все верно. Нашей службе не нужны дегенераты, стяжатели, карьеристы, озлобленные человеконенавистники и манипуляторы. Зато мы позарез нуждаемся в квалифицированных, инициативных, умных исполнителях, лишенных дефектов в эмоциональной сфере. А кому качать личные амбиции – это найдется среди политиков.

Я положил инструкцию в сейф и уже собрался идти в нашу столовую на обед, как затренькал телефон. И меня стали грузить бессмысленными словами – мол, сообщите Сидорову, что Машка запорола заказ.

– Вы не туда попали. Это государственное учреждение, – ответил я и положил трубку. Задумчиво почесал переносицу.

Звонили с конспиративного передаточного пункта. Сидит человек в каком-нибудь неприметном месте, курит, ворон считает и наблюдает. А тут ему агент знак подает – мол, нуждается в экстренной встрече, например по пятому варианту. И эту информацию передают мне по телефону условленным текстом. Это если в общих чертах. Детали никому не интересны – их существует миллион.

Вот таким способом только что запросил агент Казбек незамедлительную встречу по высшему уровню конспирации. То есть лидеру «державников» Асмолову нужно было в кратчайшие сроки переговорить со мной. Учитывая его ровный, спокойный характер, а также то обстоятельство, что раньше ничего подобного не случалось, должно было произойти нечто из ряда вон выходящее. Он имеет срочную и важную информацию и боится, что находится под колпаком.

Экстренной точкой контакта была фотомастерская на Баррикадной улице.

Парадные фотографии себя любимого, да еще в изящных деревянных резных рамочках, да на стенах, сейчас в моде. Поэтому и вопросов, зачем гражданин заявился в фотомастерскую, ни у кого не будет. Хочет он свою фотографию в рамочке – и отлично! Потому как человек без своей фотографии в рамочке становится подозрительным.

Я прошел в фотомастерскую с черного хода, очутился в тесной полутемной комнатенке. Все стены там были увешаны парадными фотографиями. Орлы-военные с прямой выправкой в обнимку с улыбающимися женщинами. Важно взирающие отцы семейств с женами и детьми. Современная техника фотографии добавляет людям степенности, а запечатленному мгновению – значимости.

Вскоре появился Асмолов.

– Что стряслось, Лев Дмитриевич? – спросил я, пожав руку взволнованного агента.

– Да «душегубы» эти, которых мы пристроили в Серпухове по просьбе партнеров. Нормировщик объявил, что мы должны в знак плодотворного сотрудничества оказать им помощь.

– А что им еще надо?

– Да ничего особенного. Просто помочь взорвать железнодорожное полотно. И пустить под откос эшелон с военной техникой.

– Хороший заход. Основательный. И что вы?

– А что я? Спросил, стоит ли дело риска? Получил утвердительный ответ. Сам высказался туманно – мол, мы готовы на хорошее дело всегда. Потому как, если долго не будет дела, организация деморализуется и развалится. Но один я такие решения не принимаю. Попросил немного времени. Завтра должен ответить окончательно.

– Это вы тактически верно поступили, – кивнул я.

Дальше я вытянул из него все подробности намечающегося террористического нападения. На «державников» ложилось сопровождение террористической группы к месту и помощь в доставке взрывчатки. По задумке, поезд должен был сойти с рельсов в Калининской области. Притом целью было не просто угробить как можно больше красноармейцев. Техника, закрытая тентами, будет разбросана вдоль полотна, и ее надлежит сфотографировать. Можно издалека – объектив позволяет. Но лучше поближе, чтобы зафиксировать детали. Сами «душегубы» не справятся. А с ресурсами «державников» дело может выгореть. Это явится доказательством тесной дружбы, а также свидетельством того, что «Святая Держава» подготовлена к серьезным совместным делам.

– Экзамен, значит, на профессиональную пригодность, – задумчиво произнес я.

– Похоже, что так, – кивнул Асмолов. – Что делать будем?!

– Не знаю, – сказал я. – Но вечером узнаю.

Вернувшись на Лубянку, я взял с собой Воронова, и мы отправились к Плужникову. У того было совещание, так что пришлось полчаса прождать в приемной.

Комиссар государственной безопасности был немного взвинчен – видимо, совещание прошло на повышенных тонах.

«Ну ничего, мы тебе сейчас еще нервы потрепем», – с неуместным злорадством подумал я и расписал в красках ситуацию.

Эмоции заместитель наркома демонстрировать не стал. Наоборот, собрался и успокоился. Барабаня карандашом по столу, помолчал с минуту. Потом произнес бесстрастно:

– Чего-то подобного следовало ожидать.

– Как нам реагировать? – спросил я. – Брать их надо. Или ликвидировать.

– И вся операция коту под хвост, – произнес неодобрительно Плужников. – Это разумно?

– Но люди погибнут! – возмутился Воронов.

– Люди всегда гибнут. У человека судьба – пожить и погибнуть. И хорошо, когда за правое дело.

– И что вы предлагаете? – поинтересовался я.

– Надо помочь «душегубам». У нас же соглашение.

Честно говоря, зная Плужникова, я боялся услышать нечто подобное.

– Чего молчите? – комиссар госбезопасности усмехнулся, глядя на наши осунувшиеся физиономии. – Ответственность беру на себя.

– Да не в ответственности дело! – воскликнул я. – Но своими руками…

– Обдумаем меры по минимизации вреда, если все же теракт состоится. Но уклониться мы не можем.

– Вот же жизнь наша кривая! Так и будем помогать взрывать советских людей? – вздохнул я горько.

– Святым хочешь быть, Ермолай? Святых в нашей службе не водится. А чтобы с чертями бороться, порой приходится самим таковыми быть… Мы не имеем права погубить операцию. Что бы ни произошло. Ты многого не знаешь…

Плужников вытащил из стола и проглотил таблетку, запив водой из граненого стакана. Подержался за бок.

– Совсем вы приуныли, товарищи чекисты, – он неожиданно улыбнулся. – Надеюсь, обойдется все.

– Вашими бы устами, – буркнул я угрюмо.

Ну что, приказ получен. Будем готовить террористический акт против бойцов и имущества Рабоче-крестьянской Красной армии.

Побудем чертями, как сказал Плужников. Эх, не завидую я ему. Принимать такие решения… И себе не завидую. Но есть такие слова – высшая необходимость и приказ. Они так же неумолимы, как природные явления. И не в наших силах с ними бороться. В наших силах только выполнять приказы четко и в срок…

Глава 8

Асмолов получил от меня задание – оказывать полное содействие «душегубам» в подготовке акции. И по возможности делать то, что они просят. В рамках разумного.

– Вы отдаете отчет в том, что требуете? – спросил он.

– Еще как отдаю, – усмехнулся я.

И машина террора заработала.

За последующие два дня «державники» провели рекогносцировку на месте, которое отлично подходило для теракта. Прикинули время и маршрут отступления. Заодно меры конспирации, чтобы не попасть в поле зрения тех, кто будет расследовать происшествие.

Фадей все приготовления воспринимал совершенно спокойно и только хмыкал по поводу моей нервозности:

– Чего ты напрягся, Ермолай? Сидим тихо. Дышим ровно. И все само утрясется.

Но у меня дышать ровно не получалось. Сердце кололо от неправильности и вместе с тем неизбежности происходящего. Вместе с тем, участвуя в этих планах, я поймал себя на мысли, что начинаю мыслить как диверсант, а не как контрразведчик. Добросовестно прикидываю, как лучше провести акцию и исполнителям остаться живыми. Ну и, конечно, как красивее доложить об успехах за границу. Вот что значит профессиональный перекос в сознании.

Хуже всего – военный эшелон не отменишь. И сильно людей в нем не поубавишь. Кто знает, может, у «Картеля» есть осведомитель в воинской части. И если именно на этот рейс не отправится сопровождение по стандартной штатке – это будет четкий сигнал о том, что «державники» работают на чекистов.

Неумолимо подобрался тот самый день в начале июня, когда все должно было произойти. И мне пришлось лично дать отмашку на начало операции. Колесо неотвратимо закрутилось.

Грузовичок, который предоставил Асмолов, вскоре загрузит «душегубов», а также оружие, фотоаппаратуру и взрывчатку. Диверсанты уже обставились с нашей помощью соответствующими документами, чтобы их не проверил какой-нибудь милицейский патруль, и готовы к выдвижению. Место встречи с «душегубами» – село Васильково в Калининской области.

В тот день на работе я выполнял обязанности механически. Кого-то отчитывал. Выслушивал доклады. Пытался вникнуть в агентурные докладные. Но мысли витали далеко. Сейчас благодаря мне и моим хитроумным планам, возможно, убивают советских людей. Молодых парней, красноармейцев. Бывало, конечно, в жизни всякое. И похуже случались варианты. Но это вовсе не значит, что к такому можно привыкнуть. Совесть – она штука бескомпромиссная и однозначная. Или она есть, или нет. А если есть, то покоя не даст.

Воронов тоже ощущал себя не в своей тарелке. И только привычно гнусаво напевал под нос упаднические песни, похоже, эмигрантские:

«Эх, гитара, что звенишь несмело, Довольно тебе плакать надо мной».

Я не выдержал и прикрикнул:

– Слушай, Никита Алексеевич, не нагнетай тоску!

Один Фадей не терял бодрости духа. Вот же у человека железная нервная система и минимум посторонних терзаний. У него склад психики такой: есть событие – есть реакция. Нет – так и не надо дергаться и переживать. Проблемы решаются по мере их поступления. А от излишних эмоций нужно уметь дистанцироваться. Не та работа, чтобы все беды мира пропускать через себя.

Дежурный по наркомату был уведомлен, чтобы обо всех террористических актах и катастрофах незамедлительно сообщать мне. Но пока внутренний телефон молчал.

Так и протекал в напряжении час за часом.

Ближе к вечеру на связь вышел Атлет. Позвонил с телефона-автомата. Голос у него был оптимистично-приподнятый.

– Ну как, отправили бабушку? – с замиранием сердца спросил я.

– Да не-ет, – протянул Атлет нараспев. – Отказалась бабушка. Говорит, не поедет никуда. Ей и здесь хорошо.

Рука моя, сжимавшая со всей силы трубку, дрогнула. И невольно вырвался вздох облегчения.

– Ну, пускай поживет здесь, – сказал я.

– Так никто ж старую не гонит…

Фадей с Вороновым, сидевшие напротив меня, пожирали меня глазами.

– Отбой, братцы, – я с силой опустил черную эбонитовую трубку на аппарат. – От теракта «Картель» отказался. Пойду начальство обрадую.

Плужников выслушал меня внешне совершенно невозмутимо. Хотя я видел, как дрогнули его пальцы, сжимавшие авторучку, а взгляд потеплел, и из него ушла, будто растворилась, какая-то отчаянная, когда нечего терять, злая решимость. Тоже же не железный, хотя и кажется им.

– Что и требовалось доказать, – произнес он с напутственным превосходством. – Это была обычная проверка лояльности.

– Как мы и надеялись.

Я молил Бога, есть он или нет – неважно, чтобы это была лишь проверка. Имелись основания так считать. «Картель» сейчас концентрирует все свои силы и озабочен тем, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. А тут – такой теракт, громкий и, в принципе, бестолковый. Подозрительно. Но вместе с тем немалый шанс был, что акция планировалась на самом деле.

Теперь ситуация окончательно прояснилась. У «душегубов», напоминающих обычных уголовников, была роль расходного материала. Если их прихлопнет НКВД при совершении террористической акции, то и не жалко – наверняка они ничего не знают и в случае ареста никого не сдадут. И это будет свидетельством того, что «Святая Держава» не что иное, как детище НКВД. Скорее всего, Нормировщик это время прячется в каком-нибудь логове и выжидает результата, чтобы самому не попасть в лапы чекистов при неблагоприятном раскладе. Но теперь он успокоится. Потому что «Святая Держава» свою часть договора выполнила честно, продемонстрировав лояльность высшего уровня.

Ну что, будем работать дальше…

После этой проверки стало сразу ощутимо, что отношения двух подпольных организаций начали резко укрепляться. По просьбе «Картеля» мы легализовали шесть человек, перешедших из-за рубежа или находившихся на нелегальном положении.

– Ну вот, работа переходит на деловые рельсы, – удовлетворенно заключил Плужников на совещании по агентурной разработке «Корона». – Еще шесть вполне реальных врагов у нас под колпаком.

– Система заработала, – кивнул Воронов удовлетворенно. Он постепенно начинал признавать, что задумка имеет право на существование. И не стоит всех сразу ставить к стенке, а оперативные игры порой более полезны.

– И все же этого недостаточно, – отметил Плужников.

На его столе зазвонил внутренний телефон. Он поднял трубку, выслушал, кивая:

– Да. Да… Передайте особоуполномоченному, что я занят. Освобожусь через пятнадцать минут.

Он бросил трубку на аппарат. Поморщился как-то болезненно.

Я видел, что последние дни самообладание давалось ему все тяжелее. Неудивительно – внутри наркомата дела заваривались крутые. Как я и думал, продолжали активно выковыривать близких Ежову и скомпрометировавших себя сотрудников. Слава те господи, наше отделение пока эта опасная суета обходила стороной. Но Плужникову было нелегко. Особоуполномоченный – это тот, кто ведет расследование по сотрудникам. Похоже, просился на прием к заместителю наркома с очередными дурными вестями.

– Когда же они угомонятся все? – покачал головой Плужников, потом махнул рукой. – Ладно. Вернемся к «Картелю». Надо его подтолкнуть. Убедить, что с легализацией агентуры без нас не обойтись.

– Каким образом? – спросил я.

– Где сейчас твои «первенцы», которых Проводник через «окно» провел?

– На съемном жилье за рабочим поселком Измайлово. Изредка вылезают. Мы за ними присматриваем.

– «Картель» уверен, что «державники» о них ничего не знают, так что подозрений в любом случае, как дело ни повернется, не будет… А сделаем вот что…

Плужников выдал свой план. Достаточно простой и банальный, хотя и требующий виртуозного исполнения. Ну что же, как все банальные планы, он имел хорошие шансы на успех…

Глава 9

Теплый и ласковый полдень. Прозвенел сигналами, простучал колесами на стыках рельс по Сретенскому бульвару темно-зеленый трамвай под номером 23, переполненный, с висящими на подножках пассажирами. Прошелестела легко и весело, как летний ветер, оживленная компания московских студентов – очаровательные девушки в легких пестрых платьях и молоденькие ребята в серых костюмах. Прошагал тяжелой поступью военный патруль, высматривающий военнослужащих, нарушающих форму одежды. Прошуршал шинами грузовик с цистерной, надписанной «Вода».

На углу разгорался спор между овощной лоточницей и покупателями. А рядом отпустил довольного клиента с идеально вычищенными коричневыми ботинками старый чистильщик обуви – смуглый ассириец, сидящий на пороге своей будки уже тридцать лет.

Большинство чистильщиков в Москве были такими вот ассирийцами, нашедшими для себя узкую экономическую нишу. Щетки, бархотки, крема – в будке они на все вкусы и цвета обуви. Воспитанный человек не может ходить в грязной обуви. Москва – город воспитанных людей. Поэтому чистильщик никогда не останется без работы.

Мимо будки неторопливо прошли двое статных, спортивного вида парней – один блондин, с короткой стрижкой, другой – с пышной рыжей копной волос и россыпью веснушек на лице и руках.

– Чищу, полирую обувь дорогую. И дешевую чищу тоже, она от того смотрится дороже! – чистильщик завел сочиненный им в творческих муках стишок – благо русским языком, в отличие от многих своих земляков, он владел в совершенстве. Нормальный стих получился. Не Маяковский, конечно. Но получше, чем у извозчиков – типа «едь на кобыле, не будет зад в мыле».

Сонная полуденная суета. Процокала неторопливо копытами по асфальту лошадь, таща телегу с бидонами молока. Проревел мотором древний легковой автомобиль, просигналив клаксоном неосторожному пешеходу.

Неожиданно эту идиллию омрачил громогласный пьяный рев, долженствующий означать пение:

– Очаровательные глазки очаровали вы меня-я-я!!!

Звероподобного вида, одетый в истрепанную робу субъект был сильно пьян и не менее сильно нуждался в компании. Желательно и в продолжении пьянки. Кандидатов на осчастливливание общением с его персоной вокруг было немного. Не с торговкой же овощами шашни крутить. Поэтому на подкашивающихся ногах он подвалил к спортивным парням, весь такой открытый, добрый и общительный.

– Господа. Товарищи. Братья! – вцепился он в блондина, точнее, в рукав его модной полосатой футболки. – Говорю тебе, как высокоразвитой особи, человеку с умными глазами. Дай опохмелиться!

Парень попытался вырваться, но пьяный неожиданно цепко перехватил его руку.

– Ну ты чего, не узнал меня? Я Памфилка Бутон. А ты Лепеха, гопота с городка строителей. Родные люди! Чего, забыл меня?

– Уйди, сука, – вырвав руку и взяв пьяницу за отворот грязной куртки, прошипел блондин.

Пьяный сделал шаг назад и непонимающе посмотрел на белобрысого. А потом завопил во весь голос:

– Э, народ, он меня нехорошим словом назвал!

И схватил белобрысого за грудки.

Блондин выматерился и опрокинул пьяницу на землю умелой подсечкой. Примерился наддать ногой.

На этом все бы и закончилось, но тут из-за поворота вырулили двое строгих милиционеров в летней белой форме, фуражках, хрустящих портупеях, на боку кобуры с наганами. Образцовый московский патруль 1939 года.

– Так, нарушаем, граждане, – сказал усатый, плотного телосложения сержант. – Приготовить документики.

– Пьяная скотина! – белобрысый кивнул на пьяницу. – Он на меня напал. Кого хотите спросите!

– Че, я на него? – пьяница встал на четвереньки. Покачиваясь, поднялся на ноги. – Да мы с ним в камере сидели вместе. Он же гопник известный.

– Нигде мы вместе не сидели! Мы рабочие с северов!

– Ну так пройдемте все. В отделении разберемся, – заключил сержант.

– Ну и пройдем, – маргинал набрал в легкие воздуха и взвыл авиационной сиреной: – С каким восторгом я встречаю твои прелестные глаза. А что-то в них я замечаю. Они не смотрят на меня-я-я.

Парни мимолетно переглянулись. И рыжий вкрадчиво произнес:

– Товарищ сержант. Да мы без претензий.

– Порядок нужен, – не слишком уверенно сказал сержант, глядя на пьяную скотину. – Хотя… Но документики все равно предъявите.

Рыжий протянул паспорт сержанту. Тот пролистал книжицу без особого интереса. Присмотрелся к реквизитам. Тут его лицо просветлело. И паспорт переместился в его карман.

– А вот теперь точно придется пройти.

– Почему? – изумился рыжий.

– Паспорт липовый. Вы чего, граждане хорошие, в бегах? Или из-за границы прибыли? Прямо из города Лондона?

– Ноги! – крикнул блондин и рванул что было силы.

Рыжий ударил сержанта кулаком так, что тот крякнул, согнулся и рухнул на колени. После чего дернулся вперед. Рядовой милиционер стремительно выхватил из заранее расстегнутой кобуры револьвер и нажал на спуск. Грохнул выстрел. Попадание!

– Стой! – крикнул рядовой блондину.

Но того уже и след простыл. Преследовать? Тут командир на асфальте сидит, еле дышит. И жулик загибается от огнестрела.

Подстреленный лежал и стонал, никто ему на помощь не спешил. Сержант прокашлялся, встал самостоятельно и прошипел:

– Здоровый бык! Руки как грабли!

С сиреной подкатил синий милицейский автобус. И забрал всех участников конфликта.

Через пару часов на бульваре появился местный участковый. Он делал обход, ища свидетелей происшествия. Таковых было мало. Только продавщица овощного ларька да чистильщик обуви.

– Ай, ничего я такого не видел! – тараторил чистильщик, сейчас в его речи ощущался заметный акцент. – Ох, пьяный такой, гадкий, задралася с парнями. Тут милиция наша народная! Все орут, как ишаки! Дерутся. Стреляют!

– Ты этих ребят раньше видел? – спросил участковый.

– Ах, не припомню. Память у меня такая, особая. Ботинки хорошо помню. А людей совсем не помню. Ботинок – я его весь знаю, и вдоль, и поперек. А человек для меня тайна.

– И ботинки их не помнишь?

– Не рассмотрел их ботинки. Покажи – может, вспомню.

Участковый заполнил протокол. И милостиво согласился, чтобы ему чисто из уважения почистили и так блестящие сапоги.

В процессе, разговорившись со словоохотливым чистильщиком, он сообщил по секрету:

– Непростые те ребятки оказались. Жалко один ушел.

– А другой?

– А другой помер. Кровью в автобусе истек.

– Ай, беда какая! – всплеснул руками чистильщик. – Молодой совсем. И не слишком ему патрульные помогали. Даже не перевязали.

– А чего вражине помогать? Паспорт фальшивый у него был. Хорошо сделан. Это или умельцы тюремные потрудились. Или настоящие враги из-за рубежа.

– Ай, шайтаны. А такие ладные парни были, культурные с виду! – только поцокал языком чистильщик.

– Но враг нас зря за дураков держит. Приноровились мы тайные метки вставлять, чтобы фальшивки сразу на глаз определять.

– О как! А если твоей метки нет? Так и любого заберут.

– Если только паспорт не в милиции выдан. Хотя иногда проходит у врага и с подделками все ладно. Но сейчас рейд по Москве, нас проинструктировали… Ладно, потрепались – и хватит…

– Правда твоя. Заболтались. Люблю поговорить. А тебе, товарищ начальник, работать надо. Покой наш от шайтана всякого беречь.

– Это ты сознательно говоришь. На то мы и поставлены, чтобы ты мог обувь спокойно чистить, а рабочий на заводе детали делать…

Глава 10

То, что произошло дальше со скрывшимся от милиции боевиком, в красках, напуская многозначительного тумана, со смаком расписал Великопольскому часовщик. В глазах связника одновременно вспыхивали и торжество – мол, знай наших, со всеми предателями такое будет, и затаенный страх – а ведь и со мной такое может приключиться.

Великопольский подумал, что у «Картеля» серьезные проблемы с кадрами. Нельзя в подполье на таких важных узловых точках расставлять озлобленных психопатов. Эх, то ли дело старый связной – обувщик Моисей Абрамсон. Вот же умная и матерая гнида была. Все по делу говорил, конкретно, моментально реагировал на обстановку и сам мог принять решение. И весомости в нем с его тихим ровным голосом было несоизмеримо больше, чем у этого павлина.

Картина сложилась следующая. Наша оперативная комбинация удалась. Мы знали, что «первенцы» – те, кого первыми передал в наши руки Проводник, выбираются со своей лежки в рабочем поселке обычно парой. Вычислили мы путем скрытого наблюдения их «почтовый ящик» – его держал чистильщик обуви на Сретенском бульваре. Ну а дальше состоялась народная самодеятельность с актерами, играющими приставучего алкоголика и наряд милиции. Получилось убедительно, прямо по системе Станиславского.

Для драматизма и демонстрации серьезности момента решили, что уйти должен только один «первенец». Второго надо подстрелить, да так, чтобы все были уверены – наповал. Чтобы потом не было вопросов, почему арестованный не привел госбезопасность к остальным.

Подстреленный на бульваре шпион выжил и теперь давал показания. Правда, толку было мало. О зарубежной деятельности НОБС мы и так знали достаточно. Канал переброски был под нашим контролем.

Со слов связного-часовщика, скрывшийся от милиции «первенец» устремил свои стопы на аварийную точку связи. Оттуда его переправили в укромное место в дачном поселке Ленино близ усадьбы Царицыно. Туда приехал сам Ревизор с двумя подручными. Выслушал сбивчивые оправдания агента очень внимательно. И придушил его мощными руками, с видимым удовольствием.

– Мы не можем рисковать, – отдышавшись, пояснил он соратникам. – Странно как-то он от милиции ушел. А почтовый ящик в лице чистильщика обуви пока заморозим.

Один из его помощников возмутился было:

– Зачем сразу душить?!

– Чтобы ты боялся, – рассмеялся Ревизор ему в лицо. – Знаешь, что такое страх? Это цемент. Какие бы ни были красивые и крепкие кирпичи из идей, мыслей, побуждений, патриотизма, но вместе их цементирует только страх. На нем держится все наше строение. И пусть боятся и чужие, и, что еще важнее, свои. И знают, что ошибки не прощаются.

Но, похоже, Ревизору просто нравилось убивать. Эти его постоянные готовность и даже не скрываемое желание уничтожить ближнего своего пугали окружающих до икоты.

По окончании драматического повествования часовщик посетовал:

– Паспорта у буржуев, в общем, ни к черту.

– Это очень опасно, – заметил Великопольский. – Штампуют не пойми какие паспорта в Варшаве и Праге, как бог на душу положит. Так и всю сеть спалить недолго.

– Решим, – отмахнулся связной. – У вас голова сейчас о другом должна думать…

А дальше все пошло, как мы и рассчитывали. Убедившись, что их документы имеют уязвимость, «Картель» решил не рисковать агентурной сетью и вспомнил о предложении Асмолова. Тот в ответ пообещал исправно готовить надежные документы. При этом заверил, что эти паспорта будут не простыми бумажками, хоть и хорошо исполненными, а сведения из них будут помещены в соответствующие учеты и выдержат любую проверку. Конечно, это встанет недешево, поскольку контакты из паспортной службы работают исключительно за деньги, а на все высокие идеи национального возрождения России им глубоко наплевать. Он даже для порядка поторговался. А потом обрадовал, что при надлежащей оплате можно делать документы в любых количествах.

– Но оптом дешевле? – усмехнулся Нормировщик.

– Здесь не колхозный рынок, – возразил холодно Асмолов. – У нас так: больше работы – больше риска. Значит, дороже.

Через два дня были переданы фотографии на паспорта первой группы из четверых человек. Потом «державникам» пришлось легализовывать и саму эту группу – с жильем, различными справками. Насколько я понял, эти парни перешли границу и где-то таились уже недели две. После провала с паспортами «Картель» решил перестраховаться. И вот документы переписаны, создана новая легенда, подобрано место проживания. И закордонная группа попала под крылышко «Святой Державы».

Наша «Корона» наконец-то стала приносить зримые плоды. Живи и радуйся. Но тут меня как дрыном по хребту приложили.

На утреннем совещании я не увидел Воронова. А потом приперся развязный оперативник из аппарата особого уполномоченного и начал задавать достаточно дурацкие, с подначкой, вопросы, притом с гнусными намеками на мое недавнее арестантское прошлое. Мол, как после такого я оказался в столь важном кресле. Позволять ему вести себя в таком ключе я не собирался.

– Так кто меня посадил-то? – вкрадчиво осведомился я. – Враг народа и перевертыш Ежов. А новое наше, преданное партии и лично товарищу Сталину, руководство выпустило. Так вы считаете, прав был именно Ежов? Удивляет эта позиция, мягко сказать.

Представитель особого уполномоченного заерзал и резко перевел разговор на другую тему. Напоследок одарил меня злым многообещающим взглядом, свидетельствующим о том, что я заимел еще одного врага. Ну и бог с ним. Не ему мою судьбу решать.

Хуже другое. То, что моего боевого заместителя Воронова арестовали. А вместе с ним приняли еще одного сотрудника, которого он привел к нам со старого места службы. И с этим я примириться никак не мог…

Глава 11

Повалить такую фигуру, как бывший нарком внутренних дел Ежов, – это как скалу уронить в океан. Сколько рыбаков на берегу смоет, сколько кораблей перевернется кверху килем. И волны потом долго будут катиться.

Так что многих в нашем наркомате внезапно прозревшие компетентные товарищи арестовали, а некоторых уже успели расхлопать. Но до сего момента эти волны катились мимо моего подразделения.

Одновременно шел процесс пересмотра приговоров по ежовским делам. Уже освобождено около двухсот тысяч человек. Масштабы впечатляли. В общем, одних выпускаем, других сажаем. Потом наоборот. Так что голова кружится и ходуном ходит.

В таких случаях заступаться за кого-то – это чревато. Легко можно угодить в пособники, а то и соучастники. Но у меня еще с Первой мировой войны незыблемое правило – хоть голову сложи, но товарища по оружию выручи. Чего уж говорить, мешало сильно это работе в органах. Но пусть вокруг все рушится и горит, человеком я остаюсь, пока твердо стою на постаменте своих принципов.

Поэтому я перекрестился, хотя атеисту и коммунисту вроде не положено, да и отправился к Плужникову. И бросился как в омут головой:

– Воронов человек полезный. И уж никак не враг.

– Тебя только с банальным морализаторством здесь не хватало! – огрызнулся Плужников – он был осунувшимся и непривычно злым.

– Хорошо, взглянем на вопрос по-другому. Как я понял, Воронова взяли за связь с врагами народа и шпионаж?

– Правильно понял.

– Тогда нужно срочно сворачивать операцию «Корона». Если Воронов, будучи инициатором разработки, на деле враг и шпион, то мы полностью засвечены и работаем на противника. Так ведь по логике?

– По логике?! – Плужников похлопал ладонью по столу, на моей памяти он впервые повысил голос. – Ты у нас логик, черт тебя возьми?! Аристотель, да? Иди, трудись! Если делать нечего, то я тебе намечу фронт работ!

– Работы хватает. Только если всех так лопатой грести, то без работников останемся.

– Товарищ капитан, вам официально отдать приказ заняться своими служебными делами, а не демагогией в кабинете руководителя?

– Никак нет, товарищ комиссар госбезопасности, – я поднялся и вытянулся по стойке смирно.

– Да иди уж. Без тебя тошно, – устало махнул рукой Плужников. – Занимайся, чем занимался. И не морочь ни себе, ни начальству голову. А кто чей враг в наших рядах – без тебя разберутся…

Глава 12

Июнь выдался теплым и ласковым. А в военно-политическом смысле и сильно жарким. Пылал Дальний Восток – там шли нешуточные боестолкновения с японцами на Халхин-Голе, постепенно перераставшие в полноценную войну. Никак не удавалось вышибить самураев.

Предгрозовое ощущение грядущих больших войн заставляло напрягать все народные силы, чтобы ковать щит обороны. Экономика работала на пределе возможностей. Вздохнувший свободно после отмены продуктовых карточек народ в регионах вновь увидел перебои в снабжении. Москва снабжалась лучше, так что из окрестных городов в нее приезжали за покупками, в основном за промышленными товарами. И у магазинов появились длинные очереди.

Вопросами выживания страны стали укрепление трудовой дисциплины, прочный заслон против бракоделов и разгильдяев. Бездельников прорабатывали нещадно на всяких собраниях, били рублем. И уже шли разговоры о введении уголовной ответственности за прогулы и частые переходы с одного места работы на другое.

На досуге я пролистал вышедшую недавно и набравшую бешеную популярность военно-фантастическую книгу Шпанова «Первый удар». Немецкие милитаристы вторгаются в СССР, прямо на границе получают по зубам так, что со скоростью свиста драпают чуть ли не до Берлина. Написано залихватски, хотелось верить в наше безоговорочное превосходство. Но вот только, похоже, руководство страны этого оптимизма не разделяло. Все больше строилось заводов на Урале и за ним, таким образом подготавливалась база для эвакуации производств с западных районов СССР. Как это ни страшно звучит, но, судя по всему, просчитывался вариант, при котором придется откатываться от наших границ вглубь страны.

Был введен обязательный призыв на военную службу – раньше гражданские в обязательном порядке призывались только на военные сборы. В Москве массово строили новые современные светлые школы. И в каждой из них находились одна-две запечатанные комнаты, доступ куда был закрыт даже директору. Там хранились медикаменты. В случае войны в школах планировалось разворачивание госпиталей.

Но в целом настроения в народе царили позитивные. Люди ударно работали на заводах и фабриках. И хорошо отдыхали в парках, на водных станциях, стадионах, катались на речных трамвайчиках. Ходили в театры и кино. Партия и правительство уделяли неустанное внимание поддержанию позитивного настроя у населения, вкладывая огромные средства в культуру, оздоровительный отдых и спорт. Большой популярностью пользовались шахматные чемпионаты, в залы которых зрителям было тяжело пробиться. Практически не было равнодушных к футболу. Жизнь текла вполне радостная…

Наша операция «Корона» продолжалась. Это означало, что врагом и шпионом Воронова всерьез никто не считал. Мои попытки разобраться, на чем его взяли, оказались безуспешными – прямо стена молчания. Скорее всего, наворотил что-то по старому месту работы в Секретно-политическом отделе. Может, кого-то не того посадил. Или наоборот, того, кого надо.

Воронова сильно не хватало. Он держал многие нити агентурной разработки. Ряд источников был завязан на него, и теперь приходилось переключать их на других сотрудников, что приводило к потере темпа и времени, а также подрывало моральный дух нашей агентуры. Сегодня у агента один куратор, которому он доверяет. Завтра его арестовали не пойми за что, и теперь другой – неизвестно кто. Страшновато становится – как бы и самому головы не лишиться.

Но в целом события развивались в нужном направлении. «Картель» попробовал провести еще одну провокацию с целью проверки «державников». Больше всего мы боялись, что устроят ритуал повязывания кровью, как это принято в бандах – чтобы пути назад не было. Но, видимо, «партнерам» было сейчас не до этого. Очень похоже, что их поджимало время. А провокацию мы раскусили вовремя и сработали хитро. И только укрепили репутацию «Святой Державы».

В результате «Картель» слегка расслабился. А расслабившись, перенаправил в нашу сторону поток своих людей для легализации. Мы выписывали им новые документы – паспорта, справки. Обеспечивали легендами. Насколько я понимаю, большую часть даже не столько перебрасывали из-за границы, сколько стягивали в Центральную Россию со всех концов СССР. Счет шел на десятки человек.

Троих фигурантов мы сумели опознать по нашим картотекам, как в свое время сбежавших из страны членов антисоветских организаций – они аж с двадцатых годов по заграницам ошивались. И вот нашлись.

Фотографии фигурантов. Анкетные данные. Все у нас в папочках, подшито и пронумеровано. Красота!

– Интересно мы с тобой устроились, – усмехался Фадей. – Легализуем толпами контрреволюционеров и диверсантов. Скоро их дивизия будет.

– Тогда и прихлопнем. Всех вместе. Чтобы по углам, как тараканы, не попрятались…

На границе с Польшей по-стахановски трудился Проводник. Он успешно провел еще две группы. Одну украинские оперативники упустили – не смогли упасть на хвост, и трое шпионов теперь шатаются по просторам страны с неизвестными целями. Другую группу чекисты, искупая свой прошлый позор, мастерски взяли под колпак и протянули через половину Союза, аж до Новосибирска. Филигранная работа. Вскрыли явки. Выявили небольшую, хорошо организованную антисоветскую сеть. И теперь мы думали – прихлопнуть ли ее или подождать.

На встречах Нормировщик все чаще долдонил:

– Нам нужны боевики. Любые деньги и посулы обещайте. Набирайте людей, не забывая о конспирации.

– Легко сказать. Чтобы не пушечное мясо было – их готовить надо, – возражал Асмолов.

– Надо, надо… Что, можете помочь с этим?

– Нужно думать…

Это широкое привлечение именно боевиков тревожило больше всего. Теперь уже сомнений не было – «Картель» готовит если не восстание, то мощную террористическую вылазку…

Глава 13

В кабинет осторожно постучали, и я крикнул:

– Открыто. Входите!

На пороге появился Воронов! Сильно исхудавший и осунувшийся, но с гордой осанкой человека, которого не сломили. Это чувствуется сразу в тех, кто выходит живым из наших жерновов, – сломлен или нет. Слабых испытания растирают в пыль. Сильных делают сильнее.

Я вскочил, обнял его. Постучал по плечам, не сдерживая радости:

– Выбрался, чертяка такой! Живой!

– Живее всех живых.

– Нам тебя не хватало!

– И мне, – Воронов огляделся, как будто был в моем кабинете в первый раз.

– Чего, не верится, что вернулся?

– Верится… Но с трудом.

– А Полунин? – спросил я по поводу второго нашего сотрудника, загремевшего вместе с Вороновым.

– Обвинения признаны несостоятельными.

– За что хоть отсидели?

– А, – Воронов махнул рукой. – Как обычно. За исполнительность. Добросовестное выполнение приказа. Приказ оказался гнилым. Исполнители – виноватыми.

– Хорошо то, что хорошо кончается.

– Экскурсия на ту сторону – опыт ценный. Даже бесценный.

– Это знакомо. Мир сразу другими красками играет.

– И солнышко ярче светит.

– У чекиста судьба такая. Сегодня ты врагов ищешь. Завтра решили, что враг ты сам и уже тебе приготовлено место у кирпичной стеночки. Или едешь руководишь леспромхозом в Сибирь, если повезет сильно. А потом раз, и опять в дамках – раздаешь руководящие указания. И снова врагов ищешь. И ничего не попишешь. Издержки профессии. Все переменчиво.

– А что постоянно?

– Мы и враги. И бесконечный наш спектакль…

Воронов задумался, потом сказал:

– То, что за меня просил… Я всегда знал, что ты мужик, Ермолай. Я этого никогда не забуду.

– Да какие у нас счеты? Жизнь беспокойная, спину друг другу еще не раз прикроем. А бухгалтерию вести – кто кому чего должен – это от лукавого… Ладно, довольно лирики. Работать надо. Вести учет антисоветского элемента, который нам «Картель» теперь в товарных количествах поставляет.

В кабинет зашел Фадей. Хлопнул в ладоши:

– Ба, какие люди проездом с Колымы. Ну, дай я тебя обниму, подозрительный элемент!

Он тоже похлопал страдальца по плечам.

Когда сентиментальная часть была завершена, мы приступили к обсуждению планов. В игре с «Картелем» мы шли по очень тонкому льду. И выиграть могли, только ускоряя движение, предпринимая новые неожиданные ходы. Понятно, что подполье планирует грандиозную пакость. И к ней мы должны подойти, взяв под контроль максимальное количество вражеской агентуры. Легализовывать прибывших по заказу «Картеля» – это, конечно, прекрасно. Но, к сожалению, уже недостаточно.

– А что предлагаешь? Мы и так – и документы им делаем, и расселяем, и на работу временную пристраиваем. Остается только их с золотой ложечки паюсной икоркой кормить и водочкой поить, – зло сказал Воронов.

– Нормировщик просит оказать помощь в тренировке боевых групп, – подал голос Фадей. – Надо посодействовать.

– Может, ему и в Кремль ворота открыть?! – возмутился Воронов. – Чего уж – играть так играть! Как встарь загульные дворянчики – все имения и деревни заложить!

– Иногда и заложить стоит, – сказал я. – Когда игра крупная.

– Заигрались мы уже. Давайте им танки выделим и пару самолетов! А чего особенного? Они же теперь, считай, наши. Переписаны, пронумерованы, как в музее.

– Скорее как в зоопарке, – хмыкнул Фадей. – Даже не предполагают, что уже в вольерах.

– Неизвестно, кто в вольере окажется, когда этих псов их хозяева с цепи спустят, – буркнул Воронов.

– Интересно, как ты предлагаешь их обучению содействовать? – спросил я Фадея.

Тот пожал плечами:

– Было бы желание, а способ всегда отыщется.

В тот же день я донес эту идею Плужникову. Предполагал услышать гневную отповедь. Но эффект получился противоположным.

– А что, интересно, – хищно улыбнулся комиссар госбезопасности. – И, главное, с исполнением проблем никаких.

– В каком смысле? – не понял я.

– Дадим негодяям в аренду летний лагерь ОСОАВИАХИМа.

– Чего? – я искреннее изумился.

Нормы ГТО, Ворошиловские стрелки, курсы для юных медсестер – все это широкое движение подготовки народа к войне шло по нарастающей. И здесь Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству играло особую роль, являясь мощной структурой, охватывающей всю страну. ОСОАВИАХИМ обладал самой обширной материальной базой – стрельбищами, военным снаряжением и оружием, самолетами для подготовки в аэроклубах. И сейчас Плужников предлагал отдать один из его лагерей для нужд террористов.

– А чего? Есть у меня один такой лагерь на примете, – сказал он. – Дальнее Подмосковье, чужих глаз не слишком много. Запишем боевиков курсантами ОСОАВИАХИМа. Заодно покажем «Картелю», что у «державников» есть выходы на высокопоставленных военных, которые способны провернуть такой фортель.

– И будем их учить стрелять, бросать гранаты и тактике боя? – спросил я невинно.

– Да пусть учатся. Все равно применить свои знания во всей полноте мы им не позволим.

– Вашими бы устами… И что, военные так и отдадут нам лагерь под наши нужды?

– А куда денутся!

Идея, конечно, была диковатая. И на моих глазах она приобрела вполне реальные очертания.

В общем, так мы и решили создать «клуб начинающего террориста»…

Глава 14

Асмолов с Нормировщиком стояли на крыльце хлипкого, в три окошка, деревенского домика в Измайлово. Оттуда открывался вид на грандиозную стройку стадиона имени Сталина. Тот планировался как главное спортивное сооружение страны, арена которого вместит до двухсот тысяч человек. А еще на трехстах гектарах вознесутся спортивные площадки, велодром, водно-лыжная база на берегу пруда и другие строения.

– Народ православный мрет как мухи. Крестьянин крепостным стал в колхозах. А они показуху на весь мир устраивают! – зло цедил Нормировщик. – Стадионы им подавай, нищебродам!

– Но размах внушает уважение, – отвечал Асмолов.

– Размах – да. Это они умеют… Пускай строят. Будет нам Колизей, где их всех принародно казнить станем.

– А будет такое?

– Обязательно. И быстрее, чем вы полагаете! – отчеканил Нормировщик.

– Хочется надеяться.

Они еще раз окинули взглядом разворачивающееся строительство, снующие туда-сюда грузовики, работающую строительную технику. После чего прошли в домик. Разговор предстоял серьезный.

– Мы рассмотрели вашу просьбу по поводу военной подготовки наших молодых соратников, – высокопарно начал Асмолов, усевшись на лавку за расшатанный длинный дощатый стол. – У нас есть возможность провести такое обучение. Притом на природе, недалеко от Москвы и в приличных объемах.

– Даже так… – Нормировщик болезненно поморщился, нервозно-озлобленное состояние, одолевшее его от картины успешно строящегося стадиона, все не отпускало, и он процедил зло: – Только нужно, чтобы ни одна краснопузая сволочь туда носу не казала. Главное – скрытность!

– Мы это понимаем. Предлагаем для наших целей использовать стрелковый лагерь на базе ОСОАВИАХИМа.

Нормировщик не поверил своим ушам:

– Может, сразу НКВД попросить помочь?! Надо же! Запереть наших людей на объекте Наркомата обороны! Это абсурд!

– Вы хорошо понимаете особенность исторического момента? Большевики сейчас боятся внешней агрессии, как дикие кошки огня.

– И правильно боятся. И пусть боятся…

– Поэтому охват военной подготовки населения огромен. В нем задействован практически весь народ. И в этом стоге сена спрятать одну нашу иголку не составит труда. Главное, иметь хороших покровителей.

– И вы их имеете?

– А откуда у вас переданные нами стратегические сведения по военным делам? От них. И они вполне безболезненно могут провернуть такое деликатное предприятие. Притом так, что ни по каким бумагам не подкопаешься.

– И как это будет выглядеть?

– Собираются комсомольцы, рабочие и студенты осваивать стрелковое оружие. Все официально. Палатки разобьем. Стрельбище уже оборудовано.

– А пионеры туда в Ворошиловских стрелков не нагрянут поиграть? – спросил Нормировщик недоверчиво.

– Не держите нас за дураков. Там не будет ни одного лишнего человека.

– Идея интересная, конечно. И заманчивая.

– Сроки какие? – поинтересовался Асмолов.

– Они, как всегда, поджимают.

– Думаю, мы провернем это за считаные дни. Но только кто будет преподавать? У нас есть бывшие офицеры. Но их навыки сильно устарели. И инструкторов нужно куда больше.

– С инструкторами проблем как раз не будет, – махнул рукой Нормировщик. – А вот учебное оружие…

– Все за счет советского государства. И с возвратом, конечно, – произнес сухо Асмолов. – И еще нам нужна гарантия, что в лагерь прибудут люди с беспрекословным подчинением. И что они не потащатся в соседнюю деревню, чтобы там напиться самогону, завалиться с крестьянкой на сеновал и растрепать, что они тут собрались большевиков свергать.

– За это не беспокойтесь. Дисциплина у нас железная, – рубанул Нормировщик с угрозой.

– На том и остановимся…

Глава 15

Через неделю, в начале июля, стрелковый полигон в Егорьевском районе заработал. Туда завезли военные палатки на десять человек каждая. Расконсервировали и наполнили оружием оружейные пирамиды. Появились долгожданные инструкторы. А потом стали подтягиваться курсанты.

Здесь были все свои. Инструкторы держали курсантов в ежовых рукавицах – в самых суровых традициях царской армии. За малейшую провинность устраивали экзекуции, притом весьма радикальные – пороли перед строем шомполами или кидали в карцер, где лечили голодом.

В подготовке упор делался на меткую стрельбу, беспрекословное подчинение, боевую слаженность. И на штурм объектов в городе.

Прибывавших в лагерь переписывали, фотографировали. Мотивировка была железная – это необходимо для официального допуска к оружию. А вдруг проверка от военных нагрянет? Все должно быть в идеальном порядке, чтобы не подвести себя и покровителей, не расшифроваться.

У многих были подлинные паспорта. Другие прибыли по поддельным, но нам нередко удавалось установить реальные данные. Хотелось, конечно, еще и отдактилоскопировать прибывающих, но это уже слишком. Хотя с нескольких наиболее рьяных деятелей разными манипуляциями отпечатки пальцев мы все же рискнули получить.

Наши списки подполья быстро пополнялись. Особенно радовали инструкторы – опытные боевики, как правило, из белых офицеров, сумевших пройти через все невзгоды и чистки в СССР или заброшенных из-за рубежа. Курсанты были массовкой, как правило, из числа восторженной и фанатичной молодежи. Господи, где же их столько навербовали в стране энтузиастов и комсомольцев? Что у них должно быть в голове, кем они должны были воспитываться, чтобы на полном серьезе требовать на построении ежедневного исполнения хором «Боже царя храни»? Конечно, петь им никто не разрешил. Не хватало еще перепугать крестьян окрестных деревень монархическим гимном.

Моральная и идеологическая подготовка в лагере велась исправно. Были даже свои политработники. Да и сами инструктора не жалели времени и под восторженными взглядами курсантов вечерами у костра рассказывали о том, как рубили красных в Гражданскую войну. Каким раем на Земле была Святая Русь до большевиков. И как она расцветет, когда это ярмо сбросят с плеч народа, и все вернется к старому укладу – крестьяне, купцы, дворяне, царь-батюшка и Государственная дума. И особенно давили на помощь благословенного Запада русским людям, стенающим под нечестивым игом.

Ничего, пусть пока потешатся…

Вообще, на меня от всего этого процесса порой накатывало какое-то эйфорическое состояние, будто мы нашли клад. Такое количество антисоветской нечисти собрать в одном месте и переписать – это большая удача. Вот только возникал вопрос, как и когда мы распорядимся этими богатствами?

Воронов надоедал своим вечным нытьем – мол, пора всех вязать. Хотя ежу понятно – сейчас еще рано. Но главное, чтобы не стало поздно. А тревожные колокольчики уже звенели вовсю. «Картель» передал «державникам» два склада со стрелковым оружием в Орловской области. Там было всего вдоволь – винтовок, наганов, патронов. Это говорило о том, что времени до значимого события остается все меньше и меньше…

Щелкали дни, лето уже перевалило за середину. Страна почти пережила июль. В проблемах, стройках, войне на Халхин-Голе.

А мы все документировали боевиков «Картеля», решив предоставить контрреволюционерам право первого хода.

Ну а потом стало совсем весело. Шторм крепчал. И на меня спустили свору профессиональных убийц…

Часть четвертая. Огненный шквал

Глава 1

Поздно вечером по возращении домой я застал там нежданного и незваного гостя. Антонина была всецело занята им, так что не бросилась мне, как обычно, на шею.

– Это еще кто такой? – нахмурился я.

– Да не шуми – испугаешь его. Только что в переулке подобрала. Ты не представляешь, как он жалобно плакал. Сердце же не каменное.

Поняв, что говорят о нем, пушистый рыжий котенок с жутко смазливой мордашкой жалобно мяукнул. Да, и правда, сердце не камень.

Антонина поставила перед ним миску с молоком.

– И что ты делать с этим рыжим собираешься? – тщетно пытаясь удержать стремительно таявшую суровость, поинтересовался я.

– Ремизов, запомни, кот – это уют и защита дома! Так что Мишка будет жить у нас.

Я только усмехнулся скептически.

Но оказалась, что права она. Именно такого боевого, наглого и вместе с тем ласкового и мурлычущего доброго персонажа нам не хватало. Еще детей недостает, но все впереди.

Действительно, с котом стало мягче и уютнее в доме. И теперь мне еще больше хотелось расслабиться, побыть хоть денек в теплом мещанском болотце.

Но жизнь быстро расставила все по местам, показав, насколько иллюзорны уют и ощущение прочности бытия. И как в один момент их можно разбить, ввергнув человека в пучину неопределенности. Всего-то надо было разок встретиться с Шахтером…

После того как Шахтер сдался нам, сдал Проводника и дал подписку о сотрудничестве, он сидел тише воды ниже травы. Его звену убийц удалось легализоваться в системе обеспечения речного транспорта – что-то связанное со снабжением и черновыми работами. Проживали они в Подмосковье на берегу Москвы-реки – в бараке у пристани, к которой время от времени приставали баржи.

Работой этих вурдалаков не загружали. Жили они тихо и без приключений. Никаких заданий не поступало. Банда расхолаживалась. И все больше обострялись старая вражда и внутренние противоречия. Заместитель командира по кличке Поп смотрел на Шахтера как-то хищно и многообещающе, не упуская возможности уколоть, ввернуть шпильку. Правда, субординация пока сохранялась – командир имел все права при неподчинении ликвидировать вольнодумца. Но Шахтер был уверен – рано или поздно его самого разорвут на части. Негласно группа уже больше подчиняется Попу и только ждет команды «фас».

Неожиданно звену поступило первое задание. О чем Шахтер и поспешил мне сообщить.

Мы встретились в основательном частном одноэтажном доме на Ярославском шоссе. Через дорогу шли масштабные работы. Заканчивалось возведение ажурной арки входа на готовившуюся к открытию Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Уже встала на постамент грандиозная скульптура Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», ранее венчавшая советский павильон на всемирной выставке в Париже 1937 года.

– У нас первый объект террора, – сообщил Шахтер каким-то странным тоном, когда мы расположились за чашкой чая за столом.

– Кто? – спросил я.

– Вы, – он криво усмехнулся.

Убедившись, что это не идиотская шутка, я расспросил его о подробностях. Выяснилось, что Шахтер получил данные на объект ликвидации и фотографию. Только домашнего адреса не было. Зато было сообщено, что это капитан госбезопасности из аппарата НКВД. Так что мероприятие ожидалось сложное и опасное.

Это что же выходит? Если бы Шахтер не пришел тогда к нам, то все, так бы и пришиб меня антисоветский элемент? Не так это просто, конечно, – отчаянного красного командира Ремизова еще взять надо. Но на какой же тонкой ниточке мы все подвешены!

– Как исполнять велено? – поинтересовался я.

– Координат объекта в Москве нет. Стоять у здания НКВД и ждать, пока вы появитесь – глупо и самоубийственно. Рекомендовано исполнить вас в другом городе.

– Это интересно.

В общем, выяснилось, что ожидается мой выезд по моему старому месту службы. Там меня и ликвидируют.

Все интереснее и интереснее.

– А почему решили, что я туда отправлюсь? – спросил я.

– Связной сказал, что будете там обязательно. И в ближайшее время. Так что наша группа выдвигается туда. По прибытии на место мне надлежит выйти на связника.

– На обувщика?

– Да, – несколько удивленно кивнул Шахтер. – Он поможет вывести группу на цель. Одного человека я уже послал на рекогносцировку. Когда поступит сигнал, выдвигаемся для исполнения.

– Дай хоть фото посмотреть.

Шахтер вытащил из кармана аккуратно завернутую в бумагу фотографию.

Я поглядел на нее и нервно хмыкнул. Нет, прошлое определенно отказывается выпускать меня из своих железных объятий.

Фотография была с доски почета областного Управления НКВД, в котором я долгие годы имел счастье быть заместителем начальника…

Глава 2

Вернувшись на работу, я немедленно собрал Фадея и Воронова на военный совет. Коротко изложил ситуацию.

Фадей воспринял новость на редкость спокойно и философически. Он привык, что мы с ним все время влипаем в самые невероятные и рисковые истории. А Воронов только ошарашенно покачал головой:

– Ну ты громоотвод, Ермолай! Все молнии притягиваешь!

– Так ему это на роду написано, – хмыкнул Фадей – кажется, ситуация его больше забавляла, чем напрягала. – Хорошо, Ермолай, что тебя именно там решили грохнуть.

– Почему? – спросил я. – На Родине умирать легче?

– Значит, враги твой московский адрес не знают. Иначе просто ткнули бы шилом около подъезда. Или выстрелили в спину.

– Это еще суметь надо, – буркнул я, вспоминая, сколько покушений пережил на своем веку, и ни одно не удалось.

– Из-за угла кто стреляет – рано или поздно выигрывает, – махнул рукой Фадей. – Не в этом дело. Главное, если они не знают твоего места обитания, значит, в нашем ближнем окружении иуды нет. Также нет у «Картеля» позиций и среди тех, кто имеет доступ к личной информации о сотрудниках НКВД. По нашим временам это уже немало.

По всей Москве расставлены старомодные дощатые круглые будки с надписью «Мосгорсправка». Можно заплатить рубль и там получить сведения об адресе гражданина, которого ищешь. Все открыто – зачем одному советскому человеку таиться от другого советского человека? Вот только есть исключения. Данные людей, имеющих отношение к обороне страны, а также всех сотрудников НКВД закрыты. Притом и в недрах самого наркомата их получить не так просто, даже если тот, кто наводит справку, в больших чинах. Не пойдет же он и не спросит кадровиков – а подайте мне адрес такого-то. Сразу у такого любопытного осведомятся: «А зачем это вам? А пройдите к особоуполномоченнному, у него к вам вопросики».

– Одного не пойму – почему они так уверены, что ты отправишься в родной город? – спросил Фадей.

– Они знают то, что мы пока не знаем, – сказал я.

– Вот одного не пойму, братья вы мои дорогие, – сказал Воронов. – За каким лешим тебя, Ермолай, убивать? Нет, ты оперативник знатный. Но почему именно тебя? Откуда они вообще знают о тебе? В чем смысл грохнуть именно тебя и вызвать серьезную ответную реакцию от всего наркомата? Как бы мы тут друг друга внутри нашей системы ни грызли, но, когда убивают сотрудников, тем более высокопоставленных, тут будут копать до упора и перетряхнут всех. Ну а если это покушение связано с разработкой «Корона», тогда вообще закрываем лавочку. Врагу все известно. Даже имя начальника отделения, которое их разрабатывает.

Мы переглянулись с Фадеем. И я спросил:

– Ну чего, введем в курс?

– Наш человек, – кивнул Фадей. – Можно.

Воронов непонимающе посмотрел на нас:

– Вы чего тут перемигиваетесь, как курсистки из Института благородных девиц?

– Я думаю, за заказом стоит Бай, – произнес я как можно весомее. – И ты теперь в узком кругу тех, кто осведомлен о нем.

– Что еще за Бай такой?

Я рассказал ему о таинственном агенте «Картеля», являющемся одним из его главных козырей. О том, что тот был из партийного руководства области. И о мотивах, почему я не поднял вокруг этого ажиотаж и не копаю, как землеройка.

– Я же говорю, с вами забавно, – горько усмехнулся Воронов, добавив свое любимое: – Да уж, легко на сердце от песни веселой.

– Такая вот песня, из которой слов не выкинешь, – добавил Фадей.

– И этот Бай тебя до сих пор боится, – сделал вывод Воронов.

– Боится, что я знаю о его существовании и буду искать. Поэтому приказано уничтожить не все наше отделение в полном составе, включая машинистку, – о нем Бай, к счастью, не знает. Велено ликвидировать лично меня.

– А еще, наверное, отомстить хочет. И тогда ничто человеческое ему не чуждо, – поддакнул Фадей.

– Не, от такой песни на сердце не легко, – покачал головой Воронов. – И что с этим делать?

– Умирать мне пока рановато. У меня другие планы. Я вон кота завел, а он заботы и ухода требует. Антонина без меня не справится.

– Кота? – удивленно посмотрел на меня Воронов, будто на тень отца Гамлета.

– Ну да.

– Его тут убивать собираются, а у него кот.

– Рыжий кот. Хороший. Ласковый…

Глава 3

В этот же день я попал на прием к Плужникову. Тот выглядел немножко получше, спина его мучила поменьше, кудесники из института неврологии что-то ему в ней подправили. Так что настрой у него был в целом позитивный.

– Вот что, Ермолай. Собирайся в родные края в командировку, – объявил он.

– Что?! – я едва не потерял дар речи. – Зачем?

– Там работает комиссия партийного контроля ЦК. В том числе изучают ситуацию по «Пролетарскому дизелю» и пытаются понять, как же стала возможна такая масштабная вредительская деятельность. Хотят выслушать тебя.

– Сильно хотят?

– Да какая разница. Ты же знаешь, этой организации не отказывают.

– Знаю, – кивнул я невесело.

Ну, вот и нарисовалась картинка полностью. И я получил косвенное подтверждение участия Бая в истории с готовящимся покушением. Кто, кроме партийного функционера, может знать о том, что комиссия вызовет меня? А что я приеду – сомнений нет. Контролерам из ЦК и правда не отказывают.

– Значит для душегубства все там готово, – усмехнулся я.

– Что? – удивленно посмотрел на меня Плужников. – Какого душегубства? Ты заработался?

Я объяснил ему всю ситуацию. И, надо отметить, мне удалось его удивить. Естественный вопрос возник у заместителя наркома – а за что это именно меня так хочет грохнуть «Картель»?

И тогда пришлось выложить историю про Бая.

– Что-то у меня с памятью стало. Не припомню, чтобы ты мне докладывал про такого агента «Картеля», – прищурился недобро Плужников.

– Не докладывал.

– Почему, черт возьми?!

– Не хотелось обратно во внутреннюю тюрьму. Только вышел – и уже навожу тень на плетень, сею раздор в рядах высокой партноменклатуры. Да и расследование вряд ли к чему-то привело бы. Зато появился бы козел отпущения, который воду мутит.

– Есть резон в твоих словах, – неохотно согласился Плужников. – Давай договоримся так. Ты не утаиваешь от меня таких моментов. Я делаю так, чтобы тебя не подставить.

– Хорошо, Василий Алексеевич.

– Этого Бая, конечно, надо искать. Обязательно… Но только потом. И аккуратненько.

– А сейчас мне что делать?

– Ни в какую командировку ты, конечно, не поедешь. А мы попытаемся прозондировать, кто идею толкает тебя туда завлечь.

– Найдут другой способ меня отыскать.

– Тогда мы команду Шахтера раздавим.

– Других пришлют.

– Ну, перейдешь на нелегальное положение.

– Самое то, чтобы руководить подразделением.

– А каково нам было, до революции! Когда по пятам царская охранка ходила, – хмыкнул Плужников, припомнив что-то свое. – Как операцию «Корона» закончим, так и дойдут руки до твоего Бая. А пока будем ждать. Терроргруппа все равно у нас под контролем. Так что больше оптимизма, товарищ капитан.

– Да уж куда больше. Жив пока – уже хорошо…

Глава 4

Антонина просто впала в ступор, когда я объявил ей, чтобы она собирала вещички и катила в Переделкино – на служебную дачу НКВД рядом с поселком писателей. Наконец она произнесла:

– Чего, опять все начинается?

– А что тебе не нравится, дорогая? Вживую на писателей-классиков посмотришь. Автограф попросишь. Они там все по лесам гуляют, вдохновение стяжают. Их в чащах больше, чем лосей. Заодно кота на природе выгуляешь.

– Кота?!

– Во-во. Мишку.

– Ты чего мне зубы заговариваешь, Ремизов! – когда злилась, она именовала меня исключительно по фамилии. Иногда называла так и не со злобы, но всегда от избытка чувств. – Это мне опять бежать, спасаться? Как в прошлый раз? Что вообще происходит?

– Ты же знаешь, я тебе ничего не могу рассказать. Но заверяю, что ничего экстраординарного. Обычная работа в штатном режиме.

В общем, с большим трудом запихал я ее в Переделкино, заодно добившись, чтобы на работе ей дали краткосрочный отпуск. В военном НИИ работой на дому ее обеспечили на два месяца вперед, так что она могла вообще жить безвылазно на даче за любимым делом и нисколько не скучать. Почему? А кто знает, может, ликвидацию перепоручат кому другому, а не группе Шахтера. И если противнику известно, что моя жена работает в Бауманском институте, отследить оттуда ее будет нетрудно. Она по сторонам обычно не смотрит – привыкла, что смотрят на нее. Что, перестраховываюсь? Тут лучше сто раз перестраховаться, чем один раз недостраховаться, а потом жалеть всю оставшуюся жизнь.

Сам я переехал на конспиративную квартиру. И никогда не забывал на улице проверяться на предмет слежки.

Постепенно привык, что надо мной висит дамоклов меч. Психология, она такая. Первое время ходишь в диком напряжении, ждешь выстрела в спину, которая отныне кажется такой чувствительной, что даже чужие взгляды ползут по ней мурашками. И как-то нервно вспоминаешь свою жизнь, под которой в любой момент могут подвести черту. Но постепенно меры предосторожности и вечная бдительность становятся органичными, как чистка зубов по утрам. А потом смиряешься и привыкаешь.

Со временем стало очевидно, что грохнуть меня хотят не за мои дела на новом месте службы. Не было признаков, что «Картель» раскусил нашу игру. Наоборот, с каждым днем он все сильнее сближался с «державниками».

Мы уже пропустили первую партию новобранцев через лагерь ОСОАВИАХИМа. Подоспела вторая. Подготовка проходила в максимальном темпе. Скучать курсантам не давали. Они выкладывались полностью. Хотя, конечно, по выпуску на войсковое подразделение походили мало, но кое-какими навыками обращения с оружием и передвижения под огнем, а также тактическими началами обладали. Заодно им вколачивали, что они должны умереть в любой момент по приказу. Одна из основных задач в любой военной подготовке – это так переформатировать сознание новобранца, чтобы не выполнить приказ он боялся куда больше, чем потерять жизнь.

Особых успехов инструктора от подопечных не ждали. Из чего можно было сделать вывод, что готовили этот антисоветский сброд с одной целью – чтобы он послужил пушечным мясом и сдох.

– Господи, сколько же их! – качал головой Воронов, глядя на очередной список. – И откуда они берутся в таких промышленных количествах? Это же в основном наши люди, закончили советские школы. И вот нате, получите… Такое ощущение, что одни враги вокруг.

– Иллюзия, – отвечал я. – Кто с чем работает – тот то и видит. Оперативнику по карманникам кажется, что вокруг одни карманники. Дворнику – что вокруг один мусор. А чекисту мерещатся везде враги народа. На самом деле их не так и много. Просто они перед нами постоянно маячат, вот и кажется, что мир наводнен ими. Любой профессиональный взгляд очень узок, предвзят и калечит психику…

На явке на Ярославке я опять встретился с Шахтером. Обычно ему сказать было нечего, кроме как описания их тоскливой жизни на Москве-реке. Но тут он обрадовал меня:

– Добрые новости. Приказ на вашу ликвидацию отозван.

– Или передан кому-то другому?

– Вряд ли, – возразил он. – Как я понял, «Картель» сейчас накапливает силы для чего-то важного. Впереди большое дело, и не время привлекать к себе внимание органов террористическими акциями.

– И когда будут судьбоносные события?

– Мне сказали скоро. Как я понял, с середины августа. Мне строго-настрого велели, чтобы мы были тихими, незаметными. И набирались сил, которые нам понадобятся. Работы будет много.

– По профилю?

– Да. Начнутся ликвидации.

– Ликвидации, значит.

– Как я понял, серьезные. Нам передан тайник с оружием на юге Москвы.

– Ты проверял?

– Вчера съездил. Забавное оружие. Даже немецкий пистолет есть, из самых новых, для бесшумной стрельбы. А еще тротил. И несколько порций сильнодействующего яда.

– Серьезно твои начальники подошли к вопросу.

– Уж к чему они подходят серьезно, то это к убийствам, – горько усмехнулся Шахтер. – И вот еще. По поводу вас…

– Что там?

– Как дословно сказал связной при разговоре об отмене ликвидации. «Сейчас не время для выполнения инициатив отдельных лиц. Главное – общая цель».

Отдельное лицо. Все окончательно сложилось. Это сто процентов Бай сводит со мной счеты! Как с человеком, в свое время порушившим его планы. Но задачи перед «Картелем» сейчас настолько масштабные, что даже агенту такого уровня указали на его место…

Глава 5

– Всесоюзная сельскохозяйственная выставка подводит итог десятилетию, в накале которого крестьянские массы окончательно повернули от мелкого единоличного хозяйства к крупному колхозному хозяйству! – торжественно объявил с трибуны у главного павильона ВСХВ Председатель Совета народных комиссаров Вячеслав Молотов.

Погода, как и настроение, искрилась радостью. Буйство красок и улыбок. Толпы счастливого народа в национальных костюмах. Здесь сегодня собрались передовики производства, депутаты, военные, Герои Советского Союза. И я вместе со всеми радовался этому действительно знаменательному событию.

От наркомата меня и еще нескольких человек 1 августа послали на открытие Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Притом не присматривать за порядком, а побыть простым человеком, ощутить мощную поступь советской экономики, воплощенную в бетоне, мраморе и изразцах.

Как и ожидалось, выставка получилась грандиозная, схожая с античными акрополями. Перед аркой главного входа стояла наконец-то открытая для всеобщего обозрения величественная скульптура Мухиной «Рабочий и колхозница». Дальше шла широкая аллея с тремя площадями. Волшебные фонтаны, павильоны, по архитектуре напоминавшие древнегреческие храмы. А перед огромным, сделанным из бывшего эллинга для дирижаблей павильоном «Механизация» возвышалась огромная статуя Сталина.

Что ни говори, а идеологический ход был сильнейший. Умеют наши руководители наглядно показать перспективу. Был наяву представлен такой обобщенный город Солнца, к которому стремится наша страна.

В завершение торжественного митинга под звуки «Интернационала» на флагштоке главного павильона взметнулся и затрепетал красный флаг. Потом звучала новая искрометная и оптимистичная песня любимого народного композитора Дунаевского «Славься Родина обильная». Над Москвой поднялись воздушные шары, выполненные в виде дынь и арбузов.

В разгар веселья неожиданно, чуть ли ни нос к носу, я столкнулся со своим старым знакомым Белобородько. Это тот самый второй секретарь обкома, курировавший меня по старому месту работы. Вот и встретились в Москве.

– О, какие люди! – распахнул объятия и похлопал меня по плечам Белобородько, немножко полноватый, сутулящийся, похожий на счетовода. Он был одет в белые холщовые брюки и украшенную узорами косоворотку, а его голову прикрывала соломенная шляпа. В общем, стиль колхозный, на злобу дня.

– Рад видеть вас, – искренне произнес я.

– Взаимно. Слышал, у вас все закончилось хорошо.

– Посидел. Выпустили. Ежов перестарался.

– Да уж. Много он накуролесил, пока не остановили.

– Вы сами-то сейчас где?

– С партийной линии перешел на сугубо хозяйственную. Заместитель наркома земледелия.

– Солидно, ничего не скажешь! Я в вас всегда верил.

– А вы как?

– Да тоже пристроился в Москве. Советский служащий. Ничего особенного. Главное – жив и буду стараться Родине пользу приносить.

– Заглядывайте в гости к нам в наркомат. Повспоминаем былые времена.

– Обязательно, – кивнул я.

Ну что, повезло. Визит к Белобородько числился в моих планах в рамках поиска Бая. А вот и повод появился встретиться, распить коньяку и задать несколько вопросов.

Тут Белобородько захватили в кольцо девчушки в национальных белорусских нарядах, а также молодые ребята – похоже, его подопечные. Он махнул мне рукой. И исчез в людском водовороте…

Ощущение праздника не может длиться долго. Особенно когда работаешь в НКВД. И в этот же день пришлось с головой погружаться в наше болото.

Операция «Корона» все разрасталась. Мы теперь готовили боевиков. «Державники» получили от партнеров еще один склад, который надлежало переместить на юго-восток Ярославской области. Также «Картель» потребовал потихоньку начать мобилизовать боевые отряды и быть готовыми собраться в любой момент. Август обещал стать жарким.

Двенадцатого августа по экстренному каналу связи Нормировщик пригласил Асмолова на завтрашний срочный совет. При этом объявил, что уровень конспирации высочайший.

Место встречи назначили в парке недалеко от великолепного здания Химкинского речного вокзала с увенчанным красной звездой семидесятиметровым шпилем.

– Может, они его там завалят? – беспокоился Воронов, когда мы сидели в автобусе и ждали известий от наружки.

Наши разведчики в хозяйственной постройке недалеко от места встречи оборудовали пункт наблюдения с рацией.

Мы изрядно нервничали. Близилось время рандеву, от которого мы не знали, что ожидать.

Зашуршал эфир голосом старшего наружки:

– К нашему подошли двое.

– Главное, не насторожите их, – велел я.

К Асмолову подвалила расслабленной походкой пара дюжих молодцев. После недолгих переговоров он кивнул им, и они все направились в сторону Ленинградского шоссе. Там их ждала машина такси.

– Сопроводить? – спросил старший наружки.

– Нет. Пускай едут, – принял я решение.

У меня была уверенность, что именно сейчас решается судьба всей операции, и станет ясно, оправданны ли все наши издержки и усилия.

– А если они его убивать везут? – спросил Воронов.

– Значит, это будет последний день монархиста Асмолова и нашего агента. И вся наша комбинация провалена. Тогда прихлопнем сразу всех, до кого дотянемся. Узнали мы достаточно, чтобы если не обезглавить, то обескровить подполье, – выдал я.

Предполагая такое развитие событий заранее, я привел в боевую готовность все наличные силы, и они были нацелены на самые активные действия по сигналу. Из пары сотен наших фигурантов по прикидкам большинство удастся арестовать.

– Массовку прихлопнем, – поддакнул Фадей беззаботно. – А Ревизора найдем. Никуда не денется…

Но все оказалось гораздо более угрожающе и серьезнее, чем мы предполагали в самых смелых прогнозах…

Глава 6

Таксомотор довез Асмолова и его конвой до Левобережья. Водитель довольно поцокал языком, когда получил от одного из верзил достаточную для поднятия настроения сумму поверх счетчика.

– Спасибо, барин, – как старорежимный извозчик довольно осклабился он.

Черный «Рено» с шашечками уехал. Какого-то отношения к «Картелю» шофер не имел. Обычный московский таксист. Никакие времена и прогресс не меняют эту братию. Что извозчики при царизме, что таксисты при социализме – все ушлые, наглые, так и ждут, когда им ручку позолотят. Вечное племя. Как цыгане.

– Туда, – главный верзила в сером костюме, плотно облегающем массивное тело, и сапогах в гармошку кивнул Асмолову на приткнувшуюся к обочине полуторку с тентованным кузовом, на котором красовалась надпись «Люди». – Вы в кабину. С комфортом поедете, господин хороший.

– Спасибо, любезный, – чинно кивнул Асмолов.

Полуторка долго крутилась по дорогам меж лесов и поселков. И наконец выехала к заброшенному ангару.

Когда-то здесь хранили лесоматериалы и кирпичи для какого-то ныне заброшенного строительства. Местечко в отдалении от главных дорог. Тихо. Спокойно. Птички в лесу чирикают. Благодать. Вот только вокруг маячат несколько человек, напряженно оглядывающих прибывших. Это охрана и наблюдение. Значит, мероприятие экстраординарное.

– К чему вся эта театральщина? – спросил Асмолов, спрыгнув на землю из кабины.

– Была бы ни к чему, ее бы не было, – резонно заметил верзила в сапогах и кивнул на ангар. – Вам туда…

Через дырявые стены падали лучи света, но довольно скудно, так что внутри ангара царила полутьма. Полукругом там стояло человек пятнадцать самого разношерстого вида. Кто в телогрейке, кто в военном френче, а кто и в костюме, галстуке и с солидным портфелем. Самому молодому было лет тридцать пять. По осанке, выражениям лиц, манере держаться было заметно, что люди это непростые, тертые и знающие себе цену.

Из них Асмолов знал только чинно раскланявшегося с ним Нормировщика. И еще Ревизора.

– Добрый день, господа, – сказал Асмолов.

– И вам наше почтение, – Ревизор склонил голову. – Вот теперь все в сборе. Так что приступим…

Он стремительно и энергично прошелся пару раз туда-обратно, как тигр в клетке. Остановился. Вскинул руку. И пафосно изрек:

– Звездный момент есть у каждого человека. Тот момент, для которого ты создан Господом и пришел на эту Землю. Этот момент лично для нас настал!

Асмолов вдруг понял, что Ревизор тщеславен до жути и сейчас даже верит в пафосную чушь, которую несет. А все его считают расчетливым и холодным, как айсберг.

Ревизор еще несколько минут расписывал святую миссию избавления России от пришедшего хама. О плавном вхождении русских в семью европейских народов. О том, что каждый создан для того, чтобы положить жизнь на алтарь Отечества.

Из всех собравшихся пара человек внимала оратору благоговейно. Но большинство смотрело на него зло, цинично и с насмешкой.

– Ваша задача – повести ваших людей в самый главный в их жизни бой. И возглавить их!

После этих слов, завершающих пламенную речь, Ревизор лично раздал всем конверты. В них были инструкции по готовящейся акции.

Взяв конверт в руки, Асмолов с кристальной ясностью осознал, что для него действительно настал решающий миг. Ради которого он согласился сотрудничать с Советами. Тот миг, когда пусть не самыми могучими силами удастся остановить Россию от сползания в очередную смуту. Ибо с такими людьми, как Ревизор, путь один – к полному краху страны.

Поэтому, взяв конверт, он улыбнулся и кивнул:

– Мы победим!

– Это слова, которые я жду от каждого! – торжественно объявил Ревизор…

Глава 7

На следующее утро через «почтовый ящик» Асмолов кинул мне копию полученных им инструкций и свои соображения на бумаге, над которыми корпел половину ночи. Мы заранее договорились, что лично встречаться не будем. Очень сгустилась атмосфера. А что, если за Асмоловым следят его партнеры и он прозевает слежку? Тогда крах неизбежен, и все усилия насмарку.

Судя по тому, сколько народу толкалось на встрече, «Святая Держава» далеко не единственная боевая сила, сотрудничающая с «Картелем». И если всех этих партнеров, наплевав на секретность, свели вместе, значит, на готовящийся удар бросили все резервы по принципу – главное сокрушить все вокруг, чтобы камня на камне не осталось, а дальше будь что будет. Выходит, «Картель» бросал свою агентуру, накопленную с таким трудом, прямо в паровозную топку. И тогда на кого же он направит свой бронепоезд?

По полученным инструкциям в течение недели требовалось подтянуть все наличные силы и запасы оружия в Ярославскую область к городу Красноархангельску. Я о таком раньше и не слышал, а теперь он будет сниться мне по ночам, как верующим грезится Армагеддон – место последней битвы между дьявольскими и божьими силами. Правда, во всякие мифические Армагеддоны я лично не верю, поскольку такие битвы не могут быть последними – они не кончатся никогда.

В инструкциях прилагались рекомендации по выдвижению. Тщательно расписаны места базирования и легендирование. Ну что, со штабной точки зрения спланировано тщательно, подробно, умело. Только вот зачем все это надо?

Не став тянуть время и не обращая внимания, что сегодня воскресенье, я отправился с материалами к Плужникову. Его снова прихватило со спиной, и в выходные он отлеживался на даче.

Вид у комиссара госбезопасности был усталый и болезненный. Но, узнав от меня новости, он приосанился, в его глазах загорелся азартный огонек.

– «Картель» даже не посчитал нужным ввести своих партнеров в суть предстоящей операции, – заметил он.

– Ну да. Очертили только район дислокации. Цели будут указаны специальными представителями.

– То есть в каждой группе будет представитель «Картеля»?

– Да. Они и покажут, что сломать и взорвать. А заодно примут командование.

– Какое-то недоверие видится к партнерам, – усмехнулся Плужников.

– А вообще, что это такое? – недоумевающе произнес я. – Собрать в кулак все имеющиеся силы и кинуть в район какого-то глухого Красноархангельска. Чем это место так знаменито? Обычные сельскохозяйственные края.

– Ермолай Платонович, в тебе говорит рано проснувшийся столичный снобизм. Не такая это и дыра. Город на полсотни тысяч человек. Большой маслобойный комбинат. Ткацкая фабрика. Солидный клуб.

– Ну да. Ткацкая фабрика, колхозы да МТС.

– Вот именно. МТС. Машинно-тракторные станции. Гордость СССР, – кивнул Плужников.

– Нам что с того?

– Именно в Красноархангельске запланирована Всесоюзная конференция по МТС.

– И что?

– На этой конференции будет сам Хозяин.

– Сталин?! – у меня озноб по телу прошел. Эка все закрутилось.

– Сталин. Он и есть их главная цель…

– Ну, мы их там встретим!

– Встретим. Вот и давай думать – как. Жду тебя завтра – с идеями и расстановкой сил…

Глава 8

С утра пролистываю газеты, хотя мысли мои где-то далеко. Учрежден значок «Участник Хасанских боев». Дело хорошее, героически наши бойцы там себя проявили…

«Колхозники Копыльского района готовятся к призыву в Красную армию. Они занимаются в стрелковых, санитарных, химических кружках. В районе целый батальон метких стрелков, владеющих средствами противохимической защиты и санитарной подготовкой». Ну прямо как наша родная база ОСОАВИАХИМа. Вообще, надо тщательнее проверять, кого мы учим стрелять и бегать в противогазах. Может, наша база не одна такая… Хотя ладно, это у меня постепенно паранойя, как у всех старых контрразведчиков, развивается…

В Москве футболисты ЦСКА и «Динамо» встретятся в матче на кубок Союза… В «Детфильме» выходит звуковой фильм «Высокая награда» о борьбе советских чекистов против шпионов. Интересно, как бы народ отреагировал, покажи ему нашу реальную кухню, где не только изысканные блюда, но и пищевые отходы, и крысы? Но только по-другому в реальной жизни не бывает. А кино, наверное, интересное. Можно будет сходить с Антониной.

А вот статья о конференции актива станций МТС в Красноархангельске. Все по плану. Никто ее переносить не собирается. Будут присутствовать руководители партии и правительства. Когда так пишут, подразумевается, что будет сам Сталин.

Отсчет пошел. И их отсчет – злой и вражеский. И наш, направленный на то, чтобы раздавить антисоветскую гадину.

План у меня давно созрел и обрел конкретные очертания. И я, отодвинув газеты, встал, поправил перед зеркалом галстук и отправился к заместителю наркома на доклад.

Плужникову вчера вечером стало хуже, и врачи запретили слезать с койки. Но он приехал на работу, опираясь на палку и кривясь от боли. Видно было, что он физически страдает. Но физическая боль для него сейчас третьестепенна. Главное – дело. А такие дела не каждый день бывают.

– Интересно, кроме ликвидации руководителя страны у них есть какая-то цель? – произнес я, устроившись поудобнее в кожаном кресле в углу кабинета напротив Плужникова.

– Противник умен и расчетлив, – произнес комиссар госбезопасности. – Покушение на Сталина уже само по себе отчаянный шаг. Но, думаю, причины действовать таким образом, бросив все силы в атаку, у них более весомые.

– Узнать бы, какие.

– А ты посмотри, что творится в мире. Мы на грани невиданной в истории военной бойни. А кто и в союзе с кем будет в ней участвовать – вопрос открытый.

– Знаю. Как бы на нас не ополчился весь мировой империализм.

– Они слишком усердно пока что грызутся между собой, и это сильно помогает нам. Но все они едины в ненависти к первому в мире государству рабочих и крестьян. А тут еще застарелая историческая идея фикс Европы поработить и ограбить Россию, – Плужников откинулся в кресле, кряхтя. – Вон, Гитлер в своем «Майн кампфе», это такая нацистская Библия, откровенно пишет: «Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены». Тем же Англии и Франции не дают спать спокойно наши ресурсы, а еще они до колик боятся рабочего движения у себя, маяком для которого служит Советский Союз. Поляки рвутся на Восток и тайно шлют немцам и румынам планы разделения СССР с зонами оккупации, себе от великой скромности выделяя самые лакомые куски.

– У шакалов слюни текут.

– Текут. А мы лавируем. Оттягиваем неизбежное. Пытаемся играть на их противоречиях. И вот что интересно. Самая отчаянная и убийственная вылазка контрреволюции готовится именно сейчас.

– А что сейчас происходит такого?

– Начала функционировать комиссия по заключению торгового соглашения с Германией. В конце августа должен состояться визит германского министра иностранных дел Риббентропа в Москву, на котором будет обсуждаться заключение договора о ненападении. Это очень важный документ. Если будет гарантия, что немцы не атакуют нас, то до 1942 года мы полностью переведем армию и промышленность на новые рельсы и станем слишком крепким орешком для любых милитаристских устремлений.

– То есть «Картель» и его папаша НОБС работают на тех, кто не желает заключения мирного договора с Германией?

– Может, и так. А может, работает на тех, кто хочет заключить договор на наиболее приемлемых условиях. Не исключено, что внутри Германии идут какие-то клановые противостояния. Ничего не понятно. НОБС умудряется работать на все разведки мира и со всех иметь доход.

– Как у них только получается.

– Профессиональные продажные шкуры… Вот представь себе вершину горы. На ней огромный круглый камень очень неустойчиво стоит. И достаточно слегка дунуть, чтобы камень покатился в нужную сторону. Этот камень – наша Европа сегодня.

– Вот НОБС и решил дунуть?

– Решил.

– Только губы рановато трубочкой скрутил. По губам и получит.

– Надеюсь, – улыбнулся через силу заместитель наркома. – Теперь по нашему делу. Что ты конкретно предлагаешь?

– Если у подполья сейчас не выбить основные боевые силы, они соберутся вновь. Надо впустить их в Красноархангельск. И раскатать там в лепешку.

– Лихо, – скептически произнес Плужников.

– Боевые дружины напичканы агентами НКВД, которые могут или сами ликвидировать боевиков, или подставить их под наши удары. Перемелем, не бойтесь. Только сначала надо заманить их туда всех! И дать им отмашку для начала штурма.

– Как ты это собираешься делать? У них наверняка хорошо поставлена разведка. И они начнут действовать, только когда основной объект, то есть лично товарищ Сталин, прибудет на место.

– В том-то и дело, – и я изложил ему весь свой план в подробностях.

Плужников посмотрел на меня как-то грустно и озадаченно:

– Да, зря тебя тогда арестовали. Ты явно не наш подопечный. Тебя в сумасшедший дом надо было.

– Это значит принимается? – поинтересовался я.

Плужников ответил не сразу. Встал, прошелся по кабинету, опираясь на палку. Посмотрел в окно – на площадь Дзержинского и здание Лубянского пассажа.

– Это значит буду согласовывать… Ты хоть понимаешь, чего стоит организовать такое? – с каким-то отчаянием спросил он.

– Даже не хочу понимать, чтобы потом кошмары не снились. Но только это надо сделать.

– Иди, Ремизов. Не отнимай мое и так тающее здоровье.

Я вышел, прикидывая, во что я только что себя втравил…

Глава 9

На очередной встрече Шахтер был сильно встревожен. Он бросил на стол плотный пакет. В нем находились списки, ориентировки и фотографии. Всего пять целей на ликвидацию. Две подлежали устранению в первую очередь и в обязательном порядке. Остальные – по возможности.

– Готовность высшая, – сказал он. – Начало работы по сигналу связника.

– Вот как, – покачал я головой.

Густая каша заваривается. Среди намечаемых жертв, конечно, членов Политбюро не было – до них просто так не дотянешься, и подготовка такой акции требует других ресурсов. Но несколько партийных и советских работников достаточно высокого уровня присутствовали. Почему именно они? Кто-то составил список наиболее активных и верных лидеров и исполнителей, способных в случае обострения ситуации взять ситуацию под контроль? Или какие-либо другие соображения? Чтобы понять это, у меня просто не хватает информации. Но ясно одно – противник просчитывает тот бардак, который начнется в Центральном комитете ВКП(б) после ликвидации вождя и на что-то рассчитывает. Интересно, на что и на кого? И получим ли мы ответы на этот вопрос?

– Что мне делать с этим? – Шахтер ткнул пальцем в фотографии.

– Для начала – не исполнять ничего. Своих людей переводишь на казарменное положение. Чтобы из дома не вылезали. Приравняй отлучку с базы к дезертирству.

– Боитесь, что моему заместителю по его каналам продублируют приказ? – спросил Шахтер.

– Ты же сам говорил, что у этого твоего Попа есть независимый канал связи с центром.

– Я это учел. Уже сделано.

– Уверен, что твои бойцы тебе подчинятся?

– Подчинятся. Боевая обстановка. За невыполнение приказа я вправе ликвидировать бузотера.

– В общем, ложись на дно и из тины не вылезай. Обещаю, что мы вытащим тебя из этой ямы. Мы все контролируем.

– Все контролировать невозможно, – вздохнул Шахтер. – Иллюзия контроля многих до беды довела.

– Не будь пессимистом. Если сказал, что вытащу, значит, вытащу…

Выйдя с явки, я перешел на светофоре Ярославское шоссе. Недалеко от главного входа на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку ждал мой белый лимузин, на этот раз без водителя.

Усевшись за руль, я повернул ключ зажигания, газанул, и двигатель в ответ радостно взревел. Прикрыл глаза на миг, ощущая, что засыпаю от переутомления. Встряхнулся и аккуратно тронул машину с места.

Сразу на Лубянку. Сейчас каждая секунда на вес золота. Объем работы огромен. Штаб операции «Корона» гудит, как улей.

Хуже всего, что стремительно расширялось число осведомленных лиц, пусть не обо всей операции, но хотя бы об отдельных деталях. Значит, растет угроза утечки информации. Но тут уже ничего не поделать. Впереди настоящая война с большим количеством задействованных фигур.

Нам выделили под штаб отдельное просторное помещение в главном здании на Лубянке. Там был широкий и длинный, как в Генеральном штабе, стол, а также несколько сейфов. У входа навытяжку стоял часовой.

Гудела привычная мне еще с Гражданской войны штабная суета. Усилиями Фадея, прирожденного штабиста и администратора, она приобретала вполне конкретные и весомые формы планов, порядка выдвижения, сигналов, взаимодействия.

Ситуация была накаленная. Работали мы сутки напролет. Я не представлял, что придется утрясти такое количество вопросов, притом в режиме особой секретности. Хорошо еще Плужников дал нам мандат на принятие практически любых решений и привлечение всех возможных сил и средств.

На просторном столе лежала схема, исполненная на ватманском листе большого формата. Квадратики, куда вписаны имена, клички, другие данные. Каждая клетка – это человек. Точнее – наш враг. Здесь были функционеры «Святой Державы». Но не они главная головная боль. Они под нашим контролем. Больше беспокоили активисты «Картеля». Все же немало мы их выявили. Страшно представить, что было бы, оставайся они неизвестными. Только в одной Москве это четыре боевые группы. И, скорее всего, каждая из них получила такие же задания, как и звено Шахтера.

Вообще, интересная у нас складывалась ситуация. Мы планировали выдвижение к Красноархангельску групп вооруженных террористов – как это сделать эффективнее и как лучше вывести их на рубеж атаки. И одновременно прорабатывали меры нейтрализации. Это все больше напоминало настольную игру с фишками и кубиками – из тех, которые ныне так любят маленькие дети. Только страсти кипели недетские.

С некоторым удовольствием я подчеркивал квадратики на ватмане красным карандашом. Это значило – объект подлежат задержанию или ликвидации в первую очередь. Эти боевики не жильцы. Мы их берем под плотный контроль. И как только будет дана отмашка на начало операции, мы их прихлопнем. Так что через некоторое время красные черточки превратятся в красные крестики, которые перечеркнут квадрат с именем и кличкой. Это будет означать, что объект нейтрализован.

Плохо, что мы не знали, где обитают две известные нам, но не локализованные боевые ячейки. А сколько еще неизвестных!

– Найдем всех, – заверил Фадей. – Время еще есть.

Но как раз время и поджимало.

И однажды оно истекло. Наступил тот момент, когда подготовка и ожидание перерастают в действие. И тогда жизнь демонстрирует наглядно, чего стоят твои усилия и ты лично…

Глава 10

Почему именно Красноархангельск выбрали в качестве места проведения всесоюзной конференции? Тут сыграли роль и славные революционные традиции города. И то, что вокруг полно передовых колхозов, а Управление МТС вообще получило передовое Красное Знамя. Но, наверное, главным доводом послужило то, что в прошлом году здесь был сдан в эксплуатацию огромный, похожий на афинский Парфенон, то есть с портиками и колоннами, рабочий клуб. Он принадлежал маслобойному комбинату – местному промышленному гиганту и мог прекрасно вместить всех делегатов.

Настроение в городе царило праздничное. Улицы завешаны красными транспарантами с приветствиями участникам конференции. По обе стороны от гранитной лестницы на всю вышину клуба смонтированы парадные портреты Ленина и Сталина. Над городом парил белый аэростат с красными звездами и надписью «МТС».

На местном колхозном рынке развернулась шумная ярмарка, куда колхозники со всей области свозили образцы своих товаров. А рядом на просторной площадке демонстрировались советские трактора, в том числе новые мощные гусеничные «СТЗ-3» Сталинградского тракторного, которые скоро тысячами пойдут в МТС и станут надежными тружениками полей. Такая получилась небольшая сельскохозяйственная выставка, прямо как в Москве ВСХВ, только, конечно, в гораздо меньших масштабах.

В обычно спокойном городке теперь было очень многолюдно. Небольшая провинциальная гостиница плотно забита партработниками и советскими служащими из Москвы. Школы, техникум и различные учреждения отданы под размещение гостей Красноархангельска. Многих расселили в частном секторе.

Город наводнили сотрудники милиции и НКВД, поддерживающие порядок и следившие, абы чего не вышло.

Одновременно под видом участников торжественных мероприятий и посланцев колхозов в город просачивались небольшими группами боевики, рассредоточивались и концентрировались в определенных им точках сбора. С документами у них все было нормально – мы постарались. Часть боевиков одета в милицейскую и военную форму – а, может, и правда таковыми являлись, это мы узнаем позже. В определенный момент они разберут оружие. Несколько захоронок с винтовками, револьверами и взрывчаткой были так тщательно замаскированы, что обычными проверками выявлены не были.

Какое-то коренное противоречие между идиллией мирной жизни, радостью созидания, с одной стороны, и кровавыми планами, призванными все это взорвать и разрушить – с другой. Эх, если бы не мы, у врагов бы могло и получиться. Но и сейчас немало бед может произойти. Все зависит от нас, от нашей подготовки, ума и решительности. Ладно, чего уж так нервничать? Я всю жизнь сдаю подобные экзамены. И пока что успешно.

Пункт наблюдения мы выбрали под крышей действующей пожарной части, откуда открывался вид почти на весь город, по большому счету, большую деревню. В основном взору представали деревянные частные дома с небольшими участками. На окраине крепостными стенами тянулись длинные двухэтажные бараки для рабочих, а также кирпичные строения маслокомбината и ткацкой фабрики с дымящейся трубой. Центр города был двухэтажный, каменный, в строгом старом русском провинциальном стиле. Возвышался купол собора с полуразрушенной колокольней. И, самое главное, с моей точки было видно массивное античное здание клуба.

На наблюдательном пункте присутствовали я, Воронов, один из наших оперативников, подполковник войск НКВД, призванный осуществлять управление войсковыми подразделениями. Еще у нас там были две рации и на них один связист – молоденький и очень шустрый сержант войск НКВД.

– Сколько же противник народу своего нагнал? – с тревогой спросил подполковник.

– Минимум сотню вооруженных боевиков, – ответил Воронов. – Скорее всего, гораздо больше.

– И чего? Всерьез эти контрреволюционные выродки думают нашуметь, насвинячить и уйти живыми-здоровыми? – зло прищурился подполковник.

– Думаю, планы у них гораздо заковыристее, – заметил я.

– Так, объект номер один на подходе, – воскликнул возбужденно оперативник, ведущий неустанное наблюдение за окрестностями.

Я посмотрел в узкое окошко. К ступеням клуба подъехал бронированный лимузин «ЗИС-101», сопровождаемый машиной охраны. Радостно размахивающий флагами и транспарантами народ оттеснили в сторону. И из салона машины неторопливо вылез человек в зеленом френче.

Толпа восторженно заголосила. А потом стала скандировать:

– Сталин! Сталин!

Глянувший в окошко связист ошарашенно и счастливо произнес:

– Иосиф Виссарионович! Сам!

– Ты давай работай, – прикрикнул на него подполковник. – Передавай – готовность один!

Радист отстучал ключом нужный код.

Сталин в сопровождении охраны и организаторов конференции прошел в зал.

– Теперь ждем, – сказал я, ощущая внутри томление ожидания. А еще меня скребли кошки опасения. Обычный коктейль адреналина и эмоций в крови оперативника перед началом операции.

Через десять минут вверх взмыла красная ракета. Прогремели первые выстрелы.

Все, террористы начали действовать!

– Пора? – заерзал подполковник.

– Подожди, – охладил я его пыл.

Через пару минут выстрелы звучали уже в разных концах города.

– Давай! – воскликнул я.

Радист отстучал сигнал – в бой! В небо взмыла еще одна ракета – на сей раз зеленая.

И по этому сигналу наши силы приступили к плановому уничтожению боевиков…

Глава 11

В памяти моей остались фрагменты той свирепой бойни. Да и не видел я картину в целом. С наблюдательного пункта была видна лишь часть баталии, слышны одиночные выстрелы и стрекот пулемета. Непрерывно шли сообщения по рации, теперь уже открытым текстом. Наблюдатели и координаторы были расставлены по всем концам города, так что не было места, оставшегося без нашего контроля.

Вот весточка в эфире от Тигра-пятого – командира пятой тактической группы:

– Мы блокировали тридцать человек в военной и гражданской форме. Ведем бой.

Главное, отличать своих от чужих. Способ, который еще в средние века применяли – с началом боевых действий свои надевают на рукава белые повязки. Кто с оружием и без повязки – уничтожается или берется в плен. Правда, особо шустрые враги могут додуматься нацепить повязку, но для такого оборота существуют пароли и другие средства опознания.

У нас много тузов в рукаве. Прежде всего, наша агентура, которой мы начинили боевые группы «Святой Державы». Она работала сейчас совместно с другими террористами из «Картеля». Задача у наших была простая и вместе с тем опасная – подставлять своих «соратников» под огонь, принуждать сдаваться, выводить на засады, ликвидировать наиболее активных.

С учетом того, сколько боевиков нагнали в город, дел они наворотить могли немало. И пока что подавляющего перевеса в живой силе у нас не было. Так что вспыхивали отчаянные перестрелки.

А в клубе шла сплошная стрельба. Основная баталия разворачивалась именно там. Туда ринулись наиболее квалифицированные бойцы противника.

– Где вас черти носят?! – орал в рацию подполковник.

– Выдвигаемся по плану, – отвечали нам. – Идем на максимуме. Будем через двадцать минут.

– Быстрее! Тут люди гибнут!

К Красноархангельску подходила войсковая группа блокирования, ранее размещенная под видом обычной войсковой части на мотострелковом полигоне невдалеке от города. Ждали мы и других союзников.

Жахнул глухой взрыв на севере города.

– Черт, что это?! – воскликнул Воронов.

– Там казарма стрелковой роты! – проинформировал подполковник.

Именно в казармах был размещен наш резерв. Уже потом мы узнаем, что задолго до начала операции рядом со зданием проводились дорожные работы, и в ходе них враги умудрились заложить фугас. Который и рванул, когда располагавшиеся там бойцы начали выдвигаться в город.

– Вот же растудыть их пердимоноколь! – витиевато выдал я.

Понятно было сразу, что пойдет все не так, как задумано. Это закон любой большой операции. Бой разворачивался для нас не слишком благоприятно. Страшно было представить, какие потери у нас и сколько мирного населения положили.

Выстрелы в клубе почти стихли. Ну, хоть там всех подавили. Уже хорошо.

– По-моему, там помощь не требуется, – сказал подполковник, вытирая пот со лба.

И тут жахнуло второй раз. Да так, что земля затряслась.

Окна клуба, что еще были целы, вылетели. И над зданием поднялся пыльный дым.

Связист подскочил к окну. Уставился ошарашенно. И, будто сам не веря в свои слова, выдавил:

– Но… Но там же товарищ Сталин…

Глава 12

Этот взрыв в клубе ознаменовал перелом операции.

Город оцепляли войска НКВД и армии – плотно, так, чтобы муха не пролетела. Пылили военные грузовики и бронемашины. Даже несколько танков военные подогнали от широты души. Силу мы собрали приличную. Как против японцев на Халхин-Голе.

А потом наши стали методично и планомерно зачищать каждую улицу, каждый дом.

То и дело слышались выстрелы – это очередные герои решили сложить свою голову в борьбе с проклятыми большевиками. С такими не церемонились. Винтовочный выстрел или граната – и все. Пошли дальше.

Число боевиков превзошло наши ожидания. Только наповал их уложили больше сотни человек. А пленных еще больше. Сильно помогли наши агенты, которые призывали своих соратников сдаваться. Вообще, агентура отработала успешно. И из восьми агентов мы потеряли только одного.

Часть боевиков успела вырваться из города. Были организованы мероприятия преследования. Большинство беглецов ликвидированы или задержаны.

Наш связист работал с рацией, но время от времени все норовил впасть в ступор и шептал что-то «Товарищ Сталин. Как же это».

– Не раскисай, боец, – прикрикнул я.

– Но как же…

– Работай, а не размазывай нюни. Вон, сколько врагов еще недобитых.

– Есть работать!

Спустились мы с наблюдательного пункта, когда операция уже была завершена и шла сплошная проверка населения города и его гостей. При любом подозрении – в фильтрационный пункт. И отработка по полной программе.

Заодно приходилось разбирать завалы в клубе. Там рвануло прилично, разнесло трибуну и ряды. Мы думали, все будет усеяно трупами. Но их на удивление оказалось не так много.

В городе царила так хорошо знакомая мне удушливая атмосфера войны. Запах пороха. Пыль и дым столбом. Какой-то специфический вкус на губах. Отчаянные стоны и крики боли. Суетливое мельтешение людей с оружием, носилками. Редкие одиночные выстрелы. И печать вечного ужаса смерти, страданий и неотвратимости военной судьбы.

Я ходил между рядами тел, разложенных на площади перед клубом. Многих узнавал. Это были боевики «Святой Державы» или те, кто прошел подготовку в нашем ОСОАВИАХИМе. Подготовили на свою голову, научили стрелять!

Тела наших бойцов и мирного населения разложены в сторонке. Нечего им лежать рядом с вражьими собаками.

Увидел я среди убитых нескольких инструкторов, которые обучали боевиков на базе ОСОАВИАХИМа. Те, говорят, отбивались умело и яростно, легли почти все. Только один сдался со словами: «Ну, я же так и знал, что нас продадут!»

И заработал себе возможность прожить еще немного. А может, и подольше, если окажется полезен.

– А вот и ты, – сказал я, присаживаясь на колено рядом с очередным бездыханным телом. – Недобрый для тебя день, Нормировщик.

Ничего хорошего. Я надеялся взять его в плен. Он много чего мог бы нам поведать. И это был шанс на продолжение игры.

Нормировщика убили в спину. Тут или неудачная попытка бежать. Или свои решили посчитаться. Неважно. Главное, теперь он уже не возможность и резерв, а отыгранная карта.

Больше всего меня интересовало, где инициатор всего этого безобразия. Среди павших и задержанных Ревизора я никак разглядеть не мог.

Зато обрадовало то, что среди убитых не было нашего самого ценного секретного сотрудника Атлета. Он шел в боевых порядках, руководил целым крылом, подведя его под стволы военных. И, похоже, лишь бы не сглазить, остался жив…

Атлета я отыскал в помещении школы, где содержали задержанных. Его вывели на допрос в маленький кабинет директора.

– Выжил, Данила, – улыбнулся я широко. – Красавец!

– Сам радуюсь, – хмыкнул он.

– Где Ревизор?

– Без малейшего понятия. Я его вообще сегодня не видел.

– Интересно, – протянул я. – Ладно. Роль играешь дальше. Игра не закончена. Понял?

– Я и не рассчитывал соскочить…

После этого я отправился в городской отдел НКВД, где действовал штаб. Вскоре туда привели того единственного выжившего инструктора.

Он был язвителен, циничен, и этими напускными чувствами прикрывал готовность продавать всех и вся, выторговывая себе жизнь.

– Кто руководил операцией? – спросил я.

– Еврей один.

– Кто?

Инструктор тщательно описал Нормировщика, а потом с довольной ухмылкой произнес:

– Я видел, как он пытался бежать. Его Захар отблагодарил за все пулей.

– Вы на что рассчитывали, устраивая мясорубку?

– Уж точно не погибнуть, – процедил инструктор. – Были задумки, как выбраться живыми. Не всем, не пушечному мясу, конечно. А настоящим бойцам. Вообще, это была часть большого плана, при котором мы выходили в дамки.

– Что за план?

– А вот в такие детали нас не посвящали. Но мы считали, что заслуги перед движением не дадут нас разменять, как пятаки на рынке – по копеечке.

– Но разменяли же.

– Разменяли.

Потом я начал выспрашивать о Ревизоре. Выяснилось, что инструктор знал его под кличкой Князь.

– И где твой Князь?

– А его здесь и не было. Он предпочитает на войну смотреть со стороны. Он мастер убийства из-за угла, а не честной схватки.

– А где же он пропадает?

– У него более важные дела. В Москве… Скажите, а хоть вождя мы вашего угробили? Взрыв был – ого-го…

– Какие же вы упрямые мерзавцы, – только и сказал я, со злостью глядя на инструктора.

И он улыбнулся широко и самодовольно. А я с огромным трудом сдержался, чтобы не стереть эту похабную улыбку хорошей оплеухой…

Глава 13

– Сегодня проходит встреча товарища Сталина с лучшими представителями трудового народа Казахстана, – торжественно объявил диктор по радио.

Я прошелся по кабинету, выключил радио. О наших подвигах не расскажут, а об остальном и думать не хочется.

Главное, Сталин жив. Не берут его ни пули, ни снаряды. И в этом наша заслуга.

– Драчка знатная приключилась. Как в Тамбовский мятеж, с артиллерией и танками, – хмыкнул Фадей, закурив свою терпкую невыносимую самокрутку.

– Эх, не сыпь мне перец на раны.

– А они ведь купились на двойника, – Фадей самодовольно улыбнулся. – Как дети малые.

– Купились, – кивнул я.

Конечно, никто руководителей государства подставлять под пули и взрывы не собирался. Но было понятно, что без фигуры вождя враги в капкан не полезут. Им необходимо было продемонстрировать лично Сталина. Вот и пришел в голову древний, как мир, трюк.

Императоры, вожди племен, султаны всегда использовали двойников, чтобы отвлекать внимание убийц и заговорщиков от себя. В Управлении охраны была пара сотрудников, как две капли воды похожих на Иосифа Виссарионовича. Использовали их обычно для комбинаций по обеспечению безопасности. Конечно, вопреки досужему балабольству злых языков, двойники никогда не выступали принародно с речами и на трибунах вождя не играли. Просто были куклами, визуально заменяющими издалека главную фигуру.

Чего стоило Плужникову убедить в этом верхи, как уговорили главного – трудно представить. Но мой план приняли.

Кстати, двойник погиб во время боя в клубе. Когда террористы поняли, что все пошло не так, один из фанатиков бросился на верную гибель, но всадил пулю в поддельного вождя. Ну что же, двойник понимал, насколько опасна его служба. И сознательно принял такую роль – быть отражением великих в искаженном зеркале, по которому придется в случае чего первый удар.

В Москве Фадею тоже не пришлось скучать. Мы все-таки локализовали все известные нам боевые группы, которые должны были действовать в столице. И срубили одним ударом. Задержали семь человек. Еще четверо были убиты при оказании сопротивления или просто ликвидированы, потому что не было времени с ними возиться.

При допросе выяснилось, что целью одной из групп был член Политбюро Маленков. С учетом тщательности проработки покушение вполне могло удаться.

Была еще попытка убийства одного члена ЦК, но, к счастью, тот был только ранен. Это означало, что минимум одну терроргруппу мы прошляпили.

Ладно, терпимый результат. Рано или поздно и их найдем, тем более есть кое-какие мысли по этому поводу.

– На доклад к Плужникову, – сказал я, поднимаясь из-за стола.

– Ты там поосторожнее, – посоветовал Фадей. – Наши успехи знаешь, по-разному можно повернуть.

– Да знаю…

Плужников был собран, суров и напоминал египетского фараона, гордо возвышаясь за столом.

Коротко доложив о результатах операции «Корона», о которых он и так знал, я сказал:

– Не так все пошло. Готов ответить по всей строгости, товарищ комиссар госбезопасности.

В этот момент я был вполне искренен. Я действительно считал себя виновным в таких потерях. Погибло двадцать восемь чекистов и военнослужащих, более двух десятков мирных граждан. А сколько еще ранено. Это настоящая бойня. И за такое принято нести ответственность.

Плужников помолчал. Потом выдал:

– Ответить? Довольно из себя строить институтку, Ермолай. Жизнь у нас такая чекистская. До смерти всегда один шаг. И мы все это знаем. И те знали, кому не повезло. Знают и те, кто выжил. Так что дело сделано. И оно того стоило.

– Интересно, доживем до тех времен, когда за дело не будем платить жизнями?

– Мы – точно нет. Но сделаем все, чтобы наши внуки дожили, – он внимательно посмотрел на меня и через силу улыбнулся. – Не тужи, Ремизов. Это как раз тот случай, когда результат оправдывается любыми потерями.

– А у меня больше вопросов, чем ответов. Чего все же они хотели в итоге? Теперь из показаний выживших боевиков понятно, что Сталина никто убивать не собирался. Они намеревались взять его в заложники и держаться до последнего. Диктовать свою волю. И вся эта экзотика лишь ради того, чтобы расстроить готовящийся к подписанию пакт о ненападении с Германией?

– Ермолай, ты же умный человек. Тебя учили рассматривать события в комплексе?

– Учили. Поэтому и понимаю, что, даже убей они вождя, политическое руководство страны никуда бы не делось и взяло бы ситуацию под контроль. Конечно, потеря была бы невосполнимая. Но страна бы выжила. И только злее стала бы.

– У врага был комплексный расчет. Тут такой клубок из международных и внутренних обстоятельств. И его очень трудно распутать. Но одно ясно – у них был четкий план. В основе – возникший хаос в партийной верхушке. Враг был уверен, что его возможностей хватит, чтобы направить хаос в нужное русло.

– За счет чего?

– Ты думаешь, Ежов своими ковровыми бомбардировками всех скрытых врагов уничтожил? Очень многие большую чистку пережили. Самый опасный враг – это умело мимикрировавший. И готовый выстрелить в спину в нужный момент. Видимо, на этих перевертышей и был расчет.

– Перехват власти?

– Вряд ли. Но серьезная ее дезорганизация. Возможны были и массовые внутренние контрреволюционные выступления в регионах. И провоцирование внешней агрессии. Сейчас в Европе огромные армии только и ждут команды «вперед». А что может быть легче, чем всем скопом наброситься на дезорганизованную страну?

– Это реальный вариант?

– Один из вариантов, Ермолай. Есть и другие версии. Но все сводятся к одному – намечалось использование затаившейся непримиримой оппозиции и откровенных вредителей и диверсантов в партийной верхушке.

– Звучит страшно. И как вы выковыривать их собираетесь?

– Да уже кое-какие выводы сделали. Работа идет. Но не забивай голову. Есть кому об этом позаботиться.

– Ну да. Позаботились уже. Теперь только и остается озираться, кто вокруг пламенный коммунист наверху, а кто Ваньку валяет.

– Так всегда было. А мы на что поставлены?.. Как бы то ни было, планы мы порушили. А ты в тоске и погибших героев считаешь. Конечно, почет нашим боевым товарищам. Но пали они не напрасно. Может, миллионы жизней сберегли. Такова математика чекистская.

– А гражданские люди?

– К сожалению, в нынешних войнах их гибнет больше всего, – он задумчиво провел ладонью по сукну стола и сказал как-то извинительно: – На орден не рассчитывай, Ермолай. Не тот случай.

– Да какие там ордена! – отмахнулся я. – Голову бы сберечь.

– Об том не волнуйся. Наверху тебя оценили.

– Ну а теперь что? Операции «Корона» конец?

– С чего бы это? У тебя что, фантазии не хватает, как изобразить «державников» жертвой коварства, а не причиной провала?

– Все равно «Держава» засвечена. И если она будет жива, то противник уверится в том, что она работает под нашим контролем.

– Тоже не факт… Люди живут в выдуманном мире. А ты же знаешь, какие мы хорошие выдумщики.

– Знаю.

– Так что «Святая Держава» не денется никуда. Преобразится, усохнет, но останется на плаву. И для этого нам жизненно необходимо достать Ревизора.

– Попробуем. Думаю, он сейчас рванет из России. Нужно плотнее контролировать канал перехода.

– И пора нанести визит в самый центр принятия решения. В штаб-квартиру НОБС за рубежом.

– Как вы это мыслите?

– Атлет. Будем его забрасывать. Есть хорошая задумка, как это сделать. Скажи только одно – он справится?

– Думаю, да.

– Переговори с ним основательно. Нужно, чтобы он пошел на это из чувства долга и чекистского куража, а не из страха или карьеризма. Иначе толку не будет. Тут страх и обещание жизненных благ работают слабо. Единственно, что заставляет людей лезть в пекло, – идея. Запуганный эгоист нас продаст рано или поздно. Идейный соратник будет верен до конца…

Глава 14

Конечно, ни одна газета о произошедшем в Красноархангельске не написала. Незачем смущать трудовой народ боями местного значения. Понятное дело, будут ходить слухи. Например, что там высадился японский десант и вырезал половину города, пока не был уничтожен. Или что настоящего Сталина убили, а теперь нами правит поддельный, которого дергают за нитки троцкисты, бухаринцы и монархисты с англичанами. Но слухи – вещь нематериальная. Сегодня одни – завтра другие. Главное, что правды никто не узнает.

Каждый участник видел свой фрагмент, не в силах сложить единую картину. Со всех причастных взяты такие строгие подписки о неразглашении, что люди скорее язык проглотят, чем что-то скажут, даже спьяну. Так что остались слухи и домыслы, которые развеются как дым очень скоро. А настоящая реальность осела илом в омутах наших архивов под грифом «особо секретно». Не узнает ее никогда и никто, кроме тех, кому положено по должности.

Прав Плужников. Несмотря на потери, главное сделано. Снесена напрочь верхушка боевых структур. Подполью нанесен колоссальный удар. Фактически мы уничтожили его силовую основу. Вряд ли они теперь способны на такие масштабные акции.

Предотвращено покушение на главу государства и, как это ни пафосно звучит, отца советских народов. Вот только выковырять всех представителей «Картеля», особенно засевших на вершине, тех, на кого надеялись бунтовщики, затевая эту бучу, мы не смогли.

Но все же страшные потери! Хорошо, что перед конференцией со всеми ее участниками мы организовали занятия по гражданской обороне и безопасности, где крепко вдалбливали главное правило – при начале стрельбы падать на пол, заползать в укрытия и ни в коем случае не геройствовать. Это спасло немало жизней.

С Атлетом мы встретились в явочном помещении в кинотеатре «Светлый луч». Он прихрамывал – это последствия войнушки в Красноархангельске, но был полон оптимизма. Бойня, в самый центр которой он попал, не деморализовала его, а прибавила сил.

– Не выходил на уцелевших «державников»? – спросил я.

– Нет. Пока отлеживаюсь. Все выжившие затаились.

– Ждут арестов?

– Некоторые, думаю, уже не ждут, а в бега подались.

– И пес с ними, найдем… Кури, – протянул я ему сигареты. – Разговор у нас долгий.

Атлет закурил.

– Данила, а вообще, что тебя к нам привело?

– Что привело? Оперуполномоченный, который поставил выбор – или работаю, или отвечаю за грехи молодости.

– Те грехи ты давно отработал. А сейчас?

– А сейчас я понимаю, где правильная сторона… Мой отец был белым офицером у Колчака. Погиб на Дальнем Востоке. Воспитывал меня дядя, фанатичный монархист. Рос я под лозунги, как России нужна отеческая рука царя-батюшки. Знаете, я таким создан, что мне нужно большое, честное дело. И мне казалось, что я нашел его, вступив в «Державу». Они петь красиво умеют.

– Да, этому монархисты обучены с гимназий.

– Вот именно. И такая меня радость взяла от моей новой роли в этом мире, что рассказал все дяде. Думал, обрадую старика, и он меня благословит на подвиги. Он уже на смертном одре был – до сих пор мое сердце кровью обливается, что он ушел. Выслушав меня, он аж в лице переменился. Думал, встанет с кровати и отходит меня палкой. Взбесился, обозвал неучем и верхоглядом, объявил, что я ровным счетом ничего не понял из того, чему он меня учил. Да, России нужен царь, державный хозяин. Но поборники старой Руси проиграли. А царь появился. И надо служить именно ему, а не тем, кто тянет Россию в прошлое. У белого движения будущего нет. А у Сталина есть. Жестокий правитель, как Иван Грозный или Петр Первый. Но иначе страну не вырвать из оков вековой отсталости, и против супостата, зарящегося на русские земли, не выстоять. Так и сказал: «Вот оно, наше новое самодержавие. И не приведи господь тебе идти против»… Каждое слово врезалось мне в память. И как просветление нашло. Ну а потом сотрудничество с вами. Благодарю Бога, что оно состоялось.

– Понятно, Данила. А что собираешься делать теперь?

– Когда «Святая Держава» рухнула? Готов работать дальше на благо, так сказать, и во имя, – он улыбнулся. – И где прикажете.

– Нет. «Держава» будет действовать. Почти как раньше.

– Но…

– Найдем способ снова запустить эту машину. Она нам еще послужит.

– Значит, и у меня работа будет, – хмыкнул Атлет. – Не придется переквалифицироваться в управдомы, как написано в модном ныне романчике «Золотой теленок».

– Старые рамки ты перерос. Есть мысль забросить тебя в самое логово. За границу. В НОБС.

Атлет озадаченно посмотрел на меня, побарабанил пальцами по столу.

– Это очень нужно, Данила. Мы чуть не проспали мощнейший удар. И нам нужны источники в их штабе.

Подумав немного, Атлет беззаботно махнул рукой:

– А, где наша не пропадала.

– Даниил. Ты там будешь совсем один. Твою спину никто не будет страховать. В случае провала – страшные пытки и смерть. Ты готов к этому?

– Вы меня хотите разагитировать? Зря. Я согласен на это задание.

Я кивнул. Какое-то давящее чувство возникает, когда посылаешь человека к черту в пасть. Вроде не раз это проходил, а привыкнуть невозможно.

Ладно, согласие получено. После разговора у меня возникло стойкое чувство, что Атлет свой долг выполнит. Но это будет чуть позже. А сейчас нам нужен Ревизор. И я знаю, где его искать…

Часть пятая. Операция прикрытия

Глава 1

Фадей был бледен. Ничего в жизни он не боялся, всегда был на отчаянном кураже. А тут опал с лица. И его можно понять. Наш закупленный в Америке «Дуглас», взмывший с взлетной полосы аэродрома Быково в ночное небо и набирающий высоту, трясло немилосердно. Так, что зубы стучали. Казалось, воздушные потоки договорились изничтожить крылатую машину, бросившую вызов стихии.

– Не, ну точно шлепнемся сейчас, – Фадей сжал кулаки.

На самолетах ему приходилось летать нередко. И каждый раз он пребывал в таком вот взвинченном состоянии, даже если полет проходил спокойно. Чего уж говорить о такой дикой болтанке.

В салон заглянул пилот:

– Не беспокойтесь. Небольшая область турбулентности.

– Турбо чего? – уставился на него Фадей. – Экий у вас, летунов, язык нечеловеческий. Трясучка это!

Стихия откликнулась на его вызывающие слова, тряхнув самолет еще сильнее.

Пассажиров в салоне было трое – я, Фадей и Атлет. Мы устроились на жестких сиденьях. Остальное пространство необычно просторного по сравнению с тесным «Р-5» гулкого дюралевого салона было заполнено патронными ящиками, холщовыми мешками и прочими нужными в хозяйстве погранвойск предметами…

В кабинет начальника УНКВД мы добрались ранним утром. Но нас там уже ждали. Кроме начальника там присутствовал уже хорошо знакомый нам лейтенант Стасов, отвечавший здесь за операцию «Ворота» и контактировавший с Проводником.

Местные сотрудники были в курсе, что Москва провела какую-то масштабную чекистско-боевую операцию в Ярославской области. И якобы там было много жертв. В подробности вводить мы не имели права. Но в общих чертах я описал, что мы смогли заманить в ловушку значительную часть боевых групп антисоветского подполья. Вот только один из главных противников – Ревизор – сбежал.

– Вот сволочь хитрая, – сказал Стасов, который прекрасно знал, кто такой Ревизор и как к нему надобно относиться.

– И вы полагаете, что он бросится сюда? – с сомнением спросил начальник Управления.

– А куда ему еще? – пожал плечами Фадей. – В его окружении любой может оказаться предателем. Явки провалены. Зато есть определенная уверенность, что окно на границе еще функционирует в рабочем режиме. Пока отсюда не было ни одного провала.

– Если уже не перешел, – продолжал нагнетать неуверенность начальник УНКВД.

– Мы бы знали. Оповещение с Проводником пока не подводило, – твердо произнес Стасов.

Нравится мне этот парень. Опытный оперативник, болеет за дело. Отвечая за работу с Проводником, организовывал сопровождение переброшенных через границу врагов. Отработал качественно, так что и враг под контролем, и агент-перевозчик вроде ни при чем. Молодец, на ходу подметки режет. Я присматривался к нему и подумывал, как бы перетянуть к себе в отделение.

– Да вряд ли успел бы он сюда добраться, – возразил Фадей. – Самолета у него нет. Железкой пока будет опасаться передвигаться. Наверняка учитывает, что у каждого встречного постового может быть на него ориентировка.

– Может, у него другой канал? – продолжал занудствовать начальник УНКВД.

– Может, он тайный сын Николая Второго или тень отца Гамлета, – хмыкнул я. – В этом мире может быть все. Но это не значит, что оно есть на самом деле. Так что исходим из простых и реалистичных предположений и условий задачи. Ревизор жив – факт. И он пойдет здесь через границу – это предположение. И мы ему помешаем – это решение задачи.

– Трудно в селе Вары засаду будет организовать. Все на виду. Но мы справимся, – заверил Стасов.

– В гостинице Управления номера для вас готовы, – засуетился начальник УНКВД. – Отдохните. А мы пока все организуем.

– Да какая гостиница, – отмахнулся я. – Сейчас принарядимся, если поможете. Машину нам. И к Проводнику…

Глава 2

Воротник брезентовой крутки тер мою шею. Привык я в последнее время к белым рубашкам и галстукам. Забыл, каково оно – в поле работать.

Чтобы не светиться, мы взяли грузовик-полуторку с закрытой будкой в кузове и надписью на ней «Связь». Она использовалась по большей части службой наружного наблюдения УНКВД для маскировки и всяких хитрых театральных представлений. В кузове для пущей убедительности имелись мотки проволоки и различный инструмент. Ну а где реквизит – там и клоуны.

Меня, Фадея и Атлета трясло в кузове немилосердно. Лучше всех устроился Стасов. Он на легковой «Эмке» уже добрался до райцентра, где располагался штаб погранотряда. Должен нас ждать там…

Добрались до точки. Встретились со Стасовым. Соорганизовались. И двинули в Вары.

Ближе к вечеру с шиком и в клубах пыли наша полуторка затормозила около кирпичного одноэтажного длинного здания бывшей панской усадьбы с колоннами у входа и черепичной крышей. Там теперь располагались сельсовет и библиотека.

Перед кабинетом председателя Варовского сельсовета ждали приема две полнотелые колхозницы.

– Связь. Из области! – небрежно бросил я, проходя в кабинет. – Служебная необходимость.

В спину, конечно, услышал на ядреной смеси украинского, польского и русского языков нечто типа: «Рожа наглая городская. Прет без очереди. У них в области все такие».

За двухтумбовым резным столом сидел усталый председатель – пузатый и усатый мужичок лет пятидесяти и угрюмо выслушивал распалившуюся гражданку.

– Из области, – объявил я на пороге. – Связь чиним. От Никифорова!

– А я, товарищи, жду вас, – обрадовался председатель сельсовета, получив возможность выпроводить просительницу. – Иди, Глафира. Видишь, из области лично ко мне пожаловали.

– Ага. Из области! А с выпасом что? Тоже у областного начальства просить?!

– Да решим с твоим выпасом. Иди, не отвлекай от государственных вопросов. И скажи, что прием закончен…

– Прием – не прием. Морда уже шире, чем у барина была, оглоед! – хлопнув дверью, посетительница вышла.

Председатель сельсовета знал меня в лицо. Мы вытаскивали его на встречу вместе со Стасовым, когда прорабатывали вопросы контроля за Проводником и передачи его сообщений.

– От Порфирия сигналы были? К нему кто-то приходил? – спросил я.

– Он неделю по своим лесам шарился. Вчера только вернулся. Гостей у него не было. А то я бы сообщил. Вон, телефон выделили, – с гордостью показал он на черный телефонный аппарат.

– Один он, говоришь?

– Один. Я у него утром был.

– Пойду-ка я его проведаю, – я с кряхтеньем поднялся со стула. – Дела тут у нас, председатель, жаркие намечаются. Будь готов ко всему.

– Так мы как пионеры. Всегда готовы, – кисло улыбнулся председатель, которому вовсе не хотелось геройствовать, а хотелось решать вопросы с выпасами и пашнями, скандалить с односельчанами и с боем и криком решать их многочисленные проблемы.

Взяв под мышку папочку, я размеренной походкой направился в сторону дома Проводника. Чинно здоровался со всеми встречными – тут так принято. Пару раз мне даже поклонились, сняв шапку.

– Хозяин, открывай! С области по твою душу, – радостно крикнул я, остановившись перед нужным забором.

Толкнул калитку. Зашел на территорию. Поднялся по ступенькам. Толкнул дверь и шагнул за порог.

– Порфирий Порфирьевич, вы где? – крикнул я.

А потом сознание ушло куда-то на периферию, и включились наработанные за всю мою беспокойную жизнь рефлексы. Шаг назад – и пуля проходит в сантиметре от моего носа, впивается в отштукатуренною стену, выбивая кусок.

Я кинулся вперед, определив, что лупят в меня из пистолета, скорее всего, «вальтера», через дверной проем. Противник в соседней комнате. Достать оружие я не успевал. Вся надежда была на то, чтобы сократить дистанцию со стрелком и войти в силовой контакт.

Еще один выстрел – и нет часов с кукушкой на стене. А я пока есть. И живой.

Вот он, высокий силуэт в проеме. Он шагнул вперед и обрисовался в свете, идущем от узкого окошка. Ревизор! Он, змеюка!

Каким-то чудом я подцепил ногой стул и отправил его вперед. Конечно, противник не был снесен могучим ураганом, а лишь на миг отступил, зато и третья пуля не нашла свою цель.

Ревизор замешкался и дал возможность сблизиться с ним.

Широким махом, как учили, я хлестнул его кистью руки, расслабленно, как рубил когда-то шашкой. И пистолет отлетел в сторону.

Тут же я получил страшный удар в живот. Да, бить Ревизор умел. Бычья силища.

Потом он меня схватил за горло – любимый его прием. Если сжать умело и сильно, сразу пережать сонную артерию, из человека улетает сознание, а потом можно и додавить спокойно, с удовольствием и тщанием. Сжимал, зараза, шею так, что окружающий меня мир тут же загудел и стал отдаляться. Уж на что я человек не слабый, но эти клещи были стальными.

Из последних сил я подался вперед и резко ударил противника ладонями по ушам. Ревизор вскрикнул, отпустил меня и отступил на шаг. И взревел от животной ярости, намекая, что сейчас порвет меня на клочки.

В глазах у меня плыло, дышал с трудом. Но тело действовало. Со всей дури костяшками пальцев я врезал противнику в горло. Хороший отточенный удар, он сбивает с ног любых верзил.

Ревизор исключением не стал. Рухнул как подкошенный… Дернулся несколько раз, прохрипел что-то, глядя на меня безумными глазами. И замер.

Я закашлялся, вздохнул поглубже. Огляделся. Из угла комнаты на меня обезумевшими от страха глазами пялился Проводник. Жив – уже хорошо. Не до него пока.

Ткнул Ревизора носком сапога. Тело не реагировало. Только судорога по нему шла. Нагнулся, пощупал пульс.

Это ж надо! Перестарался! И сейчас черти потащат черную душу Ревизора в ад. Тут уж никаких сомнений.

Я встал, покачиваясь, посмотрел на Проводника.

– Он перед тобой пришел, – просипел тот. – Хотел, чтобы я его за погранполосу вывел. Сказал, что только мне верит.

– А чего он на меня накинулся?

– Увидел в окно, как ты идешь. О, говорит, чекист пожаловал. И на меня зло так зыркает – мол, с тобой разговор потом будет. И как ты вошел, так сразу шмалять и принялся, как дурной какой… Сдох боров?

– Сдох.

Проводник перекрестился. Потом сплюнул.

Как же Ревизор меня распознал? Если на каждого встречного бросаться, долго на такой работе не протянешь. Он был уверен, что я чекист, хотя вроде без формы и на лбу не написано.

Вдруг мелькнула мысль. Вот оно! Скорее всего, через его руки прошла моя фотография, когда давали распоряжение звену Шахтера о моей ликвидации. И ведь узнал, поганец. Глаз наметан. И в решимости не откажешь. Наверняка не был уверен на сто процентов, что перед ним чекист. Но прикинул, что на небесах разберутся, кто есть кто, а его дело знай дави на спусковой крючок.

На пороге появился Фадей, запыхавшийся, с округлившимися глазами, в руке револьвер.

– Припозднился, – усмехнулся я. – Не суетись. Я уже отработал.

– Ревизор? – кивнул Фадей на тело.

– Он, зараза… И теперь вопрос – что нам с ним делать?

– Использовать по назначению, – недобро улыбнулся Фадей…

Глава 3

Лесную тишину разорвал винтовочный выстрел. Потом еще один.

Из винтовки я всадил две пули прямо в тело Ревизора.

Нет, это было не глумление над павшим в бою врагом. Так было надо.

В лесу темно, как в погребе, ничего не видно за пределами луча, исходящего от моего фонарика. Луна спряталась. Но Пониделко был хорошим проводником. И довел нас до цели.

Скоро рассвет. И лесные страхи отступят до следующей ночи.

Вообще, со стороны все это смотрелось чудовищно. Группа мутных личностей таскает ночью в лесу приграничного района тело без признаков жизни. Потом расстреливает его.

Ну что поделаешь. Это все очередной спектакль. Жутковатенький и ирреальный, конечно, как повести известного немецкого писателя-мистика Гофмана. Но мы только такие и разыгрываем.

– Сделано! – отмечаю я.

– Ждем! – говорит Фадей.

Вот уже и рассвет. И слышится звуковой сигнал – крик неведомой мне ночной птицы. Отлично. Они пришли. И мы можем сниматься с места…

Тем же вечером я и Фадей пили чай в кабинете у начальника УНКВД. Тот уже не занудствовал, а сиял, как начищенный самовар. Ну что же, удачно проделанная работа воодушевляет, от нее будто крылья вырастают.

Стасов в подробностях доложил о своих действиях. И подытожил бодренько:

– Все как задумано.

Задумывали мы, конечно, по-другому. Я надеялся взять Ревизора живым. Ох, сколько же он нам мог поведать. Но кто же думал, что он окажется таким шустрым и так быстро доберется до приграничного района. По идее, ему бы схорониться на время, подождать, пока спадет ажиотаж, а потом осторожно продвигаться в сторону границы. И ему спокойнее, и мы бы успели обустроить хорошую засаду и подготовились бы. Однако он какими-то оказиями быстро очутился здесь. Сейчас уже и не узнаешь как. Да и ладно.

Хуже, что теперь мы вынуждены менять планы на ходу. Не кардинально, но серьезно.

Столько всяких нежданных обстоятельств на нашу голову свалилось. Вон, пришлось успокаивать народ, когда председатель сельсовета с парой активистов, вооруженные кто дрыном, а кто ружьем, бросились к дому проводника на звук выстрелов. Пониделко, обругав толпу, снизошел до объяснения: «Свою мелкашку продать гостям из области хотел, показывал, как она лупит». Так себе версия, но председатель сельсовета, поняв, что от него хотят, быстренько свернул базар и отогнал селян. При этом долго и картинно грозил кулаком Пониделко:

– Участковому скажу, он протокол-то на тебя составит.

– Да говори, говори, – махнул на него рукой Проводник. – Говорун ты наш. Только и умеешь говорить!

Мы дождались ночи и под покровом темноты загрузили тело, уже скованное трупным окоченением, в полуторку. Вывезли в нужный нам район. Ну а там тащили девяносто килограмм неживого веса на своих плечах.

Утомило нас это занятие. Но в итоге худо-бедно сляпали картинку для широкой публики, в том числе зарубежной. И на ней было намалевано, как Ревизор с Атлетом с огромным трудом вырвались из кровавых рук НКВД. Бежали к точке перехода. При пересечении государственной границы наткнулись на пограничный секрет. Неудивительно, учитывая, что в свете разгрома антисоветского подполья меры на границе значительно усилены.

Версия последующего боестолкновения выглядела так. Лейтенант местной погранзаставы Синичкин с проверяющим из областного УНКВД Стасовым в плановом порядке оценивали надежность заслонов и секретов в приграничном районе, а также инспектировали дислокацию постов, проверяли личный состав на владение обстановкой. Как принято, делали это на рассвете, когда бдительность резко падает. Застукают расслабившегося бойца, а потом чихвостят, позорят и наказывают. Обычное дело в погранвойсках. И тут столкнулись нос к носу с нарушителями.

В результате короткой перестрелки Ревизор погиб как герой. Может, даже на памятник ему соратники разорятся, хотя вряд ли. Скорее всего, забудут через месяц. А Проводник и Атлет с боем отошли обратно – вглубь территории СССР.

К месту происшествия была подтянута тревожная пограничная группа. Потом подъехал грузовик с представителем районного отдела НКВД. Осмотр места происшествия. Тело забрали. Сфоткали все. Эх, еще бы в прессе опубликовать эти фотографии. Ничего, хватит заметки в газете погранотряда «Граница на замке»: «Отличились бойцы-пограничники. Матерый бандит, пытавшийся сбежать из страны, не ушел от справедливого пролетарского возмездия».

Понятно, что противник сделает все, чтобы проверить эту версию как можно тщательнее. Потому и устроили так, чтоб комар носу не подточил. И постарались, чтобы эта версия охватила как можно больше народу.

Тело увезли к областным судмедэкспертам. Конечно, нормальный судебный медик скажет, что время и место, а заодно и причина смерти несколько иные. Но вот только рот у них на замке. Да и возиться с телом, мудрить с тщательным вскрытием не дали. Труп есть, огнестрельные раны есть. Объяснения сотрудников НКВД есть. Ну и хватит, чтобы забыть и о трупе, и об инциденте. А ежели кто экспертов ненароком об этом деле спрашивать станет – так это рыбешка заморская клюнула, и тогда ее местные чекисты не упустят.

Дело сделали большое. Теперь мне и Фадею предстоял путь в Москву. Точнее, полет, от чего у моего друга заранее портилось настроение. Это же надо так бояться летать…

Атлета мы оставили на попечение Проводника. Все в соответствии с легендой. Пару дней посидят на заимке, чаи погоняют. А потом пересекут границу…

Глава 4

Август и начало сентября были не просто богаты на события. В эти дни фактически изменился мир. Одни наши старые враги ощерили зубы, нарастили мускулы и ринулись в атаку. Другие перестали существовать.

23 августа торжественно был заключен Пакт о ненападении с Германией. У нас больше всего с этим пактом не подфартило писателю Шпанову, издавшему недавно с интересом прочитанную мной фантастическую книгу «Первый удар» о молниеносной победе Красной Армии над германским фашизмом. Книгу из библиотек и магазинов быстренько изъяли. А в средствах массовой информации как по мановению волшебной палочки сдулся антинацистский пафос и остыл накал возмущения агрессивной политикой Германии. Максимум теперь что можно было увидеть в прессе – сдержанная и информативная статья в «Огоньке» о практике использования бронетанковых частей Германией. Вот только что были они мировоззренчески непримиримыми врагами, а теперь если не союзники и друзья, то партнеры в экономической и политической сфере. Притом объем торговли между странами стремительно рос.

Хотя, конечно, знающих людей это благолепие не обманывало. Договор расценивался лишь как попытка оттянуть начало большой войны.

На Дальнем Востоке командование войсками принял маршал Жуков. Он очень быстро и технично навешал самураям так, что они откатились на исходные позиции и настойчиво запросили мира и дружбы. Таким образом у нас появились еще одни «друзья».

Было понятно, что разогнавшаяся на всех парах военная машина Германии будет прокладывать себе дорогу, как асфальтоукладчик, сминая страны и народы. И 1 сентября, как раз в день, когда радостные советские дети идут после каникул в школу, вермахт устремился на Польшу.

И не сказать, что причин для этого не было. По итогам Первой мировой войны Польше отошли большие территории, ранее принадлежавшие Германии, на которых потом периодически устраивались массовые избиения и убийства немецкого населения. Так что захват «Гиены Европы», как обозвал Польшу английский премьер Уинстон Черчилль, проходил под знаменем защиты немецких соотечественников.

Интересно, что польская и немецкая армии по вооружению и численности были примерно сопоставимы. Но тевтоны прошли всю Польшу, как горячий нож свозь масло. Размолотили противника в хлам за считаные дни. А сколько у поляков гонора было. Сколько слов сказано о том, как Великая Польша поставит на колени Германию.

И у меня в глубине души всколыхнулся страх перед смертельной эффективностью и мощью немецкой военной машины. Не хотелось бы, чтобы ее стальные танковые клинья вот так же врезались в плоть СССР.

Ну, вот и рухнул старый мир. Англия и Франция, согласно союзническим с Польшей договорам, объявили войну Германии, но воевать не спешили. Польское правительство смылось в Лондон, когда боевые действия еще были в самом разгаре, бросив без руководства собственные войска – мол, вы там повоюйте, а у нас тут более важные дела, вроде приема в королевском дворце.

А мы без боя и шума ввели войска на отторгнутые в двадцатые годы у нас панской Польшей территории Западной Украины и Белоруссии. Народ встречал части РККА с цветами и оркестрами. Поляки своей спесью и безжалостностью успели прилично утомить всех.

Интересно, если бы у «Картеля» удался их план, как бы пошли международные дела? Могло повернуться все и по-другому. Но чего теперь об этом гадать. Свою работу мы сделали.

За три дня до начала Второй мировой войны нас порадовала шифротелеграмма с Украины. «Колобок укатился» – сообщали нам из областного УНКВД.

Значит, переход состоялся. Очень вовремя. Как раз перед сдвигом границы.

Ну, береги тебя Бог, Атлет. Тебе там будет трудно. Но ты должен справиться…

А у нас стояла задача – реанимировать «Святую Державу» и оставить ее в игре. Представить дело так, что организация понесла большие потери, но основные фигуры остались на плаву, готовы к борьбе, закаленные и опытные, умывшиеся кровью врагов и пролившие свою кровь.

Тут главное сотворить непротиворечивую картину. Понятно, что такой грандиозный провал не мог состояться без внутреннего предательства. И нужно было срочно выбрать достойного кандидата на роль этого самого предателя.

Этот кандидат должен быть осведомлен обо всех деталях акции в Красноархангельске и обладать весом. И такой у нас на примете имелся – это погибший во время боя Нормировщик, правая рука Ревизора и лицо, ответственное за контакты с «державниками». Знал он достаточно, чтобы нейтрализовать всю операцию. И вместе с тем не настолько глубоко осведомлен о «Святой Державе», чтобы продать ее НКВД в полном составе.

Итак, следующий ход. Зачистить и спрятать всех, кто остался жив и контактировал с Нормировщиком. Кто у нас тут основные? Руководитель «Святой Державы» и по совместительству агент НКВД Асмолов. Его переводим на нелегальное положение, делаем новые документы. Пусть считается, что таким образом он скрывается от властей. Для убедительности поместим его в розыскной циркуляр. А потом снова введем в разработку.

Атлета отправили за границу. Нескольких человек, кто нами не завербован, – под арест. Одного пришлось грохнуть при задержании – туда ему и дорога. Так что тут у нас все нормально. У «Картеля» должно создаться впечатление, что «державники» зачистили концы, убрали слабые звенья и вовсе не уничтожены, а отошли на запасные позиции.

Великопольский остается в игре. Козел отпущения Нормировщик его знать не мог, а, значит, заложить чекистам, работая на них, был не в состоянии. Так что мой агент чист в глазах зарубежных хозяев.

Следующий момент. Надо же еще противника убедить в том, что именно Нормировщик предатель. Об этом в красках поведает перешедший на ту сторону Атлет. Хотя его свидетельств будет явно недостаточно – его самого станут рассматривать под микроскопом. И тут напрашиваются еще несколько незатейливых ходов.

Можно быть уверенным, что к Проводнику пожалуют гости из-за кордона разузнать, как погиб Ревизор и как перешел границу Атлет. И для них была заготовлена душещипательная история. Проводник – мужик понятливый, память у него хорошая, так что, думаю, на деталях и противоречиях его не расколешь. А он скажет, что перед героической гибелью Ревизор попросил: «Передай соратникам, что Абхаз (он же Нормировщик) работает на чекистов. Все из-за него!»

Еще мы устроили побег части арестованных. Бог с ними, потом все равно найдем. Один среди них имел доступ к явке. А мы его различными хитрыми способами подтолкнули к выводу, что предателем является Нормировщик. О чем он наверняка сообщит связнику. Одного такого штришка, конечно, недостаточно, но когда они все вместе – это уже изображение. Еще парочку таких зацепок подкинули. В комплексе должно сработать.

Устроит штаб НОБС эта версия? Трудно сказать. Но от этого зависит дальнейшее сотрудничество «Святой Державы» с прилично потрепанным, но оставшимся в деле «Картелем». А еще жизнь Атлета. Устоит легенда – будет жить. Не устоит – значит, жить не будет. Все просто.

Вообще, легенда в принципе не может быть безукоризненной. Даже при бытовом изложении какого-нибудь реального элементарного жизненного факта обязательно будут зиять прорехи. Так что в легенде главное то, чтобы она была непротиворечивой и убедительной, а отдельные детали могут и не всегда быть притерты. Наоборот, слишком гладкая легенда – это подозрительно. И ни в коем случае нельзя при каких-либо несостыковках, когда тебя спрашивают о них, выкручиваться, что-то выдумывать, натягивать. Лучше развести руками и сказать – не знаю, не помню. Особенно если знать и помнить это не обязан. Атлет не мальчик. Он эти вещи хорошо знает. Надеюсь на его опыт и смышленость.

Главный вопрос – не перебежит ли сам Атлет. Один раз уже сдал монархистов и переметнулся на нашу сторону. Я считал, что этот человек надежен. Окончательно меня успокоил Воронов, который знал его намного лучше:

– Не-а. Он идеалист.

– Ну так чисто из идеальных соображений и сдаст нас?

– Нет, – покачал головой Воронов. – Лимит справедливых идей у него исчерпан. Только две стороны осталось – их и наша. Теперь его не сдвинешь.

– Это такая психопатия?

– Да если покопаться – все мы психопаты. Иначе не играли бы в такие игрушки…

Глава 5

Заканчивался в заботах сентябрь. Скрепя сердце я вернул обратно Антонину с котом под мышкой. Несмотря на то что боевые ячейки «Картеля» перемолоты, нет никакой гарантии, что ко мне опять не пошлют убийц. Бай на свободе. Бай продолжает действовать. И Бай имеет ко мне счет.

Но не всю же жизнь теперь прятаться. Придется рискнуть. Собой – что уже привычно. И Антониной – что как нож по сердцу. Но иначе она не согласна. Она хочет быть рядом со мной, что бы ни происходило.

После возвращения пригласили в нашу квартиру Фадея с семьей – женой и двумя дочками. Насладились немножко мирной и спокойной жизнью – с друзьями за столом, пирогами, блинами, бутылочкой вина и штофом водочки.

Но такие фокусы действуют недолго. Спокойная гавань в бурлящем море – это иллюзия. А реальная жизнь закрутила нас дальше с новой силой, вновь доказывая, что мы не просто сторонние наблюдатели за сущим, а частички истории страны и мира.

Отбыл на Западную Украину Воронов, прихватив с собой двух наших оперативников и трех агентов-маршрутников. Польская власть оставила после себя на этих территориях армию террористов, диверсантов, шпионов, эмигрантов, антисоветчиков. Да и кто только не создавал там резидентуры – и немцы, и англичане. Оружия подпольщикам было оставлено столько, что мы только успевали его собирать. Кроме того, множились и вооружались экстремистские националистические польские и украинские движения, подбивавшие народ на бунты под лозунгом «Большевики всех в колхозное рабство загонят!». А своя чистенькая хата и достойный земельный надел для тамошнего сельского населения – это такой рай на земле, за который куркуль готов грызть зубами кого угодно. Нетрудно спрогнозировать, что с нарастанием коллективизации единоличники все чаще будут браться за оружие.

Так что ситуация складывалась непростая. Нашим органам там гарантирован широкий фронт деятельности. Уже вовсю шли массовые аресты и высылка враждебно настроенного, буржуазного и кулацкого элемента, а также не смирившихся с нашим приходом польских чиновников. Изымались горы оружия. Выявлялись вражеские агентурные сети. Пресекались террористические вылазки против представителей советской власти. Но лилась кровь и советских работников, и мирных граждан.

Думаю, эти места нам вычищать от всякой погани еще долго. Но у нашего отделения там были более узкие задачи. Проводник со сдвигом границы фактически оставался не у дел – куда он теперь будет водить? В соседнюю область? Так что придется нам присмотреть другое окошко. А лучше не одно. Это было основное задание для Воронова. Игра продолжается, и нам нужен маневр.

Но и мне в Москве тоже скучать не приходилось. Продолжались активные мероприятия по зачистке выявленных боевых групп. Все-таки приятно собирать урожай. Даже интереснее, чем его взращивать.

В числе приоритетных фигур в списке розыска у нас был некий Поляк. Он был заброшен из-за рубежа и являлся приближенным Ревизора. И, скорее всего, присматривал за ним от имени неких серьезных сил, сотрудничающих с «Картелем». Он мимолетно возникал несколько раз в поле нашего зрения еще до бойни в Красноархангельске и тут же исчезал, как Летучий Голландец. Настораживало то, что сфера его интересов была больше разведывательной, чем организаторской. А вот какую разведслужбу он представлял – мы очень надеялись услышать от него самого, когда он окажется в наших руках.

Была закинута широкая сеть. И один за другим в нее попадались фигуранты. Однажды пришло сообщение, что в Витебской области приняли под белы ручки этого самого Поляка. Местные товарищи отследили гада и взяли. Заодно нахлобучили явочную квартиру, выявили еще одного агента, о котором раньше не слышали.

– Собирайся, – велел я Фадею. – Поляка взяли. В Витебске. Надо поговорить с ним по душам. Заодно попытаемся подчистить и тамошнюю агентурную сеть.

– Нищему собраться – только подпоясаться, – беззаботно воскликнул Фадей. – Только давай на поезде.

– Размечтался. Нет времени. Нас на Тушинском аэродроме ждет военный борт.

– Ох, – застонал Фадей. – Я же кавалерист, а не ангел небесный… Хотя, может, в душе и ангел тоже.

– И черт… Через два часа кабриолет у подъезда…

Глава 6

Поляк нарисовался на явке в Витебске. Ее несколько месяцев назад вычислили местные чекисты и использовали как ловушку, притягивая разный антисоветский элемент. Вроде использовали достаточно успешно, но пару месяцев назад явка была законсервирована. Однако содержателя решили не арестовывать. Может, еще какая птичка в сети залетит. Контроль продолжался. И оперативники не ошиблись – в силки попалась не какая-то жалкая колибри, а настоящий орел. То есть Поляк, который находился в бюллетене розыска как особо опасный объект.

Наружка потаскала его пару часов. Без особого толка. А когда он занервничал и начал проверяться на наличие хвоста, было принято решение его брать.

Группа захвата попыталась задержать его около городского рынка. Он почувствовал чекистов на подходе и бросился бежать. Догнали. Слава богу, огнестрельного оружия у него не было, но ножом он работал с отчаянием и умением опытного уркагана, изрыгая проклятия на польском языке. Одного сотрудника чиркнул лезвием. Угомонился, только получив пулю в плечо. Сразу сдулся и послушно опустился на колени, дав возможность защелкнуть на запястьях наручники.

Худощавый, подвижный, стриженный бобриком, с вдавленным носом и выступающей нижней челюстью, он был маленького роста, недостаток которого компенсировал гигантской спесью и великим презрением к окружающим. Образцовый шляхтич. На нас смотрел как на букашек, но от диалога не отказывался. Гордость гордостью, но после задержания местные товарищи его хорошо вразумили – теперь под обоими глазами синяки, губы разбиты. Хороший стимул к откровенному разговору.

Узнав, что по его душу прилетели аж из самой Москвы, он даже приосанился. Тщеславен как-то по наивному, как ребенок. Но для поляка это нормально.

– Итак, первый вопрос – на кого работали? – начал я доверительную беседу.

– На разведку польского Генерального штаба, – криво усмехнулся он. – Чего теперь таиться?

– Ну да. Нет теперь ни польского Генштаба, ни его разведки.

– Но остались наши разведчики, – наставительно изрек шляхтич. – Которые без работы отсиживаться не будут.

– Планировали переход через границу?

– Планировал. Было у меня в Белоруссии окошко на границе. Но теперь уже и границ нет. Хотя кое-какие возможности остались. Западная Белоруссия – это же наша земля.

– Нет, это наша земля, по ошибке на некоторое время оказавшаяся в ныне не существующем государстве Польша, – поддел я.

В ответ меня ошпарили яростным взором и одарили репликой:

– Польша не сгинет никогда!

– Вопрос дискуссионный… Лучше скажите, кому вы в дальнейшем хотели предложить свои услуги разведчика?

– Проще всего англичанам. Но и немцы будут не против.

– То есть завоевателям?

– Оставьте этот назидательный тон. Для настоящего разведчика понятие Родина становится иногда очень условным.

«Вот же продажная тварь», – подумал я.

– Теперь придется поработать на вас, – страдальчески скривился он.

– Вас это так коробит?

– Конечно. Вы, русские, прирожденные рабы. А прирожденному хозяину, рыцарю, работать на сиволапое быдло…

– С вашей хваленой польской заносчивостью вы дошли до того, что на ваших улицах немецкие танки. То ли еще будет.

– Все меняется.

– Ладно, это философия. Вы так уверены, что мы нуждаемся в ваших услугах?

– Уверен. НОБС, с которым у меня были партнерские отношения, раскинул такую широкую агентурную сеть в СССР, которую вы самостоятельно не вытащите никогда. Тут вам понадобятся знающие помощники.

– Есть резон в ваших словах… Вот вам бумага, чернильная ручка. Пишите все.

– Все? И вы меня сразу расстреляете? Я не такой дурак. Начнем с малого. А позже я найду способ стать вам более полезным живым, чем в бездыханном состоянии.

И он сдал агентурную ячейку в Витебске. Законсервированную и не слишком важную, но на дороге не валяется.

– Еще один вопрос, – произнес я.

– Не многовато ли для одного дня? – приподнял бровь Поляк.

– Если не ответите, договоренностей не будет.

Поляк нахмурился и вопросительно уставился на меня.

– Агент НОБС Бай. Кто он и где его искать?

– Есть такой. Кто он – мне неизвестно Его даже от меня закрыли. Слишком высоко он парит. Знаю только, что сейчас он в Москве. Так что потрясите свой ЦК. Интересно поглядеть будет…

Возвращался я в Москву в сумрачном настроении. Поляк подтвердил все мои опасения. Бай никуда не делся. И находится в Москве, возможно, в высших сферах власти. И чего он там может натворить – одному черту известно. А заодно он одержим идеей посчитаться с капитаном Ремизовым.

Поскольку в делах образовался небольшой просвет и я смог перевести дух, то стал прикидывать, с какой стороны подступиться к Баю. К тому, кто не проходит ни в одном нашем оперативном документе, но реально существует. Я о нем знаю. А еще Фадей, Воронов и Плужников.

С чего начинается любое дело? Со сбора и анализа информации. И надо собирать ее аккуратно. Если Баю станет известно, что я активно копаю прошлое… Почему-то у меня не возникало сомнений, что, если задымится под ним, он найдет способ меня достать. При определенном упорстве это вполне возможно. На этот раз останавливаться не будет. И рано или поздно будет мне выстрел в спину или финка в бок.

Я должен успеть раньше…

Глава 7

Возникла некоторая передышка в каторжной работе, и у меня даже стали появляться выходные дни. Этим моментально воспользовалась Антонина и занялась моим культурным развитием. Затащила в музыкальный театр имени Немировича-Данченко, где я с некоторым изумлением два часа усваивал новую оперу Тихона Хренникова о подавлении антисоветского крестьянского Тамбовского восстания в начале двадцатых. Мне боком пришлось поучаствовать в том деле. Положенные на оперу события выглядели на сцене не то чтобы несуразно, а больше походили на галлюцинации. Но Тоне понравилось.

– Язык искусства и язык реальности не всегда совпадают, – ответила она на мою критику сего произведения.

Еще через неделю она затащила меня в кинотеатр «Уран» на премьеру фильма «Минин и Пожарский». Билеты ей выдали на работе. Мы чуть не опоздали. Служебной машины под боком не было. Пришлось ловить такси. Но их, как всегда, не дозовешься. В итоге поймали извозчика на пролетке.

В пережившей технологическую и транспортную революцию Москве оставалось немало гужевого транспорта, и до сих пор работало около сотни извозчиков. Ныне они выглядели как экзотика. Во всяком случае, когда мы ступали с пролетки на асфальт около кинотеатра, поймали на себе немало ироничных взоров. Да уж, мир меняется очень быстро.

На фоне только что прошедшего раздела Польши фильм «Минин и Пожарский» смотрелся бодро и позитивно. И грела мысль, что теперь припомнили мы все же польским панам их многочисленные унижения нашей страны. Посчитались и за Смутное время, и за оккупацию Украины в двадцатом году, и за зверское уничтожение десятков тысяч пленных красноармейцев.

Антонина права. Прикосновение к искусству сильно добавляет душевного умиротворения, которое обязательно разлетится на осколки уже в понедельник. Потому что на работе опять ждут мои контрреволюционеры. А еще поиск неуловимого Бая.

На роль Бая у меня изначально имелось семь реальных кандидатов из областной верхушки по месту старой работы. Изначально больше всего подозрений вызывал первый секретарь обкома Анатолий Тепличный. Молодой был, да из ранних, грубоватый, заносчивый, бездумно исполнительный. Не существовало такой преграды, которую он не пробил бы своим чугунным лбом, чтобы угодить Москве. С шашкой на коне всегда готов рубить врагов народа, призывал с трибун расстрелять гадов, изничтожить, растереть в порошок. Вполне годный кандидат на роль вредителя. Но после всех событий в области его услали в Среднюю Азию, поднимать уровень партийно-политической работы, и вряд ли когда он вновь выкарабкается наверх. Видимо, пришло время, когда упертые и верные дураки перестали пользоваться спросом, а стали нужны способные поднимать неподъемные задачи. Так что он отпадает.

Еще пара человек осталась в старом качестве в области. Тоже отпадают. Бай со слов Поляка и по моим прикидкам находится в Москве на высокой должности.

Одного кандидата на эту роль полгода назад за перегибы отправили валить лес. Человек этот был непростой, подозревался в связях с зарубежным троцкистским центром. Его разработка продолжалась в ГУЛАГе, но никаких результатов не приносила. Тоже явно не Бай.

Три человека из области были переведены в столицу – в аппарат ЦК и различные наркоматы. Это уже ближе. Среди оных бывший председатель областного совета Панарин, первый секретарь горкома Куличков и второй секретарь обкома Белобородько. В области они держали на своих плечах властную пирамиду. Прославлены не только своими должностями, но и обширными связями в верхах, а также достойными революционными биографиями. Успешно пережили вал партийных чисток и избежали тесного знакомства с Тройками. И сегодня на коне.

Панарин и Куличков были карьерно-ориентированные и, по большому счету, беспринципные личности, обладавшие тонким политическим нюхом и потрясающей способностью двигаться исключительно в русле партийной политики. Оба отличные кандидаты на роль Бая. По большому счету, запустить бы их в полноценную разработку, обложить наружкой и агентурой. Что-то да высветится. Но Плужников объявил, что на такую разработку мне никто разрешения без очень веских доводов не даст. Доводы-то были. И очень веские. Но только для меня, как человека, пережившего все это и видевшего ситуацию изнутри. Для посторонних они не стоили выеденного яйца.

И оставался еще Порфирий Белобородько. Из всего списка самый уважаемый мной человек. Много мы вместе пережили. Он был руководителем строительства «Пролетарского дизеля» и проявил самоотверженность, великолепные организаторское способности. Потом, будучи вторым секретарем обкома, умело руководил областной промышленностью. Заодно отвечал за кураторство органов внутренних дел и прокуратуры. Через него проходили материалы Троек, и при этом он часто проявлял благоразумие. Он соглашался со мной, когда я пытался притормозить маховик репрессий, давящих не тех, кого надо, из-за вредительской деятельности начальника УНКВД Гаевского и главного следователя Граца. Отношения у нас с ним были ровные – не дружеские, но взаимно уважительные. Так и тянулась рука вычеркнуть его из этого списка. Кто он ныне? Заместитель наркома земледелия. Это с ним я столкнулся на открытии Сельскохозяйственной выставки. И он приглашал меня зайти к себе и испить кофею.

Вообще, идея здравая. Заскочить на чашечку кофе ко всем подозреваемым. Вспомнить былые денечки. Посетовать, что в Москве мы фактически одни, и хорошо бы держаться друг друга в штормах столичного бюрократического моря. Конечно, вряд ли я выужу таким образом значимую информацию. Но хоть в глаза им посмотрю. Может, что-то и екнет внутри. И интуиция, которая меня редко подводила, подаст сигнал – вот он, враг! И тогда уже можно будет не распыляться, а работать целенаправленно. Шанс мизерный, но хоть что-то.

Сказано – сделано. Объявляется неделя дружеских визитов…

Бывший председатель облсовета Панарин уютно устроился в кресле начальника Главка в союзном Наркомате торговли. Я с трудом дозвонился до него. Он не сильно обрадовался моему звонку и принимать меня в гости не спешил. То у него совещание, то заседание. Потом в лоб спросил – а когда это меня выпустили из тюрьмы?

– Ложные обвинения и перегибы, – произнес я в телефонную трубку, иронически улыбнувшись. – Но разобрались. Даже место нашли в секретариате НКВД.

Тут Панарин соизволил подобреть. И все же назначил встречу – пригласил к себе в наркомат.

Встретились. Панарин был весь такой надутый, чопорный. Нарочито дистанцировался от старых коллег. Типичный недалекий чинуша, вознесшийся волей судьбы на вершину и теперь боящийся, что кто-то из старого окружения попросит протянуть ему руку помощи.

Разговор не клеился. Вяло повспоминали старых знакомых. Посетовали на тогдашние события, потрясшие область. А потом мне объявили, что сейчас заседание у наркома, поэтому, если что, то заходи, но лучше не надо – это на морде написано было.

Вот и думай – это маска чванливого идиота? Или он на самом деле такой есть?

Куличков, ответственный работник ЦК, когда я ему позвонил, самым оптимистичным тоном попросил оставить телефон, мол, обязательно перезвонит товарищу дней суровых.

Думал, он прикидывается. Но нет, и правда перезвонил через день. Похоже, наводил, старый лис, справки обо мне: почему я на свободе и не в бегах ли? А если не в бегах, то стоит ли со мной встречаться? Узнал, что я и правда работаю в аппарате НКВД. Всем, интересующимся моей скромной персоной, отвечали, что я ударно тружусь в секретариате наркомата и занят исключительно бумагами, а работа это уважаемая, хоть и нудная. Отделение мое считалось секретным даже внутри ведомства.

После этого Куличков был само радушие. Пригласил на свое место работы – в особнячок в центре Москвы. Хорошим чаем с травками напоил. Вишневую настойку предложил – прямо от родных из деревни. Чуть ли не домой в гости звал, но адреса не называл и времени не назначал. Такой стиль поведения у человека – нарочитая широта души, фальшивая открытость в общении, показной либерализм. Но это игра на публику. Немало он сомнительных списков на репрессии подписал, не сильно разбирался, кто прав, кто виноват. Обладал повышенным инстинктом самосохранения.

Кстати, насчет репрессий. Меня сильно интересовало, кто был инициатором основной их волны в нашей области. Таких бумаг не было даже в нашем аппарате. Нам спускали только списки. А вот сама переписка хранилась в закрытых архивах ЦК, куда мне доступа не было.

Тут помог мой старый боевой друг, бывший заместитель Генерального прокурора, а ныне один из руководителей контрольной службы ЦК Антон Демидов.

В этом человеке я был уверен на все сто процентов. Знал, что он предпринимал серьезные попытки вытащить меня из тюрьмы на Лубянке, а это дорогого стоит. И таить от него я ничего не стал, в том числе и о моих поисках Бая.

И выдал он мне в ответ примерно то же, что и Плужников:

– Лучше волну не гнать. Доказательств у тебя никаких. А времена ныне очень неспокойные. Обвинят в дезорганизации деятельности партийных органов и продолжении курса Ежова… Но и оставлять этого так нельзя. Нужна фактура.

Он махнул рукой – мол, гулять так гулять. И обеспечил мне доступ к партийным материалам, касательных механизма репрессий в нашей области.

И вот тут меня ждали неожиданные открытия. Я всегда считал, что первый секретарь Тепличный больше всего воду мутил. И действительно нашел несколько его писем в напыщенном верноподданническом стиле, между строк просто семафорил незамысловатый посыл: «Я ваш, не трогайте меня, пожалуйста! Я верный пес и всех, кого скажете, покусаю!» Очень ему хотелось выслужиться и ненароком не попасть под молотильную машину репрессий. Но вот только большинство реальных списков на репрессии предоставлял не он, а второй секретарь обкома, сопровождая настоятельными требованиями самых жестких наказаний.

Вот тебе и верный ленинец Белобородько. Лицемерием тут попахивает. На словах он всегда был за гуманизм, а на деле писал письма в ЦК: «Необходимо серьезно расширить перечень репрессированных». А после этого я, как руководитель управления госбезопасности области, получал новые списки на аресты. И надо было их добросовестно исполнять – иначе голову снимут. Иногда я к Белобородько приходил на поклон, чтобы тот помог некоторых людей освободить. Интересно, что он всегда оказывал содействие, и часто людей освобождали. А потом он отсылал новые списки в столицу на репрессии.

Некрасиво, конечно. Но о чем это говорит? Что он шкуру таким образом спасал, потому как и его могли так же? Так в том Бог ему судья. Но светлый образ принципиального и мудрого коммуниста-ленинца поблек в моих глазах. Потому как было в этих его списках немало врагов, но многие точно пострадали для разнарядки. А арест некоторых повлек серьезный ущерб для государства.

Как ни хотелось вычеркнуть мне Белобородько из списка подозреваемых, но не получалось. Наоборот, подозрений в отношении него накапливалось все больше.

Визит к нему я оставил напоследок. И вот однажды снял трубку и позвонил ему.

Тот демонстрировать свое начальственное величие не стал и даже искренне обрадовался мне.

– А, товарищ Ремизов. Вспоминал вас не раз после той встречи на выставке. И всегда рад видеть. Заходите… Ну, хотя бы, в среду. Вас пропустят, я распоряжусь. Интересный разговор есть…

Ну что же, приглашение получено. И заинтриговал он меня сильно. Что у него за интересный разговор?..

Глава 8

Конструктивистское здание Наркомата земледелия занимало целый квартал на Садово-Спасской улице. Оно притягивало взор сочетанием плавных округлых обводов с уступчатыми углами и большими затейливыми окнами. Архитектор Щусев достиг интересного эффекта – в очертаниях здания были свет, простор и, главное, ожидание неясного, но вместе с тем захватывающего будущего. Конструктивизм вообще жил под знаменем – оторваться от настоящего и лететь в дали грядущего. Часто архитекторы сильно с этим перебарщивали, и у них получалось нечто угловатое и несуразное. Но это здание мне нравилось всегда.

Удостоверением я светить на проходной не стал. Отправился в бюро пропусков, показал паспорт, и мне выписали бумажку. Прошел через фойе к лифтам непрерывного действия. Они меня всегда пугали – казалось, без остановки движущиеся одна за другой кабинки без дверей однажды начнут пережевывать пассажиров.

Мне на восьмой этаж – самый высокий. Вот и приемная с пожилой полноватой секретаршей. Белобородько в этой роли совершенно не переносил смазливых молоденьких пташек.

– Вас ждут, – торжественно изрекла секретарша.

Просторный кабинет был почти пуст, с минимумом мебели и практически без украшений. Стол для совещаний, сейф, портреты вождей. На столе пара папок, несколько телефонов. И единственная дорогая и солидная вещь – массивный бронзовый чернильный прибор с фигуркой танцовщицы. А так в целом все аскетично и функционально.

Сам я никогда не был приверженцем пошлой роскоши. Вон, некоторые наши функционеры тащат на рабочее место вычурную мебель и всякий антиквариат. Скромнее надо быть. Хозяин кабинета разделял такое мнение.

Заместитель наркома земледелия Белобородько принял меня как родного. Похлопал по плечу. Усадил напротив себя на дубовый стул с высокой неудобной спинкой. Поднял трубку и велел секретарше:

– Анастасия Евгеньевна, ко мне полчаса никого не пускать.

Хряпнули мы с ним по наперстку коньяка по нашей старой традиции. Затянули неторопливый и в целом ни о чем разговор.

– Тут с Панариным встречался, – я поставил опустевшую серебряную рюмку на стол. – Он сейчас в Наркомате торговли.

– Вижусь с ним периодически, – кивнул с ироничной усмешкой Белобородько.

– Забронзовел слегка. Очень важный… А Куличков ничего так, доступен людям, хоть и высоко забрался.

– Я давно понял, что карьера сама по себе не значит ничего, – мягко улыбнулся Белобородько. – А значит только, кто ты есть в основе своей и насколько способен двигать дело. Чем выше карьера, тем больше возможностей. А все эти спецпайки, служебные машины и дачи, подчиненные, ловящие на лету твои умные мысли – это мишура. Мы созданы для борьбы, а не для карьеры ради карьеры и бытовых радостей. Мы с вами, Ермолай Платонович, такая особая порода.

– Насчет вас согласен. А про себя бы не сказал. Я обычный, может, даже совсем недалекий служака.

– Недооцениваете себя. У нас с вами есть определенный масштаб личности и профессионализма. А значит, должен быть соответствующий масштаб задач. Вот вы сейчас чем конкретно занимаетесь?

– Секретарствую потихоньку. Входящие и исходящие документы в аппарате НКВД. Скромненько, конечно. Но после того, что пришлось пережить, очень способствует восстановлению душевного равновесия.

– Перебираете бумажки, значит. А ведь это преступление – не реализовывать себя.

– Так судьба распорядилась.

– Судьба – материя тонкая… Кстати, о работе я и хотел переговорить с вами.

– Весь внимание.

– Я, скорее всего, последние недели здесь дорабатываю. Возникла некоторая перспектива.

– На повышение?

– Сглазить боюсь. Однако есть мнение назначить меня Председателем комиссии советского контроля при Совнаркоме. Партия считает, что справлюсь. Ну а мне ожидания партии не оправдать – это лучше пулю в лоб.

– Весьма рад за вас.

– Я уже продумываю грядущие кадровые расстановки. И мне очень пригодился бы человек вашего плана. Вашего опыта, принципиальности и въедливости.

– Я же в кадрах НКВД.

– Это все решаемо. Сперва дело, а потом формализм, – он выжидательно посмотрел на меня.

– Принципиальных возражений не имею. Но будет вечер – будет пища. И тогда будем обсуждать конкретику.

– Разумно, – кивнул он.

Мы еще перекинулись легкими фразами и ничего не значащими воспоминаниями. Опрокинули еще по наперстку коньяка. Отведенные полчаса на встречу заканчивались, и я засобирался.

– Так что заходите снова, – напоследок сказал Белобородько. – И обсудим наше дальнейшее сотрудничество.

– Обязательно, – я поднялся и окинул еще раз быстрым взглядом кабинет.

На секунду взор остановился на фигурке бронзовой танцовщицы, украшающей чернильный прибор. Ее изогнутую изящную руку обвивала серебряная цепочка с замысловатой ювелирной брошью. Красивая вещь, хотя не думаю, что дорогая. Обычное серебро. И почти обычная безделушка…

Мы распрощались душевно. И я вышел из кабинета. Спустился вниз. И направился в сторону метро.

Интересно, не додумаются мне подвесить хвост? Сейчас проверим.

Я нырнул вниз, на станцию метро «Комсомольская». Сделал пересадку. Проверился пару раз. Наш лучший в мире метрополитен имени Кагановича – прекрасное место для того, чтобы обнаружить или сбросить хвост.

Вроде никого за мной. Однако перестраховка никогда не мешала.

М-да, визит меня озадачил, и это мягко сказано. Итак, вскоре Белобородько станет председателем Контрольной комиссии. Это будет номер. Агент «Картеля» Бай получит доступ ко всей информации о советской промышленности. И как приятное дополнение – безграничные возможности административно-организационного вредительства. И, зная его ум и изворотливость, можно быть уверенным, что представившиеся возможности он использует на все сто процентов.

Почему я уверился в том, что Бай – это Белобородько? И не обманываю ли сам себя? Да нисколько. Попадание в точку. И хватило ровным счетом одного взгляда, чтобы понять это.

Я отлично помнил первый разговор по душам с Великопольским. Он рассказал, что в Польше перед переходом границы ему дали с собой для некоего Бая небольшую безделушку. Похоже для того это было что-то сентиментальное и важное. Или напоминание о том слабом месте, за которое его держат партнеры за рубежом. При этом Великопольский, обладая прекрасной зрительной памятью, нарисовал замысловатый и очень тонкий узор этой финтифлюшки. Подобных я в жизни не видел… Пока не рассмотрел его в броши, которую держала в бронзовых руках танцовщица на чернильном приборе.

Все же каков гусь! Так искренне демонстрировать доброжелательность и одновременно подсылать убийц. На работу он меня зовет, надо же!.. А боялся он все же меня сильно.

И правильно боялся. Не он один может играть в такие лицедейские игры. Я ведь тоже артист народных театров.

И я бесповоротно решил – Баю в таком кресле не быть. Костьми лягу, а не пущу его туда. Как? Да есть одна идея…

Глава 9

Террористическое звено Шахтера я оставил на свободе. Зачем оно мне сдалось? А что, штука в хозяйстве полезная. Перед своими хозяевами убийцы чисты. Что не выполнили задание – так понятно, вон, чекисты положили почти всю организацию. При попытке выйти на цель люди Шахтера по не зависящим от них обстоятельствам не смогли ликвидировать объект.

Для отвода глаз мы организовали целый спектакль. При попытке приблизиться к объекту ликвидации убийцы обнаружили, что его скрытно прикрывает вооруженная охрана. Этот факт вполне укладывался в подсунутую нами «Картелю» версию о предательстве Нормировщика. Тот не знал ничего о дислокации группы, зато готовил для нее списки жертв. Вот около одной из целей якобы и была организована засада.

А потом поступил приказ «отбой». Так что звено не засвечено, в делах не участвовало.

Были у меня мысли, как с помощью Шахтера еще поиграть с «Картелем», потрепанным, но вполне живым. У подполья, думаю, осталось не так много квалифицированных убийц, так что основные приказы на ликвидацию пойдут этому звену. И мы будем в курсе, кого хочет убрать враг. И сможем вовремя принять соответствующие меры.

Плужников дал согласие – пускай пока живут. Эх, если бы знали мои руководители, для чего мне пригодятся эти белогвардейские убийцы…

Пересеклись мы на явке на Ярославке. Шахтер был задумчив. Остатки оптимизма у него улетучились.

– Явка моя работает до сих пор, – проинформировал он. – Но конкретно заданий никаких. Поблагодарили, что мы умудрились выжить. Сказали, что у организации не лучшие времена, и чтобы мы зарылись как можно глубже, вели себя тише. Работа будет. Но не сейчас.

– Все не успокоятся, неугомонные.

– Самое плохое, что у нас нарастает внутреннее напряжение. Звено на грани бунта. Еще немного, и дойдет до открытого неподчинения. И уже в расход не выведешь нарушителя. Спелись мои бойцы, все заодно. Мне кажется, Поп и его подручные знают больше, чем я. Чувствую, что меня убьют, – он погладил ладонью тщательно выбритую щеку. – Ну что же. Я знал, что руководство НОБС мне не простит излишнего любопытства к их неблаговидным делишкам. Знал, что это билет в один конец.

– Думаю, они тебя изначально хотели на силовой акции бросить в прорыв, под пули, или в спину выстрелить. Вроде никто не виноват – погиб в бою как герой. А потом молодежь на твоем примере учить – богатырь, сложил голову за святые идеалы.

– Может, и так… Как же надоело все. Просто жизнь не мила. Пора к Господу на суд. И не думаю, что он меня простит за все, что я сотворил. Но зато встречу отца, друзей… Или, может, опередить события и самому всех положить? Хотя могу и не справиться – они за мной все время присматривают, каждое движение секут. Но хоть погибну в бою.

– Это что за упадочнические настроения? – удивленно посмотрел я на него.

Нет, конечно, у него и раньше наблюдалась склонность к драматизации ситуации и позерству. Но сейчас он всерьез был готов расстаться с жизнью.

– Ты же еще недавно собирался вкусить сладких плодов мести, посчитаться с НОБС и его заправилами. И пока у тебя это получается. Уже тем, что мы работаем вместе, ты подложил им огромную свинью.

– Это да, – кивнул Шахтер.

– Я тебе дам возможность подложить им еще большую свинью, элитную – прям как на сельхозвыставке, – я кивнул в сторону окна, в котором виднелись силуэт скульптуры «Рабочий и колхозница» и арка входа на ВСХВ. – Если у нас все получится, это им долго икаться будет. Заодно и решим проблемы с твоей командой. А пока успокой народ.

Я стал выкладывать на стол из портфеля упакованные пачки денег. Это была часть средств, полученных от «Картеля» на содержание «Святой Державы», наш тайный фонд.

– На некоторое время они угомонятся, – сказал я. – Ну а заодно пусть поработают по новому заданию.

Я изложил в подробностях это новое задание. Шахтер выслушал внимательно, ничего не упуская. Помрачнел еще больше, что-то просчитывая про себя.

– Справитесь? – спросил я.

– Справимся, – замешкавшись на миг, уверенно кивнул он. – И не такое делали.

– Только главное условие – ни один из твоих людей до акции не должен пересечься с представителями «Картеля». Хоть прибей их к лавкам гвоздями, но покинуть хоть на час базу они не должны.

– Это устроим. А потом что?

– А потом я привезу еще деньги. В два раза больше.

– И…

– И поглядим…

Когда Шахтер вышел, я устало потер виски. Аж голова разболелась. Как говаривал Гай Юлий Цезарь в свое время – Рубикон перейден. Вот и сейчас я перешел свой Рубикон. И пути назад нет.

Правда, этот мой личный Рубикон далеко не первый в моей беспокойной жизни. И, скорее всего, не последний. Их приходится время от времени перемахивать, чтобы удержаться в седле.

Но все же – что это я только что наворотил!..

Глава 10

Газеты на моем столе. Пульс времени бьется в этих мелких строчках. Если очистить этот текст от шелухи велеречивых пафосных слов и агитационных призывов, то четко встают факты и события. А события сжимаются все жестче, как пружина. Октябрь богат как на неожиданные сюрпризы, так и на давно ожидаемые повороты.

Германия разделалась с Польшей и объявила о ее включении в состав Третьего рейха. Заодно забросила удочку о заключении мира с Францией и Англией. СССР подписал пакт о взаимопомощи с Латвией, Эстонией, а также передал Литве Вильнюс, до того входивший в состав Польши. В результате эмигрантское правительство Польши, уютно устроившееся во Франции и Англии, объявило СССР войну, но этот комариный писк остался не услышанным.

Во Франции конфисковано имущество французской коммунистической партии и начаты аресты депутатов-коммунистов. Империализм стремительно сбрасывает лицемерные маски законности и миролюбия. Мир меняется очень быстро. И главная наша задача – поспевать за этими изменениями.

Ну а в Америке запущены в производство женские нейлоновые чулки, отчего вся страна в ажиотаже.

А вот новости местного масштаба, притом печальные. Безвременная кончина преданного партийца и видного хозяйственника, заместителя наркома земледелия Порфирия Белобородько. О том, как он отдал Богу душу, в газете не распространялись. Скоропостижно скончался – и все.

Да, Белобородько, не быть тебе главным контролером страны. Справедливости ради надо бы и в эмигрантской газете статейку тиснуть «погиб видный деятель НОБС, глубоко внедрившийся агент Бай, всей своей жизнью и героическим служением нанесший огромный вред богомерзким большевикам». Но нет, такие некрологи там не пишут. Эта тайна была, есть и будет глубоко сокрыта. И даже в наших бумагах она не найдет никакого отражения. Эта тайна НОБС. И лично моя.

Итак, официально для народа он заболел и помер. А версия следственных органов – самоубийство. Причина? А мало ли.

Семья его выехала на дачу. А когда жена вернулась в понедельник утром, то обнаружила в кабинете труп Порфирия Панкратовича. Скрючился, упершись лбом в стол. Рядом валялся наградной «браунинг». И даже записка была, очень лаконичная: «Не могу так».

Пускай теперь следователи гадают, чего он не может.

Реальность состояла в том, что по Белобородько отработало звено Шахтера. Все же мой агент – прирожденный исполнитель тайных силовых акций. Это нужно умудриться незаметно проникнуть в квартиру в престижном доме в центре Москвы. Заставить жертву написать покаянную записку, пусть и столь куцую. А потом грохнуть так, что на руках и одежде убитого присутствуют следы пороха и металлизации, которые соответствуют картине самоубийства. Мои аплодисменты. И одновременно какая-то боязливая озадаченность – какого же хищного зверя я приручил.

Странное чувство. С одной стороны – освобождение. Много проблем и для себя, и для страны снял. А с другой стороны – какая-то тяжесть и грусть вперемешку с разочарованием.

Эх, Белобородько. Теперь уж не понять, когда талантливый руководитель, аскет и преданный партиец пошел против своей страны и народа. Когда и как он подписал договор кровью с чертями? Что послужило этому причиной? Явно не деньги и шкурные соображения. Такие люди живут мыслями и идеями. А вот что это были за запутанные мысли и какая поганая идея, что толкнула его на предательство? Если бы знать. Но в одном я уверен – он получил свое. Притом сполна.

За окном посеребрила вечерний город луна. Небо было ясное. Хорошее октябрьское небо. Но только не время любоваться им.

Я вызвал Фадея и велел:

– Одевайся по полевому варианту.

– Что у нас стряслось? – зевнув, поинтересовался он.

– Сейчас поедем расплачиваться по договору. Звонкой монетой…

Глава 11

Люблю водить машину. В этот момент ощущаешь себя владыкой времени и пространства. То расстояние, которое на телеге тащишься полдня, железный конь проскакивает за полчаса.

Шахтера мы подобрали в конце Ленинградского шоссе. Я ему сжато и доступно объяснил, какие у нас планы на вечер и что именно он должен делать. И теперь он пребывал в озлобленно-радостном предвкушении.

Наша белая «Эмка» плутала по подмосковным дорогам. Шахтер нас заверял, что заблудиться он не может, хотя меня брали сомнения. Как можно ориентироваться в этих шоссейных, грунтовых и окольных путях, вихляющих между деревянных бараков, церквушек, домов с темными окнами и мрачных лесных массивов? Но он показывал дорогу с самонадеянной уверенностью Ивана Сусанина.

Уже ночь вступила в свои права, когда впереди засветилась искрящаяся чешуя лунной дорожки, струящаяся по темному массивному телу Москвы-реки.

– Приехали! – с чувством воскликнул Шахтер.

Я загнал «Эмку» в кусты, так что теперь она не видна для постороннего взгляда. А дальше пешком.

Вылезая из салона, я прихватил потертый саквояж коричневой кожи с надраенными медными замками. И пошли мы по грязи да по опавшим листьям, посыпанным выпавшим с утра и уже подтаявшим ранним снегом.

Какой-то ужас. Земля жирная и липкая. Справа прибрежные камыши, кустарник, полуразрушенные строения. Плавно двигались в кромешной тьме огни плывущих по реке барж.

Шахтер уверенно вел нас тропинками между зарослей, кустов, нависших над водой деревьев, лодочных сараев. За спиной, невидимо и неслышно, как ночной кот, пробирался Фадей. Сегодня у него своя отдельная задача.

И вот Фадей окончательно растворился во тьме. А я и Шахтер вышли на ведущую к пирсу дорожку, щедро посыпанную щебенкой. Справа располагалось длинное деревянное строение. Над его крыльцом прибиты штурвал и рулевое колесо, что должно означать причастность к речным делам.

На бревнах, сложенных неподалеку от крыльца, смутно очерчивался человеческий силуэт.

– Париж! – крикнул Шахтер.

– Вена! – отозвался глухой недовольный голос.

Пароль – отзыв произнесены.

– Припозднились, господин командир, – ернически выдал высоченный верзила, вставая с бревен и ступая под свет болтающейся около входа тусклой лампочки – удивительно, но здесь есть электричество. – Небось краля хорошая попалась.

– Попридержи язык, Кассир! – зло бросил Шахтер.

Верзила в ответ довольно осклабился и спросил:

– Никак с гостем сегодня.

– Да. Есть общий разговор.

Кассир толкнул дверь, приглашая нас войти.

В помещении было светло и жарко натоплено – в буржуйке потрескивали дрова. Вдоль всего здания тянулась комната с четырьмя окнами. В центре стоял длинный стол. На нем была разложена еда, которую усиленно поглощали трое матерых, кряжистых мужчин. От них исходила уверенность и сила. В центре стола стояли две пол-литровые бутылки «Московской водки».

– Водка откуда? – раздраженно воскликнул Шахтер.

– Так запасы старые… А это чего за фон барон? – кивнул на меня худощавый, с низким лбом и злыми маленькими глазками субъект в матросской тельняшке. Судя по всему, это и есть неформальный лидер группы по кличке Поп.

– От хозяев, – пояснил Шахтер. – С проверкой и новым заданием.

– А чего нас проверять?.. А, ладно. Смотрите, господин контролер. Даже пощупать можете.

– Та-ак, – протянул я. – Боевая группа находится в стадии морального разложения от длительного безделья. И стоит на грани неповиновения.

– Это вы сильно загнули, – Поп встал и вытянулся, нарочито карикатурно и ернически, по струнке. – Ну, так сказать, мы готовы к выполнению любого задания.

– Особенно под селедочку с водочкой, – кивнул я, демонстративно оглядевшись вокруг.

Помимо меня и Шахтера в помещении четверо. Где еще один боевик, черт возьми? Он мне нужен. Без пятого нам никак.

– А где Василек? – спросил Шахтер, которого тревожил тот же насущный вопрос.

– Проветриться пошел, – хмыкнул Поп.

– Я же предупреждал, не отдаляться от помещения в одиночку.

– Да не суетитесь так нервически, господин командир. Не стоит впустую расходовать и так изношенные в боях нервы. Здесь он. Сейчас будет.

Сразу видно белую кость. Даже ругань и матюги у них на «вы» и с пиететом. Красиво излагают.

Я щелкнул замками, открыл саквояж и бросил его на пол, так что стали видны лежащие там пачки:

– Здесь деньги. Берете и передислоцируетесь в Одессу. Адрес явки знает командир звена. Я там вас найду.

– Вот за это спасибо. – Поп присел на колено, согнулся над сумкой. Открыл ее. Ласково провел ладонью по пачкам денег. – Отлично!

А когда он разогнулся и поднялся, в его руке был пистолет. Ловко он его выдернул, так что я даже среагировать не успел.

– Все, кончилась ваша власть, Георгий Афанасьевич. – Поп водил стволом от меня к Шахтеру.

Остальные тоже потянулись за оружием.

Интересно, чего они с цепи сорвались? Ну, хорошо, решили валить командира. Но представителя из центра зачем? Что-то тут нечисто. Но раздумывать времени не было.

Поп шагнул вперед и упер мне в живот ствол «браунинга». Хорошая машинка. Продырявит качественно в случае чего.

Эх, господин убийца. Кто же вас учил в пузо стволом тыкать, чуть ли не прижимаясь к противнику от избытка романтических чувств.

Хлестким ударом левой руки я отбил пистолет и почти одновременно, со всей дури, двинул противнику правой ладонью в челюсть. Поп рухнул как подкошенный. И не таких этим ударом срубал.

Шахтер тоже был готов к такому раскладу. Он мощным ударом ноги снес стоящего к нему ближе всех боевика, так что тот всем телом размазался по стене и сполз на пол. И тут же из возникшего как по волшебству в руке револьвера выстрелил в другого.

А вот последний – тот самый Кассир, что встречал нас на улице, уже готовился нажать на спусковой крючок. На мушке его пистолета ТТ маячил я и при этом ничего не успевал сделать.

Я аж зажмурился от ощущения неизбежности. Резко шагнул вперед, стремясь уйти от пули и одновременно понимая, что не получится.

Хлопок выстрела… И я вроде цел. Не нашла меня пуля.

– Все, братцы, – объявил Фадей, стоявший на пороге с дымящимся «наганом». – Финита ля комедия, как говорят пресыщенные французские буржуа.

Потом он небрежно выстрелил еще раз – в зашевелившегося бойца, которого размазал о стену Шахтер.

– Как всегда вовремя, – отметил я. – Еще один боец где-то должен быть. Василек.

– Уже нет твоего Василька. Он в секрете стоял. Но как-то неумело. Вот и засекретился навсегда. Лежит у реки.

– Уф-ф, – я вытер ладонью пот со лба.

Все пошло не так, как мы рассчитывали. Изначально хотели заболтать боевиков, приковать их внимание деньгами и при удобном случае перестрелять. По двое на каждого, да еще Фадей на подстраховке, и эффект неожиданности нам на руку. Положили бы гадов без каких-либо осложнений. Но они начали первыми.

Фадей все стоял у входной двери, не спеша убирать револьвер.

Шахтер смотрел оловянными глазами перед собой. Что у него в голове? Придавлен тем, что пришлось убивать своих, хотя они и стали для него чужими? Или, наоборот, ощущает, что сбросил с плеч груз и хоть частично, но отомстил?

Я взял стакан с водкой и выплеснул содержимое на лежащего на полу Попа. Тот, постанывая, зашевелился и с трудом стал приподниматься.

– Поговорим? – спросил я ласково. – Или пальцы начну ломать.

– Отчего не поговорить.

– Зачем напал на меня?

– Да как-то не понравился ты мне… Давай лучше о погоде побеседуем…

Я взялся за его палец. Тот хрустнул. Дикий вопль. Ругань. Опять хрустнуло. Потом чуток ухо надорвал… Не хочется описывать коробящие любого цивилизованного человека неприглядные моменты нашей работы. Но худо-бедно за несколько минут я его привел в состояние относительной откровенности.

Поп, будто изрыгая долго копившееся раздражение, яростно крикнул, кивая на Шахтера:

– Да эта сволочь! Его сюда прислали на убой! Командир, етить его… Мне указание дали – и его, и все окружение в расход! Сегодня же!

– А кто дал?

– Есть люди.

Я взялся за очередной, еще целый, палец.

Поп визгливо вскрикнул. А потом выложил о своем канале связи с НОБС все, что знал и только предполагал. Много еще чего интересного наговорил. И в итоге, как и ожидалось, заканючил:

– Пощадите. На вас буду работать! Верой и правдой!

– Ну, конечно.

Я отошел от него на пару шагов и выстрелил ему прямо в лоб. Огляделся. Вроде никто не шевелится. Четверо боевиков здесь. Еще один где-то на улице, но если Фадей уверяет, что разделался с ним, то сомнений в этом никаких. Звено убийц прекратило существование.

Вроде работа сделана. Однако ствол револьвера Фадея не опускался. Сейчас он смотрел в сторону Шахтера.

Тот как-то обреченно понурил плечи, потом поднял руки и сказал:

– Ну, давайте! Не тяните!

– Опусти руки, – сказал я и обернулся к Фадею: – А ты опусти револьвер.

Фадей пожал плечами и повиновался.

– Вот что, Георгий Афанасьевич, – весомо произнес я. – Будешь работать со мной и дальше. Вспомнишь о той акции с инсценировкой самоубийства одного ответственного товарища – умрешь.

– Я понял. – Шахтер замялся, наконец опустил руки и добавил: – Спасибо…

Битва закончилась. От тел к утру разными неприглядными способами мы избавились. Место происшествия приведено в первозданный порядок. Шахтер отбыл к новому месту дислокации.

– И кто только придумал, что не бывает сентиментальных чекистов? – усмехнулся Фадей, присев на капот «Эмки» и глядя на занимающийся над рекой рассвет.

– Парень нам пригодится, – сказал я. – У него талант к тайным силовым акциям.

– Совсем ты расклеился, Ермолай. Такого свидетеля в живых оставил.

Ну что же, прав Фадей. По логике Шахтер подлежал обязательной ликвидации. Только есть один момент. Он на нашей стороне. И, значит, автоматически попадал в разряд боевых товарищей. А боевых товарищей не уничтожают, чтобы они никому ничего не сказали. Тут в мой душе звучит голос не работника тайного сыска, а командира боевого эскадрона Красной армии. Да и мы все же НКВД, а не гестапо какое-нибудь.

– Знаю, что рискую, – согласился я. – И собой, и тобой. Но иначе не могу. Так будет правильно. По совести.

– Ну, по совести так по совести. Я же не спорю… Эх, – махнул Фадей рукой. – В общем, есаул решил – так и будет…

Глава 12

Прошло две недели после былинного сражения на Москве-реке. За это время я успел слетать в Белоруссию. Воронов все же нашел там хороший канал и умудрился завербовать нового проводника. Ничего трудного – немного шантажа, чуток насилия и пачка денег. И мы получили контроль над каналом проникновения в СССР антисоветского элемента. Правда, там наладить контрольные мероприятия было гораздо сложнее. Места пока еще не наши. Но ничего, разберемся.

По возвращении из Белоруссии воскресенье я хотел провести с Антониной, сводить ее в кино на новый фильм «Большая жизнь», посвященный шахтерам-стахановцам. Фильм хвалили и критики, и зрители. В кинотеатры на него был ажиотаж, но мне обещали два билетика. И я уже собирался идти за ними, как на домашний телефон позвонил адъютант Плужникова и объявил, что заместитель наркома ждет меня на служебной даче в семнадцать тридцать.

Дежурная машина Наркомата доставила меня к месту. Плужников поздоровался со мной приветливо. Задал несколько вопросов о результатах командировки. Моим докладом, похоже, остался доволен. А потом предложил:

– Пошли, прогуляемся. Люблю ноябрь. Идет смена времен года, когда и погода, и природа неустойчивы. А знаешь, счастливые шансы на изменения к лучшему живут именно в неустойчивости.

– Конечно, рад прогуляться, – кивнул я.

Плужников не столько хотел подышать свежим воздухом, сколько намекал на разговор, который не предназначен для посторонних. Некоторые вещи лучше не говорить даже в помещениях служебной дачи НКВД – у стен бывают развесистые уши, а современная оперативная техника вообще творит чудеса. Но пока что на аллее, тянущейся к высокому забору, можно говорить спокойно.

Мы шли по аллее. Под ногами хрустел снег. Плужников молчал. А я не решался это молчание нарушить.

Потом он неожиданно спросил:

– Бай мертв?

– Да, – кивнул я, ощутив, как по телу прокатилась холодная волна.

– Заместитель наркома земледелия Белобородько… Можешь не отвечать. И так все понятно. Мне интересно только одно – у тебя были железные основания?

– Я знаю, что это он. Доказывать в процессуальном порядке это было бесполезно.

Чего теперь таиться? Я изложил коротко Плужникову, на чем строились мои доводы.

– И ты решил, что у тебя есть право на ликвидацию партийного деятеля такого уровня?

– Именно потому, что он партийный деятель такого уровня. Мне бы никто не поверил. А получив пост Председателя Комконтроля, он получал доступ ко всей стратегической информации по промышленности СССР. А сколько он мог еще навредить! А куда он с таким стремительным карьерным ростом мог еще подняться! Нет, оставлять его в живых было невозможно.

– Мы договаривались, что о таких вещах ты будешь сообщать мне.

– Вы бы не решились… Можете делать со мной, что хотите. Если считаете, что я не прав.

– Прав или не прав… Прав… Не прав, – задумчиво произнес Плужников. – Ладно. Отложим решение до лучших времен.

Теперь нас объединяла общая тайна. Откройся она, и не сносить нам обоим головы. Но нам не привыкать к таким раскладам.

– Пришла весточка от Атлета, – сменил тему Плужников. – Сообщает, что вполне вписался и в НОБС. И в немецкую оккупацию. Да и сам НОБС без труда нашел с нацистами общий язык.

– Они и раньше иногда работали вместе.

– А теперь, судя по всему, НОБС полностью во власти нацистской Германии.

– С которой у нас договор о ненападении.

– На который нацисты при удобном случае плюнут… В общем, операция «Корона» продолжается.

– А все же неплохая у нас получилась легендированная структура.

– Неплохая, – согласился Плужников. – Только учти, Атлет – это теперь забота внешней разведки… Хотя и нам кое-что перепадет…

Да, нет конца и края оперативной игре. И племя чекистов будет, наверное, всегда…

Content

Александр Тамоников
Враги народа

Часть первая. Возвращение из чистилища

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15