Дебра Мерк

Девочка в гараже

Реальная история приемной мамы

Murder, Motherhood, and Miraculous Grace: A True Story

Copyright © 2019 by Debra Moerke. All rights reserved.

Published by arrangement with Tyndale House Publishers, Inc.

© Tyndale House Publishers, Inc.

© Сапцина У.В., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Предисловие

Я увидела обложку этой книги – и мое сердце остановилось. Словно и не прошло двадцати лет с того далекого звонка, разорвавшего ночь. Ту ночь, когда звонивший сказал, что моего единственного ребенка, выпускника Военно-морской академии США, не получившего ни упрека за всю свою службу, арестовали: он убил первого мужа своей жены. На меня накатила тошнота. Тело вдруг налилось свинцом и стало неподъемным; нежданная весть ввергла в шок. Я не могла ей поверить. Меня окутал страх – страх за свое дитя. Что ему грозит? Что ждет его жену, двух его падчериц? Голова шла кругом, мир словно плыл в тумане, я утратила власть над мыслями. Вопросы, вопросы, вопросы… Они окружали меня, они были повсюду… Господи Боже, благой, милосердный, как Ты мог допустить такой ужас? Чем нам платить за адвоката? Где брать деньги на жизнь, когда о случившемся узнают все? И ведь у убитого осталась семья… Как мне их жаль! Бедные, бедные! Ясно было одно: жизнь никогда уже не станет прежней.

В нашей жизни есть вехи: они меняют все. Телефонный звонок, сотрясающий основы мира. Ребенок – родившийся или усыновленный. Случай, требующий проявить характер. Пагубный выбор, ведущий в тюрьму. Нежданные болезни, приносящие страдания любимым. Крушение веры, когда кажется, что Бог позволяет злу торжествовать. Волнующее до глубины души решение помочь тому, кто предал. Готовность простить то, чего простить нельзя.

А порой кажется так: словно резкий удар по тормозам, дикий скрежет – и все замирает, а ты как будто смотришь со стороны, и сам – уже не в реальном мире, а на самом ее краю, ты выброшен на обочину и остаешься там, в плену своих мыслей, путаных и противоречивых:

Да нет же, этого просто не может быть.

Я проснусь, и это будет сон. Всего лишь страшный сон.

А если это правда? Если это все правда? Что же мне тогда делать?

И можно ли было хоть что-то сделать? А если можно? И что, тогда бы этой беды не произошло?

Что от меня нужно Богу? Мое участие? Зачем? Зачем ему я?

Как это отразится на моей семье?

И что обо мне подумают люди?

И лишь мудрость позволит нам в полной мере осознать, что именно случилось, какая роль в этом отведена нам и к каким действиям, – возможно, выводящим за пределы нашей зоны комфорта или намного превосходящим наши человеческие способности, – побуждает нас Бог.

Дебра Мерк и Эл, ее муж, шестнадцать лет проходили эти испытания. Все эти годы двери их дома – и двери их сердец – были открыты детям. Сто сорок детей – нет, даже больше – переступили их порог. Дебра была уверена в том, что знает, к чему призвал ее Бог. Она с радостью встречала испытания и муки, приходившие в ее жизнь вместе с этими израненными детьми. А потом с их ненаглядным, любимым ребенком, которого они берегли как зеницу ока, о котором молились в надежде защитить, – случилось немыслимое.

Пути Господни неисповедимы, и никто был не в силах постичь их в тот миг, когда эта жуткая трагедия, рвущая душу, обрушилась на семью, которая столь преданно делилась с беспомощными детьми любовью Божьей. И Дебра понимала еще меньше в тайне путей Господних, когда Бог призвал ее к еще более тяжкому, самоотверженному послушанию – совершенно для нее невозможному на уровне земного, человеческого бытия.

Не раз ей казалось, что это предел, что она у последней черты – но она преодолевала ее и шла все дальше, шаг за шагом, по своему новому пути. Снова и снова от нее требовалось прощать, рисковать и открывать свое израненное сердце – прежде она и помыслить о таком не могла. Ее история – не только о том, как она встречала свои страхи лицом к лицу и билась с исполинами, и не только о том, как она непостижимо прощала, и не только о чудесах, приходивших в ее жизнь вместе со смирением… Нет, ее история – о тех деяниях, на какие способен лишь Бог. История эта слишком поразительна, чтобы сразу в нее поверить – но все же она правдива, и чем дальше ее читаешь, тем большая роль в ней отводится Богу.

Мой сын в тюрьме до конца своих дней. Права на досрочное освобождение ему не дали. Я приняла это, я живу с этим, и я учусь, все лучше понимая то, что Бог часто являет свои намерения, когда мы смотрим в минувшее – «в зеркало заднего вида», сказала бы я, если так можно сказать о времени. И порой, когда мне кажется, будто Он занят другими делами и не замечает, в чем я имею нужду, – Он вдруг отвечает на мои молитвы совсем не так, как я хотела или ожидала. Бог не заменил пожизненное заключение моего сына ограниченным сроком – но открыл ему другие двери: теперь он служит заключенным и их семьям через нашу благотворительную организацию Speak Up for Hope («В защиту надежды»). Пережитая боль сделала меня чуткой к нуждам других. Я готова дарить любовь и сострадание семьям, с которыми познакомилась в длинных тюремных очередях в дни свиданий. Я вижу, как мой сын направляет свои знания, способности лидера и христианскую нравственность на то, чтобы учить и наставлять товарищей по заключению. И я, как и Деб Мерк, чувствую, сколь милосерден Бог в жестокие минуты нашей жизни.

Если вы жаждете уверовать в любовь, преодолевающую все преграды, и готовы увидеть, что совершает Бог, когда все словно свидетельствует против самого Его существования; если хотите стать свидетелем силы искреннего прощения и готовы поразиться тому, на что способен лишь Бог, – прочтите эту книгу! И вы узрите свет Божий даже в самые темные и мрачные времена.

Поистине, эта книга – история триумфа Деб Мерк. И когда вы будете ее читать, спросите себя – может быть, рядом с вами есть те, кому эта поразительная история подарит силы, радость и счастье? И тогда вы укажете им на вечность, из которой нам – обратной стороной послушания – является благодать.

Кэрол Кент,

Оратор и автор книги

«И жертвую я Исаака моего»

(When I Lay My Isaac Down, NavPress)

Примечание для читателя

История, которую вы прочтете, произошла на самом деле. В ней я полагалась не только на свою память, но просматривала материалы суда и газетные статьи, а также расспросила ряд причастных лиц – ради как можно большей точности. Я благодарна всем, кто участвовал в этом процессе.

Наряду с точностью, честностью и открытостью я высоко ценю вежливость, конфиденциальность и защищенность. Вот почему я решила рассказать свою историю так, чтобы не нарушить приватность одних людей и не подвергать других риску публичности или опасности. Ведь речь здесь о приемных детях и об Управлении по делам семьи, об убийстве и суде, о тюрьмах и арестантах, а также о деликатных обстоятельствах.

И вот как я скрыла личные сведения:

– имена детей вымышлены – в том числе и имя одного из моих. Остальные разрешили мне назвать их настоящими именами.

– имена юристов, сотрудников Управления по делам семьи и должностных лиц вымышлены или не указаны.

– «Карен», сыгравшая значительную роль в этой истории, получила псевдоним.

– имена родных, друзей, коллег и других людей, связанных с Карен, тоже изменены.

Многие люди позволили мне указать в тексте их настоящие имена, за что я им признательна.

Доверительные разговоры и подробности событий частной жизни я воссоздала так точно, как только смогла, и я благодарю всех, кто разрешил привести в книге их слова. Иногда я вносила поправки – для связности и целостности текста – но весьма незначительные.

Дебра Мерк

Пролог

– Мам, можно мне в торговый центр вместе с Кэтрин?

В то утро было тепло. Стоял июнь 2012 года, у Кортни только что начались летние каникулы. Температура в Каспере, штат Вайоминг, росла, но вода в озере Алкова-Лейк еще не прогрелась, купаться в ней было нельзя, и излюбленным местом подростковых тусовок оставался торговый центр.

– Ее мама нас подбросит…

– А я подхвачу, – закончила я. Кортни уже исполнилось тринадцать, и я разрешала ей глазеть на витрины и обедать с подружками в ресторанных двориках без бдительного ока старших.

Позднее в тот же день, выезжая забирать Кортни и Кэтрин из торгового центра, я подумала: а устрою-ка я дочке «вечерний девичник» с кино и фаст-фудом! Ей будет по душе, я знаю! Чуть раньше на неделе мы развлекались большой компанией, вот я и решила, что мы заслужили право на вечер вдвоем.

Стоянка у торгового центра была забита. Я подвела машину к главному входу, где мы условились встретиться с Кортни. Там кучковались подростки. Помахав рукой, чтобы привлечь внимание Кортни, я заметила, что кое-кто из ребят обернулся и стал указывать в мою сторону. Лица подростков показались знакомыми.

Вдруг я спохватилась: а это случайно не двое из детей Бауэров? Сердце пропустило такт. Полной уверенности у меня быть не могло: я их уже почти шесть лет не видела – с тех пор, как еще жила в нашем прежнем доме. Я чуть замешкалась, но все так же улыбалась и подавала знаки Кортни. Наконец она высмотрела меня в ряду машин, подошла и села на переднее пассажирское сиденье нашего внедорожника.

– Привет, солнышко! Весело было? А где Кэтрин? – спросила я.

– А, ее мама забрала несколько минут назад. Они куда-то идут ужинать, вот она и уехала пораньше, – голос Кортни звучал невнятно, вела она себя слишком тихо для подростка, который только что провел несколько часов с друзьями.

– А с кем ты говорила? Кто эти ребята?

– Да так… просто ребята. Одни из школы, другие здесь живут, в Каспере, – она пристегнулась ремнем и смотрела прямо перед собой. Что-то случилось. Чего-то ей наговорили. Я чувствовала. От страха у меня завертелись мысли.

– Ты в порядке? – спросила я.

– У меня все хорошо. Немного устала.

Почему Кортни отводит глаза?

– Я тут подумала: может, перекусим где-нибудь, а потом махнем в кино? Папа ведь все равно допоздна на работе. Ну как, согласна? – Мне казалось, идея поднимет ей настроение.

– Да! Было бы здорово. Поехали, – теперь она стала больше похожа на себя прежнюю.

Перехватив по бургеру, мы выбрали фильм, который обе хотели посмотреть. С попкорном и напитками в руках мы расположились на наших местах в последнем ряду и ждали, когда кино начнется. И вдруг она ни с того ни с сего спросила:

– Мам, а как зовут моих родных братьев и сестер?

Тут мое сердце пропустило два такта.

И тогда я все поняла. Двое подростков, которых я видела рядом с Кортни возле торгового центра, – ее биологические брат и сестра, Стивен и Элли. С нашей последней встречи они повзрослели и подросли, но в целом не изменились внешне. Вопросом о них Кортни застала меня врасплох, и я ответила на него своим:

– Ты уверена, что хочешь сейчас остаться на фильм? Можем уйти и поговорить, если пожелаешь, – положив свой пакет с попкорном на колени, я посмотрела ей в глаза.

Помолчав немного, она сказала:

– Нет. Поговорим после кино, – как раз в этот момент погас свет, и на экране замелькала реклама.

Весь фильм я думала над вопросом Кортни и гадала, как быть, если вечером она попросит рассказать ей всю историю ее удочерения.

Может, она и считает, что готова. А я? Как мне ей рассказать? Я почти не следила за фильмом – я молилась.

Оркестр грянул крещендо: фильм подходил к концу. Зажгли свет, я вслед за Кортни вышла в фойе кинотеатра, затем на улицу. По пути к парковке мы не сказали друг другу ни слова. Так же молча мы сели в машину и пристегнулись.

– Ну что, понравилось кино? – спросила я, повернув ключ.

Кортни вдруг разрыдалась, и я обхватила ее, крепко-крепко.

– Что? Что случилось? – я прижала дочку к себе и не отпускала.

– Я… я просто… – всхлипывала она, пытаясь объяснить.

– Растерялась? – подсказала я.

– Да, – она плакала так, словно кто-то разбил ей сердце.

Сжимая ее в объятиях, я зашептала:

– А давай знаешь что? Мы сейчас поедем домой, наденем наши пижамки, устроимся в моей постели и поговорим. Ну как, согласна? – Я не разжимала объятия ни на миг, ожидая ее ответа.

Не в состоянии говорить, она только кивнула и вытерла слезы. Пока мы ехали домой, я думала, что этот вечер изменит всю нашу жизнь. Готова ли Кортни выслушать всю правду? Готова ли к ответам на все вопросы, которыми она столько лет задавалась мысленно?

Мне хотелось, чтобы она сумела увидеть, как ее историю озаряет свет Бога, но прежде она должна была услышать о мраке.

Готова ли я сама рассказать ей?

I. Прибавление в семье

1. Простое «да»

Судьбоносные дни редко приходят под грохот фанфар.

Лишь по прошествии времени я вижу, как одно краткое «да», сказанное теплым июньским днем 1996 года, повлекло за собой целый поток жизненных решений и перемен, нестерпимой боли и невероятной радости. Выбор, сделанный в пользу этих решений, не только изменил состав нашей семьи, но и вытолкнул меня за привычные рамки и усилил мою веру, до неузнаваемости преобразив ее. Я на своем опыте убедилась, что значит недооценивать деяния Бога, вызванные простым «да».

Помню, я тогда закинула в машинку белье и прибиралась в кухне, слыша, как шумят в гостиной дети, и вдруг зазвонил телефон.

– Привет, Деб, это Эллен, – обычным дружеским тоном поздоровалась со мной сотрудница из Управления по делам семьи (УДС). К тому времени мы с Элом были патронатными родителями уже четырнадцать лет и знали по именам чуть ли не всех сотрудников службы опеки.

– Деб, я насчет ваших подопечных… У вас же там скоро двое братишек уезжают, верно? Может, возьмете девочку? Малышка, четыре дня от роду. Мать прокесарили, так и лежит в больнице. Судя по тесту, принимала кокаин. И сама, и ребенку давала. Мы пока разбираемся, будет расследование, и надо на время отдать девочку в приемную семью.

– Конечно, возьмем! – Это «да» далось мне просто. Я не могла дождаться, когда сообщу новость своей двенадцатилетней дочери Хелен. Она обожала нянчиться с малышами, а нам уже давно не выпадал такой шанс.

– Отлично! Когда приедете в больницу, подойдите на сестринский пост. Третий этаж.

Эллен знала нашу предысторию – что мы и раньше охотно воспитывали приемных малышей, в том числе и тех худышек, которые никак не могли набрать вес. Пьющие матери, матери-наркоманки… беременные, они пичкали себя всякой дрянью, и это тяжким бременем ложилось на детей. У нас и своих детишек было пятеро, трое все еще жили дома, так что приемные малыши были в прямом смысле окутаны нашей любовью. Моей Сэди было пятнадцать, Чарльзу – десять, и оба они, как и Хелен, во-первых, отличались чуткостью, а во-вторых, уже приобрели немалый опыт в уходе за детьми, а я гордилась тем, как мои родные дети заботятся о подопечных. (Наша старшая, Элизабет, училась в Техасе, в колледже при Техасском университете А&М, а Джейсон, старший сын, служил на базе ВВС США в Германии.)

Через пару часов, когда я управилась с домашними делами и все пообедали, мы с Хелен отправились в Каспер – минут двадцать пять, если на машине.

В больнице Хелен рванула к лифту, и едва двери успели открыться, метнулась к панели приказа: «Какой этаж?» Ее пальцы замерли у самых кнопок: казалось, она готова нажать их все сразу, если это поможет нам быстрее подняться к малышке. Меня тоже охватило радостное волнение – но к нему примешивалась и тревога. Как повлияли наркотики на организм малышки? Как нам о ней заботиться?

Да что этот лифт ползет как черепаха?

Наконец двери открылись.

У поста нас встретила медсестра.

– А мы вас ждем. Пойдемте, мы дадим вам все необходимое, чтобы увезти ребенка домой.

В детской палате, в люльке под теплыми лампами, лежала крошечная девочка, завернутая в детское хлопковое одеяльце в белую и бледно-зеленую полоску. Хелен взвизгнула, увидев розовый бантик в черных кучеряшках, слегка изобразила вигл-дэнс и погладила лобик ребенка.

Медсестра рассмеялась.

– Скоро будет у вас, баюкайте сколько душа пожелает. Ей если что сейчас и нужно, так это ласка да любовь.

Она вручила мне кипу памяток и бланков и забрала у меня водительские права – сделать копию. Бумаги я заполнила быстро.

– Она прелесть, но имейте в виду, – медсестра посерьезнела, – наркотики так просто не отпускают. Последствия будут еще несколько дней, а может, и недель.

– Насколько тяжелые у нее симптомы? – спросила я.

– Дрожит временами. Плачет без удержу, но в таких случаях лучше дать ей успокоиться самой. Запеленайте в одеяльце, прижмите к себе и держите. Ей, кажется, помогает укачивание, пение и ласковые слова.

– Это мы сможем, – пообещала я.

Хелен кивнула так, словно брала на себя личную ответственность за выполнение всех указаний. В этот момент в палату вошла еще одна медсестра.

– Мать ребенка хотела бы познакомиться с вами, – сообщила она.

– Не хотите – не нужно, – вмешалась первая медсестра. – Если что, мы ей сами все скажем.

– Нет, я схожу. Можно к ней сейчас?

Хелен была только рада остаться с малышкой.

Я прошла вслед за медсестрой в больничную палату, где молодая кудрявая брюнетка с матово-бледным лицом пила газировку из банки, лежа на больничной койке.

При виде меня она поставила банку на поднос и попыталась сесть: стиснула зубы, зажмурилась и оперлась на спинку кровати. По ее лицу я поняла, что после кесарева ноют швы, и ей безумно больно.

Я встала у изножья кровати.

– Привет, я Дебра. На время я беру вашу малышку под опеку. У вас такая красивая дочь!

– Спасибо, – отрывисто бросила она и отвела взгляд. – Я пару-тройку недель поживу у родителей. Молоко буду сцеживать и ставить в заморозку. Вы согласитесь приезжать за ним? – Она взглянула на меня и сразу же отвернулась снова. – Мне бы очень хотелось, чтобы ей доставалось мое молоко.

Я видела, как трудно ей смотреть мне в глаза. Она, вероятно, видела во мне часть системы, отнимающей ее ребенка, – так часто реагируют родные матери, когда УДС решает отдать ребенка в приемную семью. На ее месте я бы чувствовала себя ужасно.

– Я поговорю с сотрудником Управления и выясню, возможно ли это, – я улыбнулась, надеясь убедить ее, что я не враг. – Как ее зовут?

– Элли, – кровь слегка прилила к ее лицу, и мать опустила голову. Ее прежнее раздражение исчезло. На простыне, укрывшей колени, оставались следы ее слез.

«Да, нелегко ей, – мелькнула мысль. – Только родила, вроде отмучилась, а тут уже и дочку отдают неведомо кому».

– А как вас зовут? – спросила я.

– М-м… Карен Бауэр, – сказала она.

– Рада познакомиться, Карен.

Медсестра выразительно взглянула на меня и начала потихоньку отступать к двери. Я вышла следом и вернулась в детскую, где Хелен не отходила от малышки ни на шаг.

– Ну, давайте собираться, и поедем домой, – сказала я с улыбкой.

Сестра протянула мне права и планшет с листком, я расписалась, малышку мы устроили в детском автокресле, которое привезла в больницу ее мать, и пошли к лифту.

Когда мы выехали с больничной парковки, уже близился вечер. В родильном отделении нам дали смесь для кормления и пакет с образцами детского крема, шампуня и мази от опрелостей, но мы с Хелен все равно заехали в Target – купили там пижамки, маечки для новорожденных и подгузники.

Когда мы прибыли домой и Сэди с Чарльзом, в свою очередь, принялись с восторгом носить Элли на руках, я достала из шкафа плетеную колыбель и собрала постельное белье в стирку. В этой колыбельке уже довелось сладко поспать многим малышам. Теперь пришла очередь Элли.

Мы с Элом делили и радости, и трудности положения приемных родителей: трудности мы одолевали, а радостям – радовались. К тому времени, как в нашем доме появилась Элли, под нашей опекой уже побывало где-то сто сорок детей – одни задерживались всего на одну ночь, другие – на недели или на месяцы, а некоторые – даже на годы.

Своих первых приемных детей мы взяли в 1982 году. К тому времени мы уже три года жили в браке – в статусе смешанной семьи с тремя детьми. (В последующие несколько лет у нас появилось еще двое родных детей.) В нашей взрослой жизни отношения с Богом до тех пор не играли заметной роли. Эл был воспитан в условно католических традициях: его мать была католичкой, а отец вырос в семье лютеран. Семья редко посещала церковь. Я росла под влиянием пресвитерианства и в детстве бывала в церкви довольно часто, но, когда повзрослела, мои родители посещали ее все реже и реже. Семью, в которой я выросла, я часто называла «церковно-дисфункциональной». Мои родители развелись, когда мне было восемь, и если мы с тех пор и посещали церковь, то не чаще раза в месяц.

Когда мы с Элом поженились, мы приходили в местную церковь на свадьбы, на похороны и на особые праздники, скажем, на Рождество и на Пасху. Но ее посещение вовсе не входило в распорядок наших недель. Впрочем, мы с детьми молились за обеденным столом и перед отходом ко сну. А в 1980 году я вдруг захотела примкнуть к пролайферам. Церковь, в которой мы бывали, не разделяла моих взглядов, и я разослала письма другим церквям в округе, чтобы выяснить, какие из них поддерживают пролайферов. Откликнулась лишь одна – маленькая баптистская церковь. Я решила время от времени водить туда детей. Эл с нами не ходил – он вообще особо не посещал церковь.

Однажды вечером в 1982 году мы с Элом смотрели телевизор и увидели рекламу: в ней говорилось, что сообщество остро нуждается в семьях, принимающих под свою опеку детей, которые по разным причинам страдают от жестокого обращения или пренебрежения родителей. Мы переглянулись и согласно решили: раз у нас есть уютный дом, еда на столе и место в сердце, мы можем поделиться всем этим с обездоленными детьми. На следующий день я съездила в местный офис УДС и заполнила заявление для кандидатов в приемные родители. Потом собеседования, жилищная инспекция – и мы получили нашего первого подопечного мальчишку.

Сперва мы критически относились к родителям, опекунам и родственникам, которым полагалось бы нести ответственность за ни в чем не повинных детей, а самих себя видели в роли временных спасителей малышей, которых обижают и которыми пренебрегают. Мы не задумывались о том, почему это происходит: может, для пьяниц и наркоманов это нормально – так жестоко относиться к детям, а может, их тоже били в детстве, или у них жизнь тяжелая, вот они и злобятся. Нам такие родители казались беспредельным бессовестным злом. Мы на все смотрели просто, и пусть мы не понимали, что именно заставляло людей совершать подобные поступки, мы искренне пытались вмешаться и помочь детям, которых родители били и истязали – или о которых, в лучшем случае, просто не заботились.

Одного из первых младенцев, переданного под нашу с Элом опеку, спасли из машины в возрасте пяти дней от роду. Бросив его в машине в жаркий день, мать прихватила свои наркотики и сбежала. Ее арестовали, но о ребенке полиция узнала только после того, как приятель пришел внести за нее залог. Малыш выжил чудом и месяц пролежал в больнице, прежде чем мы смогли забрать его домой.

У другого младенца от истязаний растрескался череп. У детей на теле были ожоги от сигарет и следы побоев. Понимая, как страдали эти беспомощные малыши, наши дети приходили в ярость. Они эхом выражали наши собственные мысли – от «людей, которые это натворили, надо посадить в тюрьму на всю оставшуюся жизнь» до «избить их кнутами! Самих бы их сигаретами! Расстрел! Электрический стул!» Для таких людей наши дети не находили ни жалости, ни прощения. И мы сами, особенно в первые годы, часто ловили себя на том, что разделяем их чувства.

Но в 1986 году, после четырех лет, проведенных нами в роли приемных родителей, наша жизнь изменилась до неузнаваемости. Эл начал пить. Я не смогла с этим справиться и растерялась. Мы видели, как рушится наш брак, и боялись развода. А вскоре после того, как Эл решил пройти лечение от алкоголизма в клинике, я узнала, что беременна.

Однажды в воскресенье, пока Эл еще проходил курс лечения, я повела детей в церковь и вместе с ними прослушала проповедь на пятую главу Второзакония, где говорится о «вине отцов». Через эту проповедь Бог привел меня к смирению и спасению. Я осознала, как повлияли на мою жизнь грехи моих родителей, дедов и предыдущих поколений – озлобленность, злопамятность, похоть, алчность… Я по-новому взглянула на эти грехи, на их влияние, и поняла, что мы с Элом будем отвечать за грех всего поколения, который даст плоды и повторится, если этому не помешать. Жертва Иисуса Христа дала возможность разорвать эту цепь проклятий. Если я исповедаю свой грех, то буду очищена «от всякой неправды» (1 Ин 1:9). Я выбрала Иисуса, помолилась о том, чтобы череда грехов и проклятий, которые я воплощала в жизнь, прервалась, и его кровью получила прощение и была очищена.

Я не подозревала, что и Эл, пока лечился, прошел свой путь в поиске веры. Когда мы с ним рассказали друг другу о нашей вновь обретенной вере, мы решили довериться Господу – пусть Он создаст и новую жизнь в нас, и новый брак для нас. После рождения Чарльза мы с Элом сказали всей семье о том, что решили посвятить свою жизнь Иисусу. После лечения Эл не прикасается к спиртному и живет ради Христа. С тех пор Бог привел нас в мир испытаний, в которых укрепилась наша вера, и призвал нас на служение.

Как только мы узнали истину о грехе, исповеди, прощении и духовном росте, мы поняли, что должны заботиться и о наших родных детях, и о тех, которые появлялись в нашем доме, не только физически и душевно, но и духовно. И все стало иным. Мы увидели, что обязаны служить этим детям истиной, способной даровать свободу им и даже их родным. Мы могли сыграть свою роль в том, чтобы наши дети тоже посвящали жизнь Христу, независимо от того, как много времени мы могли уделить каждому ребенку. Нам надлежало посвятить жизнь будущему и упованию на Христа всеми возможными путями, поэтому мы обязались всей семьей посещать церковь по воскресеньям, сделать молитву центром нашей жизни и включить в распорядок чтение Библии нашим детям.

Кроме того, мы осознали, что должны принять любовь, которую дарует нам Бог, и в свою очередь одарить ею тех, кто представляется нам недостойными ее – жестоких и нерадивых родителей. Я все гадала: как можно полюбить родителей тех детей, которые нуждаются в заботе приемной семьи? Как смириться с мыслью, что я ни в чем не превосхожу их и что все мы сделаны из одного теста? Этого я не знала, но страстно желала, чтобы Бог сотворил такое чудо во мне. И понимала: понадобится не что иное, как чудо, чтобы наполнить мое сердце такой любовью, прощением и милостью.

Я прошла значительную часть своего пути, пока писала тексты по изучению Библии для Центра помощи при нежелательной беременности, где я работала; тексты были призваны помочь некоторым из наших клиенток справиться с последствиями пережитого сексуального насилия. Я сама прошла через такое в юности и хотела, чтобы истина Божья преобразила меня. Пока я писала эти тексты, Бог показал мне, что именно у Него есть ответы и что надежда обрести понимание и исцеление от кого-либо еще, кроме как от Него, ничтожна. Эта изданная своими силами работа по изучению Библии была названа «Тайные грехи» (Secret Sins), к ней обращались многие священники, проводя душеспасительные беседы, а также те, кто хотел найти в Библии ответ на вопрос: откуда в их жизни столько насилия?

Обретая личный опыт приобщения к Иисусу, его прощению и Библии, мы с Элом исходили из такого убеждения: если всепрощение присуще Богу, то и нам надо научиться всепрощению. Мы поставили друг перед другом задачу найти в сердце прощение для жестоких родителей. Нет, обращение в веру далеко не сразу успокоило наш гнев и желание воздать виновным по заслугам. Мы не видели никаких оправданий подобному поведению, но, пусть это и было тяжело, мы старались внутренне переменить свое отношение к таким родителям – и просили на это силы Божьей.

Нам так и не стало легче видеть страдающих детей, особенно тех, кто страдал по вине их родителей, мы тревожились всякий раз, когда ребенка отправляли домой после того, как родители послушно «прыгали через обруч», выполняя предписания суда. Ужасно, но изнасилованных детей зачастую отсылали если не к родителю, виновному в этом насилии, то к тому, кто вряд ли мог бы защитить ребенка от очередного бойфренда или родича, способного проявить насилие к детям. Однако в конце концов мы поняли: хоть нам и не под силу изменить ущербную систему, мы призваны быть причастными к жизни этих детей и их родителей так долго, как позволит Бог, и показать им любовь, заботу и другой образ жизни. Мы научились объяснять детям, что именно так устроен наш мир и что нам остается лишь играть свою роль.

В конце концов мы поняли: хоть нам и не под силу изменить ущербную систему, мы призваны показать этим детям любовь, заботу и другой образ жизни

Лишь позже я узнала: когда ты призван сыграть, казалось бы, невозможную роль, Бог способен сделать ее возможной.

Первые двадцать четыре часа пребывания в доме нашей новой подопечной пролетели незаметно. Стоило Элли проснуться, как она оказывалась у кого-нибудь на руках.

К счастью, Элли не выказывала никаких признаков недобора веса. С первого же дня она вела себя активно и реагировала на внимание к ней. Однако у нее все же проявлялись симптомы наркотической абстиненции, и не раз. Широко раскрывая глаза, она размахивала крошечными ручонками, словно в испуге, а потом разражалась плачем. Иногда ее била дрожь, вызывая новые приступы рыданий. Мы делали все что могли, подкладывали ей теплые бутылочки, баюкали ее, пели ей колыбельные. Когда ей пела я, она смотрела на меня и шевелила губками, словно была уже готова запеть вместе.

В тот же день, когда мы привезли Элли в наш скромный загородный дом на Гуз-Эгг-роуд, мне снова позвонила Эллен.

– У малышки, которую вы взяли под опеку, есть братья и сестры, которым тоже нужна приемная семья. Родители Карен уже растят самую старшую, но не могут взять их всех.

– Сколько же их всего?

У меня были свободны четыре детских кроватки: уехавшие к маме братишки освободили две.

– Четверо, – ответила Эллен. – Шестилетний мальчик, две девочки, четыре и пять, и еще один мальчик, трехлетний. Если согласитесь, надо приютить их со следующей недели на десять дней. Сейчас все они живут у родни, по разным домам. Сможете принять всех четверых?

Я знала, что мне незачем советоваться с Элом, потому что он согласится с моим решением. Мы еще давным-давно условились: если у нас есть комната и свободные кровати, двери нашего дома всегда будут открыты для детей.

– Разумеется! Привозите всех!

Еще одно «да» – казалось бы, простое.

2. Дом на Гуз-Эгг-роуд

На следующей неделе дети семьи Бауэр постепенно воссоединились, и не раз в нашей гостиной царили смех и объятья. Первым, через два дня после того, как мы вернулись домой с Элли, появился трехлетний Эндрю, за ним – Кайл (6 лет) и Кайра (5 лет). А когда 30 июня приехала четырехлетняя малышка Ханна, семья наконец была в сборе.

Наблюдая радостную встречу Ханны, мы с Элом переглянулись: вот из-за таких моментов нам так нравилось брать под опеку детей из одной семьи. Они чуть ли не ликовали оттого, что снова были вместе. Торжественный момент настал. Я сходила в главную спальню за спящей малышкой и принесла ее в гостиную.

– А вот и ваша новорожденная сестренка, – прошептала я и встала на колени рядом с Ханной, чтобы ей было лучше видно. – Ее зовут Элли.

Глаза Ханны сияли от радостного изумления. Она осторожно погладила крошечную ручку младшей сестры.

Привозя подопечных детей к себе в дом, мы всегда старались первым делом оказать им радушный прием и дать им почувствовать, что они – наша семья. И дети семьи Бауэр не стали исключением. Ханне, как и всем ее братьям и сестрам ранее на той же неделе, мы показали ее новую спальню с четырьмя детскими кроватками – уютную комнату на первом этаже, которую мы называли «маленькой». Эндрю объяснил, где чья кровать, и тут же запрыгал на своей, стоящей в углу, так что пришлось утихомиривать его. К счастью, достаточно было пообещать ему печенье, и он отправился со всеми на кухню.

Троим из наших родных детей, еще жившим дома – Сэди, Хелен и Чарльзу, – все это было знакомо и привычно. Они понимали: требуется время, чтобы новые подопечные почувствовали себя в доме свободно. Элли чувствовала, как вокруг нее «бушуют вихри», и беспокойно ворочалась. Хелен приготовила ей бутылочку и покормила, пока все мы болтали и лакомились печеньем с шоколадной крошкой.

Тем вечером я, как обычно, обошла детей одного за другим, чтобы помолиться вместе с ними на сон грядущий. К Ханне я подошла в последнюю очередь, чтобы она сначала посмотрела, как я молюсь за каждого из ее братьев и сестер. Наконец я встала на колени возле ее кроватки.

– Ханна, в нашем доме мы молимся, и сейчас я бы хотела помолиться за тебя. Ты согласна?

Она кивнула.

– Господи Боже, благодарю тебя за то, что привел Ханну в наш дом, чтобы мы смогли показать ей Твою любовь. Помоги ее маме прийти к Тебе, чтобы она смогла стать лучшей мамой для своих детей, насколько это в ее силах. Мы любим тебя, Господи. Аминь.

Я поцеловала ее в лоб, как целовала ее братьев и сестер, чуть позже уложила спать наших родных деток, а потом и сама легла в постель и прижалась к Элу.

Прежде чем уснуть, я мысленно помолилась еще раз, поблагодарила Бога за то, что он привел детей Бауэр в наш дом, и попросила через нас явить им Его любовь. И мне вспомнился мальчик, которого мы опекали несколько лет тому назад. Его звали Брэндон.

Впервые созваниваясь с нами по поводу Брэндона, сотрудница социальной службы объяснила, что хоть ему всего пять лет, его уже несколько раз помещали в специальные учреждения: мать не могла с ним совладать.

– Он сейчас на трех препаратах. Мы подключили доктора и социального педагога, пытаемся решить все с лекарствами, чтобы вернуть его домой. Не возьмете его к себе, пока мы тут со всем разберемся?

– Конечно, привозите. Поможем чем сумеем, – ответила я.

Брэндон словно сошел со страниц книги сказок: светловолосый, короткая стрижка на косой пробор, носик в веснушках…

– О Брэндоне вам надо знать прежде всего одно, – сказала перед отъездом социальный работник. – Он не желает, чтобы кто-нибудь прикасался к нему. Его нельзя трогать.

Брэндон умел причесываться сам, если помочь ему с пробором, и я, делая это впервые, всеми силами старалась его не задеть – но пару раз все же нечаянно касалась его, и он резко отшатывался.

В то время в «маленькой комнате» с детскими кроватками на первом этаже у нас жили две подопечные девочки, поэтому кровать для Брэндона мы поставили наверху, в комнате Чарльза, где жили еще двое мальчишек. Но лег он только тогда, когда мы переставили его кроватку на середину комнаты, как можно дальше от других.

В ту первую ночь он следил за тем, как я укрывала одеялами других мальчиков и Чарльза. Я молилась за них, касаясь ладонью, целовала каждого в лоб и шла к следующему. Брэндон наблюдал за каждым моим движением, и я не могла не заметить его тревоги. Закончив молиться за остальных, я подошла к нему – укрыть. Он поднял руки, потом положил их вдоль тела поверх одеяла, не сводя с меня глаз.

– Брэндон, в нашем доме мы молимся, – почти прошептала я, стоя возле его постели на ногах, а не на коленях. – Ничего, если я помолюсь над тобой? Трогать не буду.

Он молча смотрел. Я подняла руку высоко над его грудью и закрыла глаза.

– Дорогой Иисус, спасибо Тебе за то, что привел Брэндона в наш дом. Благодаря Тебе он теперь в безопасности. Помоги ему не бояться и узнать, что Ты любишь его. Дай ему сегодня увидеть сладкие сны. Аминь.

Я открыла глаза и увидела пристальный взгляд мальчишки.

– Спокойной ночи, Брэндон.

Как бы мне ни хотелось поцеловать его в лобик, я понимала: нельзя – и просто улыбнулась ему и вышла из комнаты.

Я понятия не имела, что пережил Брэндон за первые пять лет своей жизни. Мне оставалось только вверить его воле Божьей и уповать на то, что мой Небесный Отец поможет мне любить этого малыша так же, как его любит Он. Вечер за вечером я повторяла один и тот же ритуал, и Брэндон все так же напряженно следил за каждым моим движением.

Через несколько дней я решила встать на колени возле его постели, но чуть поодаль.

– Я знаю: ты смотришь, как я прикасаюсь к другим детям, пока молюсь за них. Мне хочется, чтобы они чувствовали мою любовь и любовь Иисуса. Прикасаться к тебе я не буду. Просто подержу ладонь над тобой – вот так. – Я подняла ладонь на пол-локтя над его грудью. – Так можно?

Брэндон кивнул, и я прочла молитву.

Еще через две недели я спросила его, можно ли мне держать ладонь ближе к его груди, и он снова кивнул.

Потом, однажды вечером, молясь с закрытыми глазами и держа руку на высоте нескольких дюймов от груди Брэндона, я почувствовала, как его ладошка накрыла мою. Он тихонько тянул мою руку вниз, пока та не легла ему на грудь. Я едва не заплакала, но собралась с духом и продолжала молиться: мой голос не дрогнул. Чувствуя, как колотится маленькое сердечко, я произнесла:

– Господи, молю Тебя, коснись сердца Брэндона. Дай ему знать, как Ты любишь его. Аминь.

Я открыла глаза. Брэндон смотрел на меня, прижимая к груди мою руку. Мы смотрели друг другу в глаза где-то с минуту, и потом я легонько погладила его по руке.

– Спокойной ночи, Брэндон.

Мне хотелось танцевать, петь, разбудить всех, кто есть в доме, возгласить о невероятном успехе, но пришлось удержать ликование в глубине души и молча выскользнуть из комнаты.

На следующий вечер, встав на колени у постели Брэндона, я держала руку почти у самой его груди. Но я даже не успела закрыть глаза: он притянул мою ладонь к себе и не отпускал, пока я не завершила молитву – и в этот вечер, и в следующий, и в следующий…

А потом, в конце той же недели, когда я мягко высвобождала руку, Брэндон вдруг коснулся своего лба. По глазам я видела: он ждал чего-то – но я сперва не поняла.

– Что такое, Брэндон?

Он снова коснулся своего лба, и я прослезилась. Он хотел, чтобы я поцеловала его!

– Ты разрешаешь мне поцеловать тебя в лоб?

Он кивнул, и я его поцеловала. И каждый вечер в те несколько месяцев, пока Брэндон жил с нами, вечерняя молитва завершалась поцелуем в лоб на сон грядущий – поцелуем для мальчика, к которому нельзя прикасаться.

Чтение молитвы над нашими детьми, родными и подопечными, всегда было для меня великой ответственностью и честью, но Брэндон показал мне, что это еще и знак священного долга.

«Господи, – мысленно молилась я, лежа в объятиях Эла и вспоминая Брэндона, – через нашу семью яви свою любовь Кайлу, Кайре, Ханне, Эндрю и Элли. Дай им понять, что их любят от всей души».

Июль чудесно подошел для появления детей Бауэр в нашем доме. У Хелен, Сэди и Чарльза шли школьные каникулы, они могли помочь мне с малышами. За годы мы убедились, что дети, внося свою лепту в жизнь семьи – то там помог, то тут, по годам и по силам, – чувствуют себя частью семейного круга, и это чудесный путь.

Мои родные дети учили подопечных. Утром – заправить постели и убрать в комнатах. И каждый день – сюрприз, сюрприз! – надо чистить зубы, причесываться и одеваться. Кайра и Ханна помогали Хелен и Сэди собирать по комнатам белье в стирку, я стирала, складывала вещи в стопки, и дети снова разносили их по комнатам и раскладывали по кроватям. Кайл и Эндрю помогали Чарльзу выносить мусор, подметать гараж и дворик, пылесосить. Трехлетний Эндрю пылесосить просто обожал и, сияя от гордости, возил туда-сюда щеткой. Конечно, надолго его не хватало, но с небольшим участком, который ему доверяли, он справлялся прекрасно. После трапез дети помогали убирать со стола, а Хелен и Сэди вместе со мной наводили порядок на кухне.

Каждую неделю я перераспределяла обязанности, уча детей всему, что нужно для чистоты и порядка в доме. Все добросовестно трудились всю неделю, и потому в субботу утренняя уборка завершалась очень быстро, сразу же после завтрака для всей семьи. В конце недели каждый ребенок получал карманные деньги за выполненную работу. Я видела, как гордились собой дети Бауэр, когда я выдала им первую «награду» за труд.

После этого у них появились и новые причины радоваться работе. Я видела: им было чем гордиться, ведь теперь у них тоже была работа – как и у нас. Так мы учили всех наших подопечных – кроме тех, кто был слишком мал для участия в общих делах. Для многих наш дом становился первым, где и взрослые, и дети имели свои обязанности и учились заботиться о себе.

Мы с Элом объясняли, что наша работа вне дома – это часть наших взрослых обязанностей. Эл отвечал за кейтеринг в Центре проведения мероприятий Каспера, и у него был удлиненный рабочий день. Я несколько дней в неделю работала в христианском кризисном центре помощи беременным. Центр тоже находился в Каспере, и почти десять лет я была его директором, приступив к работе через год после обращения в христианство.

Еще я была добровольной мирянкой-капелланом в Дисциплинарном исправительном центре округа Натрона – по сути, тюрьме, расположенной километрах в двадцати от нашего дома. Меня вызывали к заключенным, требовавшим капеллана, а кроме того, раз в две недели, перед работой, я проводила для заключенных общие занятия по изучению Библии. Несколько раз в год я выступала в Женском исправительном центре штата Вайоминг – то была женская тюрьма в городке под названием Ласк, в полутора сотнях километров от нас. Бог наделил меня состраданием к заключенным.

Перед едой, будь то дома или в ресторане, мы всей семьей брались за руки и благодарили Господа за его милость и за еду. Уже в первые недели в нашем доме Эндрю охотно «моился» всякий раз, когда представлялась возможность. Обычно он первым протягивал руки соседям по столу, улыбался и говорил: «Давайте помоимся».

Я купила Ханне и Кайре несколько летних платьев, а мальчикам – элегантные рубашки, чтобы ходить в них в церковь по воскресеньям. Несколько раз они побывали в храме вместе с нашей семьей, а потом стали увереннее и ходили в воскресную школу уже сами. Среди прихожан нашей церкви много искренних и добрых людей, и дети откликнулись на проявленное к ним радушие и теплый прием.

Походы в бассейн, пикники в парке на горе Каспер, беготня по двору сквозь брызги оросителей, барбекю за домом, вечерний телесеанс под попкорн – так и пролетело лето. Фейерверки в День независимости, озарявшие все небо вокруг, привели детишек в восторг; понравился им и ежегодный парад, устроенный в Каспере. Улицы в тот день перекрыли, городские заведения открылись только в полдень, и местные толпились вдоль живописных центральных улиц: устраивались на раскладных стульях, ставили рядом коляски с детьми, а от палящего солнца спасались холодными напитками и мини-зонтиками.

После парада была еще Центральная Вайомингская ярмарка с родео. Дети Бауэр никогда не бывали на ярмарке и пришли в такой восторг, что мы ходили туда каждый день. Они радовались и аттракционам, и сладкой вате, подбадривали воплями ковбоев на быках и необъезженных конях, болели за девушек-наездниц, устроивших скачки вокруг бочек. Я кричала громче всех, подскакивала на месте, визжала – ничего подобного дети Бауэр от меня явно не ожидали.

Однажды летним утром, пока почти все мы еще сидели за столом, заканчивая завтрак, в кухню ворвался Кайл.

– Там во дворе громадные лошади! – завопил он, и все кинулись из кухни ко входной двери.

Наверное, опять першероны.

И действительно, два соседских тяжеловоза ухитрились удрать из конюшни и забрести на нашу территорию. Пока я звонила соседям, дети Бауэр подобрались поближе – рассмотреть великолепных животных. Хелен следила за тем, чтобы все держались на безопасном расстоянии и говорили тихо.

Чарльзу нравилось верховодить в играх на свежем воздухе – ему нравились прятки, «сыщики и воры» и ковбойские забавы, и он водил всю компанию в походы по нашим десяти акрам. За столом дети развлекали нас рассказами о том, как видели парящих орлов или пасущихся чернохвостых оленей и антилоп; вечерами мы все вместе сидели во дворе за домом, смотрели на звезды и слушали, как воют койоты. Я была в восторге от того, что жизнь за городом казалась детям удивительным приключением.

Как и большинство наших подопечных, Бауэры хорошо вели себя в первые несколько недель – «медовый месяц», – а потом начался период испытаний, но, к счастью, ничего из ряда вон выходящего не случилось. Ссоры из-за игрушек, редкие вспышки раздражительности, обидные слова, сказанные друг другу или нашим детям… Годы опыта научили нас воспринимать все это без лишних волнений. Мы научились сохранять спокойствие, быстро вмешиваться, объяснять, что именно недопустимо в нашем доме, и двигаться дальше в надежде на лучшее. Опыт – хороший наставник, и наши родные дети, годами служившие образцом хорошего поведения, были нам надежными союзниками. За годы у нас порой были на редкость трудные подопечные, и Бауэры по сравнению с ними оказались довольно покладистыми.

Необычайно помогло и то, что все Бауэры были младше наших детей. Когда мы только приняли на себя роль приемных родителей, то по наивности своей брали под опеку и детей постарше, и подростков. Увы, на горьком опыте мы убедились, что для нашей семьи это не подходит: трудные дети плохо влияли на наших. Однажды летом у нас жили пятеро девочек-подростков. Одна постоянно создавала проблемы, наши дети недолюбливали ее – впрочем, как и четверо подопечных. Мы с Элом решили отправить их всех на неделю в христианский лагерь – и объяснили: если кто там провинится и будет исключен, ему придется отправиться в другую приемную семью. По нашим расчетам, это должно было стать серьезным предостережением для остальной четверки – но наш выбор оказался далеко не самым мудрым. К сожалению, исключили вовсе не ту, за которую мы опасались, и нам было грустно видеть, как одна из четверки покинула наш дом.

Был и другой случай: девочка-подросток жила с нами несколько лет, и мы к ней очень привязались. Однажды она решила сбежать в другой штат вместе с друзьями из старших классов. Мы были просто убиты. Страдали и дети: нас отвергла та, кого мы любили – и про которую думали, что и она любит нас. Еще как-то раз жившие у нас девочки-подростки ночью выбрались из дома через окно – встретиться с какими-то мальчишками. Когда в два часа ночи полиция привезла их домой, девочки заявили, что в списке наших правил нет ни слова о запрете подобных поступков.

Одни дети хорошо у нас приживались, другие – нет, и приходилось решать, каким неудобствам мы готовы подвергнуть свою семью ради помощи подопечным. Разочарования для родителей, берущих детей под опеку, неизбежны. Мы узнали, что есть время и милосердию, и строгости из лучших побуждений, правда, строгость эта отражалась на всех нас, а не только на наказанном. Нам не нравилось, когда наши родные дети страдали, видя, как подопечные постарше усваивают свои непростые уроки. И после ряда подобных напряженных ситуаций, возникших в первые годы нашего патроната, мы решили никогда не брать под опеку детей старше наших, и польза от установления этих границ оказалась огромной.

Одни дети хорошо у нас приживались, другие – нет, и приходилось решать, каким неудобствам мы готовы подвергнуть свою семью ради помощи подопечным

Мы несколько лет брали к себе трудных детей и видели, как они меняются к лучшему, пожив с нами и увидев, что такое правила, порядок и любовь. Еще мы прошли курсы по оказанию подопечным терапевтической помощи – и получили право принимать в дом детей с отсутствием прибавки в весе, с плодным алкогольным синдромом и врожденной наркозависимостью, ведь теперь мы знали, как реагировать на особые потребности таких детей, как правильно их успокоить и когда обращаться за помощью, если не заметим улучшений.

Беззаботное лето подходило к концу. Из УДС сообщили, что Бауэры пробудут у нас как минимум всю осень, и мы занялись подготовкой к учебному году – отправились по магазинам закупать всем школьные принадлежности и одежду. Затем пришла очередь составить утренний распорядок и решить, как возить детей в школу и детсад – и обратно. Сэди училась в старших классах, Хелен это только предстояло, Чарльз пошел в шестой. Двое старших детей Бауэр учились в начальной школе, но в другой. В жизни Кайла и Кайры и так уже многое поменялось, и мы хотели, чтобы они вернулись в прежнюю школу, к друзьям и знакомым учителям. По утрам Ханна посещала занятия для дошколят по программе Head Start («Рывок») в центре Каспера, а Эндрю и Элли шли домой к Старле, нашей любимой няне. И теперь, что ни день, предстояло упаковать обед, проверить рюкзаки, усадить детей в нашу синюю «Тойоту Превиа» – и я начинала утренний развоз.

«Раскидав» детей по учреждениям, я ехала на работу в Центр помощи, где-то в полдень забирала Ханну и везла ее к брату и сестре, то есть в домашний детсад к Старле, где оставляла всех троих до конца дня, а после работы я снова объезжала те же учреждения – от детского сада до старшей школы, – собирала детей и везла домой. Искусством развоза я владела в совершенстве – когда никто не болел.

Начало осени с детьми Бауэр прошло так же гладко, как и лето. Редкие ссоры между братьями и сестрами быстро пресекались, виновные извинялись, обиженные прощали их. В будние дни по вечерам все были заняты уроками, а в выходные мы играли в настольные игры и все вместе смотрели телевизор. Иногда на длинный уик-энд приезжала Элизабет – и гоняла с детьми на старом пикапе по пустырю, заросшему полынью. Мы слышали их смех и крики, видели, как полыхают фары пикапа на каждом повороте и холмике. Джейсон уже служил в армии, Элизабет училась в колледже, но, когда они приезжали погостить, все дети устраивались с подушками, одеялами и попкорном на полу в гостиной и смотрели старые фильмы. Самыми любимыми у них были «Энн из усадьбы “Зеленые Крыши”», «Балбесы» и «Городской пустырь».

За долгие годы мы убедились: привычный семейный распорядок, ясные ожидания, любовь и смех – и все у вас в доме будет хорошо и гладко.

Ноябрь сменился декабрем, а дети Бауэр по-прежнему жили с нами. Когда начались первые снегопады, мы снова отправились за покупками – на этот раз за зимними пальто и теплыми брюками. А когда ударили первые настоящие морозы и начались метели, застекленная терраса превратилась в прихожую с аккуратными рядами сушащихся перчаток и сапожек.

В первую субботу декабря Эл достал из гаража коробки с рождественскими украшениями и принес их все в гостиную. Дети открывали коробки одну за другой, и по дому распространялась атмосфера Рождества.

– Скоро Рождество! – ликовала Ханна.

Я радостно наблюдала, как маленькие ручки вынимают из коробок блестящие шары, гирлянды и лампочки. Дети танцевали под «В Рождество повеселимся», звучащую по радио. Целый день мы украшали наш дом, готовясь к праздничному месяцу.

– А елка у нас будет? – спросила Ханна.

– А как же! Завтра и привезем, – ответил Эл, распутывая связку лампочек.

– Наряжать поможете? – я посмотрела на Ханну и детей.

И они ответили хором:

– Да!

Есть некая неразрывная связь между детьми и Рождеством. Любуясь сияющими от волнения личиками, я спросила:

– А вы знаете, что означает Рождество?

– Это когда Санта приходит и приносит нам игрушки, – ответила Ханна.

– Да, так мы празднуем этот день, но настоящий смысл Рождества в другом. Рождество – это чей-то день рождения. Вы знаете, чей?

Они недоуменно смотрели на меня.

– Это день рождения Иисуса, самый важный день рождения в мире. Вы знаете про Иисуса и его рождение?

Дети Бауэр переглянулись, рассчитывая, что кто-нибудь из них знает, но ответить не смог никто. Мои молчали, зная, что это поучительный момент.

– Иисус – Сын Божий. Он родился на земле, явился сюда, чтобы указать нам путь к Богу и объяснить, как надо жить.

Четыре пары карих глаз смотрели на меня пристально, словно говоря: «Ясно, продолжай».

Присев на пол, я открыла коробку, в которой мы хранили рождественский вертеп, и начала разворачивать одну за другой керамические фигурки.

– Иисус родился в яслях – вот в таких, – я положила фигурку младенца Иисуса на ковер перед нами. Дети побросали все дела и расселись вокруг. Разворачивая фигурки, я рассказывала, как все-все – Мария, Иосиф, пастухи, ангелы, волхвы и даже животные – собрались приветствовать младенца Иисуса.

– Вот это и есть настоящий смысл Рождества. Иисус явился, чтобы стать лучшим даром любви, какой мы только можем обрести в жизни. Мы делаем подарки, чтобы выразить нашу любовь к другим людям. Санта – это часть праздничного веселья, но настоящий символ Рождества – Иисус.

По-видимому, дети были довольны моим объяснением. Они брали в руки керамические фигурки и разглядывали их. Ханна взяла младенца Иисуса и принялась изучать его так тщательно, будто видела в этой фигурке что-то иное, особенное.

«Помоги им узнать Тебя, Господи», – молилась я.

Несколько дней спустя, уложив детей в постель, я свернулась под пледом на диване. В доме было тихо, только потрескивал огонь в дровяной печке. Я смотрела, как пламя танцует на поленьях за стеклянной дверцей. Эл читал, сидя в кресле.

Я вспомнила еще одну группу братьев и сестер, которых мы опекали годом ранее. С их матерью я познакомилась, когда наша церковь наняла ее присматривать за малышами в детской, пока шли службы. А через несколько лет, когда я уже работала в Центре помощи, эта женщина пришла туда ко мне и со слезами призналась, что беременна. С отцом ребенка она рассталась, дома ее ждали еще двое детей.

– Я просто не могу позволить себе этого ребенка, – плача, твердила она.

Я помолилась за нее и провела беседу, объясняя, что ей помогут и что аборт – не единственный выход. Альтернативой может стать усыновление.

– Но решение вы должны принять сами, – мягко сказала я.

Через несколько месяцев наш секретарь из приемной зашла ко мне в кабинет и сообщила, что мне звонят из Денвера с оплатой за мой счет. Это была та самая женщина. Она родила девочек-близнецов и возвращалась в Каспер. Я пообещала ей помочь, чем смогу.

Прошло несколько недель, и она привезла к нам в Центр своих близняшек. Малышки были красивыми и здоровенькими. Я предложила ей детскую одежду и другую помощь, чтобы встать на ноги. Она приходила еще не раз, и каждый раз я молилась вместе с ней, делилась Божьей любовью. А потом эта женщина пропала, и больше я с ней не виделась и не получала от нее вестей.

Шесть лет спустя, вернувшись однажды в воскресенье домой из церкви, я еще из-за двери услышала, что звонит телефон. Из УДС сообщали, что в полицейском участке находятся четверо детей из одной семьи, которых надо взять под опеку. Их мать арестовали по обвинению, связанному с наркотиками, и она потребовала, чтобы ее детей отдали только мне.

Я отправилась туда и увидела четырех грязных, диковатого вида детишек: девочек-близнецов и двух мальчиков помладше. Я поняла, кто они, лишь на следующее утро, после звонка от сотрудницы социальной службы: та назвала имя матери. Помню, шестилетние близняшки сидели тогда напротив меня за кухонным столом.

«Так это и есть малышки, за которых я молилась в Центре помощи!»

Я не знала, что стало с двумя старшими детьми той женщины, но братья близняшек явно появились на свет после них. Бог не просто так привел их обратно в мою жизнь – не только для телесной опеки на то время, пока их матери помогают. Может, у меня будет шанс сказать им о том, как Иисус их любит?

В печке треснул уголек, и я вернулась к реальности. А потом вспомнила, что сидела на этом же месте, когда близняшки вышли из своей комнаты и сказали мне:

– Дебра, мы хотим призвать к себе в сердце Иисуса. Ты покажешь нам, как это сделать?

В тот вечер меня как раз навестила подруга – Мэрилин Пипкин из кризисного центра помощи беременным в Лонгмонте, Колорадо. Она взяла одну близняшку к себе на колени, я – другую, и мы объяснили, что значит призвать к себе в сердце Иисуса, а потом вместе выслушали их святые молитвы о спасении.

Будет ли так же и с детьми Бауэр? Примут ли они Иисуса после того, как несколько месяцев подряд слушали мои молитвы? Я закрыла глаза. Спаси этих детей, Господи. Дай им и их матери познать Тебя так, как знаю я. Ты есть любовь. Ты – спасение. Ты – их единственная надежда.

3. Догадки

По всей маленькой комнате – в стенных шкафах, в комодах, под кроватями я находила сокровища: одежду, игрушки, заколки для волос… Прибравшись, я снова разложила их по «тайникам». Прошло пять месяцев с тех пор, как у нас поселились дети Бауэр. А через несколько часов все пятеро должны были вернуться после ночевки у матери – первой без надзора.

Шли вторые выходные декабря. Я блаженствовала, проводя субботу в кругу своей семьи, и бродила по дому, в тишине и покое. Большую гостиную наполнял запах смолы от рождественской елки. Эл ушел на работу, Сэди – в гости к подруге, Хелен и Чарльз разошлись по своим комнатам и наверняка с удовольствием проводили время в своем личном пространстве, в тишине и покое, пока не вернутся дети Бауэр. Никто не носился по гостиной. Никто не кричал и не дрался с визгом из-за игрушек. Все тарелки и чашки детского размера, которыми пользовались всякий раз, садясь за стол, теперь аккуратно стояли в посудном шкафу.

Я молилась, чтобы поездка детей к матери прошла успешно, как молилась постоянно с тех самых пор, как их мать накануне вечером заехала за ними. Несколько месяцев я держала связь с Карен, звала ее то в церковь, на занятия по изучению Библии, где она могла познакомиться с другими женщинами, которые подружились бы с ней и поддержали, то в Центр помощи, на личную встречу. Когда мне, приемной матери, доверяла мать-одиночка, впуская в свой мир, я старалась оказать ей всемерную поддержку.

Карен принимала мои приглашения в церковь – вероятно, чтобы повидаться с детьми. Несколько раз она приезжала в Центр помощи, чтобы наедине со мной обсудить, как у них дела. При этом она непременно рассказывала, как хорошо выполняет требования УДС – лишь бы детей вернули. Хоть я и не была посвящена в подробности бесед, условий и договоренностей между ней и УДС, казалось, она искренне старается сделать все, что нужно, только бы доказать, что она – ответственная мать и ей можно верить. В начале ноября Эл даже дал ей сезонную работу на полставки в Центре проведения мероприятий: финансовая независимость входила в список требований.

Мысленно я вернулась на несколько месяцев назад, к тому времени, как дети пробыли у меня восемь недель, а УДС попросило меня поприсутствовать на слушании дела с участием двух социальных работников, Карен и ее родителей (которые воспитывали старшую дочь, Деэнн). Насколько я поняла, меня пригласили лишь с одной целью: чтобы я рассказала о своем опыте общения с Карен с тех пор, как я познакомилась с ней в июне, и высказала свое мнение по поводу ее успехов. Когда пришла моя очередь, я высоко отозвалась о ее стараниях и добавила, что, как мне кажется, она со всей серьезностью относится к возвращению себе опеки над детьми. Пока я говорила, мы с Карен переглядывались и улыбались. Казалось, мы сдружились. Я довела до сведения соцработников, что Карен упоминала, сколь полезными оказались уроки родительских обязанностей, посещаемые по требованию. Все, что я увидела и узнала о Карен за краткое время нашего знакомства, внушало надежду.

Родители Карен, казалось, не были в этом уверены. Они качали головами и всем видом выражали серьезную озабоченность жизнью своей дочери и ее детей. Все время, пока я говорила, мать Карен заметно тревожилась, часто опускала глаза и смотрела на руки, сложенные на коленях. Она сидела неподвижно и молчала, но выражение ее лица было красноречивее всяких слов. Отец выражал чувства активнее: явно раздраженный, он ерзал на месте и качал головой.

В то время я думала, что ее родители смотрят сквозь призму ее былых поступков, да и еще, по мнению самой Карен, они не скрывали негативного отношения к тому, что все дети, кроме Деэнн, рождены в смешанных браках. Но через несколько месяцев мое мнение изменилось. Пожалуй, с моей стороны было наивно считать, будто мои два месяца наблюдений значат больше, чем почти тридцать лет, в течение которых Карен знают ее родители. Ведь былые поступки, которые повторялись, могли указывать на будущие решения. Возможно, у родителей Карен имелись веские причины сомневаться в ее пригодности для роли матери. Я вспомнила, как улыбалась соцработник во время моего выступления и как резко контрастировала с ее улыбкой печаль в глазах родителей Карен, пока они слушали меня и читали позитивный отчет сотрудников социальной службы, лежащий перед ними на столе.

Слушание прошло в сентябре, и мы разработали план подготовительного посещения. Карен выполнила требование УДС и переехала из дома родителей в свое жилье. В октябре она сняла в Каспере недавно отремонтированный домик. Сперва начались краткие визиты под надзором, раз в неделю: я привозила детей в дом к их матери, когда там присутствовал сотрудник УДС – часа на два, не больше, такое «свидание в песочнице». Я не могла не заметить: Кайл и Кайра, собираясь к маме, охотно садились в машину, Эндрю – спокойно, но как-то нерешительно, а маленькая Ханна явно тревожилась.

– Пожалуйста, не увози меня, Дебва. Я хочу быть здесь, с тобой, – умоляла Ханна. С приближением очередной поездки она все сильнее льнула ко мне. Я как могла уверяла ее: это ненадолго, я рядом, и добрая тетя из социальной службы тоже здесь…

– А через два часа я за тобой заеду, – говорила я. Она поддавалась на уговоры, но когда мы заходили к Карен, Ханна с четверть часа не отходила от меня, как приклеенная, и только потом убежала играть с остальными.

Когда я возвращалась, Ханна и Эндрю казались тихими и замкнутыми. По своему опыту общения с подопечными я знала, что к переходному периоду посещений дети адаптируются по-разному, но следов физического ущерба я не видела – и потому просто уделяла им двоим больше внимания и объятий, чтобы успокоить. Однако они вели себя так при каждом посещении.

Карен иногда бывала с нами в церкви, где держалась мило и застенчиво. Порой она даже ездила с нами куда-нибудь пообедать. Что поразило меня во время этих поездок, так это ее явная близость к Кайлу и Кайре и отчужденность от Ханны и Эндрю.

Сотрудники УДС регулярно интересовались моими наблюдениями, и я охотно высказывала свое мнение. В Управлении считали, что посещения проходят успешно, хотя мои опасения усиливались. Я поделилась ими с Элом, и он подтвердил, что я права.

В конце ноября УДС одобрило краткое посещение без надзора. В случае удачи они бы позволили и визит с ночевкой, а если и он пройдет успешно, детям предстояло провести с матерью Сочельник и Рождество. Ханна боялась так, что чуть не рыдала. Как бы трудно мне ни было, я уговаривала ее и привозила к матери. Потом, когда я приезжала их забирать, Ханна словно лучилась от счастья. Ее братья и сестры обнимали мать на прощание, но Ханна – лишь после того, как я напоминала ей об этом.

У Карен ей, казалось, ничего не грозило. Визиты на девочке особо не отражались, и УДС разрешило продолжать их. Ханне было важно понять, что она в безопасности. Насколько я знала, детей изъяли из-под опеки Карен не из-за жестокого обращения. Расследование началось потому, что в организме малышки Элли обнаружили кокаин – и возникли опасения насчет образа жизни Карен, ее круга общения и пригодности на роль ответственной матери.

Я беспокоилась за Ханну и Эндрю. Я видела, как непросто складываются их отношения с родной матерью, и, решив поговорить с Карен в Центре помощи, собралась с духом и спросила ее, почему она меньше любит этих двоих, держит их на расстоянии и часто не ладит с ними.

Карен объяснила, что родила своих шестерых детей от троих мужчин. И, мягко говоря, между одним из отцов, Уильямом, и отцом Ханны и Эндрю возникли «разногласия» и вспыхнула ревность. Чем больше объясняла Карен, тем больше мне казалось, что Уильямом владела ненависть. Карен призналась, что он очень дурно обращался с Ханной и Эндрю, но она по-прежнему поддерживала с ним отношения – и, чтобы не ссориться лишний раз, часто держалась в стороне от двоих детей. Так она показывала преданность мужчине, по-видимому, сильно на нее влиявшему. К счастью, одним из требований, предъявленных УДС к Карен, было полное прекращение отношений с Уильямом: он то и дело попадал в тюрьму. Запрет УДС, разумеется, был продиктован заботой о том, чтобы Карен и дальше избегала наркотиков и негативного влияния.

Ханна и Эндрю иногда упоминали о нем, называя его «плохой дядя», но стоило мне начать расспросы, и они умолкали. Я старалась напоминать о нем пореже, а если слышала о нем от детей, спешила успокоить их. Пять месяцев, даже больше, пока эти дети жили в нашей семье, я слушала, наблюдала и поняла, что обращение Карен с ее двумя младшими детьми носило нездоровый характер не только в прошлом, когда этот человек был рядом. Она переняла его негатив.

Я проверила время. Ждать еще несколько часов. Каким оно стало для детей, это первое посещение с ночевкой? Каким будет их душевное состояние по возвращении? Я вдруг поняла, что тревожусь, и начала молиться – особенно о том, чтобы с Ханной и Эндрю ничего не случилось, чтобы никто не причинил им боли – ни телесной, ни душевной. Потом вспомнила, что и старшая дочь ночует у Карен. Может, Деэнн хорошо на них повлияет? И все же, пока тянулся этот день, меня не покидала смутная тревога.

Наконец в окнах гостиной мелькнул свет фар. Дети приехали. Распахнулась дверь, и они ввалились толпой, радостные. Хороший признак. Карен с малышкой Элли на руках шла позади и счастливо улыбалась. Она выглядела такой же довольной, как и дети.

Ханна прорвалась ко мне первой. Ее волосы были гладко зачесаны в хвостик с длинным локоном на конце, на ободке для волос красовался большой бант. Вся ее одежда была новенькой, она держала в руках куклу, которой я никогда прежде не видела. Ханна забралась ко мне на колени, спеша что-то рассказать. Я наклонилась к ее милому личику. И тут увидела его – иссиня-черный синяк у нее на лбу и вокруг левого глаза.

Прежде чем я успела спросить, откуда он взялся, Ханна выпалила:

– Дебва, я вчера поскользнулась в ванне! Там была пена, и я поскользнулась, когда вылезала, – она старательно вытаращила глаза, сжала челюсти и показала зубы в натужной улыбке. – А мама купила мне новую куклу, потому что я смелая. Я сама ее выбрала! – И она показала мне куклу.

– Ого! Здорово ты упала. Наверное, было очень больно, – я с трудом улыбнулась и подняла голову, глядя на быстро подошедшую Карен.

– Да уж. Всем детям хотелось поиграть в ванне, и Ханна пыталась выбраться из нее сама. Я просила ее подождать, но она не послушалась и ударилась о бортик, – Карен широко улыбалась. Они с дочерью переглянулись, будто желая подтвердить слова друг друга – или мне показалось?

Карен поймала мой вопросительный взгляд и добавила:

– Ну да, пена бывает скользкой.

Я не сомневалась: Карен увидела мое недоверие. В этой истории было слишком много драмы. Ее словно репетировали. И даже если все было так и девочка правда набила синяк в ванной, сама форма подачи определенно внушала подозрения.

Торопливо обняв по очереди всех детей, Карен села в машину и скрылась в темноте.

– Как же приятно видеть вас снова! Ну, переодевайтесь в пижамы и приходите в кухню пить молоко с печеньем перед сном.

Через пять минут дети уже сидели за столом в ожидании лакомства.

– Так чем же вы занимались у мамы? – спросила я жизнерадостным тоном, чтобы подбодрить детей и разговорить их. Но они вдруг умолкли, только пили молоко и жевали печенье. – Ходили куда-нибудь? К вам приходили гости?

Они еще больше притихли, переглядываясь друг с другом. Ханна уставилась в тарелку, на крошки печенья. Ее плечи поникли. Эндрю, который все еще жевал, метнул быстрый взгляд на сестер и брата. Кайл и Кайра смотрели на Ханну в упор. Не стоит выпытывать у них ответы. По их реакции я заподозрила: им строго приказали молчать. К худу или к добру, но они слушались мать.

– Ладно, пришло время вечернего чтения. Все в постель!

Они знали распорядок, но мне казалось, они ждут от меня этих слов, чтобы успешнее приспособиться к тому, что они снова дома. У ребенка даже одна ночь вне привычной обстановки может разрушить весь его мир. Все улеглись, я начала читать, потом пришло время молитвы. Я шла от кровати к кровати, вставала на колени, молилась вместе с каждым и, завершив молитву, целовала детей в лоб.

Когда я дошла до кровати Ханны, я как следует укрыла ее одеялом, подоткнула его со всех сторон и помолилась Богу, прося Его помочь девочке поделиться тем, что у нее на душе, и позаботиться о ней. Я молилась и о Карен. А когда открыла глаза, то поняла, что Ханна не сводила с меня взгляда на протяжении всей молитвы. Я задержалась ненадолго, думая, что она захочет что-нибудь сказать, но она молчала. Я осторожно поцеловала ее в лоб и прошептала:

– Я люблю тебя, а Иисус любит тебя еще больше.

Утро понедельника выдалось холодным, и я затопила дровяную печку. Эл спал: в воскресенье ему пришлось работать допоздна. В ожидании, когда проснутся все домашние, я налила себе кружку горячего кофе и обхватила ее, чтобы согреть озябшие ладони. Вскоре сработают будильники, дети начнут торопливо одеваться, заправлять постели, придут за стол, будут ждать завтрак, потом соберем обеды, выставим рюкзаки к входной двери – и машина семьи Мерк отправится по своему обычному маршруту, развозя всех по школам и детским садам.

В то утро, когда я привела Ханну в ее группу, учительница сразу же спросила про синяк. К утру он припух сильнее, налился густой синевой. От вопроса Ханна закаменела, потом быстро отбарабанила свою историю про ванну с пеной. Учительница взглянула на меня и слегка повела бровью. Я еле заметно покачала головой, давая понять, что и сама сомневаюсь в подлинности этого рассказа.

Попрощавшись с Ханной, я отправилась в Центр помощи. Едва войдя, я включила обогреватель и кофемашину, потом выставила на стол три чашки. Вскоре должны были прийти мой секретарь и психолог-консультант.

Но мысленно я все время видела этот синяк, захвативший лоб и глаз Ханны. Позвонить сотрудникам опеки? Я знала, что не обязана докладывать о каждой шишке и синяке. Но это была первая ночевка детей у Карен. И я все-таки решила позвонить, а там пусть решает Эллен. Она всегда проявляла искреннее неравнодушие к семьям, с которыми работала, но, как и подобает профессионалу, сохраняла эмоциональную дистанцию.

Я набрала ее номер.

– Привет, Эллен. Это Деб Мерк. Я что звоню… дети Бауэр у мамы ночевали, в общем, у Ханны лоб разбит и синяк под глазом. Говорит, поскользнулась, вылезая из ванны. Мать повторяет. Что-то мне не верится – ни той, ни другой. Не знаю, может, правда это… может, они боятся, что их теперь не так поймут. А может, все было совсем не так, и они пытаются все скрыть, вот и придумали эту байку. Решила, вам надо знать.

Эллен ответила так, как я и ждала:

– Вы не могли бы сегодня привезти Ханну ко мне в офис? Я сама посмотрю, надо ли показать ее врачу.

Мои подозрения стали казаться более реальными, когда я высказала их. Сердце заколотилось.

– Скоро поеду забирать ее из детской группы. Но мне бы не хотелось ее пугать и заставлять гадать, почему из всех ее братьев и сестер к вам привезли только ее.

Я хотела, чтобы Ханна доверяла мне. Мы с ней сблизились, мне хотелось, чтобы рядом со мной она чувствовала себя в безопасности.

– Я вам подыграю. Скажите, что вам надо по пути заехать ко мне, взять важные бумаги. И я сумею это подтвердить. Оставим ее в игровой комнате с двухсторонним зеркальным окном. Как скоро сможете подъехать?

Я поняла: она ждет меня как можно быстрее.

– Да только секретаря дождусь, – я повесила трубку, надела пальто и схватила сумочку. В груди нарастала тревога.

Надеюсь, рассказ Ханны – правда. Я хочу, чтобы Карен была именно такой матерью, в которой нуждается Ханна.

Дух спорил с разумом и сердцем. Хотелось плакать, ладони взмокли. Что же теперь будет?

Едва появилась секретарь, я вылетела за дверь, крикнув: «Извините, убегаю!» Я даже не успела пожелать ей доброго утра.

В машине я не сразу нашла нужный ключ. От слез все расплывалось. Я дала волю подозрениям, и стало ясно, насколько они сильны. Что случилось с Ханной? Ей страшно, она одна, ее некому защитить? Я закрыла глаза и взмолилась: «Господи, помоги мне сохранять спокойствие. Не допусти, чтобы Ханна нервничала или тревожилась. Я хочу, чтобы она доверяла мне. Хочу, чтобы она доверяла Тебе! Успокой мое сердце и подготовь Ханну к поездке к Эллен».

Дух спорил с разумом и сердцем. Хотелось плакать, ладони взмокли. Что же теперь будет?

Я открыла глаза, сделала глубокий вдох и выдох.

– Вверяю Ханну, Эллен и саму себя в Твои руки, Господи.

Я надеялась, что синяк под глазом – всего лишь несчастный случай. Но чутье твердило: это не так.

4. Подсказки из прошлого

– Тебе водить! – услышала я, как Кайл объявляет о своей победе под хихиканье Кайры.

– Где вы, где вы, выходите! – зазвенел голос Хелен по всему дому. Это она затеяла игру в прятки, чтобы занять детей в эту морозную пятницу января 1997 года. До кухни, где я готовила ужин, доносился топот маленьких ножек – бежали куда-то к гостиной. После ужина Карен должна была забрать детей на очередную ночевку.

– Кайра водит! – объявила Хелен. – Кайра, считай до двадцати, а остальные пусть прячутся. Только на этот раз считай помедленнее.

Знакомый смех Ханны слышался из комнаты Сэди.

– Вот так, замечательно, Ханна. А теперь улыбочку! – Сэди у себя в комнате делала вид, будто фотографирует Ханну в разных нарядах – их любимое развлечение.

Чарльз приплелся на кухню и открыл холодильник.

– Что на ужин?

– Гамбургеры. Уже голодный?

Он кивнул, налил себе молока, а потом выпалил те слова, которые сдерживал неделями:

– Мама, почему Карен до сих пор разрешают принимать детей без надзора после того, как у Ханны появился тот синяк? Я не понимаю.

– Видишь ли, это могло произойти случайно. Мы знаем только то, что рассказали нам Ханна и Карен. – Чарльз с сомнением взглянул на меня, но я продолжала высказывать совсем неубедительные доводы: – Эллен взяла эту травму на заметку, расспросила Карен и, по-видимому, пришла к убеждению, что Ханна в самом деле поскользнулась в ванне. И кстати, на Рождество Ханна охотно отправилась к матери с ночевкой. Наша обязанность – наблюдать за детьми и выслушивать их после посещений. Будем надеяться, ничего такого впредь не случится.

Чарльз не смог скрыть досаду.

– Это неправильно, мама. Почему плохим родителям всегда дают второй шанс? Ну сколько можно? Что мы, мало детей настрадавшихся видели? Так нет, их опять туда! Как этим родителям удается так легко отделаться? Это же нечестно!

Я вгляделась в обеспокоенное лицо сына. Нам и прежде случалось вести такие разговоры, и я знала: еще предстоит. Мало того, о таком спрашивали все мои дети. Чарльз всегда защищал наших подопечных. За десять лет он, как и мы все, повидал всякое – детей с ожогами от сигарет, избитых, с покалеченной психикой. Он жаждал справедливости, требовал наказать жестоких и нерадивых родителей, забрать у них детей немедленно – и навсегда. Визиты, консультации психолога, сложности реабилитации и воссоединения семей – все это было выше его понимания. Но я гордилась тем, что сын принимает происходящее близко к сердцу, и тем, как развито в нем чувство различения добра и зла.

– Такие дети попадают к нам в дом именно потому, что их родителям не удалось легко отделаться, – попыталась объяснить я. – Власти вмешиваются, когда им становится известно, что с ребенком жестоко обращаются или что ему грозит опасность. Вот почему им нужны такие семьи, как наша, которые готовы принять детей и дарить им заботу и любовь, пока УДС выясняет всю правду и круг проблем, определяет, можно ли их устранить и понадобится ли детям усыновление в новых семьях. Все это требует времени и огромной работы, иначе не понять, что на самом деле происходило в их прежнем доме и каким окажется наилучшее решение. Все это сложно, запутанно и неприятно, понимаешь?

– А ты? Ты считаешь, детям Бауэр у Карен ничего не грозит?

– Для того они и пробыли у нас все это время, – я понимала, что ухожу от вопроса, который не давал мне покоя. – УДС разберется и все решит. А мы будем делать свое дело. Видеть, слышать, сообщать. И показывать этим детям, как выглядит нормальная семья. Мы любим их, заботимся о них, стараемся, чтобы они поняли, что для нас и для Бога они особенные. Да, порой нам трудно. Но мы можем лишь одно: делать то, что должны, и как можно лучше.

Видимо, на время этих слов хватило. Чарльз допил молоко и ушел из кухни, а я осталась думать о детях Бауэр и размораживать говяжий фарш.

За почти семь месяцев, прошедших с тех пор, как дети Бауэр прибыли к нам, я успела полюбить их всех. В отношениях внутри этой семьи я разобралась быстро. Кайл и Кайра, почти одногодки, воспитанные и послушные, чуть ли не все делали вместе. Они хорошо учились и ладили со всей семьей, но меня не покидало ощущение, что они оба как будто пропускают все через некие фильтры и осторожно подбирают слова – как и должны «хорошие» дети.

Кайл явно влиял на Кайру, Ханну и Эндрю. Он умел «смотреть свысока», и если его беспокоило что-то, чем занималась троица, он часто заставлял их прекратить – и да, он мог заставить. Из всех детей он был самым серьезным и, несомненно, чувствовал свою ответственность за все их поступки – тяжкое бремя для шестилетнего ребенка.

Кайра всегда стремилась нравиться, часто сияла «улыбкой идеального ребенка» и во многом она напоминала мне Карен. Она могла быть милой тихоней, но вместе с тем умела одним взглядом усмирить младшую сестру и брата, когда те позволяли себе лишнее. Порой, когда Ханна плакала или ныла, Кайра молча становилась перед ней – в упрек – и малышка тут же затихала. Еще Кайра умела дерзить и настоять на своем, если считала, что с ней обошлись несправедливо.

Ханна была самой ласковой, охотно обнималась, обожала держаться за руки, льнула к нам. Ей нравилось, когда ее щекотали, и она смеялась так, что я невольно улыбалась в ответ. Между нами и ней сразу возникли прочные узы, и они крепли с каждым днем.

Предыдущим вечером Ханна пришла с книжкой к Элу, сидевшему в кресле.

– Ты мне почитаешь? – спросила она.

Он усадил ее к себе на колени и начал читать, а она прижалась к нему, как плюшевый медвежонок.

Кайл и Кайра все «фильтровали». У Ханны никаких «фильтров» не было. Ее, самую эмоциональную из детей, было легко обидеть и довести до слез, и если она тревожилась, волновалась, боялась, печалилась, ликовала или просто была довольна, – это видели все.

Эндрю, озорник, был полон энергии. Казалось, он и по комнате не ходил, а бегал вприпрыжку – или скакал на кровати. Тем утром мне пришлось разнимать их с Ханной: он заскочил на ее только что заправленную кровать и принялся прыгать, и пришлось заправлять заново. Но с этим обаятельным и улыбчивым мальчуганом трудно было обращаться строго дольше минуты. Впрочем, он был хитрец и мог нашкодить. Я ловила его, когда он пытался стянуть печенье из шкафа, находила у него под подушкой крекеры, выпечку, даже сыр – и не удивлялась. Многие наши подопечные таскают и прячут еду – порой причина в том, что они росли в домах, где еды не хватало, но чаще это знак неутоленной жажды эмоций. Они запасают и прячут то, в чем находят утешение, и боятся, что им никто не поможет, кроме них самих.

Характер малышки Элли еще только складывался, и пока она была просто ласковой и улыбчивой.

Да, эти пятеро уникальных детей прочно заняли место в нашей жизни.

Ужин был готов, я позвала всех к столу.

Проглотив первый кусок, Эндрю объявил:

– М-м, Дебва, у тебя все такое вкусное!

Это была одна из его любимых фраз за столом.

– Мне очень нравится готовить для тебя, Эндрю, потому что ты ценишь это выше всех, – ответила я, и он просиял.

После ужина Сэди и Хелен помогли мне проследить, чтобы все дети собрали зубные щетки, пижамы и смену одежды. Мы ждали Карен. Кайл и Кайра – как обычно, с восторгом и нетерпением, Эндрю вел себя тише обычного, но послушно собирался. Ханна не протестовала, но собиралась медленно и замкнулась в себе. Уложив вещи, она в прямом смысле прицепилась ко мне: обхватила меня обеими руками за ноги, пока я заканчивала протирать кухонный стол. Я взяла ее на руки, прижала к себе, она уткнулась личиком мне в шею.

– Мама приехала! – крикнула Кайра от входной двери, где стояла на часах.

Мы с Ханной замерли. Я поставила ее на пол, присела, заглянула ей в глаза и прошептала:

– Я увижусь с тобой завтра после ужина. И приеду за тобой, хорошо? Помни, что я люблю тебя, а Иисус любит тебя еще больше.

Я взяла ее за щечки и расцеловала. Она не ответила, только грустно посмотрела мне в глаза.

Кайл впустил Карен и вместе с Кайрой повис на ней. Эндрю последовал их примеру. Я взяла Ханну за руку и повела ее к двери, Хелен принесла Элли и отдала ее матери.

– Так, берем сумки и вперед! – распорядилась я. – Веселее!

Я отпустила руку Ханны. Дети вышли из дома. Ханна плелась позади всех.

Посещения без надзора продолжались весь февраль и март. Новых «несчастных случаев», возбуждающих подозрения, не происходило, но Эндрю и особенно Ханна ездить к матери явно не любили, а по возвращении казались угрюмыми. Иногда Ханна в слезах упрашивала позволить ей остаться со мной, и я терзалась, когда приходилось отправлять ее к Карен. Чего она так боится? С ней дурно обращаются? Что происходит на этих визитах? Или это все – следы прошлого?

Несколько раз, когда дети возвращались, младшие с порога принимались рассказывать о том, что говорили или делали, и тогда двое старших угрожающими взглядами немедленно заставляли их замолчать.

Однажды вечером, пока я купала Ханну, она разговорилась и болтала о том о сем. Я навострила уши, когда она упомянула о том, что делала в мамином доме. И вдруг она резко умолкла.

– В мамином доме что-то случилось? – спросила я.

– Если я скажу, мне будет очень-очень плохо, – ответила она.

Я никогда не требовала от них ответов: возможно, мать запрещала им отвечать на такие вопросы. Родители из приемной семьи ходят по лезвию бритвы: они хотят знать правду – но рискуют подорвать авторитет настоящих родителей. Есть время говорить, есть время молчать. Я старалась не возлагать на детей такое бремя. Но каждый раз я говорила об этом в социальной опеке.

Дети упорно молчали: о визитах – ни слова. Карен делилась со мной воспоминаниями о прошлом, особенно об Уильяме – с которым, по решению суда, она не должна была поддерживать никаких отношений. Она призналась, что Уильям так ненавидел отца Ханны и Эндрю и злился, что Карен была близка с ним, что не просто не замечал детей. Он вел себя резко и грубо, часто кричал, требовал прогнать их с глаз долой, в другую комнату. Карен даже сказала, что у него был взрывной темперамент, и он срывался не только на детей, но и на ней самой. Однако она так глубоко увязла в этих отношениях, что вместо того, чтобы разорвать их, всячески старалась задобрить его, не желая отпускать из своей жизни. И я не могла избавиться от мысли: она что, так с ним и встречается? Наплевав на все требования УДС?

Однажды, зайдя в торговый центр по делам, я столкнулась с Лизой – подругой Карен. Мы пару раз встречались у Карен, когда я привозила детей. Лиза мне нравилась. Она казалась уравновешенной и явно была неравнодушна к детям.

– Как дела у детей Бауэр? – спросила она.

Не желая злоупотреблять ничьим доверием, я ответила легким тоном:

– Все хорошо. А что?

Лиза помрачнела.

– Дебра, признаюсь, у меня камень с души упал, когда я узнала, что они у вас и что Управление велит Карен держаться от Уильяма подальше. Он ей всю жизнь порушил. Был жесток с Ханной и Эндрю. От него одни неприятности.

– Видимо, с ним и правда проблем не оберешься. Не возражаете, если я спрошу? Как именно он проявлял жестокость к детям?

Может, хоть что-то узнаю.

И рассказ ее был ужасен. Стоило Ханне или Эндрю заплакать, разволноваться или чем-то досадить Уильяму, он хватал их, заклеивал им рты скотчем, связывал руки, запихивал в стенной шкаф – и мог держать там часами.

– Карен не вмешивалась, – сказала мне Лиза. – У них там не отношения, а не пойми что. Трагедия в лицах. Все не как у людей. Она готова скорее ублажать его, чем защищать родных детей. Я твердила ей это до посинения, но она ни за что не осмелится ему перечить. Я ее предупредила: не смей такого допускать. Надеюсь, хоть теперь его не будет в ее жизни.

Нет, шока не было. За годы я наслушалась историй и пострашнее, и видела их следы на детских телах. Я не очерствела, не стала равнодушно воспринимать рассказы о жестокости к детям, меня до сих пор передергивает от них, но я уже не ахаю, не прихожу в ярость и не возмущаюсь вслух. Вот и тогда я на мгновение закрыла глаза и позволила себе осознать страшную истину.

– Спасибо, что рассказали, – произнесла я. – Это важно. Это многое проясняет.

В тот же день я позвонила Эллен и рассказала ей все. Судя по голосу, она не удивилась. Неужели в Управлении обо всем знают? Может, потому Карен и получила предписание не поддерживать с Уильямом никаких отношений и не допускать к нему детей?

– Уильям – это сплошные неприятности, – сказала Эллен. – Хорошо, что Карен, видимо, держит слово. Дети не говорили, что встречались с ним?

– Нет. Дети вообще ничего не говорят о визитах, – объяснила я. – Я все это узнала от подруги Карен.

– Обязательно занесу это в дело, – заверила Эллен.

Несколько дней спустя я привезла детей к Карен на полдня и задержалась у нее, надеясь поговорить. Дети затеяли игру в гостиной, и мы с Карен остались вдвоем в кухне.

– У меня к вам вопрос, – сказала я. – Насчет Уильяма и детей.

– Так, – Карен насторожилась.

– Правда ли бывали случаи, когда Уильям связывал Ханну и Эндрю скотчем и запирал в стенном шкафу?

Карен отвела глаза и тихо ответила:

– Да… иногда… – она смотрела в пол. – Это Уильям так решил. Я не одобряла. Но с ним не поспоришь.

Ее ответ подтвердил мои опасения: значит, случай не единичный. Скорее, типовой.

– А кто вам сказал? – спросила Карен.

– Я не вправе разглашать эту информацию, – ответила я. – Но это были не дети.

Допытываться она не стала. В кухню вернулась Кайра, и мы сменили тему, а через несколько минут я уехала.

Что еще скрывает эта семья?

Теперь, когда я поняла, сколько натерпелись Ханна и Эндрю до того, как их изъяли у матери, мне стало ясно, почему распались их отношения с ней. Секреты этой семьи оказались гораздо более зловещими и мрачными, чем мне сперва казалось.

От доверия между матерью и ребенком не осталось и следа. Карен предала свою роль защитницы и воспитательницы Ханны и Эндрю. Кайл и Кайра это видели: с младшими поступили жестоко, мать это позволяет – а может, так и надо? Может, младшие и правда не столь ценны? Все четверо детей не раз видели, как мать принимает в их доме опасного, злого, мстительного мужчину, терпит его поведение, молча соглашается с ним…

Вопросы давили, как глыба, грозили сокрушить. Если власть Уильяма над Карен так велика, удается ли ей «держаться подальше»? Оставаясь у матери, не боятся ли дети того, что он придет? Может, именно это и пугает Ханну и Эндрю? И поэтому они возвращаются домой хмурыми? Как влияние Уильяма извратило и убило в Карен любовь к детям и желание их растить? Способна ли она относиться к Ханне и Эндрю иначе, сможет ли она их полюбить?

Я вспоминала: сперва Карен относилась ко всем детям по-доброму, но потом поменяла свое отношение к Ханне. Сначала Карен вроде бы улыбалась, словно желала обрадовать дочку, но потом смотрела сурово, со злостью – и улыбка Ханны меркла, девочка опускала голову, уходила в себя. Я так и не поняла, что между ними происходит, но в этом явно не было ничего хорошего.

Все четверо детей в присутствии матери вели себя послушно, но сдержанно. Казалось, они не знали, где проходит граница между настоящими чувствами и равнодушием. А невысказанные подсказки для Ханны и Эндрю были не такими, как для Кайла и Кайры.

Теперь я гораздо лучше понимала, как мне молиться за детей Бауэр. Ханне и Эндрю требовалось исцеление от пережитых страданий и смелость во время безнадзорных визитов к их матери. Им были нужны прочные узы доверия с матерью – и прежде эти узы должны были возникнуть у Карен. Кайлу и Кайре предстояло осознать, что их мать неправильно относится к младшим, и проявить к ним любовь и сочувствие. А нашей семье надлежало показать им пример – во всех отношениях.

Иными стали и мои молитвы за Карен: я просила, чтобы Бог удержал ее от встреч с Уильямом и иного пагубного влияния, чтобы она осознала неправильность своих прежних поступков и обрела заботливое сердце. Я решила снова пригласить Карен в церковь – не только для того, чтобы она еще раз повидала детей, но и в надежде, что она познает Иисуса и Его любовь к ней.

Вопросы давили, как глыба, грозили сокрушить…

Я была благодарна Господу, ведь Он еще давно показал мне, как надо молиться на сон грядущий за наших маленьких подопечных. Еще в самом начале своего христианского пути я услышала проникновенную проповедь на тему «Почитай отца твоего и мать твою». Мы с Элом учили наших детей чтить нас как родителей, но я, думая о той проповеди, поняла и то, что мне нужно немало изменить в себе самой. Я до сих пор кое-чего не простила своим родителям – нет, ничего ужасного и жуткого, но я так и не разрешила эти проблемы. Лишь со временем, после множества молитв, я научилась прощать родителей и чтить.

Мы с Элом считали своей духовной обязанностью учить своих подопечных почитать родителей, но это было нелегко. Как привить почтение к родителям, если те пренебрегали детьми или обходились с ними жестоко? Мы долго пытались прийти к ответу и решили объяснять, что жестокое обращение – это неправильно, что родителям нельзя так обращаться с детьми, но можно попросить Бога сделать так, чтобы они изменились. Когда я молилась с каждым ребенком на ночь, я называла его родителей по имени, просила Бога присмотреть за ними и обратить их сердца к Нему, помочь им жить в труде и стать достойными родителями. Я молилась о том, чтобы дети хотели почитать и уважать своих родителей.

Вверяя Богу наших подопечных и их родителей и отказываясь от любого своего влияния на их жизнь, каким бы оно мне ни представлялось, я зачастую чувствовала себя так, будто борюсь за них с Богом. Я понимала, что должна доверить их Отцу – как и свою семью. Только Он знал, что у них на душе. Только Он знал, что им нужно. А моя способность защитить их оставалась ограниченной.

Однажды вечером, вскоре после того, как я узнала о жестоком обращении Уильяма с Ханной и Эндрю, я произнесла у кроватки Ханны такие слова:

– Господь Иисус, спасибо, что Ты любишь Ханну и желаешь ей только добра. Мы молимся за ее маму Карен. Присмотри за ней, помоги ей стать лучше. Помоги ей позаботиться о том, чтобы больше никто и никогда не обидел Ханну. И помоги Ханне суметь рассказать кому-нибудь, если с ней случится что-то плохое или страшное. Дай Ханне знать, что Ты всегда с ней и что Ты любишь ее. Аминь.

5. Мост

Кайра и Ханна сидели рядом со мной на переднем сиденье пикапа, а я выруливала на шоссе, еще мокрое после снегопада, прошедшего этим ранним апрельским утром. Я везла девочек в гости к их подружке. Дорога искрилась на солнце. Я приближалась к мосту. Он всегда наводил на меня ужас – как память о страшном. Но наш путь вел дальше – к сельской глубинке, заросшей полынью.

Воспоминания таили боль, но я невольно улыбнулась: историю с мостом особенно любили дети. А мне нравилось рассказывать о жизни семьи, и этот случай нисколько не приходилось приукрашивать, чтобы завладеть детским воображением. Я ждала, что меня и сейчас попросят рассказать про мост, и не обманулась. Чего я не ожидала, так это что мой рассказ вызовет такой обмен глубокими мыслями – обмен, скрытый смысл которого стал явным позже, спустя месяцы.

– А покажи, где ты врезалась в мост, – взволнованно попросила Кайра, предвкушая тайну. Впереди как раз показался ржавый каркас.

– Ага, покажи, Дебва, – подхватила Ханна.

В минувшем марте им исполнилось шесть и пять.

Я затормозила в нескольких шагах от моста.

– Это было вон там, – и я указала на место первого удара. Внутри все сжалось: надо же, до сих пор! После аварии прошло меньше года, и хотя с тех пор я уже много раз проезжала по этому мосту, давние события были так свежи в памяти, будто случились вчера.

Хелен, которой на момент аварии было одиннадцать лет, собралась за полчаса до выезда и теперь вышагивала по гостиной, ожидая, когда я отвезу ее на пижамную вечеринку к подружке. Эл предлагал сам отвезти ее, но, зная, как он вымотался за эту неделю, я уговорила его остаться дома. Да еще всю неделю он почти не виделся с детьми – пусть отдохнет, побудет с ними. За пару минут до выезда Эл зашел в кухню и прислонился к дверному косяку, сунув руки в карманы джинсов.

– Я знаю, что снег прекратился, но дороги плохие. Ты ведь не через мост в Бессемер-Бенд? – спросил он.

Я положила посудное полотенце на стол и посмотрела окно над раковиной. Да, снег перестал, но холодало. Я понимала, что в такой вечер лучше не выезжать, но Хелен несколько дней хотела на эту вечеринку…

– Все будет хорошо. А через Бессемер гораздо короче.

– Это плохая мысль. На мосту будет скользко.

– Я осторожно. Ну а что, до моста на Робертсон-роуд ехать? Так вдвое дольше. Чем меньше за рулем, тем лучше. Я справлюсь, Эл.

Он подошел, прохлопав шлепанцами по линолеуму. Я обернулась и увидела тревогу в его глазах.

– Честно, со мной все будет в порядке. Поеду медленно. Просто не хочу колесить весь вечер.

– Знаешь, не нравится мне, что ты поедешь той дорогой. На льду тебе не совладать с машиной, – он положил ладони мне на плечи, взглянул в глаза, помолчал немного, обнял меня и прошептал: – Ну что ты такая упрямая?

– Я… буду… осторожна, – убежденно шепнула я.

После возни с пальто, варежками и вязаными шапками мы с Хелен собрали ее спальный мешок, подушку и рюкзак.

– Не волнуйся! – стены прихожей эхом отразили мое уверение, и я направилась к машине, занесенной снегом на подъездной дорожке.

Хелен помогла мне счистить снег со стекол, мы сели, и, пока прогревался двигатель, я сунула ладони между коленями и стала ждать. Хелен развернула на полу машины спальный мешок, укутала ноги, прижала подушку к раскрасневшимся щекам и стала старательно дышать в нее, превратив в согревающую маску.

– Мам, сколько там градусов ниже нуля?

Стуча зубами, я ткнула пальцем в градусник на приборной доске – он показывал минус двадцать один по Цельсию.

Наконец мы двинулись в путь – по Гуз-Эгг-роуд, вдоль изгороди, змеившейся по нашим десяти акрам, с проселка на асфальт, направо, по скользким трубкам решетки для скота, и сделала левый поворот на шоссе 220. Шины месили раскисший снег с песком до самого съезда на Бессемер. Прогрохотав по трубкам еще одной защитной решетки, я сбросила скорость и ползла как черепаха, пока мы не добрались до укатанного снега на Бессемер-роуд.

Печка разогрелась, и машина больше не напоминала морозилку на колесах. На горизонте ярко-оранжевой каймой догорал закат, над прерией всходила луна. На полях вдоль дороги виднелись силуэты скота, над трубами редких деревенских домов вился дымок. Впереди уже высились стальные фермы моста через реку Норт-Платт. Я слегка притормозила и покрепче вцепилась в руль, помня о предостережении Эла. Машина с негромким рокотом покатилась по деревянному настилу моста. Пара мгновений – и мы снова ехали по заснеженному гравию.

– Легко! – усмехнулась я, довольная благополучной переправой и тем, сколько времени я сберегла, выбрав эту дорогу.

Когда до дома подружки осталось меньше мили, Хелен принялась сворачивать спальный мешок: ей и так было тепло и уютно. Перекресток у Пойзон-Спайдер-роуд, где жила подруга Хелен, был темным и безлюдным. Только тускло-желтый фонарь на веранде мигнул и включился, когда мы подъехали к дому.

– Люблю тебя, мам, – Хелен наклонилась ко мне, подставив лоб для поцелуя. Я невольно усмехнулась, глядя, как она бредет к входной двери, увязая ботинками в глубоком снегу и волоча за собой спальник. Подруга встретила ее в дверях и помахала мне: можно было уезжать.

– До завтра! – шепнула я через стекло.

Ответом мне был только шелест ветра. Под колесами захрустел снег: довольная собой, я ехала к дому. Я впервые благополучно миновала мост и прерию. В машине было тепло и приятно, и я расслабилась на кожаном сиденье.

Эл ждет меня. Он разведет огонь в печи. Прямо не терпится вернуться домой и поболтать с ним. Надеюсь, дети ведут себя хорошо.

В реке отражалась луна. Я, словно завороженная, смотрела на блики. Мысли уплыли куда-то вдаль, пока я огибала излучину на пути к мосту. На дорогу я почти не смотрела.

Теперь я ехала с севера, мимо извилистого русла. Преодолев этот участок, я чуть сбавила скорость и покатилась прямо вперед. Передние колеса въехали на мост, и вдруг – вж-ж-ж! – неизвестно откуда взявшаяся метель закружила снег перед ветровым стеклом, ослепила, я напряглась, покрепче сжала руль – и крутанула его.

Но передние колеса отказались подчиняться. Машину словно захватила некая странная сила, фургон вильнул, раз, другой – и его потащило вбок.

Лед!

Я вцепилась в руль. Колени свело.

Машину завертело. Нога соскользнула с педали газа. Меня несло на ограждение моста, и я сжалась, готовая к удару.

Господи, не дай мне свалиться в реку!

Я уже видела ледяную стремнину.

Времени хватило на один быстрый вдох, и машина врезалась передом в ржавую стальную ферму моста. Я вскрикнула, услышав звон разбившейся фары. Вокруг скрежетал металл, словно сминали жестянку. Машина отскочила от ограждения, завертелась и заскользила к другой стороне. Мост с его стальными опорами зловеще высился надо мной, машина, отнесенная к перилам с другой стороны, с силой врезалась в них. Меня ударило головой о боковое окно.

Казалось, время замедлило ход – в отличие от машины. От каждого удара пояс безопасности врезался в тело, натягивался, больно давил на бедра и живот. Машину нещадно трясло, я билась коленями о руль. Фургон снова скользнул по мосту и врезался в ограду. Мост боролся со мной, выкручивал и мотал меня, и опять грозил сбросить в ледяную реку. С каждым поворотом и ударом я видела отражение луны в мерзлой бурлящей воде – совсем рядом.

– Господи Иисусе, не дай сломать перила! Не дай моей машине упасть в реку! Господи, Господи, Господи!

Бок машины жутко скрежетнул о перила, посыпались искры. Я отпустила руль и закрыла глаза руками.

Если не смотреть, может, все кончится.

Машину снова потащило вбок – и вдруг она резко остановилась. Я раздвинула пальцы и выглянула в щелку, пытаясь понять, где нахожусь. Перед глазами плыл туман. Я потрясла головой и поморгала.

Мост остался позади. Меня вышвырнуло с его южного конца на Бессемер-роуд. Вода осталась позади. Мне уже не грозит падение! Хоть машина и остановилась, внутри у меня все продолжало вертеться, к горлу подкатывала тошнота. Я задыхалась. Сердце колотилось затравленным зверем.

Когда зрение наконец сфокусировалось, я увидела, что передо мной по земле мечется свет – это качалась туда-сюда разбитая, выпавшая из гнезда фара. Если не считать бешеного стука моего сердца и глухого шума из-под капота, машина не издавала ни звука. «Спасибо, Господи. Спасибо Тебе, Иисус». Я закрыла лицо мокрыми дрожащими ладонями.

А ведь Эл предупреждал меня! Я сделала глубокий вдох и мягко, осторожно нажала педаль газа, надеясь, что машина сдвинется с места. Двигатель взревел, застонал металл, и… я поехала! При этом я не переставала уговаривать машину поскорее оказаться подальше от моста.

– Спасибо Тебе, Господи! Ты спас меня! Господи, спасибо Тебе!

Мне хотелось посидеть, дождаться, когда руки перестанут трястись, а сердце – грохотать, но до дома оставалось меньше полумили, а я боялась, что машина заглохнет посреди дороги, и продолжала ехать вперед. «Тойота» медленно продвигалась к шоссе 220, а по моей спине пробегали мурашки. Ноги ныли, в голове пульсировала боль.

Во что обойдется нам моя гордыня?

Подлежит ли ремонту машина? И даже если да (что маловероятно), даже если страховка покроет большую часть, мы все равно в убытке. Пока машина в мастерской, Элу придется развозить детей на пикапе, тратить рабочее время. А мне достанется другой пикап, старая и разбитая «скунсовозка». Унизительно!

Я тащилась на тридцати километрах в час. Добравшись до дома, я просидела минуту, прежде чем решилась заглушить двигатель. Изменить прошлое я не могла. Мне оставалось лишь надеяться на благодать в будущем. Переключив передачу, я повернула ключ. Двигатель тонко взвыл, жалко захлебнулся и умолк.

Я толкнула помятую дверцу, скрипнувшую петлями, и вывалилась из машины. Осторожно закрыла ее, перевела дух и разрешила себе войти в дом. Из гостиной слышались звуки телевизора.

Эл отдыхал в мягком кожаном кресле, в печке пылали дрова.

– Милая, ты вернулась! Ну, как там дороги?

Я прошла на середину комнаты и остановилась.

– Что-то… случилось? Все хорошо?

– Нет. Вообще-то нет, – я прикусила нижнюю губу и промямлила: – Знаешь… тебе надо посмотреть.

Я взяла Эла за руку и повела его к двери. Лампа в гараже озарила то, что осталось от машины. Масштабы ущерба подчеркивал подтекающий бензин и прочие жидкости.

Эл уставился на меня.

– С тобой все в порядке?

– Да. Есть ушибы, но в остальном все хорошо.

– Так ты все-таки поехала через мост в Бессемере?

Я положила голову ему на плечо.

– Я так виновата. Пожалуйста, прости, что я не послушала тебя, – я плакала, не сдерживая слез.

Не отпуская мою ладонь, Эл стер слезы с моего лица свободной рукой.

– Я так рад, что ты спаслась. Остальное неважно, – и он привлек меня к груди и обнял.

Я заканчивала рассказ. Меня переполняли мысли о великодушии мужа. Кайра и Ханна привстали на сиденьях, натянув ремни безопасности, и глянули поверх приборной доски. Кайра приподнялась, глядя на стремительную воду. Ханна тоже выглянула, но быстро села на место, задумчивая и встревоженная.

– А если бы мост сломался и машина упала в воду? – спросила она.

– Иисус уберег бы меня.

К тому времени имя Иисуса было уже хорошо знакомо детям Бауэр. Они привыкли к молитвам перед сном, вместе молились перед едой и ходили в нашу церковь. Любовь к Иисусу была общей для всех в нашем доме, мы часто говорили о Нем. Он был частью нашей семьи.

Ханна вглядывалась мне в глаза. Не убедила.

– Но Дебва, а вдруг бы вода затекла в окна?

– Иисус был бы со мной и позаботился бы обо мне.

Ханна снова выглянула в окно на реку, оттянув ремень, и заплакала. Голос дрогнул.

– Но Дебва, а если бы вода потекла в машину и ты утонула?

Там, где когда-то упали и остались обломки моей машины, я теперь сеяла семена веры

Я встретила ее испытующий взгляд и убежденно прошептала:

– Иисус… непременно… позаботился бы обо мне. Я люблю Иисуса и верю, что он позаботился бы обо мне, даже если бы я утонула.

Мы долго-долго смотрели друг другу в глаза, и мне показалось, что душа этой пятилетней девочки, скрытая за ее большими карими глазами, гораздо, гораздо старше. Кайра наблюдала за безмолвным диалогом. То был урок. Поймут ли девочки? Казалось, Ханна хотела понять. Вглядываясь в мое лицо, она щурилась и кусала губу, словно надеялась прочитать мои мысли и потому очень старалась. Всю оставшуюся дорогу она сидела неподвижно и молча.

«О чем думает эта малышка? Молю, Иисус, пусть она думает о Тебе. Подскажи ей, пусть зовет Тебя в минуты опасности. Пусть научится Тебе доверять».

Я и понятия не имела, сколь важным станет этот разговор. Там, где когда-то упали и остались обломки моей машины, я теперь сеяла семена веры.

6. Расставание

Сырым утром в начале апреля, под мокрым снегом, я отвезла Элли и Эндрю к Старле, затем – Ханну на ее «Высокий старт», остальных – по школам и направилась в город, на совещание в УДС. По стеклу суетливо скребли «дворники». Из-под колес других машин летели потоки жидкой грязи. Дорога была забита, транспорт еле двигался.

Не хватало еще опоздать.

В Управлении составляли план того, как постепенно перевезти детей к Карен, позвали и меня – помочь – и я была за это благодарна. Ну вот наконец и парковка! Доехала! И у меня еще оставалась пара-тройка минут.

За полтора часа мы с Карен и Эллен выстроили понедельный график работ на предстоящие полгода. Проверки дома, визиты, ночевки, родительские курсы, консультации психолога и выборочный тест на наркотики для Карен… Итог обнадеживал. План получился обстоятельным, Карен воодушевилась. Эллен должна была представить этот план на одобрение судье по делам несовершеннолетних. Я была приемной матерью уже много лет, и за все годы ни разу не видела, чтобы судья отверг рекомендации сотрудника Управления. Если Карен не годится на роль матери, это покажет интенсивный надзор. А если она на эту роль подходит, то за полгода детям будет легче перейти из приемной семьи к материнской опеке.

Через несколько дней я пригласила Карен на встречу в Центр помощи при нежелательной беременности. Я надеялась, что сумею и впредь строить отношения с ней на доверии, чтобы поддержать ее, когда детей передадут ей под опеку – конечно, если передадут. И я не могла не заметить, что в последнее время Карен набрала вес. Снова беременна? Спрашивать я не собиралась, но может, сама проговорится? А я расскажу, как наш Центр может ей помочь.

Мы проговорили больше часа, я была признательна ей за откровенность.

– Я правда хочу сама растить своих младших. Деэнн неплохо уживается с родителями, думаю, там ей будет лучше. Но остальные пятеро должны быть со мной.

– Вам будет нелегко в роли матери-одиночки, – негромко заметила я.

Меня не оставляли невысказанные сомнения. Как она будет справляться с раздражением, стрессом, усталостью? Позволит ли кому-нибудь помогать ей? А если почувствует себя загнанной в угол или одинокой, станет ли звонить Уильяму? Вернется ли она к прежнему образу жизни, который вела с этим мужчиной, жестоким к ее детям? Родит ли от него новых? Казалось, возвращаться к былому она не собиралась. Я надеялась на перемены к лучшему и молилась, чтобы Карен позволила Богу завладеть ее сердцем и указать ей другой путь.

Ей предстояло беспрекословно выполнять все требования УДС еще как минимум полгода, чтобы получить детей обратно. Найти работу (сезонная работа, которую давал ей Эл, закончилась в декабре), подыскать жилье попросторнее, ходить к психологу. Согласно плану, она должна была и дальше воздерживаться от общения с наркоманами – такими как Уильям. Эти люди могли лишить ее шанса произвести впечатление ответственной женщины, желающей выполнять обязанности матери.

В отсутствие социального работника Карен, как мне показалось, вела себя немного раздраженно, возмущалась всеми правилами и предписаниями, но, тем не менее, утверждала, что готова сделать все. Я говорила, что можно воспринимать происходящее как благо. Карен такие взгляды не интересовали, она просто знала: если не сделает то, чего от нее ждут, ей не на что рассчитывать.

Я спросила, как развиваются ее отношения с Ханной и Эндрю. С Ханной часто ссоримся, призналась она. И вообще, во многих проблемах именно Ханна и виновата. Почему это Ханна не хочет ее навещать? В январе вон истерику закатила – мол, не поеду без надзора! Да, я вспомнила: сотрудница опеки тогда позволила девочке остаться со мной. Карен согласилась, хотя и была недовольна, и этот случай явно до сих пор не давал ей покоя.

Я объяснила: Ханна чувствует, что ее поездки к матери связаны с проблемами. А она этого чувствовать не должна.

Ну так она нарочно, ответила Карен. Манипулятор мелкий. Ей особое внимание нужно.

Я была разочарована. Я уже хорошо знала Ханну, чтобы утверждать, что ее беспокойство из-за поездок к матери – неподдельное чувство, а не попытка манипуляции. И ее страх в последнее время не ослабевал, а усиливался.

Я спросила: а что, если я оставлю Ханну у себя еще ненадолго? После того как остальным разрешат вернуться к матери?

– Я об этом подумаю, – пообещала Карен.

– Карен, а вы хотите растить Ханну? – спросила я.

– Я бы отдала ее на воспитание родителям или ее отцу. Но мои еще одну внучку не потянут, а ее отец сказал, что не может и работать, и присматривать за ребенком.

Выходит, она не прочь отдать Ханну, было бы куда?

Чем дольше мы говорили, тем больше Карен проявляла такое неприятие к Ханне, что я начала понимать: жить вместе им просто опасно. В сердце шевельнулся страх за девочку. Возвращать ее в такой ад? Невыносимо было об этом и думать!

– Если вы не хотите, чтобы Ханна возвращалась домой, может, подумаете о том, чтобы отдать ее нам под опеку или даже на удочерение?

Я бы никогда такого не предложила, если бы не почувствовала, что Карен не покидают мысли о том, как ей быть с Ханной. Или ей просто все равно, кто возьмет к себе дочку? Меня терзали опасения. Но с другой стороны… кто я такая? Есть ли у меня право задавать Карен подобные вопросы?

Незадолго до того однажды вечером, пока я молилась за маму Ханны, стоя возле ее кровати, Ханна прошептала:

– А тебе нельзя быть моей мамой?

Я поцеловала ее в лобик и прошептала в ответ:

– Я бы с радостью, но у тебя уже есть мама, и я уверена, она любит тебя и хочет, чтобы ты вернулась домой, – Ханна посмотрела на меня, широко раскрыв глаза, и покачала головой. И мне стало грустно.

Я обожаю каждого из моих детей. Каждый из них – это дар. Я никогда не смогла бы смотреть на них с такой брезгливостью или пренебрежением.

Но я не Карен. Я не была в ее шкуре. И я строго запретила себе ее судить.

Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы Карен подумала и разрешила нам оставить себе Ханну. Может, за эти полгода она решит?

Тем вечером мы с Элом обсудили шестимесячный план еще раз – в свете моего разговора с Карен.

– Я готов стать опекуном Ханны после того, как остальные дети вернутся домой, – сказал мне Эл. – Посмотрим, как пойдет и как отнесется Карен к мысли, что Ханны в ее доме не будет. Но никаких действий по удочерению я предпринимать бы не стал, пока ситуация не прояснится.

– Я поговорю с Карен. Узнаю, думала ли она о моем предложении, – пообещала я.

Детям Бауэр предстояло пробыть в нашем доме до августа или сентября. К этому времени у нас уже сложился эффективный распорядок дня для временной семьи из десяти человек. Мы вполне могли держаться его еще полгода.

Однажды вечером, через неделю после моего разговора с Карен, я занесла в комнату Хелен чистое белье – и к моему удивлению, застала там Ханну в одиночестве: она играла с двумя куклами, лежа на постели Хелен. Одна она оставалась настолько редко, что я решила воспользоваться случаем.

Ханна меняла на куклах одежки.

– Красивый наряд, – сказала я, оправляя кукольное платьице.

– Мой самый любимый, – она оживилась, я прилегла на постель рядом с ней, и мы несколько минут играли в куклы.

Я по-прежнему тревожилась за Ханну. Стоило мне только подумать, что со временем ей стало легче бывать у матери – и тут, в прошлые выходные перед отъездом она раскапризничалась и вернулась взвинченная. Ее явно что-то тревожило, и у меня имелись подозрения.

– Хорошо съездила к маме на выходных? – спросила я. Ее личико омрачилось, она огляделась, убеждаясь, что нас никто не слышит. И очень медленно покачала головой.

– Очень жаль, – отозвалась я. – Не хочешь рассказать, что случилось?

Она снова покачала головой, по щеке скатилась слеза.

– А давай так? Я буду задавать тебе вопросы, а ты – кивать, если «да», и качать головой, если «нет»? Мы здесь вдвоем, нас никто не слышит.

Она перевернулась на спину, прижалась ко мне, обняла лежащую у нее на груди куклу. И согласно кивнула. Я понимала, что действовать надо осторожно, и хотела, чтобы она ничего не опасалась.

– Тебя кто-то обижал?

Она кивнула.

– К вам приходили гости?

Снова кивок. Отважусь ли я задать вопрос, который не дает мне покоя?

– Это был плохой дядя? Уильям?

Мгновение она лишь грустно смотрела мне в глаза. Потом еле заметно кивнула. Ее начала бить дрожь, и я поняла, что на этом в расспросах о нем следует остановиться. Протянув руку, я погладила ее по щеке.

– Тебе было страшно? – спросила я.

Она не ответила, только продолжала пристально смотреть на меня большущими глазами. И почти замкнулась в себе. Я взяла вторую куклу.

– По-моему, это розовое платье, которое ты на нее надела, ей нравится. Эти две куклы – как лучшие подружки. Сейчас моя кукла обнимет твою.

В этот момент в комнату влетела Хелен, и наш разговор наедине закончился. Хоть у меня и не было полной уверенности, что Уильям появлялся у Карен, я все-таки решила утром позвонить в опеку.

И позвонила.

– Привет, Эллен, – начала я. – Знаешь, я немного встревожилась. Мне кажется, Уильям все-таки бывает у Карен, – и я рассказала о вчерашнем разговоре с Ханной.

– Да, с нее станется. Но, если попадется, ее план по воссоединению семьи пойдет крахом.

Не знаю точно, на что я рассчитывала, но эта реакция почему-то не оправдала моих надежд. Мне хотелось услышать уверения, что УДС проведет расследование. Я понимала, что Управление не в состоянии следить за домом Карен круглосуточно, семь дней в неделю, и вынуждено полагаться на ее собственные отчеты. А я даже не была сотрудницей УДС – просто матерью в приемной семье. Все, что мне оставалось, – наблюдать, сообщать о подозрениях и выступать в поддержку детей. По крайней мере, убеждала я себя, Карен останется в сфере пристального внимания УДС еще на полгода, прежде чем ей вернут детей. Я молилась, чтобы истина выплыла наружу. Но что я могла сделать для Ханны до тех пор? Я не знала.

16 апреля мой телефон в Центре помощи зазвонил.

– Дебра, даже не знаю, как вам об этом сказать, – начала Эллен. – У меня новости. Я ездила к судье, чтобы представить шестимесячный план, но услышала, что он не намерен со мной встречаться. Вместе с другими юристами он уже принял решение вернуть всех пятерых детей Бауэр домой немедленно.

Я лишилась дара речи. Правильно ли я расслышала Эллен? Как такое может быть? О чем только думает судья? Мы с Эллен знали, что Карен пока не готова принять всех детей, да и они не готовы к внезапному переезду в ее дом.

Пытаясь отдышаться, я выпалила:

– Эллен, вы шутите? Почему он отказался от встречи? Почему не дал вам представить план? Я не понимаю! – Я с трудом удерживалась от слез.

– И я тоже ничего не понимаю. Такого еще никогда не было. У меня все было готово и расписано, папка в руках, но меня просто не пустили к нему, а потом вышли и сообщили, что решение уже принято. Я в таком же шоке, как и вы. Я не справилась. Просто ушла, вернулась к себе и связалась с начальством. – Она запнулась. – Вот и все, что я могу вам сказать. Собирайте детей и везите их домой. Сегодня же. Сейчас я готовлю их бумаги. Мне пора, – судя по голосу, она спешила и была раздражена.

– Подождите! – крикнула я в телефон. – А как же Ханна? Нельзя ли придумать что-нибудь, чтобы мы подержали ее у себя, пока Карен осваивается с остальными детьми? Вы же знаете, у нее все неважно…

– Всех детей приказано вернуть. Сегодня! Вы должны выполнить это распоряжение, Деб.

Я лишилась дара речи. Правильно ли я расслышала Эллен? Как такое может быть? О чем только думает судья?

Ком встал у меня в горле, во рту пересохло, но мне было некогда осмысливать шок: пришло время ехать за детьми. Сначала я забрала из школ своих. Когда они один за другим садились в машину, я сообщала им про решение судьи. И сразу же у каждого вырывался вопрос: «А Ханна? И ее заставят вернуться?» Да, и ее, говорила я, и видела на лицах детей отражение моих собственных потаенных страхов.

– Только пожалуйста, ничего не говорите детям Бауэр. Я расскажу им сама, когда мы все соберемся дома.

Пока в машину садились дети Карен, у меня перехватывало горло, но я старалась вести себя как можно естественнее.

Свернув на подъездную дорожку к дому, я объявила детям:

– Когда войдем в дом, разденьтесь, повесьте куртки, оставьте рюкзаки на застекленной террасе. Аккуратно поставьте обувь вдоль стены и приходите на кухню перекусить. Мне надо поговорить со всеми вами. Нет… ничего плохого не случилось, – я вынудила себя широко улыбнуться, чтобы успокоить их. По лицам я видела, что они расслабились, зная, что их ждет еда и беседа, а не внушение.

Через несколько минут дети уже сидели на своих обычных местах за столом.

– О чем ты хотела поговорить, Дебва? – Эндрю набил рот печеньем с шоколадной крошкой, которое сыпалось у него изо рта на стол.

– Мне звонила Эллен из Управления. Сказала, что сегодня все вы возвращаетесь домой.

Я умолкла в ожидании реакции. Все перестали жевать и уставились на меня. По нахмуренным бровкам и прищуренным глазам я видела: они так же озадачены известием, как и я. Первым подал голос Кайл:

– Сегодня? – Его глаза заблестели, он выпрямился на стуле. Кайра, увидев, как повел себя ее старший брат, тоже заулыбалась.

– Да. Сегодня, – повторила я.

У Ханны широко раскрылись глаза. Отложив свое печенье, она с трудом сглотнула, посмотрела на меня и спросила:

– И я тоже?

Эндрю сидел, почти так же закаменев, как Ханна. Он смотрел, как улыбка на лице сестры сменяется ужасом. Десятимесячная Элли на высоком стульчике гораздо больше интересовалась горкой колечек «Чириос» перед ней и молоком в кружке-непроливашке. Она понятия не имела, куда уезжает.

– Сейчас вы доедите, потом уложим по коробкам все, что сможем взять сегодня. Остальные ваши вещи я привезу в другой день.

Мои дети сначала наблюдали, как маленькие слушатели реагировали на новости, потом перевели взгляды на меня, словно ждали, что я найду чем ободрить Ханну. А я не знала, что ей сказать. Чем ее утешить? Как смягчить ее переезд к родной матери? Я знала: мои родные дети ждали, когда нас в семье снова будет пятеро – но и они всерьез тревожились за Ханну.

Когда печенье было съедено, а стол чисто вытерт от крошек и следов молока, я отправила своих вместе с Элли, Кайлом, Кайрой и Эндрю собирать одежду и игрушки.

– Ханна, пойдем посидим на диване.

Я села рядом с ней и тихо заговорила:

– Я говорила о твоем переезде домой к маме с социальным работником, и она ответила, что тебе придется уехать вместе с другими детьми. У меня нет выбора. Я не могу оставить тебя у нас. Но я обещаю следить, как у тебя идут дела, и УДС тоже будет проверять, чтобы с тобой все было в порядке.

Наш с Ханной негромкий разговор привлек больше внимания, чем если бы я говорила во весь голос. Кайл и Кайра с любопытством выглядывали из-за двери спальни. Мне казалось, их беспокоит скорее то, что скажет мне Ханна, чем то, что скажу ей я. Мать поручила им следить за всем, что говорит кто-либо из них социальным работникам или мне. К счастью, услышать нас они не могли.

– Но я хочу остаться с тобой. Хочу жить здесь. Я не хочу уезжать, – глаза Ханны наполнились слезами.

– Знаю. И мы не хотим, чтобы ты уезжала. Но у меня нет права оставить тебя с нами. Может, потом твоя мама разрешит тебе съездить к нам в гости. С тобой все будет хорошо, – я видела, что моим ободряющим словам она верит не больше, чем я сама.

Через полчаса вещи были собраны, Сэди, Хелен и Чарльз погрузили коробки в машину. Обняв на прощание каждого из Бауэров, они помогли всем пристегнуть ремни безопасности. Ханна сидела как каменная, впереди, рядом со мной. Я то и дело поглядывала на нее, но она не отвечала мне взглядом.

Я просто не могу так поступить.

Ханна заплакала, едва мы выехали на ухабистую проселочную дорогу, ведущую прочь от нашего дома. От ее рыданий разрывалось сердце. Братья и сестры Ханны, даже Элли, сидели сзади тихо. Когда мы свернули на шоссе, Ханна взмолилась: «Пожалуйста, не увози меня!» Она просила об этом шепотом, словно не хотела, чтобы остальные слышали ее. И дрожала, стиснув кулачки и не отрывая рук от сиденья.

Я включила радио и прибавила громкость, чтобы на заднем сиденье не слышали, что я скажу Ханне.

– Я буду приезжать к тебе в гости. Не только к тебе, но и ко всем вам. Часто. С тобой все будет хорошо, – зашептала я.

Господи, что же я делаю?

Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее всхлипывала Ханна.

Решение судьи взбесило меня. Я просто не могла с ним смириться. Мне требовалось хоть что-то предпринять. Я свернула на боковую улицу, которая вела к зданию УДС, а не к дому Карен.

Можно приехать туда вместе с детьми и попросить встречи с Эллен. Нам нужен план Б для Ханны.

Я свернула к тротуару на улице возле здания УДС и вышла. Дети выглядели встревоженными. Я объяснила, что вернусь через минуту, отошла от машины и набрала номер УДС.

Пока я ждала, когда мне ответит Эллен, из машины выбралась Ханна.

– Ханна, что ты делаешь? Ты должна сидеть в машине.

Всхлипывая, она подбежала ко мне. Я подхватила ее на руки, она обвила ногами мою талию, закинула руки за шею и уткнулась лицом в грудь. Я едва удержала и ее, и телефон. Она безутешно рыдала.

– Алло, Эллен слушает.

Из-за рыданий Ханны я едва различала ее голос.

– Эллен, это Деб Мерк. Я с детьми. Как раз везла их к Карен, но у Ханны случилась истерика. Она перепугана, – у меня сорвался голос, слезы потекли по лицу. – Я просто не могу отвезти ее в таком состоянии. Пожалуйста, нельзя ли что-нибудь придумать для нее?

– Сейчас это не в моих силах. Судья вынес решение, вы должны отвезти всех детей домой. Отвезите ее, а мы будем осуществлять надзор. Понимаю, это не лучший выход для Ханны, но я позабочусь о домашних инспекциях и прослежу, чтобы с ней все было хорошо. Вам придется сделать, как сказано, Деб.

Ханна цеплялась за меня так, что я едва могла дышать. Остальные дети смотрели на нас в окна машины.

Мне в голову ударила паника такой силы, с какой я прежде никогда не сталкивалась. А я-то считала себя рассудительным человеком. Уравновешенным. Собранным. Но теперь мне казалось, что я очутилась в отчаянном положении, где речь идет о жизни и смерти. И я ляпнула невероятное:

– А если я увезу ее из штата или из страны? Что тогда?

Эллен заговорила отчетливо, с расстановкой:

– Дебра, вам предъявят обвинение в похищении ребенка. Подумайте о своей семье. Не делайте глупостей.

Именно в такой оплеухе я нуждалась, чтобы вернуться к действительности. Что я могу поделать? На стороне Ханны больше никого. Не к кому обратиться. Никто не волен изменить курс, которому мы обречены следовать.

– Ладно. Но пообещайте, что будете следить за ситуацией и убеждаться, что с Ханной все хорошо, – раньше я никогда так не разговаривала с социальными работниками. Я знала: Эллен поняла, насколько серьезно я настроена. Но вряд ли она осознала, как мне страшно за Ханну.

Закончив разговор, я с трудом сняла с себя Ханну. На моей шее остались царапины от ее рук. Я крепко обняла ее.

– Я люблю тебя, Ханна. Я люблю тебя, и Иисус любит тебя.

Прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем Ханна успокоилась настолько, чтобы выслушать меня. Я объяснила, что ей придется поехать к матери и что изменить это не в моих силах. Напомнила, что буду навещать ее и следить, чтобы все у нее было в порядке. Ее глаза остекленели, в них застыли безнадежность и обреченность. Она замыкалась в себе. Этому она научилась в минуты, когда ей было страшно. Плач прекратился. Дыхание замедлилось. Не глядя на меня, она высвободилась из моих объятий.

Ее глаза остекленели… Она замыкалась в себе. Этому она научилась в минуты, когда ей было страшно

Я довела ее до машины, помогла сесть и сама пристегнула. Она упорно отказывалась смотреть на меня.

Внезапно тишину в машине нарушил капризный плач Элли. Она хныкала, пока я не достала из сумки бутылочку и не дала ей. Кайл и Кайра переглянулись. Сочувствовали Ханне или предвкушали, как расскажут матери о том, что Ханна закатила истерику и доставила ей лишние неприятности? По опыту общения с ними я знала, что они всецело преданы матери, а не Ханне. Так выдрессировала их Карен.

Я вывернула на дорогу и направилась через весь город к дому, который недавно сняла Карен. Дом был хорош – двухуровневый, с пристроенным гаражом, новее и просторнее предыдущего, а за домом во дворе стояли отличные качели. Но все это новое великолепие не отменяло страх, поселившийся в наших сердцах – моем и Ханны.

Кайл и Кайра вылетели из машины, торопясь первыми вбежать в дом к матери. Эндрю не спешил, я тем временем вынимала Элли из автокресла. Ханна не двигалась с места, не отстегивала ремень и не смотрела в окно. Она сидела, уставившись на крышку бардачка, на ее прелестных смуглых щечках сохли слезы.

Направляясь к дому, я первым делом обратила внимание на округлившийся живот Карен – несомненный признак беременности. Но для новых известий день был как нельзя более неподходящим, и я сделала вид, будто ничего не заметила. Лицо Карен осветилось радостью, пока она обнимала Кайла и Кайру. Эндрю мялся позади них.

Посадив Элли к себе на бедро, я прихватила из машины открытую упаковку памперсов и направилась к двери. Трое детей уже скрылись.

– Нашли качели во дворе за домом, – пояснила Карен.

Передавая ей Элли, я спросила:

– А вы готовы принять их всех дома так сразу, без предупреждения?

Карен рассмеялась и покачала головой.

– Даже не знаю. Я так удивилась, когда Эллен позвонила мне. И немного растерялась, – от такой откровенности одно из моих опасений усилилось. А не поведет ли она себя от растерянности по-старому? Особенно потому, что снова ждет ребенка? Улыбнувшись, я извинилась и ушла за следующими коробками и Ханной.

За время моего отсутствия она не шелохнулась. И по-прежнему смотрела на бардачок.

Я отстегнула ее ремень.

– Пора выбираться, детка, – сказала я так ласково, как только могла. Я сдвинула ее ноги вбок, на край сиденья, подхватила ее под мышки. Она казалась потяжелевшей и почти безжизненной. А когда я попыталась заглянуть ей в глаза, она отвернулась.

Бок о бок мы медленно направились по дорожке к дому и подошли к двери. Карен уже унесла Элли наверх. Я пыталась подать Ханне руку, но она не взялась за нее и сама поднялась по ступенькам. В доме она направилась прямиком к дивану и села на краешек.

Сердце содрогалось от боли. Сдаваться всегда нелегко, а на этот раз мне, казалось, не выдержать.

Слышно было, как во дворе за домом смеются другие дети. Карен с улыбкой наблюдала за ними через застекленную дверь столовой, ведущую в патио. И пока она ненадолго отвлеклась, я встала на колени рядом с Ханной.

И обняла ее.

– Я знаю: взрослым ты не веришь. Мы все тебя подводили. Но Иисусу можно доверять. Когда он тебе понадобится, позови Его. Он тебя никогда не подведет, – на долю секунды Ханна взглянула мне в глаза и снова отвернулась.

Мне показалось, что Бог велит мне предать Ханну Его воле. Мне надлежало довериться Ему – последовать тому же совету, который я дала девочке. Сердце содрогалось от боли. Сдаваться всегда нелегко, а на этот раз мне, казалось, не выдержать. Но Бог, несомненно, любил Ханну больше, чем я. Господи, вверяю ее Тебе.

Краем глаза я увидела, что к нам идет Карен. Я поцеловала Ханну в лоб и поспешно поднялась, не желая привлекать к ней лишнего внимания. Но было уже слишком поздно.

Карен перевела взгляд с меня на Ханну.

– В чем дело, Ханна? С тобой все хорошо?

Преуменьшив значимость волнительных мгновений, я улыбнулась и объяснила:

– С ней все в порядке. Просто сегодня немного устала.

Ханна ни разу не взглянула на меня, пока я носила из машины коробки.

– Остальные вещи детей я привезу в ближайшие несколько дней. Не хватило времени собраться… – Я выглянула из дверей во двор и помахала детям на прощание. – Если что-нибудь понадобится – звоните, не стесняйтесь.

Ханна так и сидела не шевелясь в своем углу дивана. На сердце у меня было невыносимо тяжело. Я села в машину, тронулась с места и всю дорогу до дома плакала, не переставая.

II. Немыслимое

7. Подозрения

– Привет, Карен, это Деб, – сказала я в телефон несколько дней спустя. – Я приготовила как раз такой ужин, который нравится детям – лазанью с чесночным хлебом и салатом. Ничего, если я прихвачу его сегодня, когда завезу оставшиеся детские вещи?

Карен приняла предложение, мы назначили время приезда. Дни, прошедшие после возвращения детей к матери, стали для меня эмоциональной пыткой. Перед глазами стоял образ: Ханна цепляется за меня и рыдает. Меня мучила совесть за то, что я оставила ее у матери, от тревоги меня несколько раз бросало в слезы. Все ли у нее хорошо? Не больно ли ей? Как она себя чувствует? Все, что мне удавалось, – каждый день сдерживать себя, чтобы не сесть в машину и не помчаться спасать ее. И я совершала то единственное, что было в моих силах, – молилась за нее. Постоянно.

Мне хотелось в этом испытании целиком и полностью полагаться на Бога, и вместе с тем я никак не могла понять, почему Он допустил то, чтобы Ханна подверглась такому риску. Как мать приемной семьи, я смирилась с тем фактом, что мы живем в насквозь прогнившем мире – мире, постоянно злом и жестоком даже к детям, самым невинным из нас. С возрастом я осознала, что в существовании этого зла виновен не Бог – это дело рук врага человеческого. Ответ Бога на это зло вечен – только спасение во Христе принесет вечность, из которой изгнано зло. Но это знание не избавляло меня от душевных мук и тревоги за благополучие Ханны. Все, что мне оставалось, – вверить ее попечению Бога.

Возле дома Карен я затормозила, радуясь тому, что скоро снова увижу Ханну и всех ее братьев и сестер. Я соскучилась по ним. Карен открыла дверь.

– Все дети в гостях у друзей, – сообщила она, и я страшно расстроилась. Утешала только мысль, что Ханна играет вместе с сестрами и братьями.

Надеюсь, она привыкла и поняла, что ей ничто не угрожает. По крайней мере, я смогу побеседовать с Карен наедине.

– Вижу, вы ждете ребенка! Мои поздравления. Когда срок?

– В сентябре, – ответила она довольно равнодушно. Об отце ребенка она не упомянула, а я не стала расспрашивать. Это не мое дело. Мы немного поболтали о том о сем, я оставила угощение и коробки и пообещала через пару дней заехать за посудой.

Чувствуя себя неловко из-за того, что не сумела сдержать слово, которое дала Ханне, и проведать ее как можно раньше, я в беспокойстве подождала несколько дней, потом созвонилась с Карен и снова отправилась к ней. На этот раз я застала дома с матерью только Эндрю и Элли.

Маскируя дружелюбным тоном тревогу, я спросила:

– А где остальные дети? Признаться, я по ним соскучилась. И привезла подарки для Эндрю и Кайла. Я же знаю, что у них обоих вскоре день рождения.

Карен подхватила на руки Элли, которая ползла к ней по ковру.

– Здесь только Эндрю и Элли, – ответила она. – Эндрю пришлось остаться дома. Он плохо себя вел.

Стоя рядом с матерью, Эндрю поднял на меня влажные глаза и надул губы. Я тепло улыбнулась ему, затем тоже состроила обиженную гримаску, надеясь рассмешить.

Больше я ни о чем не расспрашивала. Карен поблагодарила за привезенную еду, я выложила подарки на стол в столовой, забрала чистую стеклянную посудину для лазаньи и миску из-под салата. Уже собираясь уходить, я вдруг передумала, вернулась к столу, забрала подарки и сказала:

– Если можно, я лучше привезу подарки на день рождения Кайла и Эндрю через день-другой.

Я была рада еще одному предлогу, чтобы заехать в гости.

Каждая мелочь в собственном доме, напоминавшая мне о Бауэрах, давала мне лишний повод съездить к ним и выяснить, как идут у них дела. Но всякий раз, приезжая к Карен, я или не заставала дома никого из детей – или только одного-двоих. Карен говорила: они в гостях у друзей, они уехали на весь день к родственникам. Ханну я не видела ни разу и верила, что она рядом с братьями и сестрами. Мне становилось легче, когда я представляла, как она играет с остальными, и я отвечала: да, Карен, хорошо, надеюсь, я увижу всех, когда приеду снова.

В мае закончился учебный год в школе. Необходимая передышка от обязанностей патронатной семьи дала нам возможность побыть с родными детьми и уделить им все наше внимание. Мы катались по озеру Алкова-Лейк на лодке и на водных лыжах, рыбачили, плавали на камерах – и смеялись, смеялись, смеялись… Порезвиться на свежем воздухе в теплую погоду в Вайоминге удается нечасто, и я с удовольствием возила детей в бассейны, на пижамные вечеринки, на дневные киносеансы и в парки. Но при этом я не переставала думать о Ханне, она постоянно была в моем сердце. Я молилась за нее, ее братьев и сестер, и за Карен: «Прошу, убереги их, Господи. Защити их от вреда, помоги Карен быть любящей мамой для детей – для всех ее детей».

Через несколько недель после начала лета мы приняли к себе трех маленьких сестер – пятилетнюю, четырехлетнюю и годовалую, а также двухлетнего мальчика с его шестимесячной сестренкой. Малышка не набирала вес. Ее оставляли в кроватке или в люльке, почти не уделяя ей внимания. К нам она попала грязная, с ужасным пеленочным дерматитом. Ее тельце выглядело хилым, на ощупь напоминало резиновую куклу, наполненную водой. На наши обращения к ней она не реагировала. Я попросила социального работника устроить ей обследование в местном центре детского развития. Специалист, обследовавшая малышку, сказала, что ей поможет обилие любви, ласки и стимулирующей активности. Стимулирующей активности? В нашем доме ее было вдосталь.

Глядя, как мои дети и наши подопечные располагаются на полу в гостиной с подушками, одеялами и закусками, чтобы провести вечер в семейном кругу за развлечениями, я надеялась, что и дети Бауэр сохранили чудесные воспоминания о таких моментах и о том, как мы любили их. Сдержали ли сотрудники УДС свое обещание? Проверяют ли они, как дела у Ханны? По-прежнему ли Карен изливает на нее весь свой негатив? Действительно ли человек, которого боялись Эндрю и Ханна, больше не появляется у них дома, не злится на них и не обижает их? Этими вопросами я мысленно задавалась вновь и вновь, пытаясь вверить детей в руки Господа и не вмешиваться.

Однажды июньским воскресеньем, примерно через шесть недель после возвращения детей к Карен, я отправилась за продуктами в Walmart, свернула в один из проходов между стеллажами – и увидела, как мне навстречу идет Карен со всеми детьми. Мое сердце радостно затрепетало. Завидев меня, Карен на миг смутилась, но заметила, что я ускорила шаг, и остановилась, дожидаясь. Кайл, Кайра и Эндрю стояли рядом с матерью. Элли устроилась на детском сиденье магазинной тележки, Ханна – в большой корзине. При виде ее мое сердце дрогнуло.

Я улыбнулась и поздоровалась. Карен ответила улыбкой, но дети теснее обступили мать и серьезно уставились на меня. И молчали. Все дети выглядели ухоженными… кроме Ханны. Ее волосы были спутанными, кожа – пепельно-бледной.

– Привет, Ханна, – сказала я.

Она не ответила. На ее лице было то же отчужденное выражение, как в тот день, когда я оставила ее в доме матери. Мне не хотелось уделять Ханне слишком много внимания, показывать, что я отношусь к ней иначе, чем к остальным детям: я опасалась, что за это ей попадет дома.

– Как приятно видеть всех вас! Мы по вам скучаем.

Ханна коротко взглянула на меня и сразу же снова опустила голову. Мне нестерпимо захотелось выхватить ее из тележки и убежать.

«Все будет хорошо, – твердила я себе. – УДС в курсе дела, оно проводит проверки». Но я не верила собственным словам. И мысленно взяла себе на заметку позвонить в УДС и сообщить о том, что видела.

Этот мой звонок стал первым из многих.

В понедельник утром я набрала номер УДС и спросила Эллен.

– Вчера я столкнулась с детьми Бауэр в магазине. Все они выглядели хорошо – кроме Ханны, – я описала ее внешность и поведение, подчеркнула, что она ехала в тележке, а не шла пешком. Мне показалось странным, что в тележке сидел не Эндрю, который на полтора года младше Ханны.

Реакция Эллен показалась мне довольно прохладной.

– Я зафиксирую все это. Спасибо, что сообщили.

Возможно, ей просто было больше нечего добавить. А я рассчитывала не только на то, что факт моего звонка зафиксируют, хотя на что именно я надеялась, – точно не знаю. Все мои попытки мысленно умалить значение увиденного не давали результатов: я просто не могла этого сделать. И я решила впредь звонить в УДС и сообщать обо всем, что заметила, увидела и сочла сомнительным. За годы я никогда не звонила в Управление насчет своих подопечных, вернувшихся домой – такой потребности никогда не ощущалось. Но в случае с Бауэрами меня что-то настораживало. И я никак не могла избавиться от этого ощущения или просто успокоиться. Не могла оставить его без внимания. Ханне требовалась защита. Я чувствовала, как Господь волнует мой дух и повторяет: «Обрати внимание».

В июле у меня появился еще один повод для визита – день рождения Карен. Я приготовила угощение, испекла пирог, купила мороженое, созвонилась с Карен и условилась приехать к ней, мы с Хелен погрузили еду в машину и направились в город. Хелен не виделась с детьми с тех пор, как они уехали, и теперь горела нетерпением так же, как и я. Кроме того, она знала, как я тревожусь.

Мы прибыли под вечер в надежде, что вся семья будет дома праздновать день рождения матери. Но дома с Карен были только Эндрю и Элли.

– А где все остальные дети? – спросила Хелен.

– Играют в доме у друзей. Вернутся не раньше, чем через час, – ответила Карен.

Хелен кинулась к Эндрю и обняла его. Его руки безвольно висели вдоль тела. Я заметила, как он взглянул на мать, будто не зная, попадет ли ему за то, что он разрешил Хелен обнять его. Элли льнула к своей матери. Кажется, между ними уже возникли прочные узы, и это был хороший признак. Но поведение Эндрю вызвало неловкую паузу в разговоре между Хелен, Карен и мной.

– Передавайте детям привет от нас! – я нарушила тягостное молчание бодрой и почти беспроигрышной фразой для завязки разговора. Хелен метнула взгляд в меня, потом в Карен и наконец улыбнулась Эндрю. Она тоже ощутила натянутость. Подмигнув Эндрю, она помахала ему рукой, чтобы попрощаться. И сразу перестала улыбаться, как только повернулась ко мне, пряча лицо от Карен. Эндрю был совсем не похож на того мальчугана, к которому она успела так привязаться. Когда Бауэры жили у нас, Хелен и Эндрю часто подшучивали друг над другом. Ему всегда нравилось резвиться вместе с Хелен, когда она щекотала его и смеялась вместе с ним. А теперь мальчик выглядел испуганным, робким и встревоженным.

Мы сели в машину, отъехали от дома, и Хелен разрыдалась.

Дом выглядел тихим и спокойным, почти мирным. Но сердце подсказывало мне, что внутри царит хаос

– Мама, здесь что-то не так. Эндрю как будто не узнает меня! – Я притормозила у обочины, мы обнялись и заплакали вместе.

– Вижу. Мне тоже тревожно.

– А как же Ханна? – продолжала Хелен. – Ты говорила, что дома не видела ее ни разу. Как думаешь, с ней все хорошо? – Хелен выпрямилась на сиденье, утирая слезы.

– Не знаю. В УДС говорили, что проводят инспекции и присматривают за всеми детьми. Каждый раз, когда я звоню, мне твердят, что все в порядке, что незачем беспокоиться, что я напрасно звоню им. У них есть сотрудник, который занимается посещениями, и если у него возникнут опасения в связи с кем-нибудь из детей, Управление примет меры.

Я посмотрела на дом Бауэров в зеркало заднего вида. Дом выглядел тихим и спокойным, почти мирным. Но сердце подсказывало мне, что внутри царит хаос.

Я дождалась августа, позвонила Карен и спросила, можно ли нам с Хелен заехать к ним с вещами для детей.

Все дети оказались дома – кроме Ханны. Карен объяснила, что она уехала на выходные к своему отцу и бабушке. Хелен обрадовалась, увидевшись с Кайлом и Кайрой.

Пока мы стояли посреди гостиной Карен, болтая о пустяках, Элли, которой уже был год и четыре месяца, топотала вокруг дивана и всем видом показывала, что уже умеет ходить – почти сама. Мы с Хелен со смехом наблюдали, как она неуклюже шагает от дивана к стулу. Остальные дети во все глаза следили за каждым нашим движением, словно приклеив на лица фальшивые улыбки. Они не обращались к нам, не подходили обняться. Они казались пластиковыми фигурками с нарисованными улыбками и как будто даже не дышали, с нетерпением ожидая нашего ухода.

И вновь мы с Хелен, едва усевшись в машину после нашего десятиминутного визита, согласились: тут что-то не так. Мы обе были убеждены, что детям велели вести себя тихо и не общаться ни с кем из нас. Карен держалась, как обычно, – приветливо и радушно. Как будто понимала, что должна вести себя нормально, чтобы не вызывать у нас никаких сомнений. Но нас не покидало ощущение, что на нас смотрят с подозрением. Неужели Карен сумела убедить детей, что мы не заслуживаем доверия или даже что мы враги? Для любого ребенка это слишком тяжкое бремя.

А с опекой они ведут себя так же? Неопытному сотруднику УДС их молчаливость и натужные улыбки могли показаться очаровательными. Кто проверяет дом Карен? Хватает ли ему опыта? Может ли он распознать атмосферу манипулирования и жесткого контроля?

На следующее утро состоялся мой очередной докучливый звонок Эллен.

– Я снова побывала в доме Бауэров. Видела всех, кроме Ханны. Карен объяснила, что Ханна в гостях у отца. Я понимаю, они уже не живут в моем доме, вы не вправе рассказывать мне о них, но… не могли бы вы просто сообщить, как часто УДС проводит у них инспекции?

Эллен вздохнула:

– Мы с вами знакомы давным-давно – только по этой причине я вам отвечу: да, посещения проходят, в доме все в порядке. Вам пора перестать беспокоиться за Ханну, Деб. У вас есть другие подопечные, которые нуждаются во внимании.

Она права, сказала я себе. Но сердце по-прежнему взывало ко мне и подозревало неладное.

Летние развлечения подходили к концу – и для нашей семьи, и для наших подопечных. Три девочки навещали своих бабушку и дедушку, оставались у них с ночевкой, и планировалось, что в конечном итоге у них дети и поселятся. Через несколько недель начинался учебный год в школе, и, как всегда, ему предшествовала грандиозная закупка одежды, обуви, рюкзаков и школьных принадлежностей. Эл присматривал за малышами, я повезла своих подростков в торговый центр. Мне представилась возможность уделить родным детям внимание, в котором они нуждались и которого заслуживали. Школьный год начался удачно.

К концу сентября 1997 года я вспомнила, что Карен скоро родит, купила подарок малышу и маленькие гостинцы для остальных детей, чтобы они не чувствовали себя обделенными. На звонки Карен не отвечала, и я оставила ей сообщение с просьбой перезвонить. Но она перезвонила не сразу, а лишь после еще нескольких звонков и оставленных сообщений.

– Привет, Карен! Давно мы с вами не виделись. Как ваше самочувствие?

Несколько минут мы с ней болтали о последнем триместре ее беременности. Затем я попросила разрешения привезти подарки.

Поначалу она замялась.

– Может, на следующей неделе. Мы так заняты школой и другими детскими делами…

– А если я просто завезу их? Пусть даже не застану вас дома.

Если мне и не удастся повидать детей, я хотела, чтобы Карен знала: мы помним и думаем о ней. Я все еще надеялась построить отношения на основе взаимной поддержки, хотя мои надежды быстро таяли. Обычно я не привозила ни еды, ни подарков прежним подопечным и не поддерживала связь ни с ними, ни с их родителями. Но я знала Карен и ее детей уже довольно давно и считала, что это совсем другое дело.

– Конечно. Эм-м… просто оставьте их у входной двери. Спасибо! – Карен говорила тише, чем обычно. Раньше она сразу же соглашалась принять меня. В голове завертелись предположения. Начало учебного года у детей усилило стресс. Еще один ребенок должен родиться со дня на день. Может, она опять связалась с Уильямом? Может, это его ребенок?

Карен родила Стивена 26 сентября. На вторую неделю октября я решила отвезти ей подарки. Хелен попросилась со мной.

В пути нас застал моросящий дождь.

– Мы все равно оставим подарки у двери, даже если будет дождь? – спросила Хелен.

– Доедем – там будет видно, – сказала я под шорох дворников по стеклу.

Когда мы подъезжали к дому, небо посветлело. По пути к входной двери на нас упало всего несколько дождевых капель, но земля была мокрая. Я постучала несколько раз, потом позвонила, но никто не открыл.

– Оставим подарки прямо здесь, мама?

– Думаю, не стоит. Вдруг уедем, и снова пойдет дождь, – я поискала сухое место, чтобы спрятать подарки. Но на крыльце его не нашлось.

Уже решив вернуться к машине, я заметила боковую дверь, ведущую в гараж. Если она не заперта, можем оставить привезенное в гараже. Я толкнула дверь, она открылась. Мы с Хелен хотели войти, но навстречу хлынула волна удушливой вони. Такой сильной, что она жгла глаза. Стараясь не дышать, я сложила подарки на пол.

Гараж казался полупустым. Большой прорезиненный мусорный бак на колесах стоял рядом с дверями.

Мы с Хелен поспешно вышли, жадно хватая свежий воздух.

– Что это за вонища? – спросила Хелен, прикрывая рот и нос ладонью. У нее слезились глаза.

– Похоже на тухлое мясо, – предположила я. – Может, у Карен морозильник сломался? Господи, ну и смердит! Чудовищно! – и я по примеру Хелен тоже закрыла нос ладонью. – Пойдем в машину. Здесь дышать нечем!

Я поторопила дочку, дотянулась до ручки на двери гаража и плотно его закрыла.

Прежде чем сесть в машину, мы с Хелен, как по команде, обернулись на гараж, словно ждали взрыва или появления чего-то страшного, объясняющего запах. Но ничего не произошло. Мы уставились друг на друга.

– О чем ты думаешь, мама?

Мы смотрели друг на друга в упор. Пауза затягивалась.

– Ни о чем. Вообще ни о чем не думаю, – наконец ответила я, но мы обе знали, что это неправда. На долю секунды я дала волю воображению, успела передумать немыслимое – и немедленно отмахнулась от ужасов, которые крутились у меня в голове. Это моя тревога довела меня чуть ли не до помешательства, рассудила я. Позвоню Карен и спрошу ее про запах. Она наверняка знает о нем и все объяснит.

Всю дорогу домой мы с Хелен обсуждали кошмарную вонь. Может, какое-то животное заползло в гараж и издохло. Или… опять неисправный морозильник. Запах оказался настолько стойким, что дома мы сразу бросились чистить зубы, чтобы избавиться от привкуса тухлого мяса во рту, прополоскали рты и попрыскались духами.

Это не помогло.

Прежде чем сесть в машину, мы с Хелен, как по команде, обернулись на гараж

Вечером я позвонила Карен, чтобы объяснить, где мы оставили подарки. Рассказала про дождь, который поливал Каспер так долго, что вымокло все. Потом спросила про запах в гараже.

– А, это? Мне пришлось выбросить кучу испортившейся еды. Да уж, тот еще запах, правда? – Она слегка запиналась, но в целом говорила спокойно. Я отмела свои абсурдные мысли и поверила.

В следующие выходные мы с Чарльзом остановились у дома Бауэров. На этот раз я не стала предварительно звонить Карен. Только объяснила Чарльзу, что мне надо забрать забытую посуду. Он захотел присоединиться ко мне и повидать детей.

Я постучала в дверь, она слегка приоткрылась, наружу выглянула Кайра и вытаращила глаза, увидев нас. Не говоря ни слова, она слегка прикрыла дверь. Я услышала, как она с кем-то разговаривает. Немного погодя она открыла, высунула голову в щель, попросила: «Минутку!» – и снова защелкнула. Стоя на бетонной ступеньке, мы ждали, не зная, пригласят ли нас войти.

Внезапно дверь широко распахнулась, Карен жестом позвала нас в дом. Она повела нас в гостиную, где Элли играла на полу, а у деревянной колыбельки почти навытяжку стояли Эндрю и Кайра. Как солдатики в строю, только на этот раз они приветствовали нас без натужных улыбок. Просто с серьезными лицами.

– Я за посудиной для запеканок. Забыла в тот раз. Ну и на малыша глянуть, да и Чарльз по детям соскучился.

Карен тепло улыбалась, направляясь к кухне. Но я заметила, какой строгий взгляд она бросила на Кайру и Эндрю, словно говоря: «Не вздумайте что-нибудь выболтать, пока я не вижу». Она быстро вернулась с моей посудиной. Чарльз смотрел на детей Бауэр так же серьезно, как и они на нас.

Я направилась к колыбели, которую качала Кайра, и заглянула в нее.

– Он прелесть, как и все ваши, – сказала я и посмотрела на Кайру. – Как его зовут?

Она не ответила.

– Стивен, – сказала Карен.

– А где сегодня Ханна и Кайл? – спросила я.

Стоя все так же прямо, Эндрю ответил:

– Кайл в гостях у друга, а Ханну отослали.

Выражение лица Карен стало таким, словно она была готова наброситься на Эндрю. Она стиснула зубы, от усилий сдержаться ее глаза чуть не выкатились из орбит.

– А, да… Ханна ненадолго уехала пожить у нашей подруги. Она плохо себя вела и создавала слишком много проблем. А Кайл, как обычно, пропадает у своего друга, – Карен усмехнулась.

В комнате повисло молчание, Эндрю сердито глядел на свою мать и сжимал кулачок. Потом его красивые карие глаза затуманились, казалось, что сейчас расплачется.

Я напряглась, наблюдая за поединком взглядов между Эндрю и Карен. Произошло что-то страшное, и это касалось не только их двоих, но и Ханны.

Я нарушила молчание.

– Ну, мы поедем, – и все словно вздохнули с облегчением. Мы с Чарли вышли, я боялась, что гнев Карен падет на Эндрю. И решила в понедельник позвонить в УДС.

В понедельник утром, отвезя детей в школу и детский сад, я направилась прямо к себе в офис. Пройдя через приемную и не переставая молиться, я включила свет и обогреватель, повесила пальто и взялась за телефон. С сотрудниками Управления я решила вести себя смелее и настойчивее. Произошло нечто скверное, и Управление должно было хоть что-нибудь предпринять.

– Управление по делам семьи. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Знакомое приветствие вызвало у меня досаду. Поэтому я и звоню – чтобы кто-нибудь помог мне. Выслушают меня наконец или нет?

– Мне надо поговорить с сотрудником, который занимается делом детей Бауэр, – сказала я.

– Сейчас переключу вас.

– Здравствуйте, это Ким. Чем могу помочь?

С Ким я уже общалась несколько раз. И знала, что она работает в УДС много лет. Может, хоть от нее мне удастся чего-нибудь добиться.

– Привет, Ким. Это Деб Мерк.

– Привет, Деб, как дела?

– Вообще-то не очень. Я опять звоню по поводу детей Бауэр. Главным образом меня беспокоит Ханна. Я звонила несколько раз, и все сотрудники Управления, с которыми я говорила, уверяли меня, что все в порядке. Но по-моему, это не так.

– Почему вы так считаете? – спросила Ким.

Я передала слова Эндрю о том, что Ханну «отослали», рассказала, сколько раз заезжала к Карен, но Ханну не видела. Потом описала, что видела на встрече в Walmart и объяснила, что отношения Ханны с ее матерью всегда складывались непросто. Я спросила, проводят ли сотрудники УДС инспекции в доме Карен и видел ли кто-нибудь во время них Ханну.

– Да. Новая сотрудница бывала у них несколько раз и видела всех детей.

Эта информация была призвана успокоить меня, но она лишь вызвала новые мысли.

– Я знаю эту мать. Она умеет манипулировать людьми, и это ей ловко удается. Не удивлюсь, если окажется, что она представила как Ханну дочь какой-нибудь подруги, чтобы не вызвать нареканий у опеки. Когда дети только вернулись домой, я видела там фотографии их всех, но теперь заметила, что детских снимков в доме больше нет. Если сотрудник Управления не знает, как выглядит Ханна, он не заметит разницы, – слова лились у меня потоком, едва мне в голову пришло это объяснение. Это ведь абсурд! А впрочем… такое вполне возможно.

– Деб, вряд ли это могло случиться. Наша сотрудница говорила, что за время своего визита видела всех детей. Я поговорю с ней, спрошу, не возникло ли у нее каких-либо сомнений. Спасибо за звонок.

От меня опять отделались. Станет ли Ким в самом деле проверять информацию?

Ну вот, я позвонила в УДС. Что еще мне делать? У меня были связаны руки, я начинала раздражать и Карен, и УДС. Может, пора угомониться – и пусть свершится воля Божья?

8. Конкурс

В 1998 год я вступала, зная, что он принесет серьезные перемены. Во-первых, я перестала бывать в доме Карен. Да, тревоги за Ханну изводили меня, и я по-прежнему чувствовала себя виноватой за то, что так и не нашла способ с ней связаться, но я осознала: я сделала все, что могла. Ханна, если верить Карен, больше с ней не жила. Пришлось прекратить попытки ее проведать – и оставалось надеяться, что УДС справится со своей задачей и обеспечит необходимый надзор. Сдаваться было мучительно, но я, как могла, отдавала Ханну на попечение Господа.

Во-вторых, весь прошлый год мне казалось, что период моего руководства Центром помощи подходит к завершению – не потому, что я от него устала, а из внутренних побуждений. Центру я отдала десять лет жизни, я не сомневалась, что с нынешними сотрудниками он в надежных руках, и передала им эстафету в совершенной уверенности: с точки зрения Бога, момент для этого выбран идеально, и он поведет меня к новому служению.

Вспоминать о раннем периоде работы в Центре помощи было немного грустно. К тому времени, как я возглавила его, я пробыла верующей меньше года. Все психологи-консультанты, в отличие от меня, обладали более зрелой христианской верой, но правление назначило на эту должность именно меня.

Вскоре после вступления в нее я посетила семинар по распознанию духовных даров – и через день после него я взволнованно объявила моим консультантам:

– Теперь я знаю, какие у меня есть духовные дары!

– Замечательно, – отозвались они. – И какие же?

– Их два, – объяснила я. – Первый – это дар пророчества. Я до такой степени максималистка, что решающее значение для меня имеет то, что Слово Божье называет истиной. А второй мой дар – увещальница!

У троих моих слушательниц открылись рты. Затем одна из них очень любезно поправила:

– Нет, милая, не «увещальница». Вы, наверное, хотели сказать «увещевательница». У вас есть дар увещевания.

– А, точно. Он самый.

Некоторые из моих близких друзей до сих пор дразнят меня моим духовным даром «увещальницы».

Когда я только вступила в должность, я думала, что все христиане разделяют пролайферские убеждения, но вскоре убедилась в обратном. К моему разочарованию, когда я посещала церкви или христианские организации с выступлениями и просьбой о поддержке, я видела, что немалая часть аудитории готова забросать меня гнилыми помидорами при любой попытке поднять животрепещущую тему абортов. Мучительно было сознавать, насколько я была наивна. Пламя моей веры превратилось в тусклый огонек.

Что я делаю в христианском служении, гадала я. Может, я и христианка, но кто я такая, чтобы считать, что способна служить и вести за собой? Мне хотелось уползти в норку и зализывать раны. И как-то раз, после одной из встреч, где меня особенно сильно задели, я ехала за рулем, разочарованная, совершенно лишенная сил, и решила свернуть на стоянку и вот прямо в тот миг обратиться к Господу.

– Господи, я не понимаю! – в слезах заговорила с Ним я. – В чем состоит моя работа? Я ведь явно не справляюсь с ней сейчас.

Мне казалось, если мне плохо, обидно, мучительно больно, значит, я не исполняю волю Бога. О, как мало я знала! С тех пор я усвоила: порой мы на верном пути, только когда страдаем, обижаемся и чувствуем себя несчастными.

Я не из тех, кто уверяет, будто у них что ни день – чудеса, но в тот миг я почувствовала, что Бог говорит мне: «Ладно. Хочешь посмотреть, чем занимаешься? Смотри!»

О, как мало я знала! С тех пор я усвоила: порой мы на верном пути, только когда страдаем, обижаемся и чувствуем себя несчастными

И мне представилась обширная система подземной городской канализации. Я находилась там, в канализационной трубе, по щиколотку в сточных водах, брела по грязи в темноте, и мой путь освещали только тонкие лучики света, падавшего в решетки редких люков над головой. Видение было настолько реалистичным, что я ощутила вонь.

Я добрела до железной лестницы, ведущей к люку, и Бог сказал: «Вот твоя работа. Путь к свободе и жизни во Мне – через этот люк. А твое дело – стоять здесь и довести до этой лестницы всех, кто здесь появится. Любой ценой. Сплести пальцы в опору для их ног. Встать на колени в нечистоты, чтобы они дотянулись до лестницы, встав тебе на плечи. Любой ценой доведи их до лестницы, помоги сдвинуть люк и выйти на свет. Это и есть твое дело».

И Он спросил меня: «Ты готова?»

Слова звучали так, словно это была невыполнимая миссия.

«Ты готова? – спросил Он. – В этом зловонии и смраде? Одна? По колено в нечистотах? Готова дежурить у люка? Хочешь служить Мне, служа другим?»

Я поняла, что здесь и сейчас я принимаю главное решение всей жизни.

– Да, Господи, я готова. Я подчинюсь, к чему бы Ты меня ни призвал.

С того самого дня всякий раз, когда я боролась с подавленностью, ощущением собственной никчемности, беспомощности и безнадежности, и гадала, зачем я здесь, на этой земле, мне вспоминалось все то же видение. Моя работа – просто дежурить у этого люка. Да, иногда здесь скверно пахнет. Порой здесь одиноко. Случается, проходящим мимо людям не нужна моя помощь. А бывает, они кидаются в меня дерьмом. Но Бог говорит: «Я дал тебе особое призвание. Может, на него никто другой и не польстится, но ты отозвалась».

Я поняла смысл видения. И возникла связующая нить между моей работой в Центре помощи, в тюрьме и в роли матери патронатной семьи. А я осознала свою цель. Есть много способов «обслуживать люк». Пришло время обратиться к мудрости Бога и ждать, когда Он укажет, где мне предстоит нести службу в меру сил своих.

А тем временем я продолжала исполнять обязанности мирянки-капеллана в местной тюрьме, раз в две недели проводила в ней занятия по изучению Библии и приезжала туда по вызову, когда там требовался капеллан. Я по-прежнему всем сердцем сочувствовала заключенным, затраты времени оставались терпимыми, а сама работа вознаграждала чрезмерно.

Но ничто не смогло подготовить меня к следующей возможности служения, которая вдруг представилась мне в феврале. В сущности, со стороны она ничем не напоминала служение. И выглядела прямо-таки развлечением.

Я приехала к Старле за одним из своих подопечных. Старла не только присматривала за детьми, но и координировала проведение конкурса «Миссис Интернешнл» на уровне штата, причем весьма активно: конкурс подчеркивал значимость замужних женщин, участвующих в общественной деятельности и служащих примером высокой нравственности. В отличие от «Мисс Америки», в конкурсе «миссис» не предусматривались дефиле в купальниках или состязания талантов. Участниц оценивали по публичному выступлению, лидерским качествам, самообладанию и главным жизненным принципам.

– Скоро снова конкурс «Миссис Вайоминг», – словно невзначай заметила Старла.

– Отлично, Старла. Я знаю, как вы увлечены им.

– Участницы от некоторых городов штата уже известны, – продолжала она. – Только вот от Каспера у меня никого.

Я по-прежнему не понимала, к чему она клонит.

– Деб, как вы смотрите на то, чтобы представлять Каспер?

Я рассмеялась.

– Старла, это совсем не для меня. Я занимаюсь духовными делами женщин. Служитель Центра помощи беременным, тюремный капеллан, патронатный воспитатель. В конкурсах я ничего не смыслю. И потом, я даже по комнате не в состоянии пройти на шпильках, не то что по сцене.

Но Старла не приняла отказа.

– Да, Деб, именно поэтому вы – идеальный кандидат! – и она сунула мне в руки бланк заявки. – Просто подумайте над этим!

Вечером за ужином я объявила домашним:

– Вы не представляете, что со мной сегодня случилось!

Я рассказала им про конкурс, и все мы расхохотались. И вдруг мои дети разом заговорили совсем о другом:

– Мама, ты обязательно должна участвовать!

– Ага, давай!

– Соглашайся, мама!

– Вы что, шутите? – я опешила. – Вы же знаете, что это не мое.

А потом их поддержал и Эл:

– Я считаю, что ты должна участвовать! Все, чем ты занимаешься, – серьезное и непростое дело. А этот конкурс, по твоим словам, – легкий и несерьезный. Именно то, что тебе нужно. Хоть расслабишься и повеселишься.

– Да вы, ребята, спятили. Я и по сцене-то пройти не сумею. Какая из меня королева красоты!

Тут все заговорили разом:

– Тебе надо развлечься!

– Ты справишься!

– Ты обществу только и служишь!

– Хотя бы заявку подай!

Нехотя я заполнила бланк и на следующий день отдала его Старле, все еще с трудом веря, что последовала безумным советам близких.

– И что теперь? – спросила я.

– Последний срок подачи заявок завтра. Поскольку от Каспера заявку подала только ты, в мае будешь состязаться за титул штата – «Миссис Вайоминг». Лиз поможет с прической, макияжем, походкой, объяснит, как надо двигаться, какие вопросы могут задать судьи, – в общем, просветит. Она у нас уже была на конкурсах красоты.

Несмотря на все сомнения, я убедила себя: Старла знает, что делает. И я должна верить в нее, пусть даже веры в себя у меня мало.

Старла рассказала обо всем, что мне предстояло, потом передала меня Лиз, которая подробно объяснила, что мне нужно сделать в ближайшие месяцы подготовки. В то время у нас дома жили двое подопечных детей. Хлопот и так хватало, зачем еще больше? А оно мне надо? Что подумают люди? Как воспримут меня другие христиане? Я чувствовала себя нерешительно, неуверенно и глупо. Я же не красавица! Одежда моя – туфли-лодочки и удлиненные юбки, а когда предстоит выступать перед аудиторией, я стараюсь незаметно проскользнуть через боковую дверь.

Как бы мне отвертеться? Может, пастор Берджи что подскажет? Наверняка отсоветует участвовать!

На следующий день я поднялась на крыльцо старой белой оштукатуренной церкви. Что он подумает, когда я объясню ему, во что ввязалась? Нет, он точно скажет, что мне не следует участвовать, и тогда я откажусь.

– Мне почти совестно рассказывать вам, на что я согласилась, – сказала я пастору, едва вошла в его кабинет. – Вы же понимаете: как лидер внецерковного служения и учитель воскресной школы, я должна быть очень осмотрительна в том, как выгляжу в глазах людей нашей общины и нашей церкви.

– Боже мой, присаживайтесь! Расскажите, что стряслось, – пастор Берджи сосредоточился и сложил руки, серьезно готовясь к моему признанию.

– Мне предложили участвовать в конкурсе «Миссис Вайоминг», и я согласилась, – я вздрогнула и сжалась в ожидании его реакции.

Но он молчал недолго, а потом спросил:

– И что же?..

– Мне кажется, этого не следовало делать.

– Почему?

– Не знаю, подобает ли это христианскому лидеру.

– По-моему, это просто чудесно.

Я оторопела. Как он мог сказать такое? Мой озадаченный вид побудил его продолжать.

– Много лет назад нам с женой предложили войти в жюри двух конкурсов красоты. И мы поняли: эти конкурсы дают женщинам прекрасную возможность выразить свое мнение в обществе. В них нет ничего плохого. Вам дается шанс повлиять на множество людей, вдохновить других женщин, побудить их к участию в служении. Вы просто обязаны им воспользоваться!

Правда? Я вздохнула.

– Вы занимаетесь только серьезными делами. Вам бы развеяться, повеселиться. Бог обратит это во благо, я уверен. Даю вам благословение.

Совсем не то я ожидала услышать, но именно эту мысль пыталась донести до меня семья.

Ну и как мне теперь выкрутиться?

Несколько недель я встречалась с Лиз в ее салоне. Она делала мне мелирование и маникюр, укладывала воском брови и объясняла, чего ожидать. Настроение, осанка, одежда – все имело значение. Мне предстояло переодеться три раза: спортивная форма, повседневное платье, официальный костюм. Лиз рассказывала, какие вопросы мне могут задать: «Чем вы любите заниматься в свободное время? Что вас особенно тревожит в современном мире? Какое у вас самое любимое хобби и почему?»

В разгар всех сомнений я начала верить, что Бог и правда пожелал моего участия в этом конкурсе, чтобы подготовить меня к чему-то еще. Но к чему? Где мне пригодится этот опыт? На женских ретритах? На церковных собраниях? Приучит меня выходить из зоны комфорта? Или Бог благословил меня столькими делами, чтобы я отвлеклась от мыслей и тревог о Ханне – и не мешала УДС выполнять свою работу?

Далеко не все поддержали мое участие в конкурсе. Одна женщина в церкви заявила, что считает этот поступок неприемлемым. От подруги я услышала, что она шокирована: она не ожидала, что я хотя бы на минуту задумаюсь о подобном. Еще несколько человек выразили свое разочарование.

Мне по-прежнему было неловко. Не выйти ли из игры? Так, чтобы не обидеть Старлу? Но чем больше мне хотелось этого, тем острее я чувствовала, что Бог побуждает меня к участию в конкурсе – голосами моей семьи, моего пастора, моим собственным внутренним голосом, который твердил одно и то же, не умолкая.

Я решилась на шаг, который казался разумным: назначила встречу с давним другом. Рон Киркегард был христианским психологом-консультантом, и я знала, что могу доверять и ему, и его советам.

После приветствий, наших обычных объятий и расспросов о семьях, Рон перешел к делу:

– Так о чем вы хотели поговорить?

– У меня есть проблема, я не знаю, как справиться с ней, и мне нужен ваш совет, – выпалила я. И почувствовала, как на лице проступает румянец. На самом деле мне было стыдно того, что я застыдилась. Улыбка Рона погасла. Он поудобнее устроился в кресле, приготовившись выслушать то, что я собиралась сказать.

– Я подала заявку на участие в конкурсе красоты, но это просто совсем не мое. Я чувствую себя глупо. Родные и друзья меня поддерживают, знакомые христиане мой поступок не одобряют, и я мечусь между ними. Они говорят, мое решение побудило их усомниться в том, что они меня понимают, – у меня хлынули слезы. – Понимаю, вы наверняка считаете, что это глупости, но я уже извелась.

– Нет, это не глупости. Но почему бы вам и вправду не поучаствовать в конкурсе красоты? Разве вас просят пойти против Бога? Или против вашей веры? Или вашей морали? По-моему, конкурс – это замечательно! Я буду одним из ваших самых активных болельщиков. Послушайте, Деб. Всем мил не будешь. Особенно если речь о христианах. Дайте себе развеяться. По-моему, вам просто не хватает уверенности в себе в этой новой, непривычной сфере.

Я вздохнула. Нет, не того я хотела. Те, кто знал меня лучше всех и желал мне только добра, не отговаривали меня, а подбадривали.

По-видимому, от участия в конкурсе «Миссис Вайоминг» мне было никак не отвертеться. Значит, хватит хныкать. Надо смириться и взяться за дело, приобрести новый опыт и смотреть в оба в ожидании того, что уготовано мне Богом.

Пронеслись март и апрель. По советам Старлы и Лиз я делала упражнения, следила за весом, училась ходить и даже тренировалась быстро переодеваться. При этом я чувствовала себя ужасно глупо, однако все, чем я занималась, разительно отличалось от событий года, проведенного с детьми Бауэр, и моих опасений насчет Ханны.

Кроме того, я работала над письменным заявлением, которое должна была представить на конкурс, и темой речи, чтобы произнести ее и продемонстрировать свое умение выступать публично. Лозунгом программы я выбрала «Добиться перемен» и написала о том, какие перемены видела в жизни подопечных, о которых заботилась наша семья. Я призывала не дожидаться, пока государственные органы возьмут под опеку тех, кто живет рядом с нами. Мы тоже можем быть причастны к переменам в их жизни, и своими поступками – своей любовью – можем показать, что нам не все равно.

Конкурс состоялся в середине мая. Я стала одной из пяти женщин, сражающихся за титул «Миссис Вайоминг». Все действо проходило в Каспере, в старинном историческом здание на Уолкотт-стрит. Я могла бы назвать его очаровательным, не будь оно просто старым.

Растерянная, с распахнутыми от страха глазами, я не сразу заметила, что в гримерную вошла Старла.

– Ты готова! – Она обняла меня и покачалась вместе со мной туда-сюда. – Все у тебя получится!

Она волновалась гораздо сильнее меня.

Тесная гримерная была забита нарядами. Вдоль одной стены выстроились туфли. Пара шагов разделяла ряд импровизированных туалетных столиков. В угол задвинули пыльное пухлое кресло. Стены, по давней моде, были обшиты панелями темного дуба. Единственное ростовое зеркало висело на дверце шкафа, с обратной стороны. Тусклый верхний свет и несколько настольных ламп, расставленных по комнате, отбрасывали неприятные тени и мешали наложить макияж. Но хоть комнатку дали, и на том спасибо.

Мы понемногу знакомились. Мне нравились все четверо конкурсанток. Я оглядела гримерную. Кто из них победит? Наверняка «Миссис Стар-Вэлли» – уверенная в себе, красивая, фигура идеальная, любому улыбается так, словно лучшего друга приветствует. Ее платья и спортивный костюм подчеркивали ее достоинства. Да. Вот ей и достанется корона штата.

Влезая в свое платье, я думала о моих самых близких подругах, Лори и Дейл. Месяцем раньше они прилетали из Техаса. Мы встретились в Денвере, чтобы заняться важным делом: найти идеальное платье для конкурса. Нашли – в Lord & Taylor за приемлемую цену. Лори и Дейл заявили, что нам помог сам Бог, и придумали слоган: «Платье от портного Господа!»[1]. Мы рассмеялись, убежденные, что это именно то самое платье. Я обожаю вечерние платья по моде двадцатых и тридцатых годов: подплечники, почти облегающий, но все же прямой лиф, круглый вырез – красиво и скромно. При каждом движении медные бисеринки, которыми было расшито платье, мерцали и переливались на черной ткани.

В зале сидели мои родные и друзья, пришедшие поддержать меня, и теперь я уже не сомневалась, что Бог привел меня сюда не просто так, хотя Его цель все еще оставалась для меня загадкой. Я по-прежнему не могла уразуметь, зачем Он поставил меня в положение, вызвавшее раскол в кругу моих друзей, но решила твердо стоять на своем, утешаясь мыслью, что есть времена, когда Бог призывает нас совершить то, что не по душе другим. Моя работа – угождать Богу, а не окружающим.

Заиграла музыка. Ведущий поприветствовал гостей, конкурс начался. Жюри задало нам немало вопросов, но один мне запомнился особенно: «Какой транспорт, по мнению вашего мужа, мог бы в полной мере отразить ваш характер, и почему?» Я взглянула на Эла. Он улыбался.

– «Роллс-ройс», – ответила одна конкурсантка.

– Гоночный болид, – сказала другая.

– Внедорожник, – дала ответ третья.

Когда ведущий подошел ко мне, я сказала:

– Автобус. Уверена, я – автобус. Иногда я габаритнее, чем хотелось бы, но мой муж все равно меня любит. Я такая всегда: наберу пассажиров и везу, куда им надо, – по телесным, душевным, духовным маршрутам. У автобуса столько окон, что его видно насквозь. Это тоже про меня. Я выбирала между автобусом и кабриолетом: порой я попадаю в ситуации, когда все мысли выветриваются из головы. Но обычно я все-таки автобус.

Зал засмеялся. Смеялся вместе со всеми и Эл. И члены жюри, пока ставили оценки.

Уверена, я – автобус. Наберу пассажиров и везу, куда им надо, – по телесным, душевным, духовным маршрутам

После дефиле, разговоров и судейства нас проводили за кулисы, где мы с хохотом принялись обсуждать самые неловкие моменты конкурса. Эта болтовня выдавала нашу нервозность и предвкушение. Наконец подали сигнал, и мы снова вышли на сцену в ожидании, когда объявят результаты.

– Прежде чем мы узнаем, кому сегодня вечером достанется корона «Миссис Вайоминг Интернешнл», отметим отдельные заслуги, – громко произнес ведущий в микрофон. – Участницам конкурса представилась возможность голосовать друг за друга, выбирая победительниц в следующих номинациях: «Миссис Душевность», «Миссис Фотогеничность» и «Миссис Сообщество». Итак, победительницы… «Миссис Каспер» – в номинациях «Миссис Душевность» и «Миссис Сообщество». Титул «Миссис Фотогеничность» достается «Миссис Стар-Вэлли»!

Грянули аплодисменты, и мы с «Миссис Стар-Вэлли» вышли вперед, за наградами.

Я была потрясена и растрогана тем, что остальные участницы проголосовали за меня аж в двух номинациях. В тот момент я могла бы уехать домой счастливая, если бы бегство было возможным. Я и сегодня смеюсь, вспоминая Сандру Буллок в уморительном фильме «Мисс Конгениальность», особенно когда директор того конкурса не раз называет его «стипендиальной программой».

Я вернулась в шеренгу участниц. Мы все взялись за руки, а на сцену поднялась «Миссис Вайоминг Интернешнл – 1997» с конвертом и вложенным в него именем победительницы. Я пожала руку «Миссис Стар-Вэлли» и придвинулась ближе, зная, что победит она. Она ответила на пожатие и слегка толкнула меня бедром.

– И новой… «Миссис Вайоминг Интернешнл»… в 1998 году становится… «Миссис Каспер» – Дебра Мерк!

Моя улыбка погасла. Мы с «Миссис Стар-Вэлли» переглянулись, ошеломленные. Этого просто не могло быть.

Это не про меня. Мне это не нужно. О чем они только думают?

Мои друзья и родные вскочили, радостно хлопая вместе со всем залом.

Действующая «Миссис Вайоминг» подала мне руку и вывела вперед – передать огромную корону на атласной подушке. Она сняла с меня через голову пурпурно-белую атласную ленту с надписью «Миссис Каспер» и заменила ее другой – тоже пурпурно-белой, со стразами и надписью «Миссис Вайоминг Интернешнл», – приколола корону к моим волосам, собранным в пучок-ракушку, и кто-то вложил мне в руки букет алых роз на длинных стеблях.

– Пройдитесь, – подсказала мне «Миссис Вайоминг – 1997» с широкой улыбкой, поцеловала меня в щеку и подтолкнула вперед. Я была в шоке. И тут до меня дошло: теперь, когда я победила, в августе мне придется ехать в Техас! Национальный конкурс в Тайлере! Зачем? Зачем Богу все это?

В том же месяце мне позвонил Карл – глава «Миссии спасения Центрального Вайоминга» в Каспере. Наши пути не раз пересекались. Он входил в группу духовной поддержки Центра помощи, мы участвовали в работе местной пасторской службы. Я очень уважала и его, и «Миссию спасения», которая давала людям жилье и еду.

– Дебра, как вам известно, долгие годы «Миссия спасения» служила в основном мужчинам. Но за последний год под нашу опеку пришло много женщин и детей. У нас никогда не было лидеров-женщин, способных уделить внимание их проблемам. Хотите к нам? Нам нужен капеллан – служить женщинам и детям. Вы обещаете подумать?

У меня дрогнуло сердце. Я поняла: вот чего ждал от меня Бог. К июню я уже работала в «Миссии спасения» три раза в неделю.

Я по-прежнему не знала, зачем Бог заполнил мое время между работой в Центре помощи и «Миссии спасения» конкурсом красоты. Впрочем, это явно отвлекло меня от тревог за Ханну. Я отдохнула и была готова к новым заданиям.

Мне нравились вызовы и новые пути, и я с нетерпением ждала, когда начну помогать женщинам и детям в деле миссии. Но я и представить не могла, что за это время мою жизнь едва не сокрушит страшный удар – и что Бог это допустит. Зона комфорта? Забудьте. Это был мой предел. Я и не надеялась выдержать.

9. Желтый телефон

Большой желтый дисковый телефон, висящий на стене нашей кухни, был предметом первой необходимости. Как раковина. Хотя нет – нужнее. Его главным достоинством был шнур длиной метр двадцать, достающий до каждого угла кухни и значительной части столовой. Звонил телефон так громко, что слышно было в каждой комнате. Он был как наш дом – старомодный, но уютный.

И вот, в конце июня я услышала звонок. Я была внизу, чистила ванну – и поспешила наверх, сдирая на ходу резиновые перчатки.

– Привет, Деб. Это Джилл из УДС.

Джилл давно не звонила. В Управлении она была новенькой, только пришла, но мы успели поработать. Я чувствовала в ней родственную душу. Мы без смущения говорили о нашей общей вере в Иисуса, и я всегда с радостью заходила в ее кабинет.

– Сегодня мне передали дело ваших бывших подопечных – детей Карен Бауэр.

УДС звонит насчет Карен? Я опешила. Слишком уж долго все было наоборот – это я им звонила. С тех самых пор, как пришлось вернуть детей Бауэр их матери – год и четыре месяца тому назад.

– Их мать недавно арестовали за крупную кражу. Ей дали два года женской тюрьмы в Ласке, – продолжала Джилл. – Сейчас собираем детей, чтобы передать их в патронатную семью. И уже нашли почти всех, но двое пропали. Я подумала, может, у вас есть предположения, где бы они могли быть?

Ее тон звучал спокойно. Настоящий профессионал.

– Карен в тюрьме? – потрясенно спросила я. – Я уже довольно давно с ней не виделась… Кто из детей пропал?

– Эндрю и Ханна.

Сердце учащенно забилось.

– Эндрю может быть у кого-нибудь из друзей матери в Денвере, – предположила я. – Когда он выводит Карен, она отсылает его туда, на время. Но я ничего про них не знаю – кто они, где живут. А насчет Ханны я весь прошлый год звонила в УДС, спрашивала, видели ли ее инспекторы. Видите ли, заезжая проведать их семью, я ни разу не застала Ханну дома. Мать всегда чем-нибудь объясняла ее отсутствие: то она на дне рождения, то в гостях у отца или бабушки, то играет у подружки. Все это казалось мне странным, потому что остальных детей я в доме матери видела, а Ханну – никогда. В общем, я звонила, звонила, и наконец одна из сотрудниц любезно посоветовала мне… хм… не влезать и не мешать им выполнять свою работу. Я чувствовала, что здесь что-то не так. Но мне сказали, что сотрудники УДС были у Карен и видели Ханну. С тех пор я часто думала: может, Карен привозила к себе дочь какой-нибудь из подруг? Выдавала ли ее за Ханну, зная, что к ним придут из Управления? Мне ответили, такое вряд ли возможно. Я не знаю, где может быть Ханна, и подсказать вам ничего не смогу. Я очень долго за нее тревожилась, – я слышала страх в своем голосе, вываливая все эти сведения на бедную Джилл. Наконец я умолкла.

В трубке было тихо.

– Джилл, вы меня слышите?

– Деб, мы с вами знакомы недавно, но я доверяю вашим суждениям. Что вы хотите мне сказать? Я слушаю.

Я чувствовала: она говорит искренне.

– Я убеждена, что произошел акт насилия, Джилл. Я никому о таком не говорю, но именно это мне подсказывает сердце, – в моей душе рос гнев, я была готова заплакать. Голос сорвался. – Это чувство не покидает меня уже давно. Но меня никто не слушал… до сих пор.

И снова тишина.

– Я рискну и поверю вам. Вашему чутью. Я представлю в полицию заявление об исчезновении человека, – ее решительный тон придал мне уверенности.

– Хвала небесам! Пожалуйста, известите меня, когда что-нибудь будет известно!

Я не знала, что мне делать – бояться или радоваться ее решению. Этот разговор состоялся в пятницу. Следующие четыре дня я не получала никаких вестей от УДС – и всеми силами старалась изливать свои тревоги лишь в молитвах Господу.

Теплый июльский ветерок залетал в окно кухни, приносил желанную свежесть и облегчение после жары. Я готовила ужин, Эл сидел за компьютером в маленькой комнате, прилегающей к столовой. Дети – двое наших и один подопечный, – валялись перед телевизором. Слышались только приглушенные звуки мультфильма и негромкий посвист ветра снаружи.

Вытащив из духовки сковороду, я включила газ и размяла говяжий фарш для тако. Едва мясо зашипело, зазвонил телефон на стене.

– Я возьму! – крикнула я. – Привет, Джилл! – Я сразу узнала ее голос. – Что это вы звоните в полшестого вечера? Я думала, в УДС работают до пяти!

– Чем вы сейчас заняты? – негромко, мягким тоном спросила Джилл.

– Готовлю ужин, – удивленно ответила я.

– Думаю, вам надо присесть.

– Ладно, – я убавила огонь под сковородой и отошла от плиты. Сердце сжалось. – А в чем дело?

– Я решила позвонить и сообщить вам лично, пока вы не узнали все из вечерних новостей. Ханну нашли…

– Где? – встрепенулась я.

– Деб… ее тело нашли в гараже у их дома. Она умерла. Уже довольно давно. Тело прятали в черном мусорном мешке. Мне очень, очень жаль.

Из комнаты словно выкачали весь воздух. Мне стало нечем дышать. Я вышагивала кругами, наматывая на себя длинный шнур желтого телефона, словно стягивала им собственное сердце, душила его, не давала снабжать кровью мой мозг.

– Нет. Нет. Нет, – шептала я.

Я была не в состоянии думать. Только чувствовала боль повсюду, она вонзала когти в мой живот, разрывала ими грудь, выдавливала из меня дыхание и жизнь. Я остановилась посреди кухни. Закаменела, не в силах выговорить больше ни слова.

– Мне пора, – голос Джилл дрогнул. – Из уважения к вам и потому, что я беспокоюсь за вас, я хотела, чтобы вы все узнали первой.

– Спасибо, – я с трудом выговорила единственное слово. И прижимала телефон к уху еще долго после того, как Джилл повесила трубку. Казалось, если я не положу трубку обратно на рычаг, может, мне удастся дольше не впускать известие в реальность. И тогда, может быть, в трубке снова послышится голос Джилл? И она скажет: произошла ошибка?

Господи Иисусе, неужели это правда? Ханна мертва? Как же я скажу Элу? А детям? Что я им скажу? Мои мысли неслись вскачь, а все движения, наоборот, замедлились.

Я была не в состоянии думать. Только чувствовала боль повсюду, она вонзала когти в мой живот, разрывала ими грудь, выдавливала из меня дыхание и жизнь

Повесив, наконец, трубку на место, я продолжала держаться за нее, а свободной рукой – за стену. Меня жгла боль. Пропало дыхание. И голос.

Не знаю как, но мне удалось вздохнуть, и я позвала:

– Эл, ты мне нужен! Прямо сейчас! – крик получился слабым, но отчаянным. – Эл!

– Что? – Судя по его ответу, он был слегка раздражен тем, что ему помешали, но едва увидел меня, недовольство исчезло, в глазах появилась тревога. Он бросился ко мне. – Что случилось? – прошептал он.

– Нашли тело Ханны. Она мертва. Наша милая малышка Ханна, – я всхлипнула. Эл обнял меня. Его била дрожь. Он плакал. Он прижался щекой к моей щеке, и я чувствовала его слезы.

На звуки плача из гостиной прибежали дети и застыли, широко раскрыв глаза. Они никогда не видели нас такими – отчаянно рыдающими в объятиях друг друга. Я обернулась к ним и сквозь слезы выговорила: «Ханну нашли». Других объяснений не потребовалось. По нашим слезам они поняли, насколько плохи эти вести – и все с плачем бросились обнимать нас. Мы все, вся наша убитая горем семья, сплелись в объятиях, чувствовали, как наши сердца разрываются от боли, скорбели, как никогда прежде. У нас уже не было сил стоять – и мы, не разжимая объятий, опустились на ковер, словно утонули в своей утрате. Этого просто не могло быть. Этого не могло случиться.

Прижимая к себе детей, я смотрела на кресло Эла, стоявшее в глубине гостиной. И словно наяву, я видела Ханну, видела, как Эл читал ей книги в этом кресле. Видела, как она улыбается и приникает к его груди, а он переворачивает страницы. Я отчетливо видела ее. Нет, не может быть, чтобы ее не стало!

Хелен тем вечером гостила у подруги. Мне предстояло позвонить ей и сообщить страшную новость. Она будет безутешна. Она обожала Ханну.

Все мы любили Ханну.

Всю мучительную ночь я боролась с Богом. Почему? Почему Он допустил, чтобы Ханна, возвращенная под опеку Карен, погибла? Это же бессмыслица, ведь мы так старались оставить ее у себя, уберечь ее! Почему мне так и не удалось донести до УДС свои тревоги – еще до того, как дочку вернули Карен, и после того, как это случилось? Неужели во всем виновата я?

Я вспоминала тот страшный день, когда мне пришлось отвезти Ханну обратно к матери. Ошеломленная решением судьи, в страхе за Ханну, я понимала, что она возвращается в опасное место, где никто не станет ее любить.

Эл забылся беспокойным сном рядом со мной, а я никак не могла уснуть. Взбивала подушки, ворочалась с боку на бок. Мой разум наотрез отказывался успокаиваться. Надо было забрать ее оттуда! Но закон был не на моей стороне. А вот теперь закон все-таки вмешался, но слишком поздно. В новостях сообщили, что матери, уже заключенной в тюрьму, предъявили еще одно обвинение – в убийстве. Эту ночь за решеткой провела не только Карен: я тоже чувствовала себя узницей невыразимого горя и неутихающей боли. Я лежала во мраке моей комнаты. Во мраке моей души.

И удивилась, когда в щель между шторами заглянуло солнце. Мне казалось, больше оно никогда не взойдет. Семья спала, а я выскользнула из-под одеяла, набросила халат и пошла вниз, варить кофе. Было лето. Дом еще какое-то время побудет в тишине.

Я сидела за кухонным столом, положив подбородок на сложенные руки, и смотрела на то, как кофейник наполняется до отметки «десять чашек». Потом достала кружку из шкафа, наполнила ее до половины дымящимся кофе и долила холодной водой из-под крана. Сделала первый глоток – и зазвонил телефон.

Я уставилась на желтый телефонный аппарат. Я боялась подходить. Все и так уже плохо. Что мне еще теперь скажут? Кто звонит в такую рань? Но я метнулась к телефону и схватила трубку, пока звон не перебудил весь дом.

– Алло, дом семьи Мерк, – мой голос звучал тихо и вяло.

– Алло. Говорят из следственного изолятора округа Натрона, – включился записанный голос. – Вам звонит одна из заключенных, звонок за ваш счет. Если вы готовы оплатить его, скажите «да». Если нет, просто повесьте трубку.

Одна из заключенных? Эти слова будто лопнули у меня внутри, разрывая тело. Я помнила лишь одну заключенную – ту самую, вокруг которой мои мысли вертелись всю ночь. Изнутри на глаза давило все сильнее. Я невольно стиснула зубы. Я не могла сглотнуть.

Это шутка? Мне звонит Карен? Ужаснувшись самой мысли, я вцепилась в телефон. Да, это шутка! Я повернулась к стене – положить трубку. Она что, вправду думала, что я возьму на себя расходы и приму ее звонок? На что она надеялась? Спятила? С вихрем таких мыслей я отдернула трубку от уха и поднесла ее к рычагу.

– Еще чего! – шепотом выпалила я, собираясь положить трубку.

И в этот миг в голове у меня прозвучал голос: «А если бы она звонила Мне, принял бы Я ее звонок?» Я узнала этот голос сердцем: Иисус. Я замерла. «Ты – Мои руки, Мои ноги, Мой голос. Заговоришь ли ты от Моего имени – или нет?»

И я поняла, что должна принять звонок.

– Господи, будь со мной. Одна я не справлюсь, – шепнула я. Подняв взгляд к небесам, я услышала собственное твердое «да» – ответ в трубку и ответ Иисусу.

– Дебра? Дебра, вы меня слышите? – зазвучал на другом конце провода знакомый голос Карен.

– Да, слышу, – мне едва удалось выговорить эти слова. Плечи поникли. Зубы разжались. Я сдалась. Об этом свидетельствовали мой голос и тело. Но так ли это? Или я просто подчинилась моему Господу?

– Вы приедете со мной повидаться? – отчаянно, чуть не плача попросила Карен. – Мне правда нужно с вами увидеться.

Мне хотелось прямо через телефон дотянуться до нее, вцепиться ей в глотку, вырвать у нее сердце, разбить ей голову о стену, заорать ей в лицо: «Совсем рехнулась, тварь?»

Мир замер, время застыло. Я силилась осознать смысл ее дерзкой просьбы. Приеду ли я с ней повидаться? Дикая ярость выплеснулась из какого-то тайного и темного уголка моей души. Повидаться с ней? Мне хотелось прямо через телефон дотянуться до нее, вцепиться ей в глотку, вырвать у нее сердце, разбить ей голову о стену, заорать ей в лицо: «Совсем рехнулась, тварь?» И вдруг моя ярость затихла в мгновение ока, сменившись отзвуком слов: «Ты – Мои руки, Мои ноги, Мой голос. Заговоришь ли ты от Моего имени – или нет?»

– Не знаю. Посмотрим, – с этими бесцеремонно-честными словами я повесила трубку. Я не знала, что еще сказать. Решать, ехать или нет, не только мне одной. Что скажет Эл? Что скажут дети? Но почему-то уже в тот миг я знала, что поеду.

Но что мне ей сказать?

10. Поле битвы

Прошло около двадцати четырех часов с тех пор, как мы услышали известие о Ханне и, наверное, часов двенадцать после утреннего звонка Карен. Мы ужинали. Сердца рвались в клочья от безмолвного горя. Сэди, Хелен, Чарльз и даже наша приемная дочь вяло ковырялись в тарелках. Эл едва притронулся к ужину, мне кусок не шел в горло. Никому не хотелось есть, но никто не спешил вставать и уходить от утешительного присутствия близких.

Я взглянула на часы. Посещения в следственном изоляторе заканчивались в девять вечера. Чтобы увидеться с Карен, следовало выехать не позже восьми. Значит, оставалось еще полчаса – доесть и вымыть посуду. Я старалась не спешить и не выглядеть встревоженной. Для краткого посещения мне с лихвой хватит времени.

Днем мы с Элом говорили о моей поездке к Карен. На мой вопрос он содрогнулся, потом строго взглянул на меня. Казалось, он шокирован уже тем, что я задумалась, стоит ли ехать.

– Деб, ты недостаточно натерпелась? Ну что она может тебе сказать? Что скажешь ей ты? Не хочу смотреть, как ты снова мучаешься только ради того, чтобы Карен полегчало.

Разумно. Я сама считала так же. Весь день меня рвали на части внутренние противоречия. Меня душила ярость, мне не хотелось иметь к Карен ни малейшего отношения. Пусть сгниет одна за решеткой. Она еще не то заслужила. Но мне хотелось быть такой, какой хотел меня видеть Бог, – наглядным примером Его милости. Я не могла игнорировать Его послание. Оно мне было не по душе, но отвергнуть его я не могла.

– Я могу сказать только одно: во время нашего с Карен разговора я ощутила, как Святой Дух побуждает меня поехать.

Эл качал головой. Он словно не желал меня слушать. Нет, он не сомневался в том, что я действительно слышала. Но он оберегал меня, злился на Карен и с трудом мог согласиться с тем, что поехать я все-таки должна. Он попросил время подумать. Я поняла. И за несколько минут до ужина он, пускай и нехотя, согласился.

Последние тарелки поставлены в шкаф. Кухонный стол начисто вытерт. Я сняла фартук и повесила его на крючок. Дети уже справились со своими обязанностями и ушли в гостиную смотреть телевизор. Эл пошел с ними, устроившись кресле.

– Ребята, я съезжу повидаться кое с кем. Постараюсь вернуться поскорее и досмотреть вместе с вами конец фильма, – бодро сказала я и потянулась за ключами и сумочкой, надеясь услышать в ответ только: «Ладно, пока, мам».

– К кому ты едешь? – окликнул меня Чарльз, когда я уже взялась за дверную ручку. Я замерла.

– Просто к знакомой. Скоро вернусь, – я рассчитывала покинуть дом до того, как посыплются вопросы.

– Ты едешь в тюрьму? – спросила Хелен с укором.

Прямого ответа мне хотелось избежать. Как же тогда ответить? Своим замешательством я только сильнее насторожила всех.

– Ты встречаешься с Карен? – Чарльз резко сел. И все дети вдруг обернулись и уставились на меня.

– Да, с ней.

Сэди покачала головой, широкими шагами ушла к себе и хлопнула дверью. Чарльз и Хелен, застыв, смотрели на меня во все глаза. Их щеки покраснели.

– Зачем? – Хелен чуть повысила голос.

– Я уверена, что так хочет Бог.

Что еще я могла сказать? Ведь это правда.

Чарльз покачал головой и снова улегся на ковер. Хелен так и смотрела на меня, будто не веря глазам. Эл тоже глядел на меня и молчал.

Да, их негодование справедливо. Как могла их мать тратить время на человека, совершившего немыслимое? Я понимала: теперь не время устраивать психологические беседы, помогая им справиться с гневом и болью. Мне бы со своими совладать. Я могла лишь молиться за детей и за Эла.

Да, я постаралась объяснить, что мне, как христианке, надлежит поехать и сделать то, чего ждет от меня Бог. Но они не понимали. Их вера была еще слишком юной и незрелой. Они еще не сталкивались с испытаниями, которые допускает в нашу жизнь Бог, чтобы еще больше доверять Ему и возрастать в вере.

Нелегко было сознавать, что и Эл не поддерживает мое желание нанести этот визит. Правда, меня саму он поддерживал. Как всегда. И это очень много значило. Он не сомневался в том, что меня призвал Бог. А я была уверена, что это испытание веры для нас обоих.

Я оставила свою семью уязвленной и рассерженной. И не мне было приносить понимание или спокойствие в сердца моих близких. Это мог сделать только Бог. А мне следовало торопиться.

– Люблю вас. Скоро вернусь.

Я ехала по ухабистому проселку от дома до шоссе и была уверена, что поступаю правильно. Но я мучилась – я не хотела ехать. «Я готова», – твердила я, пытаясь себя убедить. И я чувствовала, как на меня нисходит сила – до самого поворота на шоссе, ведущего в город.

Внезапно мне показалось, будто меня ударили в живот и меня сейчас вырвет. Смятение мутной волной заполнило голову. Я едва видела, как мимо проносились машины. Так, нужно свернуть на обочину и успокоиться, пока я не стала причиной аварии.

Я затормозила. Скорбь тяжким грузом легла на душу. Я припарковала машину, наклонилась и прижалась лбом к рулю. От слез щеки стали мокрыми. Казалось, будто гигантский пылесос высасывает из меня жизнь. Каждый вдох давался мне с трудом.

Может, это дьявол через боль пытается отбить у меня охоту встречаться с Карен? Да, мое смятение вполне можно понять, если вспомнить, что стало с Ханной, но в нем есть и духовная сторона. Постепенно ко мне возвращалось самообладание. Я не из тех, кто способен переметнуться на сторону дьявола, но его пути легко оправдать, ведь они легче. Не эту ли битву мы ведем изо дня в день? Борьбу с переменным успехом между тем, чего хочет от нас Бог, и соблазном пойти по более легкому пути сатаны? Я не дам ему победить. Я соберусь с силами и поеду.

– Боже, дай мне то, что мне необходимо, чтобы исполнить Твою волю, – молилась я.

Я вспоминала, как на протяжении долгих лет по средам помогала проводить занятия по изучению Библии для женщин-заключенных. Вспоминала, сколько заключенных, желающих встретиться со священником, я посетила. Те визиты были мне в радость. Но этому предстояло стать совсем другим. Он должен быть личным – этот визит, просьбу о котором я и представить себе не могла. Чего ей надо? Что мне сказать ей? Как себя вести? А если я не выдержу и сорвусь?

Мне казалось, внутри меня идет ожесточенная битва – между гневом, горем и желанием быть послушной Богу, а также страхом, что такое испытание мне не по силам.

Мне нужен был воздух. Я опустила окно и высунула голову. Казалось, я выныриваю из-под толщи воды за спасительным кислородом. Вдох, выдох, еще один вдох… Пульс снизился, зрение снова сфокусировалось. Гул вечернего транспорта и стрекот сверчков стал громче, чем стук моего сердца. Я положила голову на раму открытого окна, закрыла глаза и прошептала: «Спасибо тебе, Иисус».

Когда я открыла глаза, я поняла, что пора ехать – а то как бы кто-нибудь не подумал, что моя машина неисправна: еще помощь предложат, а мне совсем не хотелось объясняться с незнакомыми людьми. Я завела машину.

– Не дай моему гневу и страху помешать мне сделать то, чего Ты от меня хочешь, Господи, – попросила я вслух.

Чувства вдруг обострились. Звезды необычно блистали в темнеющем небе, луна виднелась особенно ярко. Казалось, она по-доброму смотрит на меня, сопровождая в пути по мосту, через город и вверх, по склону холма, – до тюремной парковки.

Я свернула на парковку для посетителей, заглушила двигатель, и дала себе несколько минут, чтобы собраться с силами, прежде чем войти в здание из серого кирпича. Колючая проволока огромными кольцами тянулась вверху, ограждая зону прогулок и сверкая в свете фонарей. Все виделось гораздо ярче и отчетливее, чем раньше. С тех пор, как я покинула дом, мне казалось, будто меня преследует тьма, а теперь на знакомой парковке я почувствовала себя в безопасности. Господь был рядом.

Сделав еще один глубокий вдох и медленный выдох, я заставила себя выйти из машины. Теперь – через парковку к тюремному входу. Пустой вестибюль повидал немало посетителей. Линолеум на полу был сильно вытерт. В центре вестибюля виднелось единственное средство сообщения с изолятором – застекленное окошко над короткой стойкой из ламината. Цвета вокруг почти нет. Все стерильно. И никого – лишь женщина в окошке.

– Привет, Деб! Что так поздно? Время для посещений почти закончилось. С духовным визитом? – Джин в изоляторе работала уже давно. Мы с ней часто болтали перед началом посещений.

– Привет, Джин. Да… я к Карен Бауэр. Знаю, времени у меня немного, но она запросила визит, – я знала, что держусь не так легко и дружески, как обычно, и надеялась только, что Джин не станет задавать вопросов и не захочет поболтать. А мне хотелось только одного: заполнить бланк посетителя, сдать ключи от машины и водительские права – и покончить со всем как можно быстрее.

– Вы знакомы с ней лично? – спросила Джин. – Знаете, про нее ведь в газете писали.

– Да, я ее знаю, – негромко подтвердила я. Джин минуту смотрела на меня. И наверняка поняла, что я недавно плакала.

– Ладно, дорогая, можете проходить. Держитесь, ладно?

Я была благодарна Джин за попытку утешения, но мне не хватило душевных сил ответить на нее. Я слабо улыбнулась и направилась к входу для посетителей.

Ноги отяжелели. Я едва переставляла их, шаркая по полу. Каждый шаг превратился в ожесточенную битву. К тому моменту, как дверь вестибюля плотно закрылась за моей спиной, по моим щекам струились слезы. Бумажный платок нашелся только один, его на них не хватило. Я знала: замок на двери для посетителей щелкнет и откроется, как только я появляюсь на мониторах охраны. И я должна быть спокойна. Должна владеть собой.

– Господи, помоги, – взмолилась я.

Вдруг меня окутало тепло, словно незримые нежные объятия. С макушки до пальцев ног меня охватила безмятежность, успокоила душу и тело. Вспомнилось мое уютное стеганое одеяло в холодную снежную ночь. Но тепло не просто укрывало – оно наполняло меня внутри. Бремя тревоги, давившее на грудь, рассеялось. Руки больше не дрожали. Я не просто перестала плакать – слезы высохли. Господь дал прямой и незамедлительный ответ на мою молитву.

Неужели мне была дарована благодать? Благодать отнестись к Карен Бауэр так, как Иисус? И Бог подготовил меня к тому, чтобы я стала руками, ногами и устами единственного, кто по-настоящему любит наши души? Как Он хотел распорядиться своей сверхъестественной благодатью? Откуда-то я знала, что она дарована не только мне, но и Карен. Я приходила в трепет при мысли, что Бог явил свое чудо через меня.

Ноги отяжелели. Я едва переставляла их, шаркая по полу. Каждый шаг превратился в ожесточенную битву

Замок открылся. Я потянула дверь на себя и шагнула в короткий коридор. Щелкнула новая дверь: надзиратель уже ждал.

– Добрый вечер, – поприветствовал он безучастно.

– Добрый вечер.

Я направилась к особой зоне, отведенной для посещений адвокатов и капелланов. Надзиратель предложил мне выбрать любую комнату: здесь больше не было ни души.

– Вы к Бауэр, верно? – спросил он.

– Да, сэр.

Надзиратель скрылся за дверью зоны посещений. Сквозь застекленное окошко мне было видно, как он идет к следующей внутренней двери. Вытянув из-под столика пластиковый стул, я передвинула его так, чтобы сразу увидеть, как надзиратель возвращается вместе с Карен. Я считала, что смогу лучше подготовиться к встрече, если увижу ее еще до того, как откроется дверь. Меня мучили запахи хлорки и пота. В тюрьме часто так пахло. Но тем вечером вонь казалась особенно острой.

– Сейчас надзиратель приведет Карен, Деб, – прозвучал из динамика голос Джин. – Придется подождать несколько минут. Ее надо вывести из тюремной больницы, – я помахала рукой в камеру, висевшую в углу под потолком, – мол, спасибо, все слышу. А почему из тюремной больницы? Карен больна?

Прошло несколько минут, и лязгнули металлические двери во внутреннем коридоре. Наконец в застекленном окне на двери возникла Карен, одетая в темно-синюю тюремную робу. Она все всматривалась в окно, и наши взгляды встретились. Узнав меня, она подняла брови. Мы обменялись беглыми улыбками, и надзиратель дал по рации команду на пульт охраны: отпереть дверь зоны особых посещений.

Зачем я улыбнулась ей? Она убила Ханну!

Кто я здесь – капеллан, вестник милости Божьей? Или мать патронатной семьи, у которой убили любимого подопечного?

Толкнув тяжелую дверь, надзиратель велел Карен проходить. Потом кивнул мне и скрылся за дверью, плотно прикрыв ее.

– Заключенная Бауэр отконвоирована в зону посещений с целью духовного визита, – передал он по рации, прежде чем исчезнуть из виду.

С целью духовного визита? Значит, вот что это такое? Я не была уверена, каким окажется посещение, но не могла назвать свое душевное состояние типичным для подобных визитов. В моей душе царило смятение.

Я вдруг заметила, что раскрываю Карен объятия. Мы с ней обычно обнимались при встрече, этот жест казался совершенно естественным. Встретиться и не обняться было бы гораздо более неловко. Такой поступок свидетельствовал бы о моей душевной ожесточенности. Иисус обнял бы ее, подумала я.

– Вы приехали! – Я услышала в ее голосе удивление и облегчение. И поняла, что она понятия не имела, с кем на встречу ее вели. Не представляла даже, приеду я или нет. – Спасибо, – тихо добавила Карен.

Я слегка улыбнулась, но промолчала. Мы взяли пластиковые стулья и поставили их по обе стороны от маленького пластикового столика в одной из комнатушек.

– Вы знаете, где сейчас мои дети?

– Четверо – в патронатных семьях. Не знаю, нашли уже Эндрю или нет. А Деэнн по-прежнему у ваших родителей, – серьезным тоном ответила я.

Секунды бежали, а мы молчали, не глядя друг другу в глаза.

– Наверное, вы уже знаете, что случилось, – не выдержала Карен.

– Знаю, но немногое, – я сложила руки на коленях.

Молчание.

Карен посмотрела в пол, затем вскинула глаза на меня. С виду она нервничала, но это еще не значило, что она переживает. Ни слез, ни признаков стресса или раскаяния. Я внимательно смотрела на нее и ждала. И ощущала присутствие Бога в комнате. Я знала, Он рядом: я чувствовала необъяснимое спокойствие и здравость рассудка. Наверное, эмоции нахлынут потом, когда я покину тюрьму. Но в тот момент мой дух был безмятежен.

– Что произошло? – шепотом спросила я.

Карен взглянула на меня, протяжно вздохнула и начала рассказывать о страшном вечере, когда погибла Ханна.

– Я разозлилась на нее за что-то. Уже не помню, за что именно. Мы стояли на верху лестницы, я велела ей спуститься. Она плакала, пререкалась и не двигалась с места. Я толкнула ее к лестнице, и она скатилась по ступеням до площадки у входной двери. И закричала, а я взбесилась, кинулась к ней, велела заткнуться, прекратить визг. Она все плакала и кричала, и я стала пинать ее ногами – на мне были туфли с твердой деревянной подошвой, я пинала ее сильнее и сильнее, пока не услышала, как хрустнула ее голова, и не увидела, как ее лицо исказилось. По-моему, я проломила ей череп. Тогда она перестала визжать и только лежала неподвижно и стонала.

Я слушала в ужасе, но сидела не шевелясь. Карен деловито и обстоятельно вела рассказ. Ни слез, ни видимой душевной муки или травмы. Только четкое, явно бесстрастное перечисление событий. Невероятно.

– Я не знала, что делать, – ровным тоном продолжала она. – Понаблюдала за ней с минуту, поняла, что у нее серьезная травма. Крикнула остальным детям, чтобы оставались наверху и не смели спускаться. Потом подхватила Ханну на руки, отнесла в спальню на нижнем этаже и положила на кровать. Сбегала наверх, убедилась, что все дети там, запретила им покидать комнаты. Вернулась посмотреть, что с Ханной. Она почти не издавала звуков, из уха сочилась кровь. Сразу было видно, что она в тяжелом состоянии, – Карен умолкла.

Я знала расположение комнат. И легко могла представить себе место трагедии, – этого безумного насилия.

– Если вы поняли, что ей настолько плохо, почему же не вызвали «скорую»?

Хотя зачем спрашивать? Я уже знала ответ.

– Я боялась. Я же видела, что она, наверное, не выкарабкается, или ущерб будет настолько велик, что… словом, я запаниковала.

– И как же вы поступили?

А я правда хочу знать?

– Схватила желтое одеяло, завернула ее и оставила на постели, пока дети не улеглись спать, – Карен рассказывала и нервно потирала пальцы, глядя на них так, словно надеялась отыскать там какое-то утешение.

– Что вы сказали детям? – спросила я.

Боже, почему я так спокойна?

– Сказала им, что Ханне очень плохо, так что ей пришлось лечь пораньше. И запретила им спускаться: той ночью все должны были спать наверху, – Карен посмотрела в пол, потом на шлакоблочную стену и, наконец, на меня, ожидая вопроса. Пыталась сосредоточиться? Или отвлечься от воспоминаний о том, как набросилась на Ханну?

– И что же вы сделали потом?

– Еще раз проведала Ханну. И поняла, что она умерла. Я не знала, что делать. Не могла же я оставить ее там, на кровати. Куда мне было ее девать? Увезти ее было некуда. Да я и не хотела отпускать ее далеко. Хотела, чтобы она осталась рядом. Я взяла большой черный пакет для мусора, согнула ее и засунула туда, потом унесла в гараж и там оставила под каким-то столом, – Карен потупилась, потом откинулась на спинку стула. Казалось, рассказав мне обо всем, она каким-то образом избавилась от страшной тяжести, которую долго носила в себе. Она глубоко вздохнула и посмотрела на меня.

Мне не хотелось избавлять ее от этого бремени. Хотелось, чтобы оно раздавило ее.

Минуту мы сидели молча, я вглядывалась в ее бледное лицо и думала: Боже мой, это же правда! Все это случилось на самом деле.

– Почему же вы так и оставили ее там, не похоронили… и вообще? – У меня не укладывалось в голове, о чем я ее спрашиваю. Моему внутреннему голосу хотелось завизжать, дать себе волю, закричать хоть что-нибудь. Но благодаря Святому Духу мне удавалось сохранять спокойствие. Я знала, что это Он. Мое спокойствие не означало, что я отвергаю реальность случившегося. Я прекрасно понимала: ужасная история, которую я выслушала, – чистая правда.

Карен сказала:

– Я просто не могла заставить себя к ней прикоснуться. Много недель после этого я, уложив детей спать, уходила в гараж, садилась там на складной стул и говорила с ней. Не знаю, зачем. Мне просто так было надо. Спустя какое-то время я уже представить себе не могла, что ее там не будет. Я держала ее при себе и знала, где она, – Карен слегка покачала головой. По-видимому, она все еще пыталась найти объяснения тому, почему оставила Ханну в гараже.

– А что вы сказали детям? Как вы им объяснили, где их сестра? – Я знала, что наше время истекает. Часы посещения почти закончились, скоро надзиратель придет за Карен.

– Утром я объяснила им, что она плохо вела себя и ей пришлось уехать жить к другу.

– И больше они никогда о ней не спрашивали? – уточнила я.

– Нет. Вообще-то нет. А когда пытались, я напоминала им, что она живет в другом месте, – Карен принялась ковырять ногти.

– И вы обо всем рассказали полиции?

– Да. Они приходили в тюрьму в Ласке и сделали запись моего признания.

Карен требовалось изгнать из своих мыслей и воспоминаний то, что она натворила почти десять месяцев назад. Но мне не верилось, что она излила душу. Она не плакала, не дрожала, не заламывала руки. Как будто бы даже испытывала облегчение оттого, что все наконец открылось. Но раскаяния я не заметила. Неужели она настолько оцепенела и ожесточилась за прошедшие месяцы? Как она могла совершить такое страшное преступление, так долго прятать тело и хранить свою тайну от всех?

Как бы тяжело ни было слушать ее рассказ, какими бы шокирующими ни оказались ужасные подробности случившегося, я не расплакалась, не взорвалась и не убежала. Уйти я не смогла бы, даже если бы захотела: помещение охранялось, требовалось ждать пять-десять минут, когда придет надзиратель. В такой ситуации спастись бегством я не могла. Пришлось остаться и дослушать Карен. Узнать про кошмар, от которого ей никогда не очнуться.

– Понимаю, я крупно влипла, – вдруг выпалила она.

Так ее тревожат собственные неприятности? А не то, что она лишила жизни родную дочь? Неужели все годы жестокостей, которым она подвергала Ханну под влиянием наркотиков, алкоголя и дурного общества, ничего не значили? Убийство дочери – «крупно влипла»? Это же дикость! Мы говорили о злодеяниях, жестокостях и убийстве, а Карен думала лишь о том, как «влипла» она сама.

Больше года назад я сообщала сотрудникам УДС, что беспокоюсь за безопасность Ханны. Мне напомнили, что больше я не опекаю детей Бауэр. Детей вернули матери, за ними присматривает Управление. А теперь мои худшие опасения подтвердились. Я потрясенно, не веря, качала головой.

Этого не может быть. Я вовсе не сижу напротив Карен Бауэр и не слушаю, как она убила свою пятилетнюю дочь. Милую малышку, которую в нашей семье все обожали. Все это слишком чудовищно. Слишком безумно. Этому зверству не должно быть места в моей жизни.

И все-таки оно было.

Карен спросила, известно ли мне что-нибудь об остальных ее детях. Я ответила отрицательно. Тогда она сообщила, что ее только что приговорили к двум годам женской тюрьмы в Ласке за крупную кражу. До меня вдруг дошло: нехорошо, что Карен выкладывает мне все подробности. Может, сейчас ей от этого и легче, но вскоре вмешаются адвокаты и будут недовольны тем, что признательные показания выслушала мирянка-капеллан, опекавшая детей Карен. Пора заканчивать.

– Карен, мне пора домой, к семье.

– Вы приедете ко мне снова? – дрогнувшим голосом спросила Карен. – Здесь так тяжело, и никто не хочет навещать меня. Ни родители, ни друзья.

Какие-такие друзья? Я знала, что многие из тех, с кем она общалась, наркоманы. С какой это радости им приезжать в тюрьму? А другие наверняка разозлились, узнав, что она натворила. И кто же будет навещать ее? Я. Господи, зачем ты призвал меня для этой цели? Кто я такая?

– Да, я постараюсь приехать снова. Для меня это нелегко. Мои близкие не хотят этого, но я попробую.

Все это слишком чудовищно. Слишком безумно. Этому зверству не должно быть места в моей жизни. И все-таки оно было

Я нажала кнопку внутренней связи на стене и попросила надзирателя прийти за Карен. Нам оставалась пробыть наедине всего несколько минут. Хоть я и считала, что Карен ожесточилась сердцем, я видела облегчение в ее глазах: теперь ей было больше незачем скрывать правду. Я спросила, можно ли мне помолиться вместе с ней. Она кивнула, я взяла ее за руки. Я молилась о том, чтобы истина открылась и чтобы Бог явил Карен свою милость и любовь, ибо она стремится к Нему. Моей молитвой руководил Святой Дух, в этом я не сомневалась. Пока мы молились, меня вдруг поразила ужасная мысль: я держу за руки убийцу, отнявшую жизнь у Ханны.

Мой голос дрогнул. Я поняла, что мне надо скорее укрыться в своей машине, где можно вдали от всех выплакаться Богу. Сердце переполнилось до отказа, больше оно ничего не могло вместить. Меня затошнило, словно я выпила отраву. Требовалось срочно найти ведро. Ему должен был уподобиться Господь. Только он мог совладать с таким злом.

После того как я произнесла «аминь», мы с Карен поднялись и молча направились к двери. Мы слышали, как одна за другой отпираются двери, как по лабиринту коридоров к нам идет надзиратель. Пока открывались двери зоны посещений, мы еще раз обнялись.

Карен уже выходила в дверь, когда я спохватилась:

– Да, еще вопрос!

– Какой?

– Почему вас держат в тюремной больнице?

Поколебавшись немного, она отвела глаза и ответила:

– Потому что мое дело получило широкую огласку, а еще… я беременна. Пятый месяц.

III. Последствия

11. Важнейший из вопросов

Мы все – я, Эл, Сэди, Хелен и Чарльз – в молчании вышли из дома и сели в машину. Над нами свистал обычный для Вайоминга надоедливый ветер, но этим утром он казался теплым и уютным одеялом. Мое сердце, застывшее в сокрушительном горе, нуждалось в этом утешении.

Мы пристегнули ремни и приготовились к печальной поездке на похороны Ханны. По шоссе вдоль реки Норт-Платт в сторону кладбища Натрона-Мемориэл-Гарденс мы ехали все так же молча. Никто из нас не был готов принять реальность злодеяния, убившего Ханну. Двадцатиминутная поездка оказалась слишком короткой. Нам требовалось больше времени.

Двенадцать дней прошло с тех пор, как я навестила Карен в тюрьме и выслушала ее шокирующие откровения. Представляет ли она похороны своей дочери сейчас, сидя у себя в камере? Горюет ли о ребенке, которого у нее больше нет только из-за ее насильственных действий? Что думает о ребенке, которого сейчас носит под сердцем, – о ребенке, которого никогда не сможет вырастить сама?

Мне вспомнились времена, когда я возглавляла Центр помощи. Однажды вечером я, возвращаясь домой, вела машину по одной из наименее оживленных боковых дорог и остановилась у перекрестка, среди полыни, грязи и сухой травы. Наступали сумерки, я подняла глаза к небу. На нем сгущались серые тучи.

В этот момент я испытала то, что назвала бы видением. Завороженная, я видела длинную лестницу, уходящую в небо, к Иисусу, стоявшему у низкой колонны. Сверху на колонне лежало обмякшее безжизненное тельце новорожденного ребенка. У меня заколотилось сердце, когда я увидела саму себя, взбирающуюся по лестнице. Когда я приблизилась к Иисусу, он поднял безжизненного младенца с колонны и протянул мне – словно преподносил.

Внезапно рядом с первым видением возникло второе: та же лестница, та же колонна, тот же безжизненный младенец. Но теперь я видела, как я сама поднялась по лестнице, приблизилась к колонне, взяла на руки младенца и смиренно преподнесла его Иисусу. Он прижал его к груди и улыбнулся мне. Видения растаяли.

Мне не требовалась помощь, чтобы истолковать увиденное. Я точно знала, о чем говорил Иисус. Мне дали выбор. Я могла или отрицать, что убила своего нерожденного ребенка, сделав аборт в семнадцать лет, или положить истину в виде исповеди к ногам Иисуса и получить прощение. Я выбрала исповедь и прощение, преподнесла Ему свой грех, и Он, простив меня, указал и другим путь к прощению. Так я получила подтверждение тому, что призвана возглавить Центр помощи при нежелательной беременности.

И вот теперь, по пути на похороны Ханны, мне пришлось признать, что мой грех ничем не отличается от греха Карен. Мы оба убили своих детей. Могло ли прощение ожидать и ее? Я знала – да. Бог всегда прощает нас, если мы просим об этом. Прощу ли я ее, как Иисус простил меня? Как бы мне ни хотелось верить, что я смогу, я остро сознавала, что осуждаю ее. И, сидя в машине, просила Господа помочь мне простить ее так же, как была прощена я сама.

Мы въехали на кладбище и припарковались за вереницей машин. Стоило выйти, и меня захлестнул сырой запах земли и свежескошенной травы. Метрах в десяти впереди на ветру парусил холщовый навес светло-кремового цвета. Под навесом стоял белый гробик. Два знакомых мне пастора из нашей общины стояли бок о бок возле навеса, держа в руках Библии. Вокруг постепенно собиралась толпа, люди возлагали цветы на траву. При виде маленького гроба у меня защемило сердце. Для кого-то сегодня этот кошмар завершится. Но я была еще не готова подвести под ним черту. В моем сердце зияла рваная рана.

Эл повел нас к могиле, и вдруг какой-то человек отделился от толпы и направился к нам. Его темные очки бликовали на солнце, поэтому я не сразу его узнала, но он, подойдя ближе, снял очки. Брат Карен. Я познакомилась с ним в тот же день, что и с Ханной: она жила у них с женой, пока сама Карен лежала в больнице после рождения Элли. И еще я не раз возила Ханну к нему в гости. Он шел ко мне так целеустремленно, что Эл выступил вперед, заслонив меня. Но в нескольких шагах он раскрыл объятия, крепко прижал меня к себе и заплакал.

– Мне так жаль. Я знаю, вы старались.

От его слов у меня дрогнуло сердце, я ответила сквозь слезы:

– Мы все старались. Соболезную вашей утрате.

Он перевел взгляд на Эла и детей.

– Спасибо вам всем, – и он, утирая слезы, повернулся и направился обратно к небольшой толпе. Мы медленно двинулись следом.

Вдалеке, в стороне от толпы, я заметила трех сотрудников УДС. Уверена, их присутствие на похоронах было данью уважения. В нашем сообществе многие были возмущены действиями УДС и считали его сотрудников виновными в трагедии. В одной из присутствующих я узнала Эллен. Мысленно я вернулась в то время, когда мы вместе с Эллен и Карен составляли шестимесячный план передачи детей под опеку их матери. Именно ей, когда она была готова представить наш план суду, сообщили, что судья распорядился отослать детей домой в тот же день.

Я переглянулась с Элом, зная, что он поймет мое желание поговорить с сотрудниками УДС, и подошла к Эллен. Мы обнялись и заплакали.

Эллен сдавленно прошептала:

– Мы старались… Вы старались.

Я посмотрела на ее начальника, стоящего рядом. Как мать патронатной семьи, я знала его за долгие годы работы, сочувствовала ему и относилась со всем уважением. Я шагнула к нему, он опустил голову, избегая смотреть мне в глаза, и заплакал.

– Не надо, – прошептала я, вытирая свое заплаканное лицо. – Мы слишком давно знаем друг друга. Взгляните на меня, – он поднял голову, и я увидела его лицо, мокрое от слез.

– Мы все выдержим и больше ничего подобного не допустим, – сказала я. Он коротко кивнул, я обняла его. Уткнувшись лицом в мое плечо, он всхлипывал и дрожал, но так и не решился поднять руки и обнять меня в ответ. Он был сломлен. Минуту я постояла, не разжимая рук, а потом, услышав, что один из пасторов обратился к скорбящим, вернулась к семье.

Я никак не могла избавиться от мыслей о маленьком тельце Ханны, на долгие месяцы засунутом в черный мусорный мешок. И не сводила глаз с белого гробика. Тьма всегда жаждет вытеснить свет. Я ей не позволю. Пока скорбь, словно цунами, рвала в клочья мою душу, я закрыла глаза и попросила Бога вытеснить образ убитой Ханны другим, с Ханной в Его объятиях. Я твердо верила, что к Нему в руки она попала в тот же миг, как испустила свой последний вздох. Она с Ним, в лучшем месте из всех возможных. Где больше нет страха. Нет боли.

Служба завершилась молитвой. Последними словами пастора были «ступайте с миром».

Тьма всегда жаждет вытеснить свет. Я ей не позволю

Пока скорбящие расходились, к нам через толпу пробрался отец Ханны. Я узнала его: несколько раз он привозил Ханну после того, как забирал ее к себе в гости.

– Спасибо вам за все, что вы сделали для Ханны, – срывающимся голосом произнес он, повернулся и ушел.

Затем мы с Элом и детьми стали искать детей Бауэр, чтобы обнять и утешить каждого из них. (Эндрю нашли в доме одной из подруг Карен.) При виде их горестных лиц мое сердце обливалось кровью. Мы пожали руки пасторам и поблагодарили их за слова надежды и спасения. И наконец, следуя за многими другими, мы зашагали обратно к нашей машине.

Через несколько дней Карен должны были перевезти из следственного изолятора в тюрьму. Я пообещала рассказать ей о похоронах, поэтому запланировала посещение на следующий день.

И вот я опять сидела в комнате для посещений и ждала Карен. В памяти всплывала цепочка событий: телефонный звонок, известивший меня о смерти Ханны, первое свидание с Карен и ее признание в беременности восьмым ребенком, сцены похорон. Слишком много всего, чтобы осмыслить за такой короткий срок. Лязг замков на дверях во внутреннем коридоре вернул меня в настоящее.

Нам предстояло встретиться вновь. Готова ли я? По крайней мере, не так встревожена, как во время первого приезда.

Карен, бледная как полотно, вошла в дверь и побрела ко мне. Я обняла ее, надзиратель ушел, заперев нас в комнате.

– Как ваши дела?

Карен пожала плечами.

– Ничего, только прошлой ночью совсем не спала. Спина не дает покоя, в больничной камере холодно. А когда с тебя не спускают глаз, опасаясь самоубийства, лишнего одеяла у них не допросишься.

– А у них есть причины опасаться?

– Вряд ли, но такова здешняя политика – из-за моего преступления и гормональных изменений во время беременности, – Карен говорила ровным, почти безжизненным тоном.

– Может, днем получится вздремнуть, – в этой ненормальной обстановке мое замечание прозвучало на удивление нормально.

– Вы были вчера на похоронах? – спросила Карен, поерзав на стуле.

– Да, была, – волна горя снова окатила меня, на несколько мгновений лишив дара речи.

Карен легко побарабанила пальцами по столу.

– Расскажете, как все прошло? Кто там был? Все мои дети приезжали? С кем они? Как у них дела? – Она с нетерпением ждала моих ответов, на ее глаза навернулись слезы. Я поняла, что ей хочется подробностей и картины в целом. И сделала глубокий вдох.

– День был ветреный, но славный, – и мы обе улыбнулись: в Каспере почти всегда ветрено. – Заупокойная служба прошла на кладбище. Людей было много: ваши дети, родители и брат, два пастора, представители УДС, наша семья, отец Ханны и, кажется, его родственники. Пасторы произнесли красивую речь. Кто-то пожертвовал для Ханны прелестный белый гробик, – я сделала паузу, увидев, как по ее щекам катятся слезы.

– Все было хорошо. Красиво, – я поняла, как отчаянно ей хотелось, чтобы Ханна упокоилась как подобает, с погребением и исполненной смысла службой. Мне стало ясно, что Карен тоже готова успокоиться. Смерть Ханны стала потрясением для всех, но не для нее: для Карен эта смерть была тяжким бременем, которое она носила почти год. Темные тени у нее под глазами сказали мне, что она дошла до точки – и готова покончить со всем разом.

С убийством. Ложью. Скрытностью.

Я придвинулась к ней. Мы обе были готовы к разговору. Больше нам было ни к чему прятаться по безопасным углам.

Я рассказала, что все ее дети были принаряжены и выглядели хорошо, и что я обняла каждого из них. Она улыбнулась. Потом мы снова помолчали. У меня в голове вспыхивали воспоминания о Ханне. Ее ослепительная улыбка и сияющие глаза. Ее умение удивляться и любовь к ласке. Я вдруг осознала, что за время этого разговора Карен ни разу не упомянула имени Ханны. Горе подкрадывалось, завладевало моим сердцем. Горло распирало от сдавленных рыданий. Я смахнула слезы, не давая им пролиться. Нельзя было дать им волю. Не сейчас. Не здесь.

Наконец Карен нарушила молчание.

– Знаете, я ведь хотела приехать, но меня не отпустили.

Я не поверила своим ушам.

– Вы что, действительно думали, что вас отпустят? Что власти разрешат вам выйти отсюда, пусть даже в наручниках и под усиленной охраной полиции? Это же вы отняли у нее жизнь. Вы бы все кладбище переполошили, – я поняла, что начала говорить громче, более возбужденно, обличительным тоном, и умолкла, чтобы взять себя в руки.

– Я не говорю, что хотела стоять у могилы. Просто надеялась посмотреть издали. Из полицейской машины.

Я уставилась на нее, потом отвела взгляд, слишком растерянная, чтобы ответить.

Вновь воцарилось молчание.

Карен прокашлялась.

– За то, что я натворила, ведь не бывает прощения, да?

От ее слов я вздрогнула. Прощения? Говорить о нем я пока еще была не готова. Еще слишком свежи потрясение и горе. Как же ей ответить? Прощение – за убийство Ханны? От кого она хочет прощения?

– Чьего прощения?

– Божьего.

Я откинулась на спинку стула и ждала, когда Господь подскажет мне слова. Они должны были исходить от Него. Должны быть Его истиной, а не моим суждением.

– Да. Прощение есть… даже за то, что натворили вы, – я произносила эти слова и сама же поражалась их истине. – Уверена, сейчас Бог скорбит, потому что Он любил Ханну. Он и теперь ее любит. Но он любит и вас, – я знала, что это говорит Святой Дух, потому что мне самой хотелось только бичевать и ранить ее. – Бог в своем Слове говорит нам, что для тех, кто любит Его и смиряется перед Ним, любой грех может быть прощен. До своего обращения апостол Павел ненавидел тех, кто верил, что Иисус – Сын Божий, преследовал их, чтобы бросать в темницу, мучить и умерщвлять. Богу пришлось допустить, чтобы в жизни Павла случился переломный момент, и этим привлечь его внимание. Так и с вами. Павла ожидало прощение. И не только прощение: через него распространилась благая весть об Иисусе. Грех убийства простителен, если виновный истинно раскаивается и искренне обращается к Богу. «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи (наши) и очистит нас от всякой неправды». Это Первое послание от Иоанна, девятый стих первой главы. Да, Карен, тому, что вы совершили, есть прощение. Но его может даровать только Иисус.

Она кивнула со слезами на глазах.

У меня колотилось сердце. Мы молчали. Только Бог был способен обратиться к ней в тот момент. А у меня не осталось для нее слов надежды – кроме тех, которые я уже произнесла. И у нее не осталось вопросов. Она задала важнейший из них. И я поделилась с ней высшей истиной.

Все, что я знала наверняка, – что мне все еще больно. И я все еще зла

Я чувствовала, как мое сердце, словно целиком состоящее из горя и гнева, менялось в этой холодной комнатушке, и молила Бога поговорить с нами.

– Вы хотите обрести это прощение и надежду в Иисусе? – услышала я собственные слова.

Мое сердце заполнилось. Им владел Святой Дух. Только по воле Божьей я смогла поделиться такой надеждой. Только Его милостью я смогла поведать Карен истину про ее грех.

– Да. Я хочу принять Его в свою жизнь. Хочу впустить Его в свое сердце и молю Его о прощении.

Я протянула ей руки, она крепко сжала их. Ее ладони были теплыми и влажными от пота. Мы обе склонили головы, и я сказала, что научу ее простой молитве. В ней не было ничего сложного. Никаких заучиваний. Я объяснила Карен, что все мы – грешники, и нам нужен Спаситель. Мы должны принять Иисуса как Сына Божьего, сошедшего на землю, чтобы мы обрели в Нем спасение, надежду и прощение. И я взмолилась: «Войди в мое сердце, Господи. Спаси меня и прости мне мои грехи. Я люблю Тебя и хочу следовать за Тобой. Аминь».

Карен повторила мои слова, и, казалось, действительно просила у Бога прощения для себя. Сомневалась ли я в ее искренности? Я думала об этом, но знала Бога достаточно хорошо, чтобы понимать: не мне спрашивать об этом и не мне отвечать. Это касается только Карен и Бога. Я не сомневалась: Бог услышал ее молитву. Не сомневалась: Он способен спасти и простить ее. Я сделала свое дело. Поделилась с Карен благой вестью и помолилась вместе с ней. Способна ли и я прощать так же свободно, как Бог? А это уже касается только Бога и меня. И мне была ненавистна мысль, что ответа я пока не знаю. Все, что я знала наверняка, – что мне все еще больно. И я все еще зла.

12. Непредвиденные затраты

Несколько дней после похорон в нашем доме висела скорбная тишина. В голове у меня мелькали сцены на кладбище. Дорога, холмик свежей земли среди травы, плачущие дети Бауэр, сотрудники УДС поодаль от остальных скорбящих – все это чередой проплывало перед моим мысленным взглядом, будто на медленной, никогда не останавливающейся карусели. Оставаясь одна, я часто плакала.

Каждый день я надеялась на исцеление, которое вернет мою семью к привычной жизни. По ночам я слышала приглушенные всхлипы из детских спален. Для кого-то, может, похороны и подвели черту. Но не для меня. И не для моей семьи. Переживем ли мы все это хоть когда-нибудь? Казалось, всю нашу семью сбил грузовик. Лежа на дороге, все мы мучились, истекали кровью и не могли помочь друг другу. Я понимала: нам нужна чья-то помощь, чтобы разобраться с нашей болью. Помочь нам должен человек, которому мы смогли бы довериться, способный убедить нас излить душу.

Я созвонилась с Роном, христианским психологом-консультантом, и он пригласил нас всех к себе в приемную после окончания рабочего дня. И пообещал дать нам всем столько времени, сколько понадобится. Детям не хотелось ехать, но они согласились. Рон расставил по кругу складные стулья, начал с молитвы, а затем предложил всем нам рассказать о своих чувствах. Каждому из нас было мучительно, но полезно услышать, что чувствуют и думают остальные. Кротость и мягкий голос Рона сгладили неловкость. Мы говорили и плакали полтора часа, а потом обняли на прощание Рона и в молчании вернулись домой.

Снова потянулись дни, пока однажды утром в день уборки не зазвонил желтый телефон на стене. Чарльз пылесосил, сквозь шум я услышала, как он зовет: «Мам, телефон!» Я поспешила в кухню, сняла трубку и крикнула в нее, пересиливая рев пылесоса: «Алло!»

Тихий голос на другом конце провода был едва слышен. Я потащила телефон на витом шнуре через кухню в угол, подальше от пылесоса.

– Алло! – повторила я. – Простите, не расслышала!

– Привет, это Рене, подруга Карен.

Я несколько раз виделась с Рене, встречалась с ней на похоронах – в тот раз мы поздоровались, обнялись и разошлись. Зачем она мне звонит?

Обхватив трубку сложенной ковшиком ладонью, я понизила голос.

– Привет! Как дела?

Молчание, потом тяжелый вздох. Я собралась с силами. Но выслушивать ее мне уже не хотелось.

Рене нервозно зачастила:

– Неловко беспокоить вас по такому поводу, но Карен написала мне и спросила, не могу ли я собрать все вещи в ее доме и отдать их на хранение, как только полиция закончит расследование и откроет доступ в дом. Хозяин хочет вывезти их как можно скорее. А в доме их полным-полно: одежда, игрушки, посуда, постельное белье…. Месяц хранения я оплачу. И все. Больше я не хочу иметь к Карен никакого отношения. Да и это делаю только ради ее детей. Насколько я понимаю, кроме вас, с ней больше никто не общается.

– Вы не могли бы мне сказать, где?.. – попыталась вклиниться я.

– Только скажите ей: я заплачу за один месяц. Я даже этого делать не обязана, но там есть вещи, которые могут понадобиться детям. Вывозить их из хранилища придется кому-нибудь другому, – она говорила вежливо, но твердо. Она всегда производила на меня впечатление порядочного человека с добрым сердцем. Я чувствовала, что дети Бауэр ей небезразличны, я слышала, как она пыталась добиться опекунства над несколькими с тех пор, как стала известна участь Ханны. В прошлом Карен рассказывала, как Рене помогала ей. Мне было ясно, что Рене до сих пор ведет мучительную внутреннюю борьбу, пытаясь справиться с потерей Ханны. Эта борьба была мне слишком хорошо знакома.

У меня в голове роились вопросы. О чем только думала Карен? Кто, по ее мнению, должен был заняться ее имуществом? Что станет с ним, когда истечет этот месяц? Я даже не знала, что сказать.

– Спасибо, что известили, – мне хотелось проявить любезность. – Я… что-нибудь придумаю.

Зачем я это сказала? С какой стати взяла ответственность на себя?

– А где находится это хранилище? – я уже прикинула, что на поиски выхода у меня есть дней тридцать.

– В западной части города. У меня есть знакомый с пикапом, он вывезет вещи, если будет знать, куда. Я дам вам его имя и номер. И впредь я не хочу иметь к этому никакого отношения.

– Спасибо за ваш звонок. Это было любезно с вашей стороны.

Она не ответила.

Я снова услышала все тот же голос, побуждающий меня согласиться… Жаль, этот голос не выбрал кого-нибудь другого

Я раздраженно положила трубку. С чего я взяла, что это моя ответственность?

Родные Карен смогут забрать вещи из хранилища, если захотят. А если нет, уверена, это будет далеко не первый случай, когда вещи оставили на хранение, но так и не приехали их забрать. Это не мое имущество. И не моя проблема.

Брюзжание только усиливало мою досаду. Я попыталась побыть самой себе психологом. Что произошло с этой ответственностью – ее на меня взвалили или я сама взяла ее на себя? Я снова услышала все тот же голос, побуждающий меня согласиться. Тот самый, который спрашивал: «А Я согласился бы принять звонок от Карен?» Жаль, этот голос не выбрал кого-нибудь другого. Ничего хорошего от своего участия в этом деле я не ждала.

Неделю спустя из разных источников я узнала, где живут дети – их разобрали по своим домам друзья и родные. Как ни странно, УДС вообще не отвечало на звонки. Ни автоответчик, ни голосовая почта – оставьте сообщение… Одни бесконечные гудки.

Написала Карен: просила еще раз ее навестить. Ее перевели в женскую тюрьму в Ласке и звонить оттуда не позволяли: только писать. Из того же письма я узнала, что скоро ее переводят обратно в местную тюрьму для встреч с адвокатами и что она будет звонить мне, когда сможет.

Однажды вечером она позвонила. На следующий день я решила съездить в тюрьму после того, как привезу детей домой из школы. Не желая лишний раз травмировать их упоминанием о том, к кому я еду, но чувствуя себя так, будто удираю на спецзадание, я объяснила им, что съезжу в город по делам и заодно заскочу в тюрьму.

В бланке для Джин я записала: цель приезда – духовный визит. Я шла ко входу для посетителей с тяжестью в груди. Взяться за дверную ручку я решилась не сразу. А когда все-таки взялась, я словно истратила все силы, чтобы потянуть дверь на себя. Это напомнило мне о том, как я на самом деле слаба без Бога. Словно удар током, мрачное предчувствие пронзило меня, когда за моей спиной захлопнулась прочная дверь.

Почему я так встревожена? Где же Божий покой, который не покидал меня при первом и втором посещениях? Моя скорбь по Ханне и старания простить Карен рвались на поверхность. Ожидая между дверями, я молилась вслух: «Господи, будь со мной». Через несколько секунд на двери передо мной щелкнул замок.

Я вошла в коридор, ведущий к особой зоне посещений с перегородками из шлакоблоков, и направилась к закрытой двери в другое помещение, откуда доносились приглушенные голоса. Одного из заключенных, видимо, навестил адвокат, религиозный лидер или мирянин-капеллан. Когда одновременно происходило несколько посещений, двери отпирались и запирались для каждого отдельно. Я вдруг поняла, что на этот раз не хочу очутиться в замкнутом пространстве вместе с Карен. Я боялась расплакаться или наговорить жестоких слов.

У меня участились пульс и дыхание. Я уже не хотела этого посещения, но было слишком поздно: с минуты на минуту передо мной должна была появиться Карен. Может, мое настроение изменится к лучшему, как только я увижу, что она идет ко мне? Я села на синий пластиковый стул лицом к застекленному окошку в двери и стала ждать, готовая следовать наставлениям Господа во все время визита.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Я взглянула на часы. Не опоздать бы домой, чтобы приготовить ужин вовремя.

Послышался шум рации, и наконец сквозь окошко я увидела Карен. Надзиратель взялся за передатчик и нажал кнопку.

– Диспетчер, будьте добры, откройте дверь зоны особых посещений.

Щелкнул замок, я поднялась, чтобы поприветствовать Карен. Наши глаза встретились, она быстро улыбнулась мне, и я ответила такой же мимолетной улыбкой. Мы шагнули друг к другу и обнялись. Ее объятия были крепкими и, как мне показалось, искренними.

– Как вы себя чувствуете? Шевеления частые? – Мне хотелось руководить разговором, и я начала с очевидного.

– Нормально. Опять в тюремной больнице. Скука ужасная. Одна медсестра сказала, что это не только из-за моей беременности, но и по соображениям безопасности. Мне было бы слишком рискованно оставаться в общей камере или даже в жилом блоке.

Мне и в голову не приходило, что Карен в тюрьме может грозить опасность, но оказалось, что такое вполне возможно. Заключенные часто ненавидят детоубийц и тех, кто жестоко обращается с детьми. Об их реакции я не подумала.

– Вы узнали что-нибудь о детях? – Карен сидела ссутулившись, ее волосы выглядели неопрятно, она нервно крутила пальцами.

– Почти ничего. Все они в разных домах. Насколько мне известно, сейчас уже в патронатных. Никто мне ничего не сообщает, дозвониться до УДС невозможно – там не подходят к телефону. Говорят, они закрыты до окончания следствия. Уму непостижимо! Есть же патронатные семьи, которым необходимо поддерживать с ними связь. Я знаю, у них проходят строгие проверки, и, видимо, предстоит тщательное дознание. Общественность возмущена. Вы наверняка читали об этом в газетах. В городе я слышу об этом повсюду. Люди, которые знают, что у нас патронатная семья, останавливают меня прямо на улице и начинают расспрашивать.

Карен уставилась на меня. На какое-то время она перестала быть центром внимания. Главным виновником оказалось УДС. Я обнаружила, что мое острое недовольство сбоем в работе социальной системы Каспера породило странное чувство жалости к Карен – как будто трагедию можно было предотвратить, если бы ей не вернули детей преждевременно. В моей душе шла борьба с переменным успехом, вызывающая растерянность. УДС не убивало Ханну. Ее убийцу я только что обнимала.

Мы снова умолкли. Слишком многое требовалось осмыслить. У нас обеих множились вопросы. С какого начать? Насколько удобно задавать их? Возникнут ли юридические проблемы, если мы их зададим – и получим ответы?

Я рассказала Карен про звонок Рене. Карен спросила, смогу ли я оплатить еще месяц хранения, пока она не придумает, как быть.

Этой просьбой она раздосадовала меня.

– Карен, снова платить за хранение вещей не имеет смысла. Неужели никто не может просто забрать их к себе на время? Ваши родные, друзья?

Она качала головой. Нет, желающих не найдется. Ни единого.

– Только вы поможете мне, – она не умоляла. Просто констатировала факт.

– Посмотрю, что можно сделать. Я не могу позволить себе тратить деньги на хранение. Эл будет недоволен. Вообще-то мне пора. Можно, я помолюсь за вас перед уходом?

Мне хотелось поскорее покинуть тюрьму. Здесь меня что-то угнетало. Что это – моя совесть, Бог или отсутствие ответов? Я нажала кнопку динамика на стене, зная, что до прихода надзирателя мы еще успеем помолиться.

Я взяла Карен за руки и помолилась о защите душ ее детей, о явлении истины и о том, чтобы Бог обратился к духу Карен и она научилась доверять Ему. Она поблагодарила, и мы молча дождались, когда придет надзиратель – отвести ее обратно в тюремную больницу.

Дойдя до парковки, я излила свое раздражение Богу.

– Чего Ты от меня хочешь? Ты даешь мне Карен, которая убила свое дитя! А я любила этого ребенка! Мои близкие обижены, недовольны и несчастны, когда я общаюсь с Карен. Я хочу помочь ее детям, но все они в других семьях. Под чью опеку они попадут потом? И у Карен скоро родится еще ребенок. А УДС не отвечает на звонки! Я не могу поговорить даже о двух моих подопечных! А Карен может грозить высшая мера, она сама сказала, а теперь еще и газеты начнут трубить! Когда же я наконец отдохну от всего этого?

Я жаловалась и молилась, выезжая с парковки и устремляясь к дому.

Зная, что опаздываю, я влетела в дверь. Попытка вести себя как ни в чем не бывало, будто я и не ездила в тюрьму, далась мне с трудом. Помедленнее. Успокойся. Шагом, а не бегом. Веди себя, как в любой другой день. Притворства я терпеть не могла. Оно словно отделяло меня от всего мира.

Я принялась выставлять кастрюли и сковородки и кухонного шкафа.

Эл ходил за мной по пятам, жуя крекеры.

– А мы уже гадали, когда ты вернешься. Все проголодались.

– Извини. Я… хм… заболталась кое с кем.

Эл уставился на меня и перестал жевать. Избегая встречаться с ним взглядом, я открыла холодильник.

– Заболталась? С кем? – Он догадался, где я была. Хоть я и притворялась, будто веду себя как всегда, под этой маской я была взвинченной и беспокойной. – Ну и о чем вы говорили? – Эл слизал с пальцев крекерные крошки.

– Карен спрашивала, могу ли я предпринять что-нибудь с хранением ее вещей, – шепотом ответила я.

– То есть? – его ответ прозвучал резковато. Двумя широкими шагами он дошел до мусорного ведра, открыл его и затолкал поглубже пустую коробку из-под крекеров.

– Ну, скажем, что, если я привезу их сюда и сложу в гараже? Потом я могла бы их перебрать, увезти кое-что ее детям. Может, они им нужны, – я объясняла все это и не верила своим ушам. Казалось, Бог вкладывает в мои уста эти слова прямо перед тем, как они прозвучат.

Эл уставился на меня, его лицо застыло, стало холодным как камень. Его молчание было красноречивее любых слов. Я не винила его. Но я чувствовала, что Господь подталкивает меня к этому решению так же, как когда я ответила на первый звонок Карен из тюрьмы. Не я предложила служить ей таким образом – это был зов Иисуса. Похоже, Ему нравится моя добровольная помощь.

Я ответила Элу таким же пристальным взглядом. Это было противоборство, хоть и беззлобное. Эл покачал головой.

– Делай, что считаешь нужным, – он повернулся, чтобы выйти из кухни. – Ужин скоро?

Мне не хотелось признавать это, но, кажется, Бог ответил на мои молитвы. Я спрашивала, что мне делать, и Он сказал мне. Мне привезут целый контейнер вещей Карен, и… что потом? Что потом? И вообще, сколько их? Я не спросила Рене, насколько велик контейнер и полностью ли он забит. Сколько вообще могло быть вещей у Карен? И где мне взять время, чтобы перебрать их?

Я вовсю готовилась к национальному конкурсу «Миссис Интернешнл» в Техасе, и мне предстояло думать лишь о поездке. Я же все-таки «Миссис Вайоминг» – значит, должна соответствовать! Да и еще работа, семья, подопечные… Может, принять вещи и сложить их в дальний угол гаража, пока не решу, что с ними делать? Но тогда возникала другая проблема. Как объяснить моим детям, которые все еще злятся и страдают из-за убийства Ханны, откуда взялись чужие вещи в нашем гараже?

На следующий день я позвонила по номеру, который дала мне Рене, и договорилась насчет доставки. Эл был на работе, дети в школе, когда приехал знакомый Рене на своем пикапе. Как раз вовремя. Я еще успевала закинуть мешки в гараж, за нашу лодку, в надежде, что там дети их не заметят.

– Куда выгружать? – угрюмо спросил хозяин пикапа, надевая поношенные рабочие перчатки.

– Сюда, на подъездную дорожку.

Он хлопнул в ладоши.

– Ну, начали!

Кузов пикапа до краев заполняли черные мусорные пакеты. Пятнадцать, а то и двадцать. Забравшись в кузов, хозяин пикапа стал сбрасывать их на дорожку один за другим.

Шмяк! Шмяк! Шмяк! Пакеты падали на бетон, я отволакивала их в гараж. Вещей оказалось гораздо больше, чем я опасалась увидеть. Зачем только Бог дернул меня за язык и велел сказать, что я возьму их на хранение?

Выбросив из кузова последний пакет, хозяин пикапа сел в кабину и уехал раньше, чем я успела его поблагодарить. Колеса подняли клубы пыли по всему проселку. Я окинула взглядом гору пакетов, занявших половину пола в гараже. И поняла, что на них уйдет уйма времени. Замаскировать их невозможно. Их ничем не прикроешь. Нигде не спрячешь. Их много. Слишком много.

Эл и дети скажут, что я спятила. И, наверное, будут правы.

Дети обнаружили пакеты уже через несколько дней. Я постаралась объясниться, как только смогла, но их гнев, обращенный на Карен, вспыхнул вновь, как и недовольство мной – за поездки к ней и помощь. Я сопереживала им, но при поддержке Эла стояла на своем.

Спустя несколько дней меня удивил звонок из полиции: нас с Элом просили подъехать в участок и ответить на несколько вопросов. Мы согласились.

О чем нас будут спрашивать? Что мы можем сказать полиции? Карен уже призналась в убийстве Ханны. Как еще пролить свет на то, о чем им уже известно?

Но мы все равно считали своим долгом побеседовать с полицейскими, если они об этом просят. И вместе с тем чувствовали себя беспомощными. А вдруг меня спросят, что Карен сказала мне при нашей первой встрече в тюрьме? Может, наймем адвоката? Но нет, мы отказались от этой мысли.

В вестибюле полицейского участка нас встретил детектив Марш в штатском – серовато-белой тенниске и темно-серых брюках хаки. Полицейский жетон блистал на ремне. Держался детектив так же непринужденно и приветливо, как и выглядел.

– Спасибо, что согласились приехать. Понимаю, вам сейчас нелегко. Ведь дети Бауэр, насколько мне известно, некоторое время жили в вашем доме…

Он провел нас в комнату, где стояло несколько столов и стульев. Двое мужчин и женщина работали, сидя за столами. Придвинув мне стул, детектив указал на другой стул Элу.

– Садитесь. Хотите воды?

Мы покачали головами, надеясь, что не задержимся здесь надолго.

Детектив Марш подкатился на стуле к столу и сел на сиденье боком, закинув одну руку за спинку: он словно старался принять как можно более расслабленную позу, чтобы не внушать нам робость. Еще один мужчина подошел к нашему столу и сел рядом с Элом.

– Давно вы стали патронатной семьей? – задал первый вопрос детектив Марш.

– Лет шестнадцать назад, кажется, – я посмотрела на Эла, чтобы он подтвердил мои слова.

– Да, думаю, с тех пор уже шестнадцать лет прошло, – кивнул Эл.

– Дети Бауэр долго пробыли в вашем доме?

– Месяцев десять или одиннадцать, – ответила я, и Эл согласно кивнул.

– Вам известно что-нибудь об их отцах?

Незнакомый мужчина рядом с Элом склонил голову набок, в напряжении ожидая ответа.

– Нет, я виделась мельком только с одним из них, – сказала я. – С отцом Ханны.

Наш слушатель наконец представился детективом. И в свою очередь спросил, что происходило, когда суд вынес решение вернуть детей матери, и после этого события. Спросил, видели ли мы Ханну в этот период.

Внезапно я разозлилась. Нашли время спрашивать! А сколько раз я звонила в УДС, беспокоясь за Ханну? Если бы хоть кто-нибудь выслушал меня тогда и расспросил, сейчас мы бы здесь не сидели! И Ханна была бы жива и здорова! Я попыталась взять себя в руки, понимая, что полиция ни в чем не виновата.

Я объяснила, что много раз звонила в УДС и выражала обеспокоенность после того, как детей вернули домой. Там неизменно отвечали, что их регулярно навещают – всех, в том числе и Ханну, и что у них все хорошо.

– Насколько я понимаю, вы встречались с Карен в тюрьме. Вы не могли бы рассказать, о чем вы с ней говорили? – спросил детектив Марш.

– Нет, я считаю, что не вправе это разглашать, – ответила я. – Разговоры со мной, как ее духовной наставницей, были конфиденциальными.

Я полагала, что мне понадобится консультация юриста, прежде чем я смогу поделиться этой информацией.

Я знала, что Карен во всем созналась полиции тем же вечером, когда нашли тело Ханны, и поэтому считала, что мое свидетельство им ни к чему. И вспоминала услышанные от одного мудрого человека слова: «Если не знаешь, что делать, ничего не делай, пока не узнаешь». И я ничего не делала и не говорила, поскольку пока не имела ни четкого представления о происходящем, ни указаний от адвоката или от Бога.

Я упомянула, что вещи Карен хранятся у нас в гараже. Важно ли это для следствия? Детектив Марш ответил отрицательно: полиция обыскала дом Карен и разрешила вывезти остальное имущество.

Наконец расспросы закончились, детективы поблагодарили нас, и мы с Элом вздохнули с облегчением, думая, что все уже позади. Но через неделю нам снова позвонили – на этот раз частный детектив предложил нам с Элом встретиться с ним в ресторане или еще где-нибудь, где нам будет удобно.

Я вспоминала услышанные от одного мудрого человека слова: «Если не знаешь, что делать, ничего не делай, пока не узнаешь»

«Удобно»? Мы были безнадежно далеки от этого состояния. И даже не знали толком, на кого он работает – на УДС, адвокатов Карен или ее родных. Но по своей наивности мы согласились на встречу. Он расспрашивал в основном о том же, что и детектив Марш, поэтому мы повторили наши ответы.

Мы с Элом вернулись домой измотанные и раздраженные. Во что я нас втянула, когда ответила на тот роковой звонок от Карен? Я знала, что Господь побуждал меня навестить ее, но теперь меня мучили сомнения. Мало того что мой гараж занимало имущество Карен – меня не покидало неуютное ощущение, будто я нахожусь под пристальным вниманием властей.

Во что обойдется нам мое общение с Карен?

13. ДУХОВНЫЕ беседы

Карен перевезли обратно в тюрьму Ласка, на расстоянии двух часов езды от нас. Хоть я и считала своим долгом снова побывать у нее, я выждала несколько недель и лишь потом решилась на поездку.

Только Эл знал, куда я отправилась в тот день. Я не рассказывала ни детям, ни еще кому-нибудь. Я не желала выслушивать нападки или терпеть косые взгляды тех, кто не понимал моего решения навещать убийцу Ханны. В эту длинную поездку я отправилась рано утром, с большим запасом времени.

На подъездах к Ласку у меня учащенно забилось сердце. Я миновала живописные улочки, переехала через железнодорожные пути, свернула к окраине и припарковалась в заднем ряду машин у знакомого тюремного комплекса. Дважды в год за пять лет я, представитель христианской организации женских тюрем, выступала здесь перед заключенными. А теперь, чтобы иметь возможность навещать одну Карен, мне пришлось отказаться от роли приглашенного оратора, и это меня печалило.

Серая громада здания, окруженного высоким забором из сетки с колючей проволокой по верху, выглядела зловеще. Это свидание не имело ничего общего с визитами в следственный изолятор в Каспере. Здесь страшная тюрьма. Не заглушив двигатель, я откинулась на подголовник, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Мне требовалось обратиться к Богу за милостью и мудростью. За милостью – чтобы выдержать очередную встречу, несмотря на смятение чувств. За мудростью – чтобы понять, что сказать и как служить Карен.

Шагая через просторную парковку, я молилась:

– Ну вот, Господи, я здесь. Помоги мне понять, что сказать.

Подойдя к маленькому переговорному устройству рядом с воротами, я нажала на устройстве серебристую кнопку и стала ждать. Никто не ответил. Я нажала еще раз. Ко мне подошли еще несколько человек, и в динамике послышался голос:

– Вам помочь?

Остановившийся рядом мужчина сказал в динамик:

– Да. Мы на свидание.

– С кем у вас свидание? – спросил голос.

Мужчина назвал фамилию и номер заключенного. Женщина тоже подошла ближе и назвала фамилию и номер – уже другие. Я ждала, зная, что мне предстоит произнести вслух фамилию Карен. В новостях постоянно упоминалось ее дело, мой тайный приезд сразу стал бы явным.

Я наклонилась ближе к динамику.

– Карен Бауэр, – тихо сказала я, надеясь, что остальные не расслышат. Мое лицо вспыхнуло от стыда, я отошла и встала позади всех. И не поднимала головы, поэтому не видела, смотрит кто-нибудь на меня или нет. Сама я не сводила глаз со своего водительского удостоверения, которое нервно вертела в руках.

Наконец ворота открылись. Наша маленькая группа вошла в них, а затем в двери тюремного вестибюля, где мы оставили в запирающихся шкафчиках личные вещи. Я держалась в стороне, пока мы пятнадцать минут ждали надзирателя. Он попросил каждого предъявить водительские права и поставить подпись. Я пропустила остальных вперед.

Как только все расписались и прошли через рамку, надзиратель открыл дверь, пропуская в зону свиданий всех, кроме меня.

– Дебра Мерк! – назвал он меня голосом, который гулко раскатился по всей комнате ожидания. – Бауэр содержится в строгой изоляции, поэтому ей запрещены посещения в общей зоне. Ваше свидание состоится в отдельном помещении с окном и телефоном.

Если раньше остальные не знали, к кому я пришла, то теперь поняли наверняка. Позор преступления Карен повис надо мной, как черная туча. Я слабо улыбнулась надзирателю.

– Я вернусь за вами через минуту, – пообещал он.

Укрепленная дверь наглухо захлопнулась, я осталась одна в тихом и стерильном вестибюле. Через несколько минут появился надзиратель и велел мне следовать за ним. Мы прошли по короткому коридору, между дверей отдельных комнат для свиданий. В каждой двери было большое окно, свидания проходили под визуальным надзором. Надзиратель впустил меня в одну из комнат с пластиковым стулом, коротким столом, телефоном и окном, за которым была видна вторая, точно такая же половина комнаты.

– Сейчас приведут Бауэр, – сообщил надзиратель, закрывая дверь.

Вскоре два надзирателя ввели Карен в комнату напротив моей. Она была в оранжевой робе, ноги ей заковали в кандалы, и при ходьбе она шаркала ими по полу. Ее талию охватывал широкий пояс, наручники были пристегнуты к нему большим серебристым кольцом. При виде ее в наручниках и цепях у меня сжалось сердце. Я не ожидала увидеть ее такой. В Каспере мы встречались с глазу на глаз в одной и той же комнате, руки и ноги Карен были свободны. Я невольно заплакала; Карен, увидев меня, заплакала тоже и потупилась, словно желая спрятать лицо.

Один надзиратель взял ее за плечо, помогая сесть на стул. Она села и посмотрела на меня. Мы, плачущие, смотрели друг на друга.

Я взялась за телефон. Карен заерзала, пытаясь достать до него – но с пристегнутыми к поясу руками едва смогла дотянуться. Держа телефон на расстоянии ладони от лица, она произнесла:

– Придется говорить погромче. Только так мы услышим друг друга.

Абсурд! Как, по их мнению, заключенный должен говорить по телефону, если даже не может поднести его к уху? Хотя да, тюрьма не для удобства заключенных, а для ограничения их свободы. Придется довольствоваться тем, что есть.

– Как ваши дела? – спросила я, утирая слезы.

На ее робе оставались мокрые пятна.

– Не так уж плохо. Лучше, чем в другой тюрьме. Ну, если не считать наручников и кандалов, – и мы обе фыркнули, притворяясь, что нас рассмешило то, в чем не было ничего смешного.

– Есть какие-нибудь новости от адвоката? – спросила я.

– Только то, что обвинение твердо намерено добиваться смертной казни. Не знаю, как все сложится. Но пока что говорят вот так, – Карен закусила щеку изнутри, пристально глядя на меня сквозь стекло.

Смертная казнь. Господи, неужели это происходит на самом деле? Мой разум был не в силах осмыслить такое страшное известие.

– А как к этому относитесь вы? – спросила я. Ну и дурацкий же вопрос!

– Не знаю. Грустно из-за детей, но, может, это и к лучшему. Или это, или жизнь в тюрьме. Вряд ли я смогла бы выдержать здесь всю жизнь, – слезы хлынули у нее с новой силой. Она помотала головой, словно сомневалась в своих словах.

Я не знала, что сказать.

– Вы узнали что-нибудь? Про детей? – Она с трудом удерживала телефон, который так и норовил выскользнуть из пальцев.

– Нет. Думаю, у них все хорошо. Слышали что-нибудь от родителей?

– Нет. Ни от кого, кроме вас, – она тепло улыбнулась мне. – Но мне надо задать вам очень важный вопрос, – Карен придвинулась ближе к разделяющему нас окну.

– Какой? – Я тоже придвинулась к стеклу. Через стекло мы слышали друг друга лучше, чем по телефону.

– Может, подумаете, не хотели бы вы оформить законное опекунство на малыша, когда он родится? Не хочу, чтобы его забрало УДС. Если он попадет к ним, я никогда не узнаю, что с ним, – в ее глазах была мольба, надежда на желанный ответ.

Не веря своим ушам, я откинулась на спинку стула.

Господи, стоит мне только подумать, что ненормальней уже некуда – и тут же очередной удар!

Пытаясь взять себя в руки, я смотрела через стекло на женщину, которая не захотела отдать мне Ханну, потом убила ее, и вот теперь предлагала мне забрать ее нового ребенка, когда он родится.

Господи, стоит мне только подумать, что ненормальней уже некуда – и тут же очередной удар!

Не знаю, сколько я просидела вот так, пытаясь осмыслить ее просьбу.

– А разве нет никаких родственников или еще кого-нибудь, кому вы доверили бы опеку? Вашим родителям, друзьям?

– Нет. Только вы. Я знаю, ребенка будут беречь и любить, и я буду спокойна, зная, где он, – она сидела неподвижно и ждала ответа.

– Я… не знаю, – с запинкой сказала я. – Сейчас я не могу ответить. Мне надо посоветоваться с Элом и детьми. Не уверена, будет ли так лучше для ребенка. Мне надо помолиться об этом, и я прошу и вас: молитесь, – она застала меня врасплох. Мне требовалось время для размышлений и молитв.

– Я молилась об этом, – уверенно заявила Карен. – Потому и прошу вас, – наши взгляды скрестились, именно в тот момент между нами возникли особые узы, каких я не чувствовала прежде.

Но почему я? Разве я не на последнем месте в списке тех, кому она хотела бы отдать под опеку своего ребенка? Разве она не последний человек в списке тех, ребенка которых я хотела бы взять? Хочу ли я постоянной связи с ней, да еще такой связи?

– Я поговорю с Элом и сообщу вам, – мне хотелось сразу же закончить свидание. Просьба Карен всколыхнула во мне глубинный гнев. Гнев на то, что она убила Ханну, хотя могла оставить ее в нашей семье и предотвратить этот кошмар. – Когда вас в следующий раз привезут в Каспер? Тогда мы могли бы поговорить подробнее.

– Не знаю. Я никогда не знаю заранее, пока меня не посадят в фургон и не повезут. Могу позвонить вам из тюрьмы, и мы поговорим еще раз. Хорошо? – Легкая улыбка и поднятые брови выражали радостное ожидание и надежду. Она явно не собиралась довольствоваться отказом или заканчивать свидание.

– Да, тогда и поговорим, – я ответила на улыбку, хоть и не совсем искренне, и подала знак надзирателю за стеклом, давая понять, что мы закончили. Обменявшись с Карен еще одним, последним взглядом, я помахала ей на прощание. Надзиратель помог ей подняться, она повернулась и шаркающими шагами вышла следом за ним в коридор – картина, от которой щемило сердце.

Когда последняя тюремная дверь наконец открылась, выпустив меня на парковку, я плакала, не сдерживая слез. Я не успела дойти до машины, как слезы сменились рыданиями. Сквозь туманную пелену я едва смогла разглядеть замок машины, вставить в него ключ и отпереть дверь. Я поспешно завела двигатель и переключилась на заднюю передачу. Прочь отсюда! Как можно дальше от тюрьмы! Мне хотелось остаться наедине с Богом.

Домой я ехала долго – и просила Бога даровать мне покой. Я отчаянно нуждалась в нем. Гнев, скопившийся в груди, поднимался, вцепляясь когтями в горло, и хотелось завизжать. Смерть Ханны оставила меня безутешной, но я не позволяла себе поддаться гневу. Разозлиться по-настоящему. Я боялась выпустить его наружу. Не знала, каков он, и опасалась дать ему волю. Что будет, если я все-таки решусь? Разнесет ли он в клочья все и вся на моем пути? А мою семью? А Карен? Я ничего не могла изменить. Я была не в силах вернуть Ханну. Не могла отменить то, что совершила Карен. Я не владела ситуацией и вообще не знала, как ее осмыслить. Меня не покидало ощущение, будто бы я вновь отпускаю Ханну на попечение Карен.

Неведомо как, но мне удалось собраться с духом до возвращения домой. Я не хотела, чтобы Эл или дети увидели меня в таком смятении.

Прошло несколько дней, прежде чем я почувствовала, что готова поговорить с Элом. Я дождалась момента, когда мы с ним смогли сходить куда-нибудь, посидеть за чашечкой кофе. Заводить такой разговор дома, где всегда дети, летние развлечения, работа Эла? Нет, не хочу. Я вообще сомневалась, что расскажу обо всем Элу. Я совершенно запуталась и растерялась. И наконец я объявила ему, что нам надо поговорить о том, что я услышала от Карен.

Мы сидели в кофейне «У Денни», когда я изложила Элу соображение насчет опекунства. Он закатил глаза и помотал головой.

– Деб, давай позже. Сейчас у тебя впереди конкурс. Может, помолимся и все как следует обсудим, когда вернемся из Техаса?

Как всегда, в его словах был смысл. И мы решили дождаться, когда закончится национальный конкурс красоты «Миссис Интернешнл».

Никакие события моей частной жизни не снимали с меня обязанность участвовать в конкурсе. Пришло время вплотную заняться подготовкой. Мне требовалось найти две вещи: платья для выхода в парадной и полупарадной форме одежды. Лиз посоветовала мне одну женщину из Южной Дакоты, специальностью которой были наряды для конкурсов. Я позвонила, мы условились о времени моего приезда. За согласие я была благодарна, но с ужасом думала о том, что поездка займет четыре часа, а то и пять – и все растянется на весь день, а может быть, еще и на ночь. Времени кататься туда-сюда у меня не было, и я снова начала раздражаться из-за конкурса и гадать, зачем Богу понадобилось устраивать такое в моей жизни, когда моя семья все еще скорбит о смерти Ханны. Что толку в блестящей короне и атласной ленте, если на свете случаются такие потери, убийства и смертные казни? Неужели мне нельзя извиниться и объяснить организаторам, что «Миссис Вайоминг» просто не в силах участвовать?

Кто-то из друзей предположил, что одна из авиакомпаний согласится предоставить мне скидку на полет до Дакоты и обратно, если я назову ее в числе спонсоров. Попробовать стоило, и я отправилась в аэропорт округа Натрона. В вестибюле меня встретил наш с Элом знакомый – Дейл Литем, таможенник на полставки и агент клиентской службы авиакомпании Delta Air Lines.

– Встречаете кого-нибудь? – спросил он.

– Нет, хочу узнать, можно ли получить скидку или даже спонсорскую помощь, чтобы слетать в Южную Дакоту за платьем.

– А, вы же «Миссис Вайоминг»! Я видел, поздравляю! Это замечательно! – Он протянул мне руку. – Что до спонсорской помощи с билетами, авиакомпании ее не предоставляют. Но я мог бы помочь, – его слова звучали ободряюще, хоть я и не представляла, о какой помощи идет речь. – У меня есть друг, пилот, возит грузы. Летает и в Южную Дакоту. Может, согласится взять вас, когда отправится. Хотите, спрошу? Если я все ему объясню, он, может быть, согласится.

Я обняла Дейла и записала свой номер на клочке бумаги, думая, что встреча с ним стала неожиданным ответом на мою молитву.

Он позвонил на следующий день.

– Вам повезло! Сможете вылететь в среду, в шесть утра? Пилот доставит вас на место, а через несколько часов – обратно в Каспер.

Я поспешно назначила женщине из Южной Дакоты встречу ранним утром и договорилась насчет помощи в семейных делах. Мне предстояло покинуть Каспер в шесть и вернуться с платьями еще до полудня.

С пилотом я встретилась в половине шестого. Еще сонная, я допила купленный по дороге кофе и взошла на борт маленького грузового самолета – как Том Хэнкс в «Изгое». Сидела я в грузовом отсеке, вместе с грузом. Коробки и ящики были закреплены ремнями за защитной сеткой. Я опустила откидное сиденье за креслом пилота и пристегнулась.

– Будет сильно шуметь и трясти, так что проверьте, что пояс пристегнут надежно, – крикнул пилот под рев двигателя.

Почти не веря в реальность происходящего, я подняла большие пальцы вверх, и самолет отъехал от здания терминала. Я надеялась только, что меня не укачает – ведь я сидела лицом к борту, а не по ходу движения. Двигатель перешел на пронзительный визг, я набрала побольше воздуха, и самолет устремился в небо. Шасси отделились от дорожки. Наш полет начался.

Что толку в блестящей короне и атласной ленте, если на свете случаются убийства и смертные казни?

Следующий час прошел без разговоров – если не считать нескольких слов, которые пилот прокричал, выясняя, все ли со мной в порядке.

Нет, далеко не все. Здесь, высоко в небе, под рев двигателя, сверлящий уши, чувствуя, как отдаются в животе нырки и тряска маленького самолета, я поняла, что вспоминаю о Ханне. И возненавидела себя за то, что это случилось теперь, когда я летела покупать тряпки. Мне следовало заниматься чем-нибудь другим. Чем-нибудь созидательным. А этот конкурс – чушь собачья.

Борясь с милыми сердцу воспоминаниями и горькими чувствами, я поняла, что лишь Слово Божье поможет мне сосредоточиться и не даст моим эмоциям выплеснуться прямо здесь, в самолете. Мне требовалось услышать весточку от Него. И я достала из сумочки маленькую Библию. В трясущемся и дребезжащем самолете вглядываться в мелкий шрифт было непросто. Коричневая шелковая ленточка-закладка лежала в Послании Иакова. Я отвела ее в сторону и принялась читать.

«С великой радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение: терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка. Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, – и дастся ему» (Иак 1:2–5).

Господь обращался именно ко мне. Я продолжала читать, и еще один стих отозвался в моем сердце.

«Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его» (Иак 1:12).

Венец. Венец жизни.

Я перечитывала двенадцатый стих снова и снова, в благоговейном трепете. Мне вдруг стало ясно, что именно Господь говорит мне через мое участие в конкурсе. Да, он говорил о венцах – о коронах… но значение имела не материальная, усыпанная драгоценностями корона, полученная за мирские заслуги. Что важно для Бога, так это духовный венец, венец жизни, который мы получим, предаваясь Ему во время преодоления испытаний в земной жизни.

Меня поразило как громом, и я даже не удивилась тому, что в этот же момент самолет нырнул вниз и задрожал в воздушной яме. Я цепко схватилась за раму сиденья.

Я справлюсь. Я выдержу любую воздушную яму на пути. Этот конкурс – не просто легкое и беспечное ответвление от главной дороги. Мое участие в таких конкурсах – на редкость наглядный урок от Бога. Я должна исполнить дело, отведенное мне Отцом, завоевать венец смирения и послушания и положить этот венец к подножию креста.

Моя роль в конкурсах, как и в истории Ханны и ее последствиях, состояла в одном: предать все в руки моему Отцу и исполнить Его волю.

И я, в прямом смысле находясь на небесах, воззвала к моему Господу:

– Я согласна, Господи. Что бы Ты ни дал мне, я согласна на все.

14. Решение

Мы ехали в Техас. Дети сидели на заднем сиденье, но мы с Элом, несмотря на них, нашли время поговорить об опеке над пока не родившимся ребенком Карен – пока что так, без окончательных решений. Мы умели говорить негромко и понятными только нам намеками.

По прибытии в Тайлер я думала только о конкурсе.

В течение четырех дней пятьдесят женщин одновременно появлялись в отеле, местных ресторанах, на мероприятиях. Мы носили ленты с надписями, поэтому нас знали по названиям наших штатов, а не по личным именам. Помню, мне нравились «Миссис Флорида» и «Миссис Миссури», но их имен я не запомнила.

Вскоре я поняла, насколько серьезно многие участницы относились не только к этому конкурсу, но и ко всем прочим. Для некоторых это было одно из самых ярких событий в жизни. Были среди них и те, кто обрел себя как личность, узнав о своем месте в финале конкурса. Я часто думала о своем озарении во время полета – теперь я могла прославить венец жизни, а возможность возложить мой венец к подножию креста стала моей высшей целью. Это избавило меня от беспокойства, мучившего других конкурсанток.

Но рядом с ними, почти со всеми, я чувствовала себя безнадежно провинциальной, неотесанной и бестолковой. Даже за кулисами их одежда, белье, личные парикмахеры и визажисты побуждали меня усомниться в моей утонченности. Мне приходилось напоминать себе, что моя ценность – в моем образе во Христе. К счастью, среди конкурсанток была небольшая группа христианок. Меня тянуло к ним, я спросила, не хотят ли они молиться и читать Писание каждое утро, между завтраком и обедом. Пятеро согласились, и мы стали собираться в небольшом помещении, прилегающем к банкетному залу. Мы молились друг за друга в повседневных делах, связанных с конкурсом. Слушая их молитвы и их истории о том, что даровал им Бог, я почти избавилась от неуверенности.

Были и собеседования, и фотосессии, и постановочные репетиции, и банкеты, и вечер с участием жен и мужей в местном ресторане, отделанном в стиле «кантри-вестерн». Четыре дня и три ночи пролетели незаметно. За все время я спала от силы часа три подряд.

Во время моего собеседования кто-то из жюри спросил:

– Когда этот конкурс закончится и вы вернетесь домой, о чем бы вам хотелось иметь возможность сказать: «Да, я этого добилась»?

– Ну, это легко. Мне бы хотелось знать, что я справилась с финальным танцем и удержалась на шпильках.

Судья рассмеялся, так и не догадавшись, что я не шучу.

В финале я, посмотрев в зал, увидела детей, сидящих рядом с Дейл и Лори. И меня переполнило чувство признательности за всю любовь и поддержку, которой благословил меня Бог. Я понимала, что моя личность никак не связана с результатами конкурса. Я – возлюбленная дочь Бога, который дал мне сыграть роль в жизни всех этих дорогих мне людей. Мне вспомнилась Карен и ребенок, которого она носила. Долго ли мне суждено играть свою роль в жизни этих двоих? Я не знала.

Конкурс закончился, я была готова вернуться домой. Не могу вспомнить даже, кто победил, – знаю только, что это была не я. Мне просто хотелось вернуться в Каспер, к жизни, дарованной мне там Богом. Я по-прежнему носила корону Вайоминга, но, что гораздо важнее, знала, что подчинилась Богу и сделала все, что в моих силах. Я поняла, что участия в конкурсах больше не будет – и я освободилась. Мой звездный час, «миг увенчания», пришел не на сцене, – он настал в небесах, на борту самолета. Этот опыт вызвал у меня чувство благодарности за мою простую жизнь вместе с семьей и помог острее, чем когда-либо, осознать, что повсюду, где я только ни появлялась, я носила венец жизни и была посланницей моего Небесного Отца.

Пока мы ехали домой, я думала о Карен и о новой жизни, что росла в ней. Когда мы вернулись в Каспер, нам с Элом понадобилось принять решение, способное изменить всю нашу жизнь.

Я никак не могла отделаться от мысли, что опекунство с его временным характером – не лучший вариант для малыша. Каково будет при этом ребенку? Захочет ли Карен, чтобы я на протяжении долгих лет возила своего подопечного к ней в тюрьму? Должна ли я буду рассказать ему всю печальную правду?

После нескольких дней поездки мы прибыли домой. Шел август, первым делом предстояло закупиться к школе. Мы с Элом отложили пугающий разговор еще на неделю.

Мой звездный час, «миг увенчания», пришел не на сцене, – он настал в небесах

Наконец время пришло. В субботу утром Эл заговорил первым.

– Я тут подумал: по-моему, временная опека – не лучший выход для малыша, – сказал он за чашкой кофе. – Разве это опора для ребенка?

Я вздохнула с облегчением, услышав в мыслях Эла отголоски своих.

– Все будет по-другому, если мы усыновим малыша, – сказала я. – Так у приемных родителей есть на него все права, а опеки могут лишить. Не хотелось бы мне, чтобы у нас снова забрали ребенка, – у меня заколотилось сердце при мысли о том отчаянии, с которым я спорила с сотрудницей Управления, умоляя защитить Ханну, но меня не слушали. В жизни Ханны я не занимала хоть сколько-нибудь юридически значимого места, разве что была матерью в патронатной семье, где она жила.

Эл кивнул. Минуту мы сидели молча.

– И… что думаешь насчет усыновления? – спросила я.

– Это единственное условие, на котором мы могли бы взять ребенка.

– Значит, если Карен согласится, мы так и сделаем? Вот только нужно ли это нам… А если откажемся? Тогда Управлению придется искать ребенку приемную семью?

Выражение лица Эла не изменилось. Он задумался.

– Да, придется, – сказал он наконец. – Но мы уже знаем, как они ищут. Малыш будет скитаться по семьям, пока его кто-нибудь не усыновит. Не уверен, что тут лучше, – мы оба с досадой вздохнули.

Мы так и сидели в кухне и потягивали кофе.

– А что думаешь ты? – спросил Эл, глядя мне в глаза.

Я разволновалась. Давило бремя необходимости решать. Борясь со слезами, которые напомнили мне, что исцеление еще не завершилось, я ответила:

– Мы пытались защитить Ханну, но это было не в нашей власти. Мы ничего не могли поделать. А если мы усыновим этого малыша, то будем его полноправными представителями по закону. Мы не только станем нести за него ответственность. Мы сможем защитить этого ребенка, – страсть переполняла мое сердце, звучала в словах. – Мы не смогли спасти Ханну, но этого малыша смогли бы. А это ее брат или сестра.

Подперев подбородок ладонью, Эл произнес, глядя на меня:

– А ты отдаешь себе отчет, что мне стукнет почти семьдесят к тому времени, как ребенок закончит старшие классы? – Я улыбнулась, и он продолжал с усмешкой: – К тому времени я, наверное, уже буду разъезжать в инвалидном кресле.

Я тоже усмехнулась.

– Ну, можно взглянуть на дело иначе: тебе же понадобится кто-нибудь, кто смог бы тебя возить, – и мы оба рассмеялись.

Переглянувшись, мы вдруг поняли. Да. Если Бог открывает эту дверь. Да. Мы были уверены: если Бог выбрал нас, значит, Он все уладит. И если так, тогда да, сердцем мы готовы принять этого ребенка как родного.

Усыновление. Не опекунство. Если Карен захочет, чтобы мы усыновили ребенка, мы его усыновим. В этом наше решение было единодушным. Теперь предстояло выяснить мнение детей.

– Мы можем усыновить малыша? Я за! – четырнадцатилетняя Хелен взволнованно заерзала. Она обожала малышей. Мы знали ее ответ заранее, еще до того, как завели разговор с детьми. А Чарльз и Сэди?

– Так нечестно. Она не разрешила нам взять себе Ханну, а потом убила ее, – процедил Чарльз. – А теперь мы возьмем ее нового ребенка?

Я понимала гнев сына. Сможет ли он когда-нибудь воспринимать этого малыша как нашего, а не как ребенка Карен?

– Ей не разрешат оставить ребенка, – объяснила я. – Либо она проведет остаток жизни в тюрьме, либо ее казнят. Спасение Ханны было не в нашей власти. Но если этот малыш будет нашим по закону, мы сможем защитить его от Карен и системы патронатной опеки.

Его черты изменились.

– И Карен в его жизни не будет? – уточнил он. – Ребенка привезут к нам прямо из больницы? Это будет наш малыш? Не ее?

– Да, Чарльз, – подтвердил Эл. – И станет носить фамилию Мерк, а не Бауэр.

– Тогда – да! – объявил Чарльз.

Шестнадцатилетняя Сэди явно сравнивала все «за» и «против». Обдумывая новую для нее мысль, она, похоже, колебалась. Но наконец сказала:

– Я тоже согласна.

Джейсон все еще служил на авиабазе в Германии, а наша старшая, Элизабет, училась в колледже. Они не жили с нами в дни опеки над Ханной, хотя и беспокоились и поддерживали нас издалека. Оба сказали, что согласятся с любым решением.

Итак, теперь мы знали вердикт семьи. Но что скажет Карен? Она не предлагала усыновление, только просила взять ребенка под опеку. Если других желающих не найдется, что казалось маловероятным, Карен придется выбирать: либо мы, либо Управление.

Я отправила Карен письмо, в котором объяснила, что мы сможем поговорить про ребенка в следующий раз, когда ее привезут в Каспер, изложила варианты и оставила исход дела в руках Божьих.

Но пока тянулись дни, я с удивлением обнаружила, что по-прежнему веду внутренние споры по тому же поводу. Правильно ли мы решили с Элом? Ведь так мы навсегда свяжем себя с убийцей Ханны! Не будет ли радость воспитания этого ребенка омрачена тенью прошлого? Боль за Ханну не покидала меня, я понимала, что впереди еще много скорби. Я плакала. И в ванной, и одна в машине. Плакала, когда Эл уезжал на работу, а детей не было дома. Плакала часто, и всегда одна. Я понимала: эти слезы необходимы, чтобы оплакать Ханну. Но приходилось осмотрительно выбирать место и время для скорби.

Я решила не обсуждать все это ни с кем из местных подруг. Они стремились уберечь меня от страданий, причиненных мне встречами с Карен – страданий, которые я не могла отрицать, хоть и знала, что я призвана к этой связи. Мне посоветовали бы перестать с ней видеться. Да и общественность относилась к ней враждебно. Кто бы понял мое решение навещать убийцу Ханны, молиться вместе с ней, думать об усыновлении ее ребенка? Я просто не могла справиться с ненавистью окружающих, направленной на Карен, – мне едва хватало сил совладать со своим смятением. Все было слишком сложно.

Но Дейл и Лори из Техаса я открыла душу. Мы называли себя «друзьями завета»: мы обещали всегда говорить друг другу только истину Божью, призывать к духовной ответственности и вдохновлять. Я была с ними совершенно искренней.

– Не сюсюкайте со мной, – объяснила я. – Не пытайтесь утешать. Мне нужна только истина Божья.

Отнеслись они неоднозначно, но сказали, что поддерживают нас в решении усыновить ребенка и будут молиться, чтобы свершилась Божья воля.

Но мне требовалось больше времени, чтобы совладать со своими эмоциями в присутствии одного только Бога.

Через несколько недель после того, как наша семья приняла решение, от Карен из касперской тюрьмы мне поступил звонок с оплатой за мой счет.

– Алло, Дебра? Я в Каспере. Вы сможете приехать? – Голос Карен звучал увереннее, чем прежде, – он окреп, в нем сквозило волнение. Казалось, она рада меня слышать.

– Да. Сегодня вечером.

– Хорошо. Мне очень надо повидаться с вами. Вы поговорили с Элом насчет малыша?

– Да, поговорили. Расскажу при встрече. Это не телефонный разговор.

Я любовалась ослепительным закатом через кухонное окно, споласкивала посуду после ужина и ставила ее на сушилку. Дети прибрались в доме и разошлись по комнатам заканчивать уроки. Эл устроился в кресле и смотрел вечерние новости.

Я объявила, что мне надо съездить в магазин и что я скоро вернусь. Закончив негромким «ну, я поехала» и дождавшись понимающего взгляда от Эла, я взяла ключи.

К моему приезду в тюремном вестибюле уже собралось несколько человек. Джин в окошке дружески улыбнулась.

– Я уже знаю, к кому вы приехали. Сейчас я вас впущу, а потом вызову ее.

Я была благодарна Джин за то, что она не стала называть фамилию Карен по громкой связи, оповещая всех. Прошло уже два месяца с тех пор, как стало известно об убийстве, но местная пресса по-прежнему публиковала материалы о нем и приближающемся судебном процессе, а общественность продолжала негодовать. Я улыбнулась Джин и показала ей в окошко поднятые большие пальцы.

Пройдя в комнату для свиданий, я стала ждать. Через несколько минут надзиратель привел Карен.

Мы обнялись. Еще не успев сесть, Карен спросила:

– Что вы решили?

Потом она села и положила сложенные руки на стол. К деловому разговору она была готова. В отличие от меня – я все еще сомневалась, так и не получив окончательного подтверждения от Господа. И теперь медлила, не зная, стоит ли заговаривать о решении, которое я собиралась предложить Карен.

– Мы поговорили, – я откинулась на спинку своего стула и положила руки на колени. Мне хотелось, чтобы этот разговор прошел легко и свободно. Придавать ему характер сделки я совсем не желала. – И вот что мы думаем. – Карен склонила голову набок, готовая выслушать. – Мы считаем, опека не в интересах малыша.

Радостное ожидание на лице Карен сменилось разочарованием.

– Подождите, я еще не закончила, – предупредила я. – Вы сами понимаете, что не сможете вырастить этого ребенка. Вы в тюрьме, и без семьи малыш, находящийся под опекой, всю жизнь будет в подвешенном состоянии. Если его возьмет под опеку УДС, они обратятся в суд и лишат вас родительских прав. А потом отдадут ребенка в приемную или патронатную семью, незнакомым людям, потому что никто из родственников не возьмется его растить. Решать вам. Мы готовы усыновить этого ребенка, но оформлять опеку не станем. Вы можете предоставить решение УДС или принять его самостоятельно. Нам надо как следует подумать и помолиться, чтобы понять, что будет лучше для ребенка.

Наши взгляды скрестились, как бывало уже много раз. Казалось, в глубине души мы нашли понимание. Истину, которую не передать словами. Внутри меня что-то встрепенулось. Новые, глубокие и позитивные чувства к Карен пустили ростки. Эти чувства мог пробудить только Бог. Мало-помалу в нас зарождалась любовь – и уносила нас от суровой реальности в край чистой благодати.

– Не знаю, – выговорила Карен. – Не хочу, чтобы моего ребенка забрало УДС, но не уверена, готова ли я отказаться от моих прав на него и отдать на усыновление.

Я сидела молча, не мешая ей осмысливать выбор.

– Ребенок должен появиться на свет не раньше конца октября, – напомнила я. – У вас еще есть время. Но немного. Если решите, что готовы отдать его нам на усыновление, надо будет найти юриста и начать процедуру. Мы поговорим еще раз. Решение за вами. Верю, Бог поможет вам принять его.

Мне самой требовалось последовать собственному совету – вверить исход дела Богу. Нельзя было эмоционально привязываться ни к тому, ни к другому результату. Ни в коем случае, пока мои душевные раны еще настолько свежи. Я не доверяла себе, сомневалась в своем умении понять, что будет лучше для ни в чем не повинного и ничего не подозревающего младенца, продолжающего расти под сердцем Карен. Нам обеим предстояло ждать вестей от Бога.

Свидание было кратким – может, минут пятнадцать. Вернувшись домой, я прошла в гостиную, где Эл вопросительно взглянул на меня. Я улыбнулась и подмигнула: о нашем решении услышали. Оставалось только ждать, когда Бог обратится к Карен. Ждать сколь угодно долго.

Два дня спустя я позвонила в тюрьму. Карен опять увезли в Ласк. Пришлось ждать письма и возможности назначить следующее свидание.

Прошло несколько дней. Письмо пришло с фамилией и номером адвоката. Карен хотела, чтобы я созвонилась с этой женщиной и обсудила усыновление с ней. Она не заявляла, что готова отказаться от своих прав, просто делала первый шаг. Я связалась с адвокатом, узнала о процедуре и пообещала перезвонить.

Затем я написала Карен: что, если я приеду в Ласк и мы сможем поговорить?

Всю дорогу до тюрьмы в Ласке я молилась. Стану ли я наилучшей матерью для этого ребенка? Разумно ли растить его в доме, где навсегда сохранится память о жестокой смерти Ханны? Может, какая-нибудь молодая пара, бездетная, живущая вдали от места трагедии, справится гораздо лучше? Я мучилась, боролась с собой, лишилась сна. Только Богу известно, что будет лучше для этой крохи. Мы стремились исполнить волю Божью, на этом мне и следовало успокоиться.

В тюрьме я, сидя в тесной комнатке, смотрела, как надзиратель вводит Карен. Ее ноги по-прежнему были скованы и прикреплены цепью к поясу, но на этот раз с одной ее руки сняли браслет наручников, чтобы она могла свободнее держать телефон.

Не теряя времени, она сообщила мне о решении.

– Я решила отказаться от прав на ребенка в вашу пользу. Адвокат, о котором я вам писала, согласилась помочь. Она подготовит все бумаги за сниженную плату, но денег у меня вообще нет. Вы расплатитесь с ней? Наверное, вам придется платить и своему адвокату. Сможете?

Ее осунувшееся лицо и красные глаза дали мне понять, какой стресс и душевную борьбу она переживала.

У меня перехватило горло. Я с трудом выговорила:

– Если мы возьмемся за дело, то обратимся к вашему адвокату. Я хочу твердо знать, что мы обе согласны со всеми пунктами решения и ни о чем не жалеем. Вас это устраивает?

Я не сводила с нее взгляда, пыталась прочесть ответ по ее глазам и лицу. Я искала искренность. Убежденность. Ставить эксперименты с таким важным решением я не собиралась. Мне требовалось знать, что она твердо уверена в своих словах.

– Да, – подтвердила она, глядя на меня в упор.

Наше совместное решение было принято. А решение Бога еще только предстояло узнать.

15. Неожиданный тупик

Молчание оглушало.

Все шестнадцать лет я, как чрезвычайно активная мать патронатной семьи, привыкла постоянно быть на связи с УДС. О чем бы ни шла речь – о приезде новых подопечных, отъезде нынешних, о предстоящих или недавно прошедших посещениях родительского дома, новых сведениях о состоянии здоровья или успехах в развитии, я всегда ценила возможность полноценного общения и широко ею пользовалась. Мой желтый телефон, подобно пуповине, передавал туда-сюда жизненно важную информацию, связывал каждого из наших 140 подопечных детей с организацией, несущей ответственность за их благополучие – до тех пор, пока детей Бауэр вдруг не вернули в дом Карен. С того самого момента телефон превратился в бесполезный канал связи для передачи моих тревожных сообщений о Ханне – сообщений, которые, как мне казалось, проваливались в черную дыру некомпетентности Управления. Но даже тогда я возлагала надежды на каждый звонок. Даже в полные раздражения месяцы после исчезновения Ханны я продолжала принимать и звонки от УДС, и детей, которым требовался дом.

Но теперь, когда общественность кипела гневом, узнав, что убитый ребенок пролежал в гараже девять месяцев, а Управление и не подозревало о пропаже, УДС замолчало, и не на несколько дней, а на долгие недели. И не просто для меня, но и для всех остальных. Для прессы. Для патронатных семей. Управление, по совету адвокатов, заперло двери и закрыло жалюзи, скрывшись от негодующей общественности. Письма в редакцию, статьи в газетах и разговоры по всему Касперу свидетельствовали о том, что возмущение направлено скорее не на Карен, а на Управление по делам семьи.

– Ой, полетят их головы…

– Судиться с ними будут. Все подряд…

– Нет, ну они облажались по полной. Как можно было не заметить, что ребенок пропал?

«Стар Трибьюн», городская газета, писала о том, что отец Ханны подал на УДС в суд.

Гнев общества находил в моем сердце живой отклик. Мы ждали ответов.

А потом в первую неделю сентября, через два месяца после звонка с душераздирающим известием о том, что тело Ханны найдено, мне позвонила незнакомая сотрудница УДС. Я удивилась, но понадеялась, что мы возобновим общение. Но мне четко и ясно сказали: говорить мы будем только о потребностях тех двух детей, которых я на тот момент опекала, – недоношенного новорожденного и восьмилетнего мальчика. Ни на какие другие вопросы ответа я не получу. Ее заявление звучало хорошо отрепетированным – я догадалась, что это указание исходило от юристов и ее начальства.

Разговор получился кратким. Я ничего не сказала о свиданиях с Карен: мало ли что там задумали в УДС? Я радовалась их долгожданному звонку. Но что у них там творится, за закрытыми дверями? И почему никто не подходит к телефону?

Тем временем женщина-адвокат, занимающаяся усыновлением, передала нам бумаги для заполнения и попросила копии свидетельств и других документов. До рождения ребенка оставалось еще недель пять – достаточно, чтобы адвокат могла привести бумаги в порядок и представить наше дело в суд.

И тут все застопорилось.

Карен хотела, чтобы ребенок носил фамилию Бауэр, мы с Элом были категорически против. Если уж мы усыновим его, он должен носить нашу фамилию. Но мы могли бы, пожалуй, оставить фамилию Карен в качестве его второго имени. Я согласилась подумать над этим, однако с условием, что законной фамилией ребенка должна быть наша – Мерк. Иначе ребенок всегда будет чувствовать себя чужим в нашей семье.

Разработка приемлемого плана усыновления требовала времени, а его-то у нас и не было. Кесарево сечение Карен назначили на конец октября, но ребенок мог появиться раньше. Если не подпишем и не подадим бумаги до его рождения, УДС заберет новорожденного. Пришлось идти на компромисс. Мы согласились снова помолиться и выбрать то, что лучше для ребенка.

Пока я молилась, вверяя решение Богу, у меня возникло желание перечитать библейскую историю из Третьей книги Царств (3 Цар 3:16–28), в которой две блудницы, жившие в одном доме, родили каждая по сыну, одна на три дня позже другой. Однажды ночью одна из женщин случайно придавила своего сына насмерть – «заспала». Тогда она прокралась к постели второй женщины, крепко спавшей, и поменяла младенцев.

Проснувшись на следующее утро, мать увидела рядом с собой чужого мертвого младенца. Обе предстали перед царем Соломоном, каждая говорила, что именно она – мать живого ребенка. Никто не хотел уступать, и царь сказал: «Подайте мне меч». А потом велел: «Рассеките живое дитя надвое и отдайте половину одной, и половину другой».

Настоящая мать, движимая любовью к своему сыну, взмолилась: «О, господин мой! Отдайте ей этого ребенка живого, и не умерщвляйте его!»

А другая ответила: «Пусть же не будет ни мне, ни тебе, рубите».

Тогда царь велел отдать ребенка первой женщине, объявив, что она и есть его мать. Затем в Писании сказано: «И услышал весь Израиль о суде, как рассудил царь; и стали бояться царя; ибо увидели, что мудрость Божия в нем, чтобы производить суд» (3 Цар 3:28).

Мое сердце наполнил покой. Мне напомнили: Господь, верховный судия, видит мое сердце и сердце Карен, и понимает, что мы обе желаем младенцу только добра. Как безупречный судия, Господь уже знал, что лучше для ребенка. Управление – значит, Управление. А мне предстояло принять любое решение Господа, вверить Ему дитя, отказаться от своих прав и желаний. Я хотела довериться Его воле, ибо знала: Его пути неисповедимы, они за гранью нашего понимания.

После долгих недель работы над планом усыновления Карен решила отказаться от своих законных прав и желания дать ребенку свою фамилию ради шанса обеспечить ему хорошую жизнь с любящими людьми. Взамен она получала право знать, кто растит ее ребенка и как у него дела.

Адвокат составила документы, мы обе поставили подпись – и начали ждать. Когда бумаги были поданы в суд, наш адвокат позвонила мне со словами:

– Хочу предупредить вас: в Управлении знают, что вы с Карен предпринимаете шаги по усыновлению ребенка. Они намерены появиться в суде в день слушания и сразиться с вами за опекунство. Взять ребенка под опеку они намерены сразу же после его рождения.

Эти слова вонзились мне в сердце, на меня нахлынула волна паники. Я не могла ответить. В ушах зазвенело, перед глазами поплыл туман. УДС собирается «сразиться» с нами за ребенка? Одни эти слова ощущались как нападение. Меня пронзила боль при мысли, что Управление готово вести кампанию против нас с мужем. И это после того, как мы сотрудничали с ними все шестнадцать лет? Зачем? Я воспринимала нас как одну команду, движимую желанием защищать детей и помогать им. А теперь они будут сражаться с нами за право опеки? Не может быть, чтобы в Управлении считали нас недостойными ее. Ведь у нас все еще были двое подопечных!

Я решила позвонить сотруднице Управления, к которой за прошлый год успела привязаться и оценить ее по достоинству. Речь шла о Джилл, которая доверяла мне настолько, что позвонила спросить, не помогу ли я отыскать пропавшую Ханну. Джилл так беспокоилась за меня, что позвонила и сообщила о найденном теле Ханны до того, как я узнала об этом из вечерних новостей. Пусть скажет, зачем Управление мешает нам усыновить ребенка Карен!

Я вышагивала по кухне, слушала бесконечные гудки и наконец рявкнула в трубку:

– Да подойдите же к телефону хоть кто-нибудь!

Во мне росло чувство, что меня предали. Этим людям я с годами привыкла доверять, некоторых из них уважала и даже, пожалуй, любила. В глубине души я понимала: они не считают нас недостойными воспитывать этого ребенка. Но что я им сделала? Почему они решили сражаться со мной? Как все это объяснить?

В телефоне послышался живой голос, и я вздохнула с облегчением.

– Управление по делам семьи, чем могу помочь?

– Будьте добры, я хотела бы поговорить с Джилл, – мне пришлось сделать вдох, чтобы успокоить срывающийся голос.

– Можно узнать, кто ее спрашивает?

Я узнала голос секретаря в приемной.

– Дебра Мерк, – с судорожно бьющимся сердцем ответила я.

Во мне росло чувство, что меня предали. Этим людям я с годами привыкла доверять… Но что я им сделала? Почему они решили сражаться со мной?

Мне ответили, что Джилл на совещании, но меня переключат на ее голосовую почту, если я не против. За неимением выбора я согласилась.

– Привет, Джилл. Это Деб Мерк. Вы не могли бы перезвонить мне? Сегодня же? Спасибо, – мое сообщение получилось коротким и почти резким.

Она поймет. Поймет, что я узнала о планах Управления. Но это неважно. Ей придется поговорить со мной. Мне надо, чтобы она объяснила, что происходит.

День закончился, Джилл так и не позвонила. Мое раздражение усиливалось, я решила утром съездить в центр города, к зданию УДС, и подождать в вестибюле, пока кто-нибудь не согласится принять меня.

На следующий день после того, как Эл уехал на работу, а все дети – в школу, я довела машину до офиса УДС и встала в очередь, чтобы поговорить с секретарем в приемной. Через застекленное окошко я видела сотрудников Управления за письменными столами. Одна из женщин бросила в мою сторону удивленный взгляд. Продолжая поглядывать на меня, она взялась за телефон на столе, нажала несколько кнопок и что-то сказала в трубку. Внезапно боковая дверь открылась и показалась Джилл.

– Деб! Привет. Пойдемте со мной, – ее голос звучал приветливо, но щеки лихорадочно пылали, пока я шагала к ней через вестибюль.

– Рада вас видеть, – профессиональным тоном сказала она, ведя меня по длинному коридору. Проходя мимо открытых дверей кабинетов, я видела, как сотрудники за столами поднимали головы и присматривались. Судя по их растерянным лицам, все они знали, зачем я здесь.

Джилл вошла в большой кабинет и указала на стул.

– Садитесь, – и сама заняла место за столом. – Так чем я могу вам помочь? – Ее улыбка казалась натужной. Где та дружелюбная молодая христианка, к которой я успела привязаться? Я встревожилась и огляделась. Нет ли здесь замаскированного под зеркало окна? Или припрятанного магнитофона? Я чувствовала, что Джилл наблюдает. Она наверняка поняла, что этому окружению я не доверяю.

С мимолетной улыбкой я поудобнее устроилась на стуле.

– Я слышала, что УДС намерено выступить против нас по вопросу об усыновлении ребенка Карен Бауэр. Я не понимаю, зачем, вот и решила, что вы могли бы мне объяснить.

Я знала, что этот визит дастся Джилл нелегко. Она представляла Управление, и мы обе понимали, что с тех пор, как нашли тело Ханны, отношения между нами изменились. Убийство Ханны развело нас по разным сторонам. Меня не заботили интересы УДС – в отличие от Джилл. Я с уважением относилась к ней и попыталась облегчить ей задачу, гадая, сколько еще ушей слушают нас и сколько глаз следят за нами.

Выпрямившись, Джилл сделала глубокий вдох и негромко заговорила:

– Нам известно, что вы навещали Карен в изоляторе и в тюрьме. Наша работа – защищать детей, – при этих словах у меня екнуло в животе, – и мы считаем, что ваши отношения с Карен поставят ребенка под угрозу, если вы получите опеку над ним. Возможно, вы станете возить ребенка в тюрьму, а это может быть опасно. Так что в Управлении убеждены, что в интересах ребенка мы должны принять опеку и попечительство.

Я уставилась на нее в упор и сощурилась. «Ваша организация закрылась на несколько недель из-за убийства ребенка, бывшего под надзором, а вы беспокоитесь о нас?» В сердце взметнулся гнев.

– Вот так вот, значит? – процедила сквозь зубы я.

Глаза Джилл широко раскрылись, словно она ожидала, что я взорвусь, и готовилась к этому.

Подавшись к ней, я перевела дыхание.

– Вам известно, что этот ребенок у нас окажется не просто в безопасности, но и будет любимым. Управление хочет спасти репутацию и взять под свой контроль всех остальных детей Карен, раз уж Ханну не удалось защитить? Понимаю. Знаю, на вас подали в суд, и догадываюсь, что Управление постарается преподнести себя как лучший выход для нового ребенка. Но судьбой Ханны, ее сестер и братьев на протяжении четырнадцати месяцев распоряжалась отнюдь не я. И это не я не сумела проследить за тем, что творилось в доме их матери, когда они покинули мой дом. И это не я девять месяцев не могла выяснить, что Ханну забила насмерть родная мать и все это время держала ее труп в гараже, запихнув в мусорный мешок. Мы шестнадцать лет выполняли обязанности патронатной семьи при Управлении. Нас не раз просили делиться опытом на тренингах для новых патронатных семей: Управление считало нас образцовой семьей. Про нас даже сюжет ко Дню матери делали – мол, расскажите, как приходится матерям из приемных семей… И выбрало нас Управление. Прямо сейчас в нашем доме живут двое подопечных детей. Что же вы не забрали их у непригодной семейки? А теперь, по-вашему, я поставлю еще не родившегося ребенка Карен под угрозу, если нам дадут его усыновить?

Джилл молчала.

Я говорила негромко, но твердо:

– Мне известно, что вы в трудной ситуации. Не знаю, записывают ли меня сейчас и наблюдают ли за мной, но вот что я вам скажу: я буду делать в первую очередь то, к чему призывает меня Бог, и лишь потом то, чего хотят от меня люди. Вы христианка, значит, понимаете, что я имею в виду. Бог призвал нас с Элом вызваться усыновить этого ребенка, именно это мы и сделаем. Мне уже доводилось выступать в суде в поддержку Управления. Видимо, на этот раз будем по разные стороны баррикад. Это очень огорчает, но я буду бороться за этого малыша. У меня не было права защитить Ханну, но есть шанс защитить это дитя, и я убеждена, что Бог призывает меня сделать это.

Джилл не сказала ни слова. Я различила легкий блеск в ее глазах и еле уловимый намек на улыбку. Неужели она пыталась дать мне что-то понять? Ее напряжение рассеялось, плечи расслабились.

Минуту мы сидели, вглядываясь друг в друга. Обе молчали.

Я встала, поблагодарила Джилл за уделенное время и покинула кабинет.

16. Появление на свет

Автоответчик касперской тюрьмы воспроизвел знакомую запись. Карен снова привезли в город. Я знала, что времени у нее в обрез и что через день-другой ее увезут обратно в женскую тюрьму Ласка. За то краткое время, которое у меня осталось, важно было встретиться с ней и завершить наше дело.

После разговора с Джилл прошла неделя. Я кипела на медленном огне раздражения, меня преследовали тревоги за будущее ребенка Карен, а между тем дата его появления на свет приближалась. Мне хотелось, чтобы мое доверие к Богу было непоколебимым, но избежать колебаний не удавалось. Приходилось постоянно напоминать себе: смирись, всецело вверь себя воле Божьей – исполнившись, она будет безупречна.

Наступил вечер. Ужин, уборка, посуда – и мы собрали детей в гостиной: рассказать, как продвигается процесс усыновления. Те признались, что их чувства противоречивы. Что будет лучше для малыша? Трудно ли будет видеть у нас брата или сестру Ханны – как постоянное напоминание о ней и ее участи? Найдутся ли люди, считающие, что нам не следовало усыновлять младенца Карен, а лучше отдать его в УДС, а потом – на усыновление в другой штат или по крайней мере в другой город? Все эти вопросы вставали перед нами со всей остротой. А потом возник и один из самых важных. Если Бог призвал нас усыновить этого малыша, сумеем ли мы уберечь его от системы патронатной опеки, зная, что не смогли защитить Ханну?

Мы были единодушны: мы сделаем то, к чему нас призвали, и посмотрим, что уготовал Бог для этого ребенка и для нашей семьи.

Закончив разговор, я объявила детям, что еду в город.

– Карен сейчас в Каспере. Я хочу сообщить ей обо всем.

Услышав о Карен, все изменились. Скрещенные на груди руки, упрямо устремленные в окно взгляды, покачивание голов, отвращение на лицах. Но никто не сказал ни слова. Они не стали меня отговаривать.

Я поцеловала Эла и каждого из детей в макушки, забрала ключи и уехала. По пути к тюрьме мне стало одиноко и тоскливо. Груз ответственности и неуверенности в будущем давил на сердце. Теми же вопросами, которые возникли у моей семьи, я сама задавалась вот уже которую неделю. Пока я тормозила на парковке у следственного изолятора, мои безмолвные молитвы были полны смятения. Что же мне делать, Боже? Как все это трудно! Я уверена, что должна идти вперед. В ком я сомневалась – в Боге или в себе? Склонив голову, я закрыла глаза. Мне необходимо подтверждение от Тебя, Господи.

Оставшись одна в зоне посещений, я вышагивала по короткому коридору, вспоминая каждый разговор с Карен. За три месяца мы стали ближе. Каким окажется приговор – высшая мера или пожизненное заключение? Продолжатся ли наши беседы после вынесения приговора? Если ребенок все-таки попадет в УДС, о чем мы будем говорить? Что еще, кроме Бога, будет связывать нас?

Что же мне делать, Боже? Как все это трудно! Я уверена, что должна идти вперед. В ком я сомневалась – в Боге или в себе?

Карен наконец привели. Ее живот стал намного больше. Поглаживая его, она шла ко мне. Ее щеки слегка розовели, волосы были аккуратно причесаны. Живот не дал нам обняться, и мы рассмеялись.

– Вы отлично выглядите! Как самочувствие? – спросила я, когда мы уселись.

– Хорошо. Наконец-то удалось отоспаться. В Каспер меня привезли к врачу, завтра осмотр. Мне кажется, срок – конец октября или первые числа ноября, но посмотрим, что скажет доктор. Прошлый раз говорила, все вроде в порядке, – Карен воодушевилась. Она казалась спокойной. Может, потому, что на этот раз на ней не было ни пояса, ни кандалов?

– Я поговорила с семьей. Все за усыновление, но не без колебаний. Ощущения у нас двоякие. Детям я об этом еще не говорила, но на прошлой неделе узнала, что УДС намерено сражаться с нами за ребенка, – я внимательно смотрела в лицо Карен.

Она надула губы и потрясла головой, как часто делала, когда не соглашалась с чем-нибудь.

– Знаю. Мне сказала адвокат. Поверить не могу! Но она говорит, у них нет никаких законных оснований требовать опеки. У нас все шансы!

Я пожала плечами.

– Ну, не знаю. Они, видно, считают, что у них есть причины мешать.

Карен резко откинулась на спинку стула. Рубашка ее темно-синей робы заходила ходуном на животе. Мы обе засмеялись, глядя, как ребенок топает ножками. Я словно ощутила реальность жизни, растущей в Карен. Я чувствовала, как меня тянет к этому ребенку. В этот чудесный миг я думала только о нем и отвлеклась от трагической гибели Ханны. И чувствовала, как Бог обращает наши сердца к жизни и отвращает от смерти.

– А можно мне приложить ладони к вашему животу – и помолиться о благословении и защите ребенка?

Карен с улыбкой кивнула. Я придвинула свой стул ближе к ней, села лицом к лицу, колени к коленям. Положила ладони ей на живот, ощущая плотную выпуклость ребенка у нее внутри, и начала молиться. Карен накрыла мои руки ладонями.

Ладони были теплыми. Поначалу их прикосновение утешало меня. Но потом я вспомнила: эти же руки запихивали тельце Ханны в мешок для мусора и несли ее в гараж, где она пролежала спрятанная почти год. Я высвободила ладони из-под ее рук и положила свои сверху. Этот простой жест дал мне свободу. Я молилась о ребенке, о Карен, о Божьей воле, об идеальном плане. Отказавшись от собственной воли, желаний, обид и смятения, я доверила мать с ребенком Богу. Владел ситуацией Он, а не я. Его замысел для них обоих уже был приведен в исполнение. Какую роль я сыграю в их жизни – это еще только предстояло увидеть. Я еще на шаг приблизилась к самоотречению и смирению, к которым стремилась.

На следующий день врач осмотрел Карен, и ее перевезли обратно в тюрьму. Новая встреча могла состояться не раньше чем через две недели. Началось ожидание родов.

Моя подруга Пэмми предложила мне составить компанию в больнице, если Эла в тот момент не окажется в городе, и я позвонила ей, чтобы сообщить новую дату кесарева – пятое ноября. Оставались считаные недели. Я все гадала: что задумали в УДС? Новая дата им явно уже известна. Поспешат ли они забрать ребенка немедленно? Мы могли только ждать. Родится ли ребенок до запланированного кесарева? Если нет, пятое ноября было обведено кружочком в моем календаре, и я молилась, готовясь и к родам, и к судебным битвам. Адвокат объяснила: усыновление пройдет в два этапа. Сначала предстоит выиграть право опеки на слушании. Затем ждать, когда суд одобрит усыновление. Когда будет слушание по делу об опеке? Мы могли лишь надеяться, что все разрешится еще до родов.

28 октября мне позвонили из тюрьмы: Карен вечером везли в Каспер. Ребенок был готов появиться на свет, поэтому врач запланировал кесарево на пять часов утра. Мне разрешили присутствовать в больнице, но запретили говорить об этом кому-либо, кроме родных. Я объяснила, что Эл как раз в отъезде и я собиралась взять с собой Пэмми. Это позволили.

Наутро я выехала в больницу примерно в половине пятого, оставив Сэди за старшую, а младших детей – спящими в постелях. К городу я подъезжала под легким утренним снегопадом. Казалось, во всем мире бодрствую только я одна.

По прибытии на место я обрадовалась, увидев в больничном коридоре потертую дубовую скамью, где могла сесть и отдохнуть после бессонной ночи. Кутаясь в пальто, я устроилась с краю. С ботинок натекла лужица. Я не сводила глаз с двери родильного зала в конце коридора. Уже начали? Или нет?

В тусклом свете пустая зона ожидания вызывала жутковатые ощущения. Пациенты еще спали. Сестры просматривали медицинские карты, готовясь к смене дежурства. Мне вспомнилось, как на этом же этаже всего два года назад я забирала новорожденную сестру Ханны – нашу новую подопечную. Это событие и привело к цепочке других, в том числе и к сегодняшнему. Смогу ли я привезти домой нового младенца – как привезла Элли?

Внезапно раздался звон лифта. Металлические дверцы разъехались, и ко мне, точно призраки, двинулись четыре силуэта. Я разглядела за спинами остальных троих Пэмми. Это была утешительная картина. Но трое внушали опасения: полицейский и две сотрудницы Управления, одной из которых оказалась Джилл.

Вот так, да? С полицейским эскортом? Но почему? Неужели боятся, что я причиню неприятности?

Пэмми ухитрилась обогнать всю троицу, уселась рядом, ободряюще обняла меня и взяла за руку.

Ангел в неведении. Я старалась не обращать внимания на незваных гостей напротив.

Обязательно им было садиться так близко?

В их присутствии нам с Пэмми было не до разговоров. Мы, все пятеро, сидели в тесной зоне ожидания и как могли избегали смотреть друг на друга. Тянулись минуты. Мы с Пэмми сидели молча. Уйти было некуда. Нам требовалось дождаться известия о рождении ребенка, и я решила, что больше ни на минуту не поддамся молчаливому запугиванию. Я глубоко вздохнула, посмотрела прямо на троих и улыбнулась. Их глаза распахнулись.

– Доброе утро, – сказала я.

Все трое коротко и неловко кивнули. Одна из сотрудниц шепотом откликнулась: «Доброе». Казалось, никто из них не знал, следует ли им разговаривать со мной.

Вот так, да? С полицейским эскортом? Но почему? Неужели боятся, что я причиню неприятности?

Когда враги сходятся в битве, должны ли они вести разговоры? Я мысленно упрекнула себя. Это не враги. Они просто выполняют свою работу. И я им не враг. Случись все это несколько месяцев назад, все мы сидели бы на одной скамье.

Но теперь возникли конфликт, раскол и недоверие. Так что этим утром нам подобало сидеть порознь. Грустно было сознавать, что отношения, которые моя семья и я строили с УДС шестнадцать лет, разрушились в одночасье и все мы стали жертвами.

В 5:35 двери родильного зала раскрылись. Доктор Майерс в темно-зеленом хирургическом костюме, шапочке и маске торжественно вышел в коридор. Он нес сверток, закутанный в белое больничное одеяло. Верный образу ковбоя, доктор носил под стерильными бахилами ковбойские сапоги. Походкой жеребца-тяжеловоза он двинулся по длинному коридору, и я увидела, как он переводит глаза с делегации из Управления на нас с Пэмми.

Пристроившиеся на скамье, словно три птички на проводах, сотрудницы УДС и полицейский вытянулись по струнке.

Врач резко отвел от них взгляд, всмотрелся в меня, и его глаза заблестели. Он улыбнулся, и щеки чуть приподнялись над краем маски.

Педиатра Майерса обожала вся наша семья: он лечил не только наших пятерых детишек, но и почти всех подопечных. По моей просьбе и с согласия Карен он согласился наблюдать ее ребенка, когда тот появится на свет.

Я сохраняла бесстрастное выражение лица и не сходила с места. Сердце учащенно билось, но мне не хотелось своим поведением бросить вызов трем официальным лицам. Пэмми следовала моему примеру.

Доктор Майерс широкими шагами подошел ко мне, наклонился и чуть приоткрыл края свертка – достаточно, чтобы увидеть, что в нем. Он подмигнул и тихонько объявил: «Девочка». Не обратив внимания на остальных, он снова прикрыл младенца и с гулким топотом удалился по коридору к детской палате, унося сверток в своих надежных руках.

Приложив ладонь к груди, чтобы усмирить судорожно заколотившееся сердце, я склонила голову и шепотом помолилась:

– Благодарю тебя, Иисус, за эту драгоценную новую жизнь.

Утренние сумерки сменялись дневным светом. Пэмми заторопилась домой, к своим детям. Перед уходом она снова обняла меня.

– Позвони попозже, – шепнула она.

Я осталась одна. Трое растерянно уставились на меня. Не знаю почему, но я сочла своим долгом объявить о рождении ребенка – и, перейдя незримую границу посреди коридора, смущенно вторглась на чужую территорию.

– Девочка, – прошептала я, словно мне полагалось хранить эту тайну.

Все мы улыбнулись друг другу, и на миг возникло ощущение, будто все мы – члены одной семьи, радующиеся прибавлению в наших рядах. Но момент тут же был омрачен напоминанием, кто мы на самом деле, и мы снова напустили на себя серьезный вид.

– Спасибо, – сказала Джилл, все трое встали и направились к лифту. И все? Они уходят?

Я дождалась, когда они скроются из виду, а затем поспешила в детскую палату – как раз в ту минуту, когда в больничном коридоре начало включаться дневное освещение.

Через смотровое окно детской я увидела, как медсестра купает новорожденную. Недовольный младенец ревел и размахивал крохотными кулачками, оповещая всех о своем возмущении. Я улыбалась, а по моим щекам градом катились слезы. Отец Небесный, ты чудо.

Карен только начинала приходить в себя. Мне предстояло вернуться в больницу еще раз, попозже. А пока пятеро детей у меня дома просыпались и собирались в школу. Им понадобится утолить голод и выслушать утренние наставления от мамы. Завтрак, застилание кроватей, чистка зубов и одевание заполнят следующий час. Я направилась домой. На этот раз – без милой малышки в детском кресле. Сначала надо было предстать перед судьей и дождаться, когда решится будущее этого младенца.

Тревожно было думать о том, что вопрос с опекой так и остался нерешенным. Мы ожидали, что представители УДС явятся на слушание, оспаривая у нас опеку. Некоторое утешение доставляли мысли о том, что наш с Карен адвокат будет руководить нами в этом испытании. И, что еще важнее, я знала, что и Бог будет присутствовать в зале суда. И я вверю судью в руки Божьи.

Ведя машину по шоссе к повороту на Гуз-Эгг-роуд, я вспомнила Притчи (Притч 3:5): «Надейся на Господа всем сердцем твоим, и не полагайся на разум твой». Эти слова Писания повторяла мысленно всю дорогу домой, к ждущим меня детям.

17. Разрисованный камень

Где-то в полдень позвонила адвокат. Слушание назначили на следующее утро, на десять часов, в кабинете судьи. УДС определенно попытается отвоевать опеку. Я не рвалась в судебные сражения против бывших союзников, но, слава богу, хоть ждать уже не придется.

День был полон забот: развезти детей, отработать в «Миссии спасения»… На ужин я привезла детям пиццу, чтобы самой успеть проведать Карен. Хелен и Чарльз с восторгом восприняли новость о малышке, Сэди вела себя тихо и сдержанно. Я позвонила Элу. Он пожалел, что его нет рядом, но обещал молиться за успех слушаний. Убедившись, что у детей все в порядке, я поцеловала их и уехала в больницу.

Надеясь на этот раз как следует разглядеть малышку, я всмотрелась в спящих младенцев. Они спали в ряд за смотровым окном детской. Мягкие каштановые волосы и пухлые щечки – вот и все, что мне удалось увидеть. На кроватке новорожденной девочки значилась фамилия Бауэр. Светло-зеленым больничным одеяльцем ее спеленали туго, как буррито. Реснички были длинными, пушистыми. Порой малышка причмокивала крошечными губками. Я невольно заулыбалась. Малышке явно снилась еда.

– Прошу прощения, – обратилась я к медсестре у поста, – вы не подскажете, в какой палате Карен Бауэр?

Женщина подняла на меня глаза, очки для чтения съехали ей на кончик носа.

– Она в отдельной палате возле детской. Только предупредите дежурную сестру. Вы капеллан из тюрьмы? Она говорила, что вы, скорее всего, придете.

Хорошо, что меня ждали!

– Мы понимаем, что у вас есть право навещать ее. Вы же знаете, она под надзором, – женщина улыбнулась и снова застучала по клавиатуре.

Я вошла в детскую палату. Дежурная сестра что-то записывала в папку.

– Вам помочь? – спросила она.

– Мне сказали, вы могли бы показать, где Карен Бауэр. Я к ней с посещением.

– Вы капеллан?

Я кивнула.

Ее руки были заняты, поэтому она мотнула головой, указывая на дверь рядом со мной.

– Открывайте. Она там.

Комната была размерами немногим больше кровати, на которой лежала Карен. Небольшая полка с раковиной и реанимационной аппаратурой придавала помещению тесный и стерильный вид. Я тихонько закрыла дверь за собой и на цыпочках подошла к кровати справа. Карен спала, ее левое запястье было пристегнуто наручником к бортику кровати.

Вот, значит, как? Они что, думают, что она способна сбежать сразу после кесарева? Мне пришлось напомнить себе, что она созналась в убийстве, и меры предосторожности необходимы. Несколько минут я смотрела, как она спит. Прежде чем разбудить ее, я вспомнила, что однажды прочла на табличке в христианской школе моих детей: «Грех всегда уводит тебя дальше, обходится дороже, держит дольше, чем ты того хочешь». Карен воплотила этот принцип в жизнь и теперь должна была расплачиваться до конца своих дней. А мне оставалось только подарить ей несколько лишних минут сна и отдыха от последствий.

Вдруг я поняла: сражаться с грехом Карен – не мое дело. Мне хватает и собственных. Подобно апостолу Павлу, я делала то, чего не хотела, и не делала того, что должна была. Но Бог обещал простить и Карен, и меня – простить и очистить от всякой неправды. Мне надлежало помнить об этом.

Карен глубоко вздохнула. Она просыпалась. Приподнялись веки. Она слабо улыбнулась мне, попыталась повернуться, опираясь правой рукой, но это ей удалось с трудом: левая рука в наручнике была почти неподвижна.

– Ой! – Она отклонилась вбок. – Забыла про швы!

Она слабо засмеялась.

– Как себя чувствуете? – шепотом спросила я.

– Кажется, ничего, – она приподнялась на левом локте, пытаясь устроиться поудобнее. – Проспала почти весь день. Не знаю, что они сделали, но я полностью отключилась. Который теперь час?

Я оглядела палату. Часов здесь не оказалось. Припоминая, когда выехала из дома, я предположила:

– Наверное, где-то полвосьмого вечера.

– Вам удалось увидеть ее? Я еще не видела. Мне ее не приносят, я под строгим надзором. Перед кесаревым меня привязали за обе руки, а потом дали наркоз. Я была без сознания, поэтому не видела ее. А я просто хотела взять ее на минутку. Не знаю, когда меня отправят обратно в тюрьму, но вряд ли продержат здесь долго. Вот бы повидать ее перед отъездом!

Как мать, я искренне сочувствовала ей. Я представить себе не могла, что было бы со мной, если бы я не могла увидеть моего малыша или взять его на руки. Но таковы были правила. Не следовало рассчитывать на жалость к матери, родившей ребенка уже после того, как убила другого.

– А про имя вы уже подумали? – спросила я, чтобы перевести разговор на какой-нибудь позитив.

– Мне очень нравится имя Кортни. А вам? – Лицо Карен будто посветлело.

– Прелестное имя. А второе?

– Я думала доверить выбор вам. Вы же должны поучаствовать. Хотя бы отчасти.

– Мне нравятся имена Грейс, Фейт или Хоуп*, – сказала я. – Они полны смысла. Любое из них скажет, что именно Бог привнес в нашу жизнь с рождением этой девочки.

Вдруг я поняла: сражаться с грехом Карен – не мое дело. Мне хватает и собственных

– Милость, вера, надежда? – задумалась Карен. – Мне нравится Фейт. Кортни Фейт. Главное – это ведь вера в то, что Бог способен сотворить и сотворит в нашей жизни, вам не кажется?

Неужели Карен уже обратилась сердцем к Господу? Слова о Боге и вере я услышала от нее впервые, если не считать случая, когда мы говорили о нашем прощении. В тот миг я дерзнула поверить, что она действительно начинает прислушиваться к Богу и отзываться на Его голос.

– Значит, Фейт!

Мы улыбнулись. Как бы велика или мала ни была наша вера, тем вечером она казалась громадной. Кортни Фейт пришла в мир и принесла нам жизнь и радость.

Как ни жаль было прерывать радостную минуту, требовалось еще поговорить с Карен о завтрашнем дне.

– Судебное слушание в десять. Помолимся прямо сейчас – о воле Божьей и о том, чтобы судья решил, что будет лучше для Кортни? – Я протянула руки ладонями вверх, чтобы взять за руки Карен. Она протянула правую руку поперек все еще вздутого живота и раскрыла ладонь левой, прикованной к кровати.

– Дорогой Отец Небесный, со смиренным сердцем мы предстаем перед тобой. И просим простить нам наши грехи и выслушать нашу общую молитву за будущее Кортни Фейт. Мы молим: открой сердце и разум судьи, дай ему услышать истину. Даруй ему мудрость решить все так, как будет лучше для Кортни. Помоги нам смириться с этим решением и поверить в то, что Тебе известно будущее этой новой жизни, как и то, что именно лучше для нее. Преображай и впредь сердце Карен, помоги ей познать Тебя как ее Господа и Спасителя и вверить Тебе свою жизнь. Благодарим тебя, Отец. Аминь.

Мы закончили молиться, и в палату вошла медсестра – записать жизненные показатели Карен. Я решила, что самое время уйти.

– Если получится, я расскажу вам обо всем, что случится завтра. Если нет, вас наверняка будет держать в курсе наш адвокат, – я пожала руку Карен. Она кивнула и ответила на пожатие. Меня поразила нежность, которую я чувствовала к этой женщине: Бог преобразил мое сердце.

Пока я ехала домой, небо потемнело. Над горой Каспер сгустились тучи, предвещая снег. Пока я была у Карен, легкий дождь увлажнил шоссе. Над дорогой плыл туман, сотканный теплом уходящего дня и прохладным воздухом с гор. Как и весна, осень в Вайоминге непредсказуема: завтра можно было ожидать как солнца, так и метели. В любом случае, самым уместным в суде я сочла свой черный костюм – платье с жакетом и туфли-лодочки.

Почти весь вечер я составляла план на следующий день. Сэди отвезет детей в школу и заберет из школы. Я поеду на «скунсовозе». Да, вид у него неказистый, передачи переключать непросто, но старый грузовичок исправен и надежен. Именно он вытаскивал остальные машины из снега и грязи. И неизменно заводился даже на холоде.

Утром я встретила Сэди у входной двери с ключами от машины.

– Не знаю, что сегодня будет, – сказала я, обняв ее и усадив ее, Хелен и Чарльза в машину. – Отвези детей в школу и забери их вовремя. К началу дня уже будет ясно, привезу я сегодня ребенка или нет. Я позвоню с работы, сообщу, если что-то изменится.

Черное платье, медные пуговицы, черные туфли-лодочки – одежда придавала мне уверенности, чтобы предстать перед судьей. Прежде чем сесть за руль «скунсовоза», я пристегнула ремнями двух подопечных детей, из которых одному исполнилось всего несколько месяцев, и поехала в город вслед за Сэди. К половине девятого всех детей развезли по местам.

Как бы глупо я ни чувствовала себя от таких мыслей, мне не хотелось, чтобы меня видели в городе за рулем «скунсовоза» – не более чем моей дочери хотелось приезжать на нем в свою старшую школу. Я надела темные очки и по боковым аллейкам выехала к старому оштукатуренному зданию вайомингской «Миссии спасения» в центре города.

Грузовичок перевалился через бордюр, выкатился на парковку и остановился. Так достойно, как только могла в классическом наряде и чулках, я открыла дверь машины, повернулась на сиденье, сдвинулась влево и свесила ноги с подножки машины. Стрельнув по сторонам взглядом и убедившись, что никто на меня не смотрит, я спрыгнула на асфальт. Платье слегка задралось и перекрутилось. Теперь пуговицы находились не спереди, а ближе к бедру, поэтому я принялась поспешно одергивать и оправлять одежду, чтобы вновь придать себе презентабельный вид. Мне было так неловко, словно я, наряженная на бал, выкарабкалась из танка «Шерман». Самое уместное чувство в день судебной баталии.

Войдя в Малый дом (это старинное здание прозвали так потому, что когда-то здесь и вправду был маленький жилой дом), я обошла вокруг стола, за которым шестеро угрюмых мужчин, потрепанных уличной жизнью, склонились над Библиями в мягком переплете. Один из местных, такой же неопрятный, руководил библейскими чтениями. Некоторые подвинули металлические стулья, пропуская меня к двери кабинета.

– Доброе утро, джентльмены, – поздоровалась я.

– Доброе утро, мисс Деб, – пробурчали они.

– Хорошо выглядите сегодня, – добавил один. Раньше они никогда не видели меня при параде. Обычно сотрудники миссии одевались гораздо менее официально, как правило, в синие джинсы.

У всех мужчин вид был сонный: кофе в миссии не предлагали. Директор считал, что здешние постояльцы не нуждаются в стимулирующих веществах. А мне кофе был просто необходим. Приходилось выпивать две чашки утром перед отъездом на работу, и я не отказалась бы и от третьей, но так и не решилась принести в здание миссии источник пагубного кофеина, купленный навынос.

В моем кабинете царило уютное тепло: скорее всего, Джо, приезжавший в самую рань, включил для меня допотопный обогреватель. Папки с делами были сложены стопками на деревянном, видавшем виды письменном столе. Папки навевали грусть. В них хранились истории сломленных женщин, обратившихся в миссию за помощью, любовью и надеждой. Кто-то из них только что вышел из тюрьмы. Многие потеряли все: дом, мужа, работу, даже детей. Большинство лишились чувства собственного достоинства. Мне вспомнилась Карен. Ей наша помощь никогда не понадобится. Из тюрьмы она не выйдет. Я – капеллан, значит, я должна дарить им надежду. Этим утром ее толика не помешала бы и мне.

Стук в дверь моего кабинета был привычным делом для такого времени утра. Первой ко мне могла заглянуть только Морин. Миссия была ее домом. Она прожила здесь так долго, что считалась почти сотрудницей. Во время своих ежедневных прогулок по городу Морин собирала камни. Но не первые попавшиеся, а тщательно отобранные. Они приносила их сюда, отмывала, а потом акриловыми красками рисовала миниатюрные пейзажи с одной стороны и цитаты из Писания с другой – делала свои особые, уникальные подарки. По утрам Морин часто заходила ко мне в кабинет и показывала свои очередные творения.

Она устроилась в старинном кресле-качалке рядом с моим столом и начала покачиваться. Долгое время она просто разглядывала меня, а потом вдруг спросила:

– Вы сегодня идете на похороны?

– Нет. Я иду в суд.

– В суд? – Морин всегда и до всего было дело, хоть она и хвасталась тем, что никуда не сует нос. – Значит, вы оделись в черное, чтобы идти в суд? У вас неприятности?

– Нет. Просто надо кое-что уладить. Все будет хорошо, честно.

Морин протянула мне белую, слегка потертую коробочку, перевязанную лентой кораллового оттенка. Я приняла ее обеими руками, словно хрупкое стекло.

– Ну вот… вы сначала откройте свой подарок, а потом езжайте. Я же всегда показывала вам камни, которые расписывала для других, а теперь спросила у Бога, что мне нарисовать для вас. И вот что Он мне сказал, – Морин выпрямилась чуть горделиво и даже дерзко.

Подняв крышку коробочки, я обнаружила внутри сокровище, завернутое в бумажный платочек. Бережно развернув камень, я положила его на ладонь, чтобы прочитать слова, написанные на нем.

«НЕ БОЙСЯ, ТОЛЬКО ВЕРУЙ» (Мк 5:36).

Блестящая белая краска отчетливо выделялась на гладком дымчато-сером камне. У меня навернулись слезы, я обхватила гладкий камень пальцами и прижала к груди.

– Вы в порядке? – спросила Морин. – Я не хотела расстроить вас.

– Как раз то, что мне было нужно сегодня утром, – у меня перехватило горло, я едва выговорила эти слова. Поднявшись, я подошла к Морин, приложила ладони к ее щекам, заглянула в глаза и сказала: – Вы не могли об этом знать, но Бог знал. И с вашей помощью Он напомнил мне, что Он со мной. Спасибо, что прислушались к Нему, – я поцеловала ее в лоб и обняла.

– Не за что, – убежденным тоном ответила Морин. – Он велик, правда?

– Да. Он велик, Морин. Я знаю, что сегодня Он будет со мной в суде.

– В какое время вам в суд? – спросила Морин.

Взглянув на часы, я увидела, что уже десятый час.

– Ой, мне пора! Суд в десять. Опаздывать нельзя! – я схватила ключи, еще раз обняла Морин и с зажатым в руке камнем бросилась к двери.

– А пальто или свитера у вас нет? – окликнула меня Морин. – Сегодня обещали снег!

Я просила друзей и родных молиться за меня Богу во время слушания. А пока вела машину по центру города, сама просила Бога побудить их к молитвам.

К зданию суда я прибыла за сорок минут до начала. Я надеялась, что адвокат приедет вовремя, и мы успеем встретиться до того, как войдем в кабинет судьи.

На этот раз, выходя из «скунсовоза», я крепко придерживала платье. И чуть не потеряла лодочку, торопливо взбегая по ступеням в старое здание муниципального суда, возведенное в начале XX века – памятник истории с бронзовыми дверными ручками, бетонными статуями и мраморными полами. Стук каблуков отдавался в коридорах гулким эхом, как под сводами собора. Я быстро шла к залу рядом с кабинетом судьи, мимо мужчин и женщин в деловых костюмах: одни ждали возле дверей, другие негромко спорили о чем-то рядом с фонтанчиком для питья. Ароматы кедра и кожаных портфелей витали в воздухе. Отыскав нужную мне дверь, я не открыла ее, а нашла тихое место неподалеку, села и стала ждать адвоката.

На стенах коридора висели портреты в рамах – судьи былых и нынешних времен. Одни выглядели чрезвычайно представительно, другие – пожалуй, страшновато. Достопочтенный такой-то, достопочтенный другой. Никого из них я не узнавала. Да и с какой стати? На судебных разбирательствах я раньше не присутствовала. Но фамилию одного судьи, уже ушедшего в отставку, я все-таки вспомнила: это он распорядился вернуть матери пятерых детей Бауэр. Без каких-либо планов. Без предупреждений. Без причин. Без приготовлений. А потом, оставив без ответа множество вопросов, покинул пост.

Глядя на портрет этого судьи, я чувствовала, как бьется сердце, и нервно вертела на пальце кольцо. Выслушает ли сегодня судья все стороны? Какое решение он вынесет?

Я взглянула на часы – 9:50. Где же мой адвокат? Времени все меньше!

Надеюсь, она не опоздает, думала я, продолжая вертеть кольцо.

Послышались шаги и голоса. Я увидела двух знакомых сотрудников УДС, идущих в мою сторону. Их сопровождал незнакомый мужчина – рослый, с залысинами, в очках с черной оправой и толстыми стеклами. Его накрахмаленная белая рубашка и вязаный жилет с рисунком из ромбов не выглядели одеждой адвоката. По крайней мере, так мне показалось. Это адвокат? Или еще кто-то из УДС?

По-видимому, не заметив меня, все трое скрылись за дверью комнаты 305.

Я уже была готова запаниковать, когда мой адвокат появилась со стороны лестницы в нескольких шагах от меня. Чуть ли не подбежав ко мне, едва успев перевести дыхание, она спросила:

– Вы ни с кем не разговаривали?

– Нет. Я ждала вас, – ладони были мокрыми от пота, во рту пересохло. Мне отчаянно хотелось пить, но времени не было.

– Идите за мной, – позвала адвокат. Мы вошли в комнату 305, и помощник провел нас в кабинет судьи.

Обшитые панелями стены кабинета украшали дипломы в рамках, групповые снимки судей и огромная фреска с панорамой Каспера начала ХХ века. Почти все пространство занимали большой стол темного дерева и дюжина вращающихся кресел с высокими спинками. Во главе этого длинного стола стояло массивное кресло с черной кожаной обивкой, пухлым подголовником и подлокотниками – предназначенное для лица, наделенного огромной властью и ответственностью.

Следом за адвокатом я прошла по комнате и выбрала места прямо напротив сотрудников УДС и их загадочного сопровождающего.

Я сжала камень, который по-прежнему держала в потной ладони. Как на нем написано, так я и поступлю. «НЕ БОЙСЯ, ТОЛЬКО ВЕРУЙ».

Я буду верить!

Мне напомнили об оружии, которое Бог дарует тем, кто любит Его и готов на Него уповать. На тех людей, которые сидели за столом напротив меня, мой черный костюм и черные лодочки не произвели никакого впечатления. Но если бы они знали, действительно знали Бога, которому я служу, тогда бы они волновались. Я знала: молитва – моя надежная защита в этот час. Мое оружие.

Я сжала камень, который по-прежнему держала в потной ладони. Как на нем написано, так я и поступлю. «Не бойся, только веруй»

Обхватив пальцами камень, я посмотрела на пустое кресло судьи в дальнем конце массивного стола. И в мою душу снизошел мир.

Мой адвокат наклонилась ко мне и прошептала:

– Что это у вас в руке?

Не глядя на нее, я разжала пальцы, показывая камень и цитату из Писания, потом снова спрятала камень в кулаке.

– Для чего это? – спросила она.

– Я держусь за него и прошу Бога сегодня явить через судью снисхождение и милость, – шепотом объяснила я.

– А если судья их не явит?

– Тогда я брошу в него камнем, – и я усмехнулась и подмигнула ей.

18. Постановление

Дверь кабинета судьи резко распахнулась, вошла секретарь. Торопливо обойдя вокруг огромного стола, она решительно приказала:

– Всем встать!

Судья, облаченный в черную мантию, прошел мимо секретаря: внушительный, лет пятидесяти, с черными волосами, чуть тронутыми сединой на висках.

Пока он занимал свое место, невнятный гул голосов затих. Судья открыл толстую коричневую папку и протянул единственный лист бумаги помощнику, сидящему справа. Прошла секунда-другая, и наконец судья поднял голову и благожелательно, но сдержанно приветствовал:

– Доброе утро!

Над столом поплыл негромкий ропот: присутствующие отвечали ему.

– Этим утром мы собрались здесь для того, чтобы рассмотреть вопрос о временной опеке над младенцем по имени… – он сделал паузу и пошелестел бумагами, – Кортни Фейт Бауэр.

Судья оглядел сидящих, убеждаясь, что все здесь попали точно по назначению.

– Не будут ли присутствующие здесь адвокаты так любезны назвать себя и рассказать во вступительном слове, кого они представляют? Начнем с сидящих справа от меня, – судья посмотрел на мужчину в жилете с ромбами – видимо, знакомого ему.

– Ваша честь, я адвокат Дэн Симс, представитель Управления по делам семьи. Здесь со мной мистер Марк Шмитт, начальник Управления, и мисс Джилл Кларк, социальный работник.

– Благодарю, мистер Симс.

Я неловко улыбнулась двум сотрудникам УДС, которых хорошо знала. Они избегали моих взглядов, то смотрели в стол, то блуждали глазами по комнате. Чувства вырвались из-под моего контроля, у меня задрожала нижняя губа. Я решила сдержать слезы любой ценой, я просто не могла позволить этой волне скорби и разочарования захлестнуть меня. Сокрушение от утраты Ханны и вот теперь – горечь от предательства тех, с чьей стороны я его никак не ожидала, – угрожали поглотить меня. Боль и ярость чуть не прорвались мне в сердце. Этого нельзя было допустить. Сосредоточься! Ты должна выразить волю Бога! Не дай эмоциям опередить слова!

Оторвавшись от бумаг, судья обратился к нам с адвокатом:

– Дамы?..

– Ваша честь, я адвокат Черил Прайор, представитель мистера и миссис Мерк, заинтересованных во временной опеке над вышеупомянутым младенцем.

– Благодарю, мисс Прайор, – судья полистал бумаги в своей папке. Помедлив, чтобы изучить одну из них, он обратился к мистеру Симсу: – Начнем с Управления по делам семьи. Адвокат, вы готовы?

– Да, ваша честь, благодарю. Как видно из материалов дела, ребенок, о котором идет речь, находится под законным попечительством Управления по делам семьи. Эта девочка родилась вчера утром. Ее мать, мисс Карен Бауэр, ныне пребывает в тюрьме в ожидании судебного разбирательства по обвинению в избиении со смертельным исходом одного из своих детей. Под стражу она была взята четыре месяца назад, будучи уже беременной. Пятеро ее выживших детей с тех пор находятся в патронатных семьях. Еще одного воспитывают родственники. Управление считает, что новорожденный ребенок должен находиться под опекой УДС и под защитой неизвестной в настоящий момент патронатной семьи, которая обеспечит ему безопасность и уход. Управлению известно, что это дело получило широкую огласку, поэтому защита детей Бауэр является для нас приоритетной задачей. Мы убеждены, что этот младенец может подвергнуться опасности, если попадет в руки ошибочно выбранных людей.

– Разве миссис Мерк не сотрудничала с Управлением в качестве матери патронатной семьи? – Судья сложил руки поверх папки. – Мало того, разве даже сейчас на ее попечении не находятся несколько приемных детей?

– Да… да, ваша честь, – запнулся адвокат.

Судья нахмурил брови, его лицо стало озадаченным.

– Почему же тогда подопечным миссис Мерк не может стать этот младенец, тем более что миссис Мерк сама добивается временной опеки?

– Управлению известно, что у миссис Мерк сложились отношения с Карен Бауэр, биологической матерью новорожденного младенца. Миссис Мерк навещает ее в тюрьме и в нашем местном следственном изоляторе, когда Карен Бауэр привозят сюда на слушания. Мы обеспокоены тем, что в данном случае это может повлиять на способность миссис Мерк принимать решения.

– Благодарю, мистер Симс. Ваша обеспокоенность подтверждена какими-либо документами?

Короткий вздох.

– Нет, ваша честь.

– Мистер Шмитт и мисс Кларк, имеются ли у вас документальные подтверждения обеспокоенности судьбой этого ребенка в случае, если он будет помещен под опеку миссис Мерк и ее семьи?

Боль и ярость чуть не прорвались мне в сердце. Этого нельзя было допустить. Сосредоточься! Не дай эмоциям опередить слова!

Двое, к которым он обращался, переглянулись, потом посмотрели на своего адвоката. Мистер Симс заерзал.

– Видите ли, ваша честь, мы в самом деле обеспокоены, поскольку миссис Мерк действительно посещает мисс Бауэр в тюрьме. Это и отражено в документах.

Я сидела с бесстрастным лицом и вглядывалась в двух сотрудников Управления, которых знала много лет. С этими людьми я трудилась бок о бок на благо детей, которыми пренебрегали или подвергали жестокому обращению. Вместе с этими людьми я страдала, видя, как невинных детей калечат физически и морально. Я радовалась вместе с ними, когда дети возвращались к любящим родителям, которым просто недоставало родительского опыта. Мы с Элом неизменно отдавали приоритет в нашей жизни особым потребностям наших подопечных детей. А когда начинающие патронатные семьи спрашивали, в чем секрет нашего успеха общения с детьми, попадающими к нам в дом, я объясняла: «Мы не скупимся на любовь, порядок и молитвы». Некоторые, услышав это, улыбались и думали, что наверняка дело в чем-то еще. Но я знала правду. Любовь творит с детьми великие чудеса. Молитва – еще более великие.

Я понимала, что оба сотрудника опеки – под давлением. Мне не следовало винить их за поступки и слова, направленные на защиту и Управления, и собственной репутации. Я считала, что на самом деле они не желают выступать против меня или моей семьи. Но они действовали на основании полномочий. Я твердо верила в принцип полномочий. И знала, что всем нам свойственно бунтовать против него, хоть он и предназначен для нашей защиты. УДС стремилось защитить себя. А мы хотели защитить Кортни.

Судья просмотрел документы в папке, откинувшись на высокую кожаную спинку кресла, потом оглядел троих профессионалов, к которым обращался с вопросами. Улыбнувшись каждому отдельно, он поблагодарил их. Сотрудники Управления и их адвокат заметно успокоились.

Неужели они выиграли? И больше судья ничего у них не спросит? Вот так все просто? Значит, судья принял их сторону еще до начала слушания? Я сидела, как парализованная, и сжимала в кулаке камень. Смирись, Деб, смирись, напоминала я себе.

Я молилась, чтобы Бог указал мне верный путь для будущей жизни Кортни, выраженный решением судьи. Мы с Элом считали, что Господь ведет нас вперед, пока строили планы удочерения. Вместе с тем я знала, что Бог указывает направление, но не обязательно говорит, каким будет исход дела. Я надеялась, что этим исходом станет для меня привезенная домой малышка. Однако я верила и в то, что Бог вполне мог провести меня через все эти испытания по некой другой причине. Возможно, на этого ребенка у Него иные планы. Готова ли я предать себя Его воле и принять исход, каким бы он ни был?

Бог побуждал меня донести весть о Его любви до Карен, хоть она и совершила страшное преступление против невинного ребенка. Ребенка, которого я любила. Я согласилась. Как бы трудно и мучительно это ни было, в глубине души я знала, что следую указаниям Бога. Но верно ли я истолковала Его повеления насчет опеки и удочерения? Я считала, что да. Однако теперь приготовилась, что постановление судьи явит волю Бога в этом вопросе. Позволю ли я Святому Духу направлять меня, доверюсь ли Богу несмотря ни на что, или предпочту испугаться исхода или даже возмутиться им?

Смирение. Все сводилось с моей готовности смириться и предать себя воле Божьей.

Мне снова вспомнилось, как царь Соломон рассудил двух женщин, спорящих из-за двух младенцев, живого и мертвого. Как разрешил бы их спор этот судья? Разве не Бог даровал Соломону его мудрость? Если так, значит, Он мог дать мудрость и этому судье, помочь ему принять наилучшее из решений.

Сотрудники УДС не навещали Карен в тюрьме, не клали ладони на ее живот, не молились за ее младенца. Они не молились о здоровье и защите Карен, пока она вынашивала своего ребенка.

Тепло гладкого, округлого камня в кулаке отвлекало от нарастающей тревоги. «Не бойся, только веруй». Я доверюсь Богу, даже если это будет означать, что ребенок останется под опекой УДС.

Глядя на меня, судья адресовал свой следующий вопрос моему адвокату.

– Мисс Прайор, вы готовы сделать заявление от имени своей клиентки?

– Да, ваша честь. Моя клиентка шестнадцать лет сотрудничала с Управлением по делам семьи в качестве патронатной матери. Они с мужем опекали более сотни детей вдобавок к своим родным пятерым. Мистер и миссис Мерк на этот раз заинтересованы не только во временной опеке, но и готовы предпринять шаги, чтобы добиться полного удочерения. Они серьезно настроены взять на себя ответственность за этого младенца и никакими своими действиями не причинить ему вред. Ваша честь, мы просим суд вынести решение о временной опеке в пользу мистера и миссис Мерк.

Судья слегка покачивался в кресле, словно каждое движение помогало ему мыслить. И вдруг он замер и просто произнес: «Благодарю, адвокат». Он скрестил руки на груди, откинулся на спинку и просто смотрел – сперва на троих людей, сидящих напротив, потом, задумавшись – на меня. Я понятия не имела, о чем он думает. Я приготовилась к вопросам. Вот был бы здесь Эл!.. Я слышала, как отдается у меня в ушах торопливый стук сердца.

– Миссис Мерк, – судья подался вперед, – я хотел бы выслушать вас. Почему вы заинтересованы в удочерении этой малышки? У вас же пятеро родных детей!

Я зажала камень в ладонях. Веруй! Не бойся!

– Ваша честь, за годы под нашей с мужем опекой побывало много детей. Мы любили их и привносили в их жизнь порядок и надежду, принимая их в нашу семью как людей, которых берегут, уважают и любят. Мы выбрали роль патронатных родителей, желая помогать детям, которым это нужно. Нас считали успешной патронатной семьей, потому что дети в нашем доме исцелялись и физически, и духовно. Они расцветали, хорошо учились, понимали, что значит жить в семье, где все уважают и любят друг друга. Мы бы ни за что не допустили, чтобы им был нанесен какой-либо вред, пока они под нашей опекой. Но мы способны защитить их лишь настолько, насколько это позволено законом. Ханну, погибшую девочку, мы защитить не смогли. Суд отправил ее домой, и по закону мы не имели права голоса в том, что касалось опеки над ней и ее благополучия. Мы осознали, что единственный способ защитить эту малышку, удочерить которую нас просила ее мать, – сделать это по закону. Мы подчинимся законам штата и будем добиваться законных прав на защиту этого ребенка. Вот почему сегодня я здесь. Мы с мужем просим суд дать нам законное право опеки, чтобы мы могли сделать следующий шаг и удочерить эту девочку. Мы ничего не просим от государства. Мы вырастим ее как родную.

Я была полностью уверена в своих словах – но не в решении судьи.

Он обдумывал мои слова, и я заметила на его лице легкую улыбку, а потом он вздохнул.

– Мы с вами не встречались, миссис Мерк, – заговорил судья, – но я наслышан о вас от жены. Она слышала, как вы выступали от имени «Центра помощи». И от других людей, посещавших женские приюты, где вы говорили о ключевых проблемах. Даже мой пастор знает вас и высокого о вас мнения. Репутация вашей семьи как патронатной широко известна, вас уважают в обществе. Я хочу, чтобы вы знали: я услышал, что у вас на душе. И мне, к сожалению, известно, что наше общество сомневается в способности Управления по делам семьи защитить вверенных ему детей, – с тех пор, как пятилетняя сестра этой новорожденной трагически погибла. Я убежден, что в интересах этого ребенка, – он замолчал, и я затаила дыхание, – его следует передать вам вместе с правом временной опеки, пока вы готовитесь к удочерению. Мой помощник передаст вам бумаги на подпись. Желаю вам и вашей семье всего наилучшего. Забрать ребенка вы сможете сегодня же. Договоритесь с представителями УДС. Благодарю вас всех за участие в слушании.

Адвокат УДС смотрел в свои бумаги и качал головой. Мой адвокат тянула меня за руку, подавая знак, что мы должны встать, когда судья поднимется и выйдет из кабинета.

Я потрясенно встала. Все кончилось? Правда? Бог принял решение и выбрал нашу семью, чтобы она любила и защищала эту драгоценную новую жизнь?

Мои глаза наполнились слезами, пока мы с адвокатом ждали, когда трое выйдут из комнаты. Потом я обняла ее.

– Как я вам благодарна за то, что вы здесь!

Она ответила на объятия и сказала:

– Я, в сущности, ничего не сделала, но как же вы меня напугали этим своим камнем в кулаке! Поздравляю. Только помните: битва еще не закончена. УДС не сдастся так просто. После гибели Ханны на них давит общество, у них серьезные проблемы с законом. Если хотите, могу присутствовать, когда вам будут передавать ребенка. Не хочу, чтобы вы оставались одна.

Я была полностью уверена в своих словах – но не в решении судьи

Я плакала, не скрывая слез, и дрожала от радости, вызванной вердиктом.

– Со мной все будет в порядке. Со мной Бог. Я не боюсь.

Бог уже выразил свою любовь и милость в нескольких словах, написанных на небольшом камне: «Не бойся, только веруй».

Ханна была бы в восторге. Уверена, на небесах она сейчас хлопает от радости в ладошки. Мне вспомнились ее щечки в ямочках и большие темно-карие глаза. Как наяву, я увидела блестящий хвостик с локоном на конце. Радость наполнила мое сердце, напомнила мне, что Бог дает вместо пепла украшение, когда мы доверяем Ему.

Подойдя к помощнику судьи, я подписала документ, по которому исполнялось наше заветное желание: теперь я твердо знала, что и Бог разделяет его.

На часах было 10:45 утра. Я отпросилась с работы на весь день, не сознавая, что меньше чем за час моя жизнь в корне переменится. Надо было связаться с детьми и сообщить им прекрасную новость, а затем спешить в торговый центр, за покупками для новорожденной. Одежки, одеяльца, памперсы, бутылочки… мысленно я уже начала составлять список. Я собиралась накупить малышке все новенькое, только для нее. И не могла дождаться, когда наконец позвоню Элу и друзьям, которые молились за меня. Меня особенно радовал предстоящий разговор с Карен: я хотела сказать ей лично, как мать – матери.

19. Полоса препятствий

Я вышла из здания суда и глубоко вдохнула свежий октябрьский воздух, впитывая предвкушение и избавляясь от всех тревог и напряжения, которые долго носила в себе. Кортни наша! Правда, еще не у меня в руках, но Господь вынес решение, и теперь мы можем забрать ее домой.

Снежные хлопья зависали в воздухе, словно не знали, куда упасть. Еще не снегопад – просто снежок, думала я, чувствуя, как белые звездочки падают на ресницы. Подняв руку, чтобы смахнуть их с лица, я поняла, что по-прежнему сжимаю в кулаке «камень надежды». И прочитала: «Не бойся, только веруй». Я верую, Господи. Ты показал свою любовь, явил мне присутствие в истории, полной горя и надежды.

Так, теперь забраться в машину – и по возможности как истинная леди. План был таков: обратно в «Миссию», оттуда позвонить друзьям и родным, сообщить радостные вести. В три часа забрать подопечных, отвезти их домой, затем – в торговый центр. Я не знала, когда именно УДС отдаст мне Кортни. Сегодня? Как знать, чего еще они потребуют, прежде чем я смогу увезти малышку домой? Неважно. Сейчас я была готова к любым испытаниям. Мы победили!

В «Миссии» было тихо. На стоянке я увидела лишь несколько машин. Открыв дверь своего кабинета, я сразу заметила, что на моем настольном телефоне подмигивает красная лампочка автоответчика. Возможно, это и есть известия, которых я жду?

– Алло, Деб, это Том из Управления по делам семьи. Меня просили позвонить вам и сообщить, что вы сможете забрать ребенка Бауэр сегодня, после того, как в пять часов закроется офис. Ждите в вестибюле. Как только все покинут зал ожидания, один из сотрудников вынесет ребенка вам. Если возникнут вопросы, пожалуйста, позвоните в офис и спросите меня.

Тома я знала много лет. Почти при каждой встрече мы с ним перешучивались и смеялись. Его голос, обычно дружеский и веселый, сегодня утром звучал холодно и сухо, но смысл его слов не вызывал сомнений. Вопросов у меня не возникло, а если бы они и появились, я не стала бы звонить и задавать их. Я просто хотела увезти Кортни домой.

К тому времени, как я съездила за детьми, завезла их домой и поехала в город, резко похолодало. Я не стала ни переодеваться, ни прихватывать пальто. Я думала только о том, что мне требуется купить в торговом центре, прежде чем явиться в УДС

Когда я покончила с покупками, гора Каспер скрылась из виду за завесой крупных снежных хлопьев. Мои черные лодочки оставляли цепочку отчетливых следов на заснеженной стоянке, пока я спешила к машине с полной охапкой покупок для малышки. Время истекало. Мне вдруг стало тревожно. Кто встретит меня в Управлении? Какой будет наша встреча – радушной или холодной? Я не могла дождаться, когда все кончится и я наконец окажусь вместе с Кортни дома. Я представляла себе гостиную и себя возле уютного огня, с Кортни на руках, рядом – дети… Мне вдруг нестерпимо захотелось, чтобы Эл поскорее вернулся из своей деловой поездки.

До пяти часов оставались считаные минуты, когда я припарковала машину на стоянке перед двухэтажным кирпичным зданием Управления. Мелкий белый снег кружился над горсткой машин. Я выбралась с сиденья и пошла к дверям здания, не чувствуя холода – только предвкушение и радость.

Снежинки падали с волос и платья – всю дорогу до лифта. Вот, второй этаж. Я вышла и быстро окинула взглядом вестибюль. Двое ждали помощи. Одна женщина у высокой стойки о чем-то говорила с секретарем, другая, усадив ребенка на колени, читала ему книгу.

Я высмотрела стул в углу и забилась туда, стараясь не привлекать внимания. Но было уже поздно: секретарь за стойкой заметила меня и, не прерывая разговора с другой женщиной, кому-то позвонила. Сработал «сигнал тревоги»: приехала я.

Потянулись бесконечные минуты. В 5:15 ушла последняя посетительница, секретарь проводила ее и заперла дверь.

– Сейчас к вам выйдут, – объявила она.

– Спасибо, – я коротко улыбнулась. Сидя одна в вестибюле, я видела, как приглушают или гасят свет в офисах. Рабочий день подходил к концу, пора было расходиться по домам. Ни о чем другом я не мечтала так, как забрать Кортни и тоже уехать домой.

Прошло несколько минут, и в вестибюль вышли двое сотрудниц. Одна держала в руках закутанного младенца. Я хорошо их знала, но не представляла, как они поведут себя со мной. Однако пока я шла к ним навстречу, обе улыбнулись.

– Она такая милая, – проворковала одна и поцеловала ребенка в лоб.

– Ты поедешь в дом, где все будут любить тебя, крошка, – подхватила вторая и пригладила девочке волосы. Эти добрые слова успокоили меня, я протянула руки, чтобы принять Кортни.

Я забилась в угол, стараясь не привлекать внимания. Но было уже поздно…

Отогнув уголок одеяла от крошечного личика, я поцеловала малышку в щечку и прижала ее к себе. Взглянув на обеих женщин, чтобы поблагодарить их, я увидела, что они в слезах. Я тоже расплакалась, и, к моему изумлению, одна из женщин обняла Кортни… и меня.

– Мы хотели сказать: мы так счастливы, что она будет у вас. – Ничего подобного я не ожидала, хорошо помня, сколько всего случилось за последние четыре месяца. – У вас есть детское автокресло?

– Да. Есть все, что ей понадобится. Спасибо.

Я была им признательна. Не они виновны в смерти Ханны. Не они сражались со мной в суде. Все это разбило им сердце так же, как и мне. Они работали в организации, созданной для поддержки и защиты детей. Теперь на нее обрушился шквал критики, в ней шли непрестанные проверки. Я не судья. Я живу лишь милостью Божьей. Я совершила в жизни немало ошибок. В том числе серьезных. Бог явил мне милость и прощение. И я должна была поступить так же по отношению к сотрудникам Управления.

Я спускалась в лифте на первый этаж, бережно прижимая к себе теплый сверток. И не верила, что в самом деле везу Кортни домой. Мы сможем любить, защищать и растить ее. Я не могла дождаться, когда покажу ее детям и Элу и поделюсь с ними рассказом о том, какое чудо совершил Бог.

Выйдя из здания и услышав щелчок замка за спиной, я увидела, что уже стемнело. На парковке остался один только наш «скунсовоз». Сотрудники Управления вышли через другую дверь, я видела, как они разъезжались. Я пробыла внутри совсем недолго, но легкий снежок превратился в метель. Валил снег, поднялся резкий ветер, все заволокло пургой. Я получше завернула Кортни, радуясь, что на ней вязаная шапочка, и прижала ее к себе.

Стряхнув снег с ручки, я открыла пассажирскую дверцу и надежно пристегнула Кортни к автокреслу. Холодало все сильнее, От ветра леденели ноги. Обходя вокруг машины, чтобы сесть за руль, я заметила, что больше не вижу туфель – только ноги ниже подола, а дальше – снег. Ступни коченели, снег таял на лице и стекал с него струйками, ладони замерзли и обветрились. Немеющими пальцами я счистила снег с ручки своей дверцы, потопала ногами, стряхивая снег с туфель, и подняла повыше подол платья. Какая там леди! Тут бы в машину сесть! Пальцы еле слушались. Я едва сумела вынуть из связки нужный ключ и вставить его в замок. Поскорее завести двигатель! И прогреть машину, чтобы Кортни не замерзла!

Я повернула ключ – но не услышала знакомого гула под капотом. Ни лязга, ни постукивания. Только сухой щелчок.

– О, нет! Господи! Весь день же все работало! Только бы не сдох аккумулятор! – Я повернула ключ еще несколько раз, но щелчки слабели и наконец перестали раздаваться вообще.

Я помнила, как включила фары, отъезжая от торгового центра. А выключила ли я их, свернув на парковку? Фары, холод – и этого хватило, чтобы разрядить аккумулятор в считаные минуты.

– Вот так-так… – пробормотала я. Моя голова была так забита мыслями, что такой пустяк, как отключение фар, напрочь вылетел из нее. И вот, я застряла на пустой парковке в темноте, с разряженным аккумулятором, в метель, а рядом спит младенец. Соображай!

Я не из тех, кто в каждой неприятности видит козни дьявола, но невольно мелькнула мысль, что именно он, после сорванных попыток расстроить Божьи планы передачи Кортни под нашу опеку, предпринял последний выпад против меня: не удалось отнять у нас ребенка – так он решил украсть у меня радость возвращения домой вместе с малышкой. Но мой Бог – победитель! Кортни принадлежала Господу и нам, и ничто не могло лишить меня радости. Я была готова встретить очередное испытание.

Неподалеку, если ехать под горку, находился отель. Если удастся вывести машину на улицу и поехать вниз, может, она разгонится настолько, что я выжму сцепление, смогу завести двигатель и дотяну до парковки. Кто-нибудь в отеле поможет мне, и заодно позвоню детям, сообщу, что со мной все в порядке.

Из сумки с покупками я выхватила упаковку детских фланелевых одеял, соорудила из двух подобие палатки и набросила ее поверх автокресла с Кортни.

– Господи, прошу, дай мне силы вытолкнуть машину с парковки, – зашептала я. Едва машина окажется на проезжей части, я вскочу за руль и поеду под горку к отелю.

Я словно вела духовную битву.

– Сатана все еще пытается досадить нам, но ему ни за что не победить, – смело объявила я спящей Кортни. – Иисус – наша защита. Эта битва уже выиграна! Милое дитя, ты под моей опекой и под защитой моего Спасителя. Ни человек, ни сатана с его властью сейчас не причинят нам вреда. Спасибо тебе, Боже, за то, что любишь нас! – Мне казалось, я обращаю проповедь ко всей вселенной. Может, так оно и было. Я знала: Бог наделит меня силой, в которой я нуждалась.

Сняв машину с ручника, я поставила ее на нейтралку, выскочила и разгребала своими черными лодочками мелкий белый снег, пока не ощутила под ногами твердый асфальт. Не закрывая водительскую дверцу, я схватилась одной рукой за раму, а другой – за руль. Потом издала сначала гортанный рык, потом вопль ниндзя, и навалилась на дверь всем весом, толкая машину вперед. Ветер со снегом хлестал по голове, рукам и лицу. Я щурилась, пытаясь увидеть хоть что-нибудь.

Машина не двигалась с места.

Я сообразила, что надо покачать ее назад-вперед. Первые попытки ничего не дали, но затем машина еле заметно закачалась. Я поднажала.

– Мы справимся! – кричала я. – Нам с Богом и Кортни это под силу!

Ох и вид у меня был, наверное. Вот бы меня увидел кто-нибудь в ту минуту!

Раз или два я поскользнулась, поэтому схватилась за руль покрепче, чтобы не упасть. Не сдаваясь, я продолжала толкать и раскачивать машину. Туда-сюда. Туда-сюда. Она чуть сдвинулась вперед. Я резко крутанула руль: машина стояла передом не в ту сторону, и развернуть ее к спуску с горки было непросто. От ровной стоянки помощи ждать не приходилось. Наконец я справилась – и продолжала толкать до самого выезда. Как только машина выкатилась на проезжую часть, я вскочила за руль и вывернула его как только смогла, направляя транспорт под горку.

У меня так закоченели руки, что я почти не чувствовала их. Мне с трудом удалось притянуть к себе дверцу и закрыть ее. Машина разгонялась. Скорость еще мала, нужно больше – тогда я смогу выжать сцепление. А если не получится, придется катиться вот так до самого отеля. Руль не усилен, придется налегать, чтобы свернуть на парковку, не сбив столб и не пропустив въезд. И еще фары не горят! Где тут проезжая часть? А где дорожка к парковке отеля?

Кортни спала, не подозревая о том, какую битву я веду, чтобы доставить ее домой. Поворот к отелю приближался быстрее, чем я рассчитывала. Я вцепилась в руль со всей силой и слегка отпустила тормоз, даже наклонилась вправо, чтобы заставить машину повернуть в ту же сторону. Заднее колесо соскочило с бордюрного камня, машину тряхнуло. Она по инерции прокатилась через стоянку отеля и остановилась на полпути между улицей и входом. То, что надо! Я возликовала, увидев, что до входа совсем недалеко.

Выбравшись из машины и хватаясь за капот, чтобы не поскользнуться и не упасть, я осторожно обошла ее и прошла к пассажирской стороне, чтобы вынуть Кортни.

Она сладко спала. О, символ доверия! Господи, вот так и я хочу уповать на Тебя, – быть настолько же исполненной веры, чтобы крепко спать, пока Ты ведешь за меня бой!

Я отстегнула накрытое одеялами автокресло и вынула его из машины, стараясь не разбудить Кортни. Ковыляя по снегу, я не чувствовала ног. Когда я вошла в вестибюль отеля, две молодых женщины за стойкой потрясенно уставились на меня. Я, видимо, была похожа на жуткого снежного человека с огромной корзиной.

– Здравствуйте, – я старалась говорить спокойным тоном. – У меня сел аккумулятор в машине, а я везу новорожденного ребенка. Мне нужна помощь.

Одна поспешно выбежала из-за стойки и повела меня к дивану. Стряхнув снег с одеяла, наброшенного на автокресло с Кортни, она украдкой заглянула под него.

Вторая тоже подошла к нам.

– О боже мой! Дайте я вас отряхну… Хотите кофе, или воды, или… еще чего-нибудь?

– Спасибо. Мне надо позвонить детям, объяснить им, почему я до сих пор не дома. А еще хорошо бы кто-нибудь помог мне завести машину. Здесь нет никого, кто справился бы?

Одна из женщин бросилась к стойке и позвонила в ремонтную службу отеля. Не прошло и нескольких минут, как появились двое мужчин. Одной рукой отдавая им ключи от машины, второй я приняла чашку кофе от администратора. И почувствовала себя почти глупо, когда обе женщины сокрушенно заговорили о том, как легко я одета в такую-то метель. Но я не стала объяснить, что много часов назад вышла из дома, одетая по погоде – для прохладного октябрьского утра.

За полчаса «скунсовоз» завели, привели в порядок, прогрели, и теперь он ждал у входа в отель. Пристегивая ремень, я поблагодарила замечательных людей, которые помогли мне. Мои волосы были мокрыми и растрепанными, мои ноги – все еще ледяными, но теперь я чувствовала их. «Печка» в машине проработала с четверть часа, и было тепло. Я облегченно вздохнула и устроилась за рулем.

Метель усилилась, но теперь у меня имелись включенные фары и полный привод, чтобы доставить нас домой. Бог одержал еще одну победу. Мы находились на Его попечении и под Его присмотром. Я нисколько не сомневалась, что мы доберемся до дома.

Я думала о детях, которые ждали нас там. Нужно еще растопить печку и приготовить ужин. Но Кортни уже наконец-то будет в своей новой семье.

IV. Путь, пройденный до конца

20. Робкое приветствие

«И жили они с тех пор долго и счастливо».

Проснувшись на следующее утро, первое для Кортни утро в новом доме, я почему-то решила, что все мы на некоторое время заслужили сказочную жизнь. В конце концов, мы вынесли более года тревог за пропавшего ребенка, которого любили; ужас и шок от вестей об убийстве; тревожную новость о беременности Карен; нашу нерешительность, пока мы выбирали между опекой и удочерением; стресс от вовлечения в расследование и неожиданной конфронтации с Управлением, разрушившей наше давнее доверие к нему, и, наконец, битву за Кортни в суде. Кроме того, за последние четыре месяца в нашу семью вносило раздор мое решение навещать убийцу. Злоключения со «скунсовозом» накануне вечером стали завершением испытаний, битвой с природой и механизмом. Мы выбились из сил, и я считала, что нам необходима передышка.

Но жизнь – не волшебная сказка, безмятежного хэппи-энда нам не полагается. Нам суждено участвовать в гонке, пока нас не призовут на небеса, но до этого, как полагала я, всем нам еще далеко. А пока требовалось дождаться, пока исцелится моя скорбящая семья и пока все привыкнут к новой жизни – а мне все это время предстояло заботиться и о своих, и о двух подопечных.

К счастью, забота о малышке придала всем нам сил. Мы понимали, что Кортни не заменит Ханну. Каждый из нас все еще боролся с гневом и злостью не только на Карен, но и на УДС. Лишь время и Святой Дух могли преобразить сердца, но каждый из нас по крайней мере мог выразить мысли и чувства и увидеть, что его мнение уважают. Мы привыкали к новому так гладко, как не могли и пожелать.

Жизнь – не волшебная сказка, безмятежного хэппи-энда нам не полагается. Нам суждено участвовать в гонке, пока нас не призовут на небеса

Карен в очередном телефонном разговоре спросила, не могу ли я привезти к ней Кортни. Я молилась долго – и решила позволить ей разок увидеть малышку. Если потом, когда подрастет, Кортни захочет повидаться с родной матерью, я отвезу ее. Мы с Элом решили, что детям не обязательно знать об этом единственном свидании, которое их наверняка расстроит, поэтому я рассказала о том, куда собираюсь, только нескольким близким подругам, попросив их молиться за меня. Даже они высказались против, считая неправильным любое проявление милосердия к матери-убийце. И они понимали, что эта поездка окажется психологическим испытанием для меня, и пытались меня уберечь. Но я знала, что должна надеяться на Бога, который направит меня.

В первую неделю декабря 1998 года, когда Кортни было всего пять недель от роду, я решила, что подходящий момент настал. Холодало, серые тучи нависали низко над головой, предвещая перемену погоды. Я молча вела машину. Ветер усиливался. Я поглядывала в зеркало заднего вида и убеждалась, что Кортни крепко спит в своем автокресле. Ее мягкие темные волосы выбивались спереди из-под розовой вязаной шапочки. Я укрыла ее пушистым зеленым одеяльцем, чтобы видно было только личико, и малышке было тепло и уютно. Я улыбалась. Для меня она была подарком судьбы.

Ветер хлестал по машине, а я, крепко держа руль, боролась не только с ним, но и с собственными сомнениями. Правильно ли я поступаю? Мысленно я вернулась в тот день, когда родилась Кортни. Карен ее так и не показали. Но в глубине души я чувствовала, что все верно. Меня словно побуждали проявить милосердие и доброту к Карен – как свидетельство Божьей любви к ней. Да, суд еще не состоялся, приговор не прозвучал, но признание Карен означало, что она никогда не выйдет на свободу.

Я проехала через Ласк, мимо старых кирпичных домов с широким крыльцом, стоявших вдоль Мейн-стрит, пересекла рельсы, свернула на длинную подъездную дорогу к тюрьме и поймала себя на том, что прибавляю скорость. Мне не терпелось покончить с этим свиданием. Я ехала медленно, но сердце неслось галопом. Мной владело смятение. Я уже не на шутку сомневалась в своих действиях и их причинах.

Что подумала бы Ханна, увидев меня сейчас? Расплакалась бы от потрясения? Сказала бы мне: «Нет, не надо туда ехать. Мама недостойна видеть Кортни. Она не заслуживает ничего хорошего. Она злая, бессердечная и жестокая. Она убила меня. Как ты можешь везти к ней Кортни после всего, что она натворила?» Или сказала бы, что простила мать и я тоже должна проявить милосердие и привезти Кортни? Ханна была такая милая и ласковая. Я не сомневалась, что она посоветовала бы мне то же самое, к чему, как я знала, побуждал меня Бог.

Слова из второй главы Послания к Ефесянам отозвались в моем разуме и сердце:

«Бог, богатый милостью, по Своей великой любви, которою возлюбил вас, и нас, мертвых по преступлениям, оживотворил со Христом, – благодатию вы спасены».

Я даже предположить не могла, почему Бог посылает меня в тюрьму с обожаемым новорожденным ребенком, на свидание, которое наверняка окажется пыткой и для меня, и для матери. Просто знала, что все это как-то связано с благодатью, и понимала: Бог ждет, чтобы я явила милость. Сколько раз сам он являл свою милость мне!

Парковалась я вся в слезах. Потом подняла глаза к небу, будто Бог там ждал моего решения.

– Господи, мне кажется, я не справлюсь, – молилась я. – Я же не сумела защитить Ханну. Неужели я не смогла действовать в интересах Кортни, если привезла ее сюда?

Склонив голову на руль, я разрыдалась. А Кортни мирно спала. Шло время. Вскоре начнутся свидания, и если я не явлюсь вовремя, меня уже не впустят. Я знала, что должна повиноваться и следовать туда, куда меня явно направляет Бог.

Я вытерла слезы, и глубокий покой заполнил в моем сердце место, которое пытался занять страх. Я повинуюсь. Я открыла заднюю дверцу, и снова пришлось сражаться с ветром. Даже ветер противостоит мне, Господи. Я отстегнула ремни, вынула Кортни, закутав ее в одеяльце так, что она стала похожа на крупный буррито. Сладкий запах детского лосьона, сохранившийся после утреннего купания, напомнил мне о том, как она невинна и беззащитна. Крепко прижимая малышку к груди, я направилась к переговорному устройству – сообщить о нашем приезде.

В зоне для посещений я раскутала мой драгоценный сверточек. Немногочисленные посетители заулыбались, когда я сняла с головки Кортни зимнюю шапочку, высвободила из-под нее темные волосы. Сотрудница тюрьмы, сидевшая за стойкой, тоже улыбнулась.

– Вы к Карен Бауэр? – спросила она.

Напрасно она назвала имя Карен так громко. Это имя приобрело скандальную известность во всем Вайоминге и мелькало даже в национальных новостях. Расскажут ли посетители другим людям, что я привозила малышку в тюрьму, чтобы показать Карен? Будут ли надзиратели поглядывать на меня по-особому, давая понять, что я спятила, если вообще навещаю Карен? Я понимала, что мое самолюбие уязвлено и враг, только и ждущий шанса одержать хотя бы мизерную победу, несмотря на всю милость Божью, от моего приезда в тюрьму только выиграл.

– Выложите все из карманов в шкафчик, – велел надзиратель горстке посетителей. – Да, мисс, и детское одеяло тоже сложите в свой шкафчик.

Одеяло отправилось на хранение. Мы с Кортни прошли через рамку и встали в очередь к комнатам для свиданий.

Запах нестиранной одежды висел в воздухе, напоминая о том, сколько людей побывало здесь до меня – людей, которых я не пожелала бы видеть рядом ни с Кортни, ни с любым из моих детей. Оглядывая полки с детскими книгами и настольными играми в комнате свиданий, я думала о других детях, которые навещают здесь своих матерей. В окно был виден двор, обнесенный шлакоблочными стенами и колючей проволокой. Я поискала взглядом укромный уголок, но таких здесь не было. Мне впервые предстояло встретиться здесь с Карен без стекла, разделяющего нас. Наконец-то мы могли сесть рядом в открытом помещении.

Я смотрела, как в дверь входят заключенные, пока не появилась и Карен. Она улыбнулась мне, а едва завидев малышку, расплакалась. И я тоже. Мы обнялись, держа Кортни между нами. Было странно и в то же время правильно сидеть рядом и смотреть, как она спит. После нескольких минут молчания Карен попросила:

– Можно подержать ее?

Я разрешила, хоть мне и не хотелось. Мы обе понимали, что больше ей не удастся взять Кортни на руки – ни в младенчестве, ни в раннем детстве, может, вообще никогда. Укачивая на руках дочь, Карен снова заплакала. А я плакала, наблюдая за ней. У меня разорвалось бы сердце, если бы кого-нибудь из моих детей мне позволили взять на руки только раз за всю жизнь. Мое сердце болело за Карен. Мое сердце болело за Ханну. Мое сердце болело за Кортни. Как все мы дошли до такого?

Карен поглаживала ручки и головку дочери. Тихонько целовала ее и нежно обнимала. Я знала: скоро Кортни запросит бутылочку. Взять ее питание с собой мне не разрешили, зато под этим предлогом я могла прекратить свидание, если что-то не заладится. Я обняла Карен, держащую на руках Кортни, и помолилась за них обеих. Мы сидели в полном молчании долго-долго, Карен смотрела, как спит Кортни, и отводила мягкие младенческие волосики с ее лба. Затем Кортни проснулась и заерзала. Я поняла, что она уже проголодалась.

Мое сердце болело за Карен. Мое сердце болело за Ханну. Мое сердце болело за Кортни. Как все мы дошли до такого?

– Нам пора. Ей надо дать бутылочку, – шепнула я.

– Понимаю. Только не хочется отпускать вас. Я же знаю, что больше ее не увижу, – Карен расплакалась, хотя явно старалась держать себя в руках и не устраивать сцен. Она поцеловала Кортни в лоб. Как бы мне ни хотелось уважать материнские чувства Карен, моя собственная материнская любовь к Ханне одержала верх. Почему она скупилась на такие же поцелуи Ханне, пока та была жива?

Во мне рос гнев. Я просила Бога погасить его, сделать этот момент исполненным благодати. Я исполняла волю Бога. Я навещала мать и держала на руках ее ребенка. Я просто не могла впустить в сердце негодование. Я должна была чувствовать любовь. Сострадание. Уповать на то, что Бог поможет мне вырастить эту малышку в духе прощения. Когда-нибудь нам с Кортни обеим понадобится ходить в благодати, чтобы не ожесточиться. Я понимала, что именно к этому призвал меня Бог.

Вместе мы подошли к дежурной надзирательнице, глаза которой были полны сочувствия. Меня изумило и это сочувствие, и спокойствие, с которым я взяла Кортни из рук Карен. Видеть невинную кроху в тюремной обстановке было невыносимо. Мне хотелось унести ее отсюда, как только передо мной откроются двери.

Надзирательница распорядилась по рации открыть дверь комнаты свиданий, чтобы я могла уйти. Стоя у дверей, Карен обняла меня.

– Спасибо, что привезли ее.

Еще раз напоследок обняв Карен, я повернулась и вышла в коридор. Покидая тюрьму, я представляла себе, как Карен уводят в камеру. Должно быть, в душе у нее сейчас смятение, как и у меня. Скорбь. Раскаяние. Одиночество. Душевная боль за новорожденную дочь и за всех ее детей.

Устроившись с Кортни на заднем сиденье машины, я покормила ее из заслуженной бутылочки. Пора было везти ее домой и жить дальше. Я молила Бога защитить ее нежное сердечко в будущем, когда ей придется смириться с осознанием действий и поступков ее родной матери.

Внезапно мое сердце зашлось в приступе тревоги. Как и когда, скажите на милость, я смогу заменить мать этой прелестной малышке, отчетливо сознавая, что ее родная мать убила ее родную сестру?

«Все это в Моих руках», – ощутила я слова Бога. А пока мне было уготовано просто ходить в свете, который у меня есть.

21. Гараж

Весной 1999 года в семье Мерк произошло два важных события. Первое было долгожданным. В мае мы полностью удочерили Кортни. Она вошла в нашу семью и официально получила нашу фамилию. Мы были в восторге и не скрывали облегчения, зная, что нам больше незачем бояться того, что ее у нас отнимут.

Второе событие застало нас совершенно врасплох и поначалу показалось неприятным. Не прошло и месяца после удочерения, как Эла уведомили, что теперь закупками продуктов в Центре проведения мероприятий Каспера будет заниматься новая компания. Нам предстоял переезд в Аризону. Переезжать никто из нас не хотел. Мы любили Скалистые горы, наш церковный приход и друзей. Переселение в Финикс означало жизнь в большом городе, жару и полное отсутствие знакомых. Нашим старшим детям, Элизабет и Джейсону, уже исполнилось двадцать четыре и двадцать три, они не зависели от нас, поэтому переезд на них почти не сказывался. Но наши младшие, все четверо, родились и до сих пор росли в Каспере. Семнадцатилетняя Сэди заканчивала школу – самый неподходящий год для переезда. Хелен исполнилось пятнадцать, Чарльзу – двенадцать. Только для семимесячной Кортни переезд должен был пройти легко. Мы считали, что она определенно выиграет, покинув Каспер, где люди по-прежнему с яростью вспоминали ее преступницу-мать.

Эл поехал в Финикс первым: приступить к работе и подыскать нам новый дом. Мы задержались в Каспере. Дом я выставила на продажу. У нас так и жил один девятилетний подопечный. Взять его с собой мы не могли, но у него нашлись родные в Каспере, которые согласились его приютить. Я надеялась, что перед отъездом сумею побаловать его летними развлечениями.

Переезд означал упаковку вещей. И не только наших, которыми был полон весь дом, но и вещей Карен, по-прежнему лежавших в гараже.

Время пришло. Куча черных пакетов уже начинала напоминать пыльного бизона, спящего в углу. Я не прикасалась к ней не из-за лени или нехватки времени. Просто стоило мне зайти в гараж и увидеть груду черных мусорных мешков, я представляла скорченное тельце Ханны, засунутое в один из них. Смотрела на пластик, не пропускающий воздух, и мне самой становилось нечем дышать.

С того дня, как нашли останки Ханны, прошел почти год, но мне до сих пор было больно думать, что о ее смерти никто не знал. Никто не искал ее. Долгие месяцы никто не догадывался, что ее убили и спрятали в доме, где так и жили ее мать, братья и сестры. Я стояла перед кучей мешков, их было без малого два десятка, и каждый из них напоминал мне о милой Ханне.

А теперь мы готовились к переезду. Мне оставалось либо выбросить все эти мешки в мусор, не открывая их, либо перебрать их содержимое, как я обещала Карен. Я решила сдержать слово. Дождаться, когда дети или уедут в школу, или будут заняты уроками, и приняться за дело. По два мешка за раз. Я понятия не имела, что найду, поэтому хотела дать себе время с запасом, которого хватит, чтобы отойти от волнений, если они вдруг возникнут.

Я подергала туго стянутый узел на первом мешке, разозлилась, закрыла глаза, ткнула пальцами в мешок и продолжала давить, пока не проткнула в нем огромную дыру. Банные полотенца и постельное белье. Это еще ничего. Отдам в «Гудвилл». Я собралась с духом и взялась за второй мешок, поменьше. Лифчики и трусики. Явно белье Карен.

Перевернув мешок вверх дном, я вытрясла все, что в нем было; выпала и пачка полароидных снимков – пять или шесть фотографий. Карен с каким-то мужчиной. Они не предназначались для чужих глаз. Карен наверняка смутилась бы, узнав, что я нашла их. Я бы на ее месте – точно. Я разворошила белье, чтобы убедиться, что собрала все снимки. Выбрасывать их в свой мусорный бак мне было неловко, и я решила их сжечь. Сначала выбросила белье, затем поискала надежную емкость – положить в нее фотографии.

А дети? Эта мысль пришла мне в голову, пока я перебирала алюминиевые банки и инструменты на узкой деревянной стенной полке. Вдруг они почувствуют запах дыма из гаража? Я нашла ржавую банку из-под кофе, полную гвоздей и шурупов, высыпала из нее всю эту мелочь. По спине пробежал холодок, словно я заметила взбирающуюся по запястью ползучую мерзость. Я взглянула на два лица на снимке. Карен и незнакомый мужчина улыбались. Но мне показалось, что его глазами на меня смотрит само зло.

Я быстро бросила снимки в банку, поставила ее на пол гаража и поспешила в дом за спичками, надеясь, что дети заняты, поэтому не заметят, как я крадусь в кухню и роюсь в ящике.

Отыскав зажигалку для барбекю на длинной ручке, я на цыпочках ушла обратно в гараж.

Банку из-под кофе я вынесла, поставила ее на подъездную дорожку, щелкнула зажигалкой и увидела, как пламя пожирает снимки. Когда от них не осталось ничего, кроме пепла, я бросила в банку пригоршню земли.

Что там еще? Простыни и полотенца? Не хочу я в доме ничего из этих мешков – разве что вещи детей Бауэр. Я выбросила все. Но это всего два мешка. Справлюсь ли я с остальными?

Я ушла в дом мыть руки. И хотя отскребла их дочиста, все равно чувствовала себя запачканной, грязной. Меня встревожила не столько непристойность снимков, сколько злоба в глазах мужчины. Его глаза и улыбка постоянно напоминали о себе, при мысли о них по спине пробегала дрожь. Карен в его объятиях казалась мне невинным мотыльком, прилипшим к клейкой ленте от насекомых.

Несколько дней я собиралась с духом и продолжала распаковывать мешки. Я вскрывала их, вытаскивала детскую одежду и игрушки, и откладывала в сторону. Затем я стирала одежду и чистила игрушки. После всех сердечных мук, смятения и потрясений я могла хоть чем-то доставить радость детям Карен и слегка успокоить мое измученное сердце.

Однажды утром я отвезла детей в школу, вернулась домой и направилась в гараж, чтобы закончить разбирать мешки. Прошла неделя. Мне оставалось всего два. Подтащив один из них к себе по бетонному полу, я разорвала пластик. Внутри нашлась одежда Карен, ее бумажник и обувь. Сандалии на деревянной подошве со стуком вывалились из мешка на пол, и я отпрянула. При виде этих сандалий мне мгновенно вспомнилось первое свидание с Карен в тюрьме, когда она рассказала мне, что произошло в ночь гибели Ханны. Со слезами на глазах я вспоминала страшные слова Карен о том, как она пинала Ханну куда попало, в том числе и по голове, и череп девочки треснул…

Сандалии на деревянной подошве со стуком вывалились из мешка на пол, и я отпрянула

Несколько минут я сидела в оцепенении, не сводя глаз с сандалий. Неужели это и есть орудия убийства? Нерешительно взяв по сандалии в каждую руку, я поднесла их к груди и зажмурилась. Если бы я только могла уберечь тебя от них, мысленно воззвала я к Ханне. Если бы смогла защитить тебя от этих ударов. Я беззвучно плакала, прижимала к себе сандалии и заметила, что тихонько покачиваюсь, словно держу на руках Ханну. Мне вспомнился стих из Библии:

«Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир. В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир» (Ин 16:33).

Я чувствовала, как Иисус говорит: «Ты не смогла бы защищать Ханну всю ее жизнь. Ты не в силах защитить родных детей от греха этого мира. Но что бы ни использовал сатана во зло и чего бы ни делал грешный человек, Я могу принести жизнь и возрождение. Доверься мне. Есть жизнь, любовь и надежда и за пределами того, что ты видишь. За пределами того, с чем ты сталкиваешься сейчас».

Жалобный плач застрял у меня в горле. Дрожащими руками я осторожно отложила сандалии. Разум напоминал мне, что надо дышать, но я не могла. У меня закружилась голова, я поняла, что лишусь чувств, если не заставлю себя сделать вдох. Моим всхлипам, с которыми я чередовала судорожные вдохи, казалось, не будет конца.

Так прошло двадцать минут. Я оцепенела, но в тот момент это было даже к лучшему. Я молилась и благодарила Бога за то, что, пока я скорблю, Он рядом со мной, в гараже. Мне было даровано дыхание Его силы. Собрав содержимое предпоследнего мешка, в том числе и сандалии, я выбросила его в мусорный бак. Последний мешок я выкинула не открывая. И на этом закончила.

Я подмела угол гаража, в котором лежали мешки. Все кончено. Теперь надо перестирать оставшуюся детскую одежду, почистить игрушки и сделать шаг по пути к надежде.

– Господи, – молилась я, – прошу, очисти наш гараж и наш дом. Даруй нам мир и укажи мне, как я должна поступить.

Затем я позвонила Джилл. Ее заботам поручили детей Бауэр. Джилл не подходила к телефону, поэтому я оставила голосовое сообщение с просьбой перезвонить мне. Она перезвонила через несколько минут.

– Привет, Деб, это Джилл. Вы мне звонили. Я могу чем-то помочь?

С тех пор как мы добились опеки над Кортни, она всегда говорила со мной немного настороженно. Я понимала ее и старалась не принимать ее тон близко к сердцу.

– Я только хотела узнать. Я тут… эм-м… привела в порядок одежду и игрушки детей Бауэр, оставшиеся у них в доме. И подумала, что хорошо было бы собрать детей у нас за обедом или молоком с печеньем и отдать им их вещи. Что скажете?

Молчание.

Я грызла ноготь на большом пальце и вышагивала по кухне из угла в угол.

– Джилл, вы меня слышите?

– Слышу. Просто задумалась. Мне понадобится спросить начальника. Если он разрешит мне обзвонить семьи, в которых дети живут сейчас, и если они согласятся, тогда, пожалуй, это можно устроить. Дети не видели друг друга уже несколько месяцев. Один проходит непростое лечение у психолога, и я не уверена, что он сможет приехать. Не знаю даже, не станет ли встреча им в тягость. А может, наоборот, будет кстати. Я с вами свяжусь, – пообещала она с явным сочувствием.

– Спасибо. Может, как раз такой встречи им и не хватает для радости. Буду с нетерпением ждать вашего звонка, – обнадеженная, я повесила трубку.

Джилл перезвонила через несколько дней. Дети могли приехать, их опекуны вызвались привезти их к нам домой на общий сбор. Даже родители Карен разрешили Деэнн прийти к нам. Я была сама не своя от радости и запланировала сбор на дневные часы субботы. Дочери помогли составить меню и радовались возможности повидаться со всеми.

И вот настал знаменательный день. Я как раз ставила последнее блюдо с печеньем на кухонный стол, когда увидела, как к дому по проселочной дороге движется несколько машин. Обрадованная и взволнованная, я крикнула детям:

– Подъезжают!

Первая машина въехала в ворота и остановилась перед нашим домом. Вышли двое детей, серьезных и хмурых. О чем они думали? В дверь позвонили. Я распахнула ее и широко улыбнулась гостям.

– Кайл! Кайра! Как я рада вас видеть!

Они быстро и пугливо улыбнулись в ответ. Явно нервничая, они оробело замерли на месте, поэтому сопровождающей их женщине пришлось подталкивать их, направляя в гостиную.

Они в замешательстве? Не могут понять, как себя вести? Да как бы ни вели – я сделала скидку на их смущение и решила принять их радушно и с любовью. Мои дети приветствовали гостей улыбками, но держались на расстоянии. Им тоже было неловко. Первые несколько минут прошли скованно.

В дверь снова позвонили, на пороге появились еще две женщины, а с ними – Эндрю, Элли и Стивен. Пока я здоровалась с ними, последняя машина привезла старшую, Деэнн. Все шестеро детей были в сборе.

Братья и сестры расцвели улыбками, увидев друг друга. Их глаза радостно заблестели. Они бросились обниматься. Наш дом вновь наполнился смехом детей Бауэр.

Накануне вечером я разложила детскую одежду и игрушки на нашей террасе и накрыла их простынями и одеялами, чтобы никто не увидел их раньше намеченного времени. А через несколько минут после встречи я объявила:

– А у меня есть для всех вас сюрприз! Идем за мной на террасу.

Две моих дочери прошли вперед и подняли простыни и одеяла. Дети просияли. Взволнованно болтая, они перебирали знакомые вещи: куклы, шумную пожарную машину, машинки Hot Wheels… вспоминали, где чья. На террасе звенел смех. Я с трудом сдерживалась, чтобы не присоединиться к общему веселью. Мы с дочками с улыбкой переглянулись. Меня переполняли чувства.

С любимыми игрушками в руках дети поспешили в гостиную и затеяли игру.

Пора было познакомить Кортни с братьями и сестрами. Они обступили ее, осторожно трогали, говорили что-то ласковое. И то был чудесный миг.

Затем мы собрались вокруг кухонного стола с печеньем, угощениями и напитками. Следующие два часа пролетели незаметно, пришло время прощаться. Я попросила разрешения сфотографировать всех детей вместе с их новой сестричкой. Они забрались на диван, старшие обняли младших, все улыбнулись и дружно сказали: «Чии-и-з!»

Два часа любви и счастья. Два часа забвения ужасов, из-за которых их разлучили. Два часа веселого смеха, болтовни и шуточных потасовок, лакомств и напитков, крошек, беспорядка и радости. Воссоединение. А потом пришлось прощаться и разъезжаться по разным домам, к неродным людям, снова жить порознь. Но эти два часа были радостью. Радостью, не омраченной ничем!

22. Свидетельская трибуна

Лето 1999 года выдалось тихим и спокойным, и всем нам было легко и хорошо, пока однажды в июле в мою дверь не постучал полицейский с конвертом в руках.

– Вы Дебра Мерк?

– Да.

И он вручил мне повестку. Меня вызывали в суд. В августе. На слушание по делу Карен. Зачем? Зачем им я? Ведь Карен во всем призналась полиции. Ее признания записаны. Что я могла добавить?

Эл все еще осваивался на новой работе в Аризоне, и мне предстояло опять встретиться с судьей в одиночку. Я попросила мою верную подругу Шарлин съездить в суд со мной. По приезде мы отошли в уголок вестибюля, взялись за руки и вознесли молитву. Я нисколько не сомневалась, что Бог со мной, но нервничала и скучала по Элу. И была благодарна за его молитвы и за всю поддержку, которую оказывали мне друзья. Услышав свое имя, я сделала глубокий вдох и собралась с силами. Мы с Шарлин вошли в зал суда, где уже сидело несколько человек, и заняли места в дальнем ряду.

Через несколько минут судебный пристав ввел Карен. В зале воцарилось зловещее молчание. Волоча по полу цепь от ножных кандалов, своим лязгом заглушающую шарканье ног, Карен прошла к столу защиты. Один из адвокатов помог ей сесть. Она положила руки в наручниках на колени, метнула на меня быстрый взгляд и потупилась. Потом они с адвокатом зашептались о чем-то, сблизив головы.

– Всем встать! – прогремел пристав. В зал вошел судья. Он занял свое место, ударил молотком по подставке и объявил слушание открытым.

– Я готов выслушать ваши вступительные заявления, – сказал судья, глядя на обвинителей и защитников.

Так зачем меня все-таки вызвали? Я слушала, не пропуская ни слова.

Путаные и утомительные речи длились весь следующий час, меня спрашивали то об одном, то о другом, и до меня наконец дошло, зачем адвокату Карен и прокурору понадобилось мое свидетельство и как много от него зависит. Они знали, что Карен призналась мне в содеянном – как знали и то, что меня допрашивал детектив Марш, но я предпочла не разглашать содержание беседы с Карен и сохранить конфиденциальность. Но юристы не знали, что именно сказала мне Карен. И не знали того, считается ли разговор с мирянкой-капелланом конфиденциальным по закону. И того, как я могу подтвердить или опровергнуть их доказательства, если меня вызовут свидетельствовать в суде.

Кроме того, я узнала, что в Вайоминге нет никаких законодательных актов, отражающих вопрос конфиденциальности информации, предоставленной мирянину-капеллану. Мой случай вполне мог создать прецедент для появления такого документа. Уже этого хватило бы, чтобы ошеломить. Но это не шло ни в какое сравнение с осознанием того, что обе стороны видят во мне потенциальную угрозу, а значит, попытаются дискредитировать меня тем или иным образом.

Во время вступительных заявлений был момент, когда от слов адвоката кровь заледенела в моих жилах.

– …на протяжении всего этого периода мисс Мерк предпринимала попытки удочерения младшей из детей мисс Бауэр. Это удочерение состоялось в мае текущего года. Четырнадцатого мая ордер был подписан.

После упомянутого удочерения мисс Мерк, видимо, сочла, что ей больше незачем ссылаться на какие-либо привилегии и что она вправе беседовать с сотрудниками правоохранительных органов, окружной прокуратуры и всеми прочими, с кем только она пожелает.

Мы полагаем, что эта привилегия конфиденциальности существовала лишь потому, что у мисс Бауэр сложилось впечатление, будто бы мисс Мерк – духовное лицо. Ее приводили в помещение для духовных лиц. Она регистрировалась в тюрьме как духовное лицо. Насколько нам известно, разговоры о том, являлась она рукоположенным священнослужителем в то время или нет, не велись.

Мы считаем, что расследование с привлечением большого жюри – речь идет о расследовании вопроса конфиденциальности – квалифицирует ее как духовное лицо. Об этом свидетельствует и тот факт, что она ссылалась на эту привилегию. Мы также убеждены, что она действовала в соответствии с ролью духовного лица все время, пока шел процесс удочерения. Свидетельства это подтверждают. А после этого она решила, что вправе говорить что угодно и кому угодно. Свидетельства этому мы намерены представить суду сегодня же.

Я сидела ошеломленная, с судорожно бьющимся сердцем. Будь это правда, я предположила бы, что у него есть веские доказательства. Но правду я знала. Знала ее и Карен. Я смотрела на нее, а Карен – куда угодно, только не на меня. Понятно, почему ее адвокат не желал, чтобы я свидетельствовала на суде над Карен. Но подтвердить свои доводы они могли лишь одним способом – манипулируя правдой.

От слов адвоката кровь заледенела в моих жилах

Обвинитель, полагала я, захочет вызвать меня на трибуну и выяснить, что именно Карен рассказала мне о смерти Ханны. Но верно ли я предположила?

Пока обвинитель произносил свою длинную речь, а я пыталась осмыслить все, что было представлено на рассмотрение судьи, у меня закружилась голова.

– Ваша честь, мы придерживаемся того мнения, – заключил он, – что вы, заслушав свидетельства по данному делу, придете к выводу: Дебра Мерк – просто мирянка, дающая заключенным духовное наставление, в том числе в молитвах, как и десятки других мирян, которые называются тюремными капелланами и не являются рукоположенными священнослужителями. Она не имеет официальной богословской подготовки, поэтому остается просто принадлежащей к церкви мирянкой, участвующей в духовном служении для заключенных тюрьмы, – служении, которому она предана всей душой.

Мисс Мерк подчиняется рукоположенному пастору, при поручительстве которого она начала принимать участие в программе работы тюремных капелланов. Она принадлежит к церкви, в вероучении которой не упоминается право обвиняемого на признание по типу исповеди [sic!] или таинство исповеди. Более того, в нем не говорится, что мисс Мерк или ее пастор наделены полномочиями отпущения грехов. Следовательно, речь не идет о традиционной тайне исповеди. У нее не было подобных полномочий.

Я невольно кивнула. Хоть друзья и родные в шутку говорили, что у меня немало суперспособностей, отпущение грехов в их число ни в коем случае не входило. Но при чем тут мое вероучение и его отношение к отпущению грехов?

– Мисс Мерк могла бы выступить в качестве консультанта. И сослаться на привилегию психиатра или психолога, но ни то, ни другое невозможно из-за ее статуса. Она не имеет отношения к основному вопросу, который подлежит выяснению.

Далее, ваша честь: свидетельством будет установлено, что если взглянуть на картину в целом, а не так, как ее представляет защита, выяснится, что мисс Мерк, по сути дела, советовалась с Карен Бауэр, и то, что мисс Бауэр сказала ей, не является ни конфиденциальной информацией, ни информацией, защищенной привилегией.

Речь не идет ни о профессиональной этике, ни о конфиденциальности. Мисс Мерк не выступала в роли представителя государства или полиции, предпринимая попытки собрать информацию. Она просто явилась на свидание по просьбе Карен Бауэр сразу же после ареста последней в июле прошлого года.

Первый визит мисс Мерк к мисс Бауэр состоялся потому, что они были знакомы и потому, что Дебра Мерк, что подтверждено свидетельствами, была матерью патронатной семьи, в которую поместили большинство детей мисс Бауэр. Отношения между этими женщинами существовали еще до их общения в тюрьме.

Итак, государство подтверждает, что мисс Мерк приезжала в тюрьму, молилась, наставляла и читала Писание, но на нее не возлагалось никаких ожиданий, которые могли бы иметь отношение к конфиденциальности. Со стороны мисс Бауэр было неразумно рассчитывать, что Дебра Мерк навещала ее в тюрьме не как обычный посетитель, а в каком-либо ином качестве.

Мы убеждены, что свидетельство мисс Мерк и заместителя начальника тюрьмы объяснит суду суть капелланской программы. Суд сделает вывод, что привилегии в данном случае неприменимы, и разрешит мисс Мерк свидетельствовать обо всем, что мисс Бауэр говорила ей о смерти Ханны Бауэр.

– Благодарю вас, джентльмены, – и судья кивнул, вызывая меня на трибуну.

Выслушав их вступительные речи, я поняла, почему меня вызвали в суд. Судья должен был постановить, вызывать меня в качестве свидетельницы в ходе процесса Карен или нет. И обвинители, и адвокаты защиты знали, что Карен говорила со мной о смерти Ханны. Так кем же я окажусь – преимуществом или обузой?

Все зависело от того, какая из сторон добьется своего.

Я чувствовала себя костью, за которую грызутся две собаки.

Но почему мое свидетельство против Карен так много значит? И почему я буду представлять угрозу для защиты, если дам показания в суде? Неужели им не хватает признания Карен? Полиция ведь его записала! При мысли о том, что на суде над Карен я буду выступать в качестве свидетеля, мне стало тошно. А если из-за моих показаний ее приговорят к смертной казни?

– Вызываю Дебру Мерк, – объявил адвокат защиты.

Я прошла по боковому проходу через зал суда к возвышению, на котором сидел судья.

Приближаясь к нему, я чувствовала, как меня бьет дрожь и как колотится сердце. И вспоминала совет, который ранее дал мне свидетельский адвокат: отвечать на вопросы как можно точнее, не предоставлять никакой дополнительной информации, помнить, что адвокаты наверняка попытаются сбить меня с толку – и, наконец, расслабиться. Последний совет в данный момент казался невыполнимым.

Я чувствовала себя костью, за которую грызутся две собаки

Пока меня приводили к присяге, я посмотрела на Шарлин. Она улыбнулась и кивнула, напоминая, что я под защитой Бога. Я попыталась улыбнуться в ответ, и как раз в этот момент судья заговорил. На долю секунды мы обменялись взглядами с Карен. Мы обе знали правду. Но теперь мы находились в судебной юрисдикции и не могли повлиять на ход слушания, каким бы он ни был.

Почтенный судья оказался не таким страшным, как мне представлялось. Черты его лица были мягкими, глаза – добрыми. Он объяснил, что я должна отвечать на вопросы, но, если чего-нибудь не пойму, – остановиться, а потом спросил, все ли его указания мне понятны. Я заверила, что все.

Адвокат защиты начал с установления моей личности и с просьбы объяснить характер моих отношений с Карен.

– В настоящее время мои отношения с ней многогранны. Они приобрели дружеский характер, но я побывала наставницей, духовной матерью, консультантом и матерью патронатной семьи для ее детей.

Адвокат кивнул.

– Вы проходили какое-либо специальное собеседование, или что-то в этом духе, чтобы стать капелланом в тюрьме здесь, в Каспере?

Я объяснила ему, как готовилась к работе капеллана.

– Итак, вы были патронатной матерью детей Карен Бауэр, верно? – Адвокат просмотрел несколько документов, потом снова взглянул на меня.

– Да, была.

– Долго у вас пробыли ее дети?

– Примерно десять… десять с половиной месяцев.

– Карен виделась со своими детьми, пока они находились под вашей опекой?

– Да, виделась.

– И где происходили эти встречи?

Поток вопросов не иссякал, они касались всевозможных подробностей моих отношений с Карен, но неизменно возвращались к проблеме конфиденциальности.

Затем пришла очередь обвинителя задавать вопросы.

– Мисс Мерк, в разговорах с мисс Бауэр с того времени, как ее арестовали и до сегодняшнего дня, вы с ней когда-нибудь затрагивали вопрос конфиденциальности?

– Нет, не припомню такого, – я задумалась, к чему он клонит.

– Вы никогда не давали мисс Бауэр понять, что ради нее не станете лгать о том, что она вам рассказала?

Карен не сводила с меня глаз, слегка прищурившись и стиснув зубы: она ждала моего ответа. Что она им наговорила?

Мне не хотелось, чтобы мои слова или намерения истолковали превратно. Да, мне посоветовали отвечать только на вопросы и не говорить лишнего, но я должна была позаботиться о том, чтобы ни меня, ни Карен на этом слушании не поняли неправильно.

– Я хочу ответить на этот вопрос и вместе с тем пояснить, что мисс Бауэр никогда не просила меня лгать. Но я ясно дала ей понять, что никогда бы и не стала лгать ради нее. Я сочла, что сказать об этом чрезвычайно важно.

– В ваших разговорах когда-нибудь всплывал вопрос о том, будет ли соблюдаться конфиденциальность в отношении всего, что она вам сообщала?

– Да, всплывал.

– В каком именно разговоре и когда он происходил? Вы помните?

Им нужна точная дата? Надеюсь, что нет. Я могла назвать ее лишь приблизительно.

– Это было… еще до того, как ей назначили адвоката.

Адвокат повернулся к секретарю суда, давая понять, что его следующие слова предназначены скорее для нее, хотя вопрос обращен ко мне.

– Хочу прояснить для протокола еще один, последний вопрос в этой связи. Вы когда-либо говорили Карен Бауэр, что будете хранить в строгом секрете все, что она рассказала вам о смерти Ханны Бауэр?

– Нет.

Сколько существует разных способов задать один и тот же вопрос? Мне следовало набраться терпения. Адвокат явно пытался что-то выжать из меня. А я могла сказать ему лишь правду. Вот и все, что я знала.

– Пока у меня все, ваша честь. Благодарю, – обвинитель уступил место защитнику. Рослый адвокат встал и подошел ко мне. Приближаясь к свидетельской трибуне, он прищурился. Я не знала, что это означает. Какой необходимой суду информацией я могла располагать, кроме признания Карен? Я поняла: этот адвокат надеялся, что я не смогу дать показания из-за требований конфиденциальности, а эта подразумеваемая конфиденциальность явно оказалась под вопросом.

– В июле 1998 года Карен Бауэр арестовали по обвинению в причинении смерти Ханны Бауэр. Вы помните это? – начал он.

– Да.

– Так. И она позвонила вам?

– Да.

– Когда вы в первый раз беседовали с ней, ей еще не назначили адвоката, верно?

Его голос звучал все более гулко и низко. Лицо слегка раскраснелось, пока он чуть ли не раздраженно ждал моего ответа.

– Верно.

– Она просила вас приехать к ней?

– Да.

– И вы ездили к ней?

– Да, ездила, – эти вопросы начинали меня раздражать. Разве мы еще не выяснили все эти подробности?

– Где вы с ней встречались? – продолжал адвокат.

– Я встречалась с ней в следственном изоляторе здесь, в Каспере.

Где же еще мы могли встретиться? Ее ведь содержали под стражей!

– Вы встретились с ней лично?

– Да, лично.

– Как вам удалось повидаться с ней лично?

– У меня есть капелланское разрешение.

– Кто-нибудь в тюрьме спрашивал вас о том, какой пост вы занимаете в вашей церкви?

– Нет.

Я начинала понимать, к чему он клонит. Как и необходимость внимательно слушать каждый вопрос.

– Кто-нибудь спрашивал вас, являетесь ли вы рукоположенным священником?

– Нет.

Нудные расспросы продолжались. Он перешел к тайне исповеди. Выходит, я могу создать новый правовой прецедент? Неловко как-то. Но выбора у меня не было.

Адвокат давил. Я отвечала как могла. Он расспрашивал о моей церкви и ее вероучении, и я поделилась с ним подробностями христианской веры. Когда он перешел к вопросу о прощении грехов, я охотно повторила то же самое, что говорила Карен.

Адвокат подступил на шаг ближе.

– Каковы основные положения религиозной веры, которой придерживается ваша церковь?

Не ослышалась ли я? На этот вопрос я дала ответ охотно и уверенно.

– Мы верим в Святую Троицу – Отца, Сына и Святого Духа. Верим, что Христос умер на кресте за наши грехи. Верим, что в смерти Христа есть прощение грехов. Верим, что вместе с Христом как нашим Господом и Спасителем мы получаем дар Святого Духа, который наставит нас на истину и предстоит за нас перед Отцом. Мы верим в Библию как высшее слово Божье. Вот основные положения нашей веры, – вот уж не думала, что мне понадобится делиться благой вестью в зале суда. Что бы ни происходило на этом странном слушании, Бог действовал, следуя неисповедимыми путями.

Адвокат еще не закончил допрос.

– Вы верите, что должны исповедоваться в своих грехах?

– Да, верю.

– Вы говорили Карен Бауэр о принципах, которых придерживается ваша религия?

– Да.

– И обсуждали их с ней?

– Да.

– И молились с ней?

– Да.

– И советовали ей просить о прощении?

– Да.

Что он делает? Пытается сравнить отпущение грехов с помилованием преступника? Не может быть! Он считает, будто бы я уверяла Карен, что ее помилуют, если она мне во всем признается? Прощение грехов не означает, что мы избежим последствий. Я не знала, к чему он клонит. И вдруг допрос остановили. Судья. Он хотел меня о чем-то спросить. Интересно, я сейчас буду говорить для суда? Или для него лично?

– Позвольте прервать вас, если можно. Терпеть не могу прерывать кого бы то ни было, но хотелось бы поконкретнее: ваша церковь верит в то, что рукоположенный пастор может не дать отпущение? – Он подался вперед и посмотрел мне в глаза. Он правда хотел это знать.

– Да, – ответила я и улыбнулась ему. В сердце пришла легкость и радость. Наконец-то! Я поделилась своей верой! Но дальнейшее оказалось для меня полной неожиданностью.

Адвокат защиты спросил:

– Вы заинтересованы в том, чтобы Карен получила длительный тюремный срок?

– Заинтересована ли я?

На что он намекает? Пытается манипулировать? Я быстро вознесла молитву. – Ну как же, – адвокат слегка повысил голос. – Ведь пока моя клиентка в тюрьме, у нее нет никаких шансов вернуть себе Кортни, так?

Сердце гулко забилось. Неужели он и вправду считает, что я добилась удочерения с помощью уловки, воспользовалась признанием Карен как инструментом давления, чтобы удочерить Кортни? В груди будто вспыхнуло пламя. Он понятия не имел, что на самом деле происходило во мне, суд – не то место, чтобы изливать душу, особенно когда адвокат пытается дискредитировать меня. Мне следовало помнить, в каком он положении. Он просто делает свою работу, и при этом происходит искажение истины.

– Удочерение Кортни состоялось в мае текущего года?

– Да, – мне пришлось слегка подвигать челюстью, чтобы не говорить сквозь стиснутые зубы.

– Именно в то время вы написали Карен о том, что удочерение состоялось и больше ей беспокоиться ни о чем?

Не зная, какую информацию он считает потенциально негативной, я напряглась всем телом в ожидании, какие мои действия он может представить в неверном свете.

– Может быть. Конкретно не помню, но я могла сказать и так.

– Уверяю, я дословно процитировал ваши слова. Разрешите показать вам письмо, – он взял два листка бумаги, лежащие на углу стола, за которым сидели Карен и ее второй адвокат, подал мне и попросил прочитать отмеченные абзацы. Закончив читать, я подняла голову, посмотрела на адвоката и кивнула. Мне потребовались все силы, чтобы подавить усмешку. Фарс какой-то. В письме не было ничего хоть сколько-нибудь сомнительного. Я просто рассказывала, как проходит процедура удочерения, и сообщала Карен, что связалась с юристом, который согласился помочь. Я отдала письмо обратно адвокату.

Его голос зазвучал строго:

– Эти письма написали вы?

– Безусловно.

– Скорее всего, вам известно, что одна из задач Карен Бауэр и цель ее жизни – вернуть себе детей. Это так?

Какой смысл спрашивать такое?

– Да.

– А если она в тюрьме, у нее нет никаких шансов получить Кортни обратно, верно?

– Видимо, да.

Я была в замешательстве. Вопросы мячиком для пинг-понга метались от отпущения грехов к удочерению и обратно. Вывод напрашивался сам собой: защита стремится дискредитировать меня как возможного свидетеля, выставить меня манипулятором, доказать, что я воспользовалась своим положением тюремного капеллана, чтобы удочерить ребенка Карен. Имея пятерых родных детей, я вряд ли могла сойти за человека, отчаянно нуждавшегося в еще одном ребенке. Призыв к удочерению исходил от Бога. Но мне не дали возможности опровергнуть инсинуации адвоката, создающие превратные представления обо мне.

Адвокат, явно раздраженный, вернулся на свое место.

– Благодарю. У меня больше нет вопросов.

Меня вновь передали обвинителю для краткого повторного и перекрестного допроса.

А потом вдруг вопросы закончились.

И вместе с ними закончилось и слушание.

Или, по крайней мере, та его часть, к которой имела отношение я.

Судебный пристав вывел Карен в ту же дверь, откуда она появилась больше часа назад. Обвинитель обратился к судье с просьбой отпустить меня из зала суда и избавить от обязательств, налагаемых повесткой. Я сошла с трибуны, прошла по залу и села рядом с Шарлин.

Судье еще предстояло решить, вызывать меня свидетелем или нет. А я невольно чувствовала себя обманутой, как будто кто-то должен был что-то мне объяснить или помочь с выводами. Но, очевидно, ждать объяснений мне не следовало.

– Надеюсь, я поступила так, как хотел Бог, – шепнула я Шарлин.

– Ты сказала правду. А что решит судья – это его дело.

По дороге домой я боролась с собой. Мне казалось, что меня оскорбили, измучили и использовали. А я с самого начала пыталась только следовать призывам Бога и служить Карен – несмотря на то что она убила милую малышку Ханну. И за это меня притащили в суд, где не поскупились на грязные намеки на мой счет. С другой стороны, я твердо стояла на своем, несмотря на до отказа натянутые нервы, и даже сумела поделиться благой вестью с присутствующими в зале суда. Бог вновь доказал, что Он заслуживает доверия.

Через несколько дней после слушания я отправилась в тюрьму к Карен. Ее привезли в Каспер на очередные встречи с адвокатами. Я спросила прямо: зачем мое свидетельство в суде? Она сказала, что качество записи ее признания в присутствии полиции оставляет желать лучшего. Запись недостаточно отчетлива, чтобы служить доказательством.

В тот момент я и поняла, почему именно я – главная надежда обвинителя… или наибольшая угроза для защиты. Но я так и не знала, вызовут ли меня свидетельствовать на суде над Карен. Все, что мне оставалось, – надеяться, что этого не произойдет. Жизнь и смерть Карен зависели от моих слов! Сама мысль об этом была невыносима!

23. Неизведанные территории

Переезд с нашей Гуз-Эгг-роуд в Аризону вызывал у всей семьи противоречивые чувства. Да, хорошо было очутиться подальше от судебных слушаний, новостных сюжетов о смерти Ханны и приближающемся суде над Карен. Но прощание с родным городом и домом, хранившим столько добрых воспоминаний о нашей семье и подопечных, надрывало нам душу.

В октябре 1999 года мы прибыли в Аризону и все вшестером поселились в квартире с двумя спальнями неподалеку от Финикса в ожидании, когда достроят купленный нами дом. Чарльз спал на диване, Сэди и Хелен занимали одну спальню, а мы с Элом и Кортни – вторую. Жилье было уютным, но далеко не идеальным. Единственным плюсом оказался бассейн, которому искренне радовались дети. Правда, казалось немного странным купаться в октябре. Мне не хватало осенней свежести и ярких красок Каспера.

Аризона окунула нас в совсем иной образ жизни. Мы научились ждать муссонных дождей вместо ледяных метелей, мало-помалу приспособились к палящему зною взамен лютых морозов. Поездка по пробкам через город занимала не десять минут, а час. Вместо того чтобы спокойно катиться по тихому шоссе 220 вдоль реки Норт-Платт до Каспера, мы каждое утро слушали новости об очередных ДТП, чтобы знать заранее, каким объездным путем добираться до Финикса.

Наш дом, достроенный перед самым Рождеством, находился в городке под названием Сюрпрайз. Подходящее название – если учесть, сколько подарков нам еще преподнесла жизнь.

Дом был красивый. Все расположились в отдельных комнатах. Сэди уехала в Каспер – жить у подруги и заканчивать школу со своим классом.

На праздниках мне недоставало большой елки, которую мы обычно ставили дома и украшали. Однако оказалось, что можно обмотать гирляндами и кактус сагуаро, если все делать аккуратно. Праздники без снега, нашей церкви и друзей подпортили нам настроение. Но мы нашли церковь в Эрроухэде, сразу по прибытии – и у нас снова появились и слово Божье, и новые друзья.

А в декабре нам был преподнесен потрясающий рождественский сюрприз. Пришло письмо от Карен. Судья постановил, что смерть Ханны не имела предумышленного характера – и Карен не грозила высшая мера! Она пошла на сделку со следствием, признала вину, чтобы не втягивать родных в затяжные судебные разбирательства, которые причинили бы им только страдания и боль. Так все наконец решилось. Карен получила пожизненный срок.

Узнав, что ее не казнят, я вздохнула с облегчением. Я уже видела свидетельства ее медленного, но неуклонного духовного роста. С разрешения тюремного начальства несколько месяцев тому назад я подарила ей Библию в кожаном переплете с именным оттиском. Она читала ее и в письмах задавала мне все больше вопросов о Боге.

Я обрадовалась и тому, что когда-нибудь мне не придется объяснять нашей дорогой Кортни, что ее родную мать казнили. Разумеется, я понятия не имела, в каком возрасте Кортни узнает обстоятельства ее удочерения и как отреагирует на страшную истину об убийстве ее сестры, но почему-то мне казалось, что, если Карен останется в живых, сохранятся шансы на счастливый финал всей этой истории – истории, которую продолжал писать Бог. Когда Он выступает автором, надежда есть всегда.

И, наконец, я с радостью поняла, что меня не вызовут свидетелем в суд. С тех пор как я узнала, что запись признания Карен не годится в качестве доказательства, я беспокоилась, что подробное признание Карен, которое выслушала я, обречет ее на смерть. Теперь же, когда эта тяжесть была снята с моей души, я молилась, ликовала и благодарила Бога.

С началом нового года я решила записаться на курсы при Баптистском университете Уэйленда. Он находился в нескольких километрах от нашего дома. Я с радостью взялась за учебу: мне хотелось получить диплом и участвовать в работе тюремной системы в качестве полноправного капеллана. К этой работе меня побудили отношения с Карен: яснее, чем когда-либо прежде, я осознала, как Бог способен достучаться до сердца заключенных. Мне хотелось участвовать в Его деяниях, совершаемых за колючей проволокой. Занятия проходили по вечерам, когда семья была дома, и за годовалой Кортни могли присмотреть Эл и старшие дети.

Мне казалось, что я уже заслужила диплом магистра практического смирения перед Божьей волей. Родитель в патронатной семье смиряется и отрекается от себя все время – ради детей. Я чувствовала, что за годы возросла духовно, я жертвовала собой ради юных сердец, через меня они познавали послушание, упование, дисциплину и любовь. Я сама укреплялась в послушании Богу и уповании на Него, училась ценить дисциплину и милость Господню, и моя любовь к Нему стала глубже.

Тот день, когда я оторвала от себя перепуганную Ханну и оставила ее в доме матери, чуть не уничтожил меня. Миг, когда я рассталась с ней и уехала прочь, стал единственной в своем роде вехой на моем пути к смирению. Я была послушна и полагалась только на Господа: урок был усвоен. Вот чему я продолжала учиться в те долгие месяцы, когда беспомощно пыталась убедиться, что с Ханной все хорошо. Эти попытки привели меня к более высокой степени смирения, – к смирению непрестанному, мучительному, которому предстояло остаться со мной навсегда. Безусловно, я усвоила о смирении все, чему должен был научить меня Господь.

Но как выяснилось – нет. Бог призвал меня пережить смерть Ханны и подчиниться Его воле – навещать ее мать и убийцу, говорить ей о благой вести, являть ей безусловную любовь Божию и при этом бороться с горечью и страдать от горя, рвущего душу. Я училась непреходящему смирению и в своих крепнущих отношениях с Карен. Я узнавала, что горе, вверенное Богу, – еще одна форма смирения. Передо мной стоял выбор: восстать против Бога за зверское убийство Ханны – или вручить мое растерзанное сердце Богу, который отдал собственного Сына, чтобы тот принял муки и умер за меня. Я выбрала последнее и открыла для себя доброту Господа, не похожую ни на какую другую.

Тот день, когда я оторвала от себя перепуганную Ханну и оставила ее в доме матери, чуть не уничтожил меня

Я совладала с этим законом смирения, с уверенностью думала я. Я не допущу ненужных шагов. Я справлюсь.

Вот тогда-то и началась череда событий, которые потребовали еще более глубокого смирения.

Через несколько недель после того, как Сэди вернулась в Каспер, у Хелен диагностировали остеосаркому. Эта раковая опухоль в ноге требовала химиотерапии и в конечном счете операции. В раннем возрасте Хелен перенесла лейкемию, и мы всегда знали, что она предрасположена к онкологии. И все же мы надеялись и молились о том, чтобы больше никогда не слышать слово «рак» рядом с ее именем. В тот вечер, когда позвонил врач, плакали мы все.

В первый день в больнице я улыбнулась ей и сказала: «Ну что же, похоже, мы вернулись к больничному служению!» Она хорошо помнила времена, когда болела лейкемией, и мы понимали, что у нас впереди еще один трудный путь. Но мы вместе заполняли свои дни тем, что делились нашей верой с другими детьми и родителями, ведущими борьбу с болезнями.

Эл работал в спорткомплексе «Пеория» – на тренировочной базе бейсбольных команд, «Сан-Диего Падрес» и «Маринерс» из Сиэтла. Работал он подолгу. Он очутился в совсем ином мире и каждое утро, собираясь, надевал вместо рубашки с галстуком тенниску и шорты-бермуды. Днем я оставалась дома с Кортни, а вечером, покормив семью ужином, ходила на свои курсы.

Так пришел 2000-й год. В первые месяцы дел нам хватало. Новый дом, новая работа Эла, химиотерапия Хелен, двое подростков в доме, годовалый ребенок, моя учеба – все оказалось очень непросто. А потом, как только у меня начался очередной семестр, Хелен оказалась в детской больнице Финикса и десять дней провела в отделении интенсивной терапии – туда ее экстренно перебросили по воздуху после обычной амбулаторной операции, часа на четыре.

Передо мной встал вопрос: выживет ли моя вера, если у меня отнимут Хелен? К счастью, вера – это дар Божий, и Бог щедро наделил меня ею. Да, я могла довериться Ему – и доверилась в этом испытании, независимо от его исхода.

После интенсивной терапии Хелен провела в больнице еще много недель и только потом ее выписали домой. Я с трудом выкраивала время на учебу, но дочка просила меня не бросать курсы. И уверяла, что мне вовсе незачем постоянно находиться при ней в больнице – она справится и сама.

И тогда Бог в своей дивной милости благословил меня неожиданным даром – встречей с Сэнди Мейерсон. Мы познакомились в старшей школе. В качестве школьного психолога она работала с Хелен и Чарльзом, и как только поняла, с какими трудностями мы столкнулись, стала оказывать нам всемерную помощь. Она звонила нам и выясняла, не нужно ли нам чего-нибудь. Взяла на себя всю организацию домашнего обучения Хелен во время длительных пребываний в больнице и восстановительных периодов. Устраивала для Кортни целые дни развлечений и каждый месяц встречалась со мной за обедом, чтобы оказать мне дружескую поддержку. Во время каждой госпитализации, химиотерапии и операции Сэнди находилась рядом. Она была еврейкой, и я ласково называла ее «моей еврейской мамой». Мне она служила постоянным напоминанием о том, что Бог с нами и что Он заботится о нас.

Вскоре мы с Элом поняли, что напряженная жизнь с тяжелобольным ребенком в больнице не только отнимает у нас время и силы. Она нанесла серьезный удар по нашим финансам. Мне требовалось снова выйти на работу: наша медицинская страховка не покрывала расходы на лечение Хелен. К счастью, я нашла в нашей церкви замечательную женщину, которая присматривала за Кортни, пока я работала официанткой в местном ресторане. Но, по настоянию Хелен, я продолжала учиться.

Операцию Хелен отложили до тех пор, пока она не окрепнет. Нас тревожило то, что опухоль в ее ноге продолжала расти. Ампутации мы не хотели. Родные, друзья, другие прихожане нашей церкви молились о том, чтобы хирургу удалось спасти ей ногу. Джон и Крис, наши близкие друзья, приехали из Вайоминга на машине в день операции Хелен, – в доказательство того, что Тело Христово живет, здравствует и служит Божьей милости. О, как мы были благодарны, когда Хелен пережила операцию, оставшись с обеими ногами и без опухоли!

Хелен предстояло провести дома несколько месяцев, и ее лучшая подруга из Вайоминга, Триша, попросила разрешения пожить у нас и помогать Хелен до конца учебного года. Каким благословением небес стала она для нашей семьи! Днем она училась в местной старшей школе, а по вечерам, а иногда и по ночам, они с Хелен дружно болтали и смеялись. Триша в свои пятнадцать спасла Хелен от депрессии и одиночества – и стала каждодневным напоминанием о промысле Божьем.

Наступил май, и все мы, в том числе и Триша, отправились в Каспер – поздравить Сэди с окончанием школы. Весенняя погода в Скалистых горах казалась раем после 50-градусной жары. Мы собирались пробыть в Каспере лишь несколько дней, но все понимали, что возвращаться в Аризону не хотим. Да, мы были благодарны и за то, что жизнь в пустыне избавила нас от напоминаний о смерти Ханны, и за то, что в Финиксе вылечили Хелен, но мы чувствовали себя как рыба, вытащенная из воды. Нам хотелось обратно «домой», в Каспер. Мы с Элом неустанно искали возможности для переезда в Вайоминг, но пока не представлялось ни единой. Оставалось лишь смириться с тем, что Богу виднее.

Я навестила Карен в тюрьме. Встречи с ней я ждала с нетерпением. Мы продолжали переписываться, я посылала ей фотографии Кортни и христианскую литературу, чтобы помогать ей расти в новой вере. Мы поговорили о решении судьи и приговоре. Я заметила: мысли о том, что ей придется провести в тюрьме остаток дней, угнетают ее – но я ничем не могла ее утешить. Я безмолвно молилась, и Господь побудил меня напомнить ей о том, как важны молитвы матери за ее детей.

– Молитвы, в которых вы просите Бога вмешаться в жизнь ваших детей, будут услышаны. Доверьте Богу их будущее, как доверили свое. Ваша жизнь по-прежнему ценна. Бог вас не оставил. Пока вы дышите, надежда есть.

Это свидание разволновало нас обеих. Мы плакали вместе, хотя, возможно, по разным причинам. Как всегда, о Ханне мы не упоминали, но тяжкий груз воспоминаний о ней лежал у меня на душе. Я все еще скорбела, но вместе с тем училась разрешать Святому Духу с помощью моей скорби подводить меня ближе к Отцу.

Осенью 2000-го года Сэди уложила вещи, обняла нас и вместе с Элом уехала в Вайоминг. Она поступила в Вайомингский университет. Хелен вернулась в старшую школу «Кактус» вместе с Чарльзом, я возобновила учебу на вечерних курсах. Вместе с Кортни, которой уже исполнилось два года, я возила Хелен на периодические обследования к врачам; а с Чарльзом Кортни обожала бороться по вечерам, когда вся семья собиралась дома. Прекрасные получались поединки: двухлетняя девчушка и подросток ростом выше чем метр восемьдесят. В общем, всем было весело.

В октябре 2001 года мы отпраздновали третий день рождения Кортни. Казалось, жизнь уводит нас все дальше от душевной боли, вызванной смертью Ханны. А потом однажды днем нам принесли заказное письмо.

Кто-то из родственников Ханны подал в суд на Управление по делам семьи, и стороны заключили соглашение. Некая денежная сумма образовала трастовый фонд, предназначенный для всех уцелевших детей Бауэр. Адвокат, приславший письмо, спрашивал, хотим ли мы отложить часть этой суммы для Кортни. Нам требовалось дать однозначный ответ – «да» или «нет», и отправить его заказным письмом по обратному адресу.

Я увидела на этих деньгах следы крови. Мне не хотелось иметь к ним никакого отношения

Едва я прочитала письмо, у меня навернулись слезы. Волна скорби окатила меня. Я увидела на этих деньгах следы крови. Мне не хотелось иметь к ним никакого отношения. Я не желала, чтобы наш ни в чем не повинный ребенок был хоть как-то связан с ужасной историей смерти сестры. Трагедия убийства никуда не делась, и мы, похоже, не могли просто взять и уехать от нее прочь.

В тот вечер, когда Эл вернулся с работы, мы оба договорились ответить «нет» и сразу же отослать письмо. Мы в состоянии обеспечить Кортни. Ей незачем рассчитывать на деньги, которых не было бы, если бы не смерть Ханны.

С недавних пор я начала знакомить Кортни с понятием усыновления: читала ей детские книжки о том, как семья кроликов приютила у себя маленькую белочку. До изложения подробностей удочерения самой Кортни было еще очень далеко, но мы с Элом решили так: пусть она с самого начала знает, что ее удочерили, а когда повзрослеет достаточно, чтобы понять, мы расскажем ей обо всем, если она захочет. Я знала: некоторые дети жаждут выяснить свое прошлое, а другие довольны жизнью в настоящем. Как знать, какой окажется Кортни?

В Баптистском университете Уэйленда было принято просить на занятиях помолиться за кого-нибудь. Однажды, когда мой преподаватель спросил, нужна ли кому-нибудь молитва, я подняла руку.

– Моя дочь-подросток лечится от остеосаркомы. Пожалуйста, помолитесь о ее здоровье и о мудрости врачей и медсестер, которые заботятся о ней.

Преподаватель попросил класс встать и присоединиться к нему в молитве. Когда все так и сделали, я мысленно попросила Бога помочь мне понять, как бы мне лучше справиться с оплатой лечения Хелен.

Я не подозревала, что через молитву Бог приведет меня к роли, которую, пожалуй, можно назвать одной из самых невероятных, какие мне только доводилось играть за свою жизнь.

На перемене после этой трогательной молитвы один однокурсник, веселый и умный, подошел ко мне и спросил: не хочу ли я приобщиться к тюремной системе не только как капеллан?

Я засмеялась, подставляя чашку под рожок кофемашины.

– А как еще? – спросила я. – Как заключенная?

Он фыркнул:

– Нет. Как надзиратель в ведомстве шерифа.

Я с ошарашенным видом обернулась к нему, и кофе выплеснулся через край чашки.

– Надзиратель? Вы шутите?

– Поверьте, – сказал он, – если вы и вправду сочувствуете заключенным, нет более эффективного и личного способа на них повлиять, чем кормить, одевать, заботиться о том, где они живут и чем дышат. Так вы сможете реально изменить их жизнь.

Оказалось, он служит в чине капитана в одной из тюрем округа Марикопа. В ведомстве открылась вакансия, и, по его мнению, я могла бы на ней пригодиться. Он даже предложил написать для меня рекомендательное письмо.

– Деб, вы гораздо больше узнаете про заключенных и тюремную систему, если будете носить форму со звездой, а не уличную одежду и Библию.

Поначалу я отмахнулась от этой мысли. Абсурд! Я – надзирательница и помощник шерифа? В тюрьме? И это после библейских чтений, «Миссии спасения», учительства в воскресной школе, работы в Центре помощи при нежелательной беременности, роли матери в патронатной семье? С двумя подростками и трехлетней малышкой на руках? Мне хотелось быть капелланом, а не блюстителем закона. Я бы только посмеялась, но мешали два обстоятельства. Предложение обещало зарплату, а деньги нам требовались – на лечение Хелен. И мое сердце затрепетало от уже знакомого и непередаваемого чувства: я ощутила зов. Призыв предать себя воле Божьей.

Я ничего не говорила семье, пока она не собралась следующим вечером за ужином. А когда рассказала, звон ножей и вилок оборвался, и все уставились на меня.

– Ты с ума сошла? – воскликнул мой защитник Чарльз.

– Пожалуй, немножко. Я не прочь хотя бы попробовать. Я никогда даже не думала о работе такого рода, но мне не помешал бы взгляд с совершенно иной позиции.

– С этой твоей позицией мы изведемся от беспокойства, – судя по голосу, Эл вовсе не считал затею удачной. Тем не менее мой озадаченный муж, который поначалу со смехом отверг идею как безумную, поддержал меня в молитве о ней и в конце концов дал свое благословение.

На следующий день я записалась по телефону на предварительную встречу и собеседование. Оно прошло удачно и повлекло за собой несколько недель дополнительных собеседований, психологических тестирований и проверок на детекторе лжи. Наконец меня приняли. Занятия в учебном лагере для новобранцев должны были начаться через несколько недель, но еще до участия в программе, рассчитанной на шесть недель, я начала каждый день бегать, тренироваться и села на диету – словно на конкурс красоты готовилась.

В первый день в учебном лагере я увидела самых разных людей. Молодые, лет двадцать-тридцать. Только один был ближе по возрасту ко мне, сорокавосьмилетней.

Во что я ввязалась?

Так или иначе, я очень скоро научилась всему необходимому – и тому, как пользоваться электрошоковым оружием – тазером и опрокидывать противника на толстые маты.

И это было еще невероятнее, чем конкурс красоты!

Впервые облачившись в новую форму и взглянув на себя в зеркало, я не знала, смеяться мне или корчиться от стыда. И я сделала все сразу. Скажу лишь одно: рубаха цвета хаки прямого покроя, с короткими рукавами и пуговицами сверху донизу, а также темно-коричневые штаны с высокой посадкой и карманами-карго льстили мне гораздо меньше, чем наряды «Миссис Вайоминг». А что до аксессуаров, то форменный ремень с рацией, наручниками, карманом для перчаток, тазером и газовым баллончиком прибавили добрых четыре дюйма к обхвату бедер. Но оказалось, что ходить (и бегать) в тяжелых черных форменных берцах гораздо проще, чем танцевать на высоких шпильках. И в ботинках я не натирала пальцы ног.

Вход в ворота тюрьмы Эстрейя в первый день службы меня отрезвил. Побывать в тюрьме на часовом свидании – это одно. Но если задуматься о людях, запертых здесь на много часов и дней, колючая проволока и тюремные стены покажутся гораздо более зловещими. Прочные двери захлопывались с угрожающим лязгом. В воздухе висел застоялый запах раздевалки. Печальные лица, пустые взгляды. Никакой надежды. Я сразу поняла: капитан был прав. Жизнь в этих стенах жестока и сурова. Отсюда изгнано все, кроме самого необходимого. И если я хочу добиться перемен в жизни этих женщин, без пребывания в их реальности не обойтись.

Я думала, что явилась сюда, чтобы влиять на заключенных. И не подозревала, что влиять будут они – на меня.

24. Берцы и бляха

Я прикасалась к смерти только дважды. В одном случае я завернула трупик в старое посудное полотенце и похоронила в коробке из-под обуви во дворе за домом. Мне было шесть. Во втором случае – подхватила совком и отнесла в мусор. А теперь я держала обмякшее тело женщины с петлей на шее.

Казалось, только вчера я щеголяла на шпильках в усыпанной драгоценными камнями короне «Миссис Вайоминг». А теперь сменила их на берцы и бляху надзирательницы Мерк в тюрьме Эстрейя в Финиксе, штат Аризона. Несколько недель в учебном лагере – и меня направили в то роковое утро в корпус А. Эстрейя делилась на общие камеры и корпуса одиночных камер, каждый обозначался буквой. Корпусов было всего четыре. Корпуса А и В были чисто женскими, стояли рядом и соединялись длинным коридором. Мужские корпуса C и D находились чуть поодаль, в другой части тюремного комплекса; в них могли разместить более 1700 заключенных.

Каждый корпус представлял собой огромный двухэтажный следственный изолятор из бетона и шлакоблоков, разделенный на отсеки. В центре каждого помещалась цилиндрическая сторожевая вышка с окнами. Из нее надзиратель мог видеть все, что творилось в четырех двухэтажных отсеках с номерами 100, 200, 300 и 400. Все двери в корпусе управлялись электроникой с пульта в сторожевой вышке.

В корпусах А и В размещали заключенных четырех категорий: обычный режим, максимальный режим, строгий режим (особый надзор) и «одиночки». (Одиночек отделяли из-за характера обвинений: резонансные дела, насилие, жестокое обращение с детьми, сексуальные надругательства… боялись, что другие заключенные могут их просто убить.)

Закончив обход четырехсотого отсека, я связалась с напарницей по рации:

– Надзиратель Мерк – вышке корпуса А.

– На связи, Мерк.

– Обход закончен. Прошу открыть дверь отсека 400.

Раздвижная дверь со стальной рамой и окошком отъехала в сторону. Как только я вышла в коридор, дверь заскрежетала, лязгнула и резко закрылась. Дежурство только начиналось. Часы показывали 08:40. Я приближалась к запертой двери вышки, когда из рации донесся вопль надзирательницы, разорвавший утреннюю тишину.

– Корпус В… о… не-е-ет!

Из главного центра обеспечения безопасности тюрьмы ответили:

– Центр – надзирателю корпуса В. 10-9?

Принятый код. Просьба повторить сообщение.

– Корпус В – Центру: заключенная повесилась! Нужна помощь! – закричал женский голос. На этот раз он слышался отчетливо и внятно. – Скорее! – Голос сорвался на плач.

Я будто приросла к бетонному полу у входа на вышку. Пальцы сжались на дверной ручке. Подняв голову вверх, я увидела, как моя напарница срывается со стула у пульта.

– Я пойду! – крикнула я ей. До сих пор не знаю, почему я вызвалась. Ведь я была еще совсем зеленым новичком. Но явный стресс в голосе надзирательницы по рации побудил меня к действию. В сторожевой вышке должен всегда находиться хотя бы один надзиратель, и так круглые сутки, семь дней в неделю. Только второй надзиратель мог оказывать помощь где-то в другой части тюрьмы. И я оставила напарницу на посту, хлопнула дверью и помчалась по бетонному полу коридора к корпусу В.

Ботинки казались чугунными. В памяти всплывал душераздирающий крик надзирательницы. Спешить на вызов от надзирателя, разнимающего драку, я привыкла. Но за первый месяц работы я еще ни разу не слышала слов «заключенная повесилась». Я дотянулась до сумки, висящей на форменном ремне, дернула клапан на «липучке» и вытащила пару синих латексных перчаток. Их полагалось надевать, когда предстояло прикасаться к заключенным или их имуществу.

Я увидела, что еще один надзиратель спешит в корпус В, опережая меня. Топот тяжелых ботинок доносился отовсюду, указывая, что помощь идет. Я свернула в корпус В и через окошко в двери вышки увидела, как надзиратель указывает мне на трехсотый отсек. Раздвижная дверь отсека была уже открыта, все заключенные заперты в камерах. Только в одной дверь осталась открытой. Лавируя между столами, я пронеслась через общую столовую под громкий шум: заключенные орали, кричали, визжали, колотили в двери камер.

– Что там?

– Кто что сделал?

– Кому плохо?

Гвалт нарастал, его подхватывало все больше заключенных. Вопли. Стук. Я вбежала в угловую камеру, где опередивший меня надзиратель уже обхватил обеими руками женщину: та повесилась на собственной койке, в импровизированной петле из завязанного узлом лифчика. Надзиратель задыхался, его лицо было красным и мокрым от пота.

– Хватай ее за ноги! – кричал он в отчаянии. – Помоги поднять!

Руки повесившейся вяло обмякли. Женщина-надзиратель, которая вызвала подмогу по рации, тоже была здесь, но от нее, истерически рыдающей, ждать помощи не приходилось.

Ботинки казались чугунными. В памяти всплывал душераздирающий крик надзирательницы

Я влезла между металлическим остовом койки и повесившейся заключенной, уперлась в надзирателя, крепко обхватила ноги женщины и приподняла ее, прижавшись щекой к ее бедру. Пахло мочой и дерьмом. Они текли из нее. Они пропитали всю полосатую робу, и я ощутила влагу на щеке и рубашке. Заключенная была безжизненной. Тяжелой. А мы все пытались поднять ее – и хоть как-то ослабить давление петли на шее.

Во мне бушевал адреналин. Прошло лишь несколько секунд, а мне показалось, что других надзирателей пришлось ждать целую вечность.

– Спасатели уже едут. Вам обоим придется держать ее до их прихода, – распорядилась старшая, повторяя правило, которое мы и так знали.

Плачущую женщину она отправила в служебное помещение. Несмотря на весь свой опыт, та была сама не своя и ничем не могла помочь остальным.

– Она мертва? – рыдала она. – Мертва, да? Я ведь только закончила обход. С ней все было в порядке. Не может быть, чтобы она умерла, – она с плачем побрела к выходу из отсека. Я молилась. Мое сердце болело и за надзирателей корпуса, и за женщину у меня в руках. Я быстро поняла, какие узы здесь связывают иных надзирателей и заключенных. Плач надзирательницы указывал на реальность этих уз.

Вскоре трехсотый отсек заполнили спасатели, медики, тюремное начальство и надзиратели. Санитары привезли в камеру каталку. Мы передали повесившуюся врачам. Ей ощупали шею, расслабили петлю из лифчика, отвязали ее от спинки койки, осторожно положили на носилки. Я понимала, что жизни в ней не осталось, но подтвердить это должен был врач.

Старшая надзирательница велела мне подменить сотрудницу из корпуса В и помочь ее напарнику успокоить заключенных в других отсеках. Я пробралась через толпу официальных лиц и подала знак на вышку: отоприте дверь! Проходя по короткому коридору, я увидела (и услышала), что ситуация в отсеках 100, 200 и 400 вышла из-под контроля. В трехсотом царила мертвая тишина. Я с трудом сглотнула. Как же успокоить остальных? Все заключенные были заперты в камерах, но шумели так громко, что я не слышала рации.

Как звери в клетке, почуявшие приближение тигра, они метались и колотили в двери своих камер. Им ничто не угрожало, просто они не знали, что происходит, только слышали, что в одном из отсеков собрались надзиратели и медицинский персонал со всей тюрьмы. Хотя по внутренней связи отдавали распоряжения, заключенные так разошлись, что не слышали, как со сторожевой вышки им велят замолчать. Не переставая мысленно молиться, я попросила надзирателя на сторожевой вышке впустить меня в сотый отсек. Там требовалось личное внимание, а не рупор.

Я вошла в сотый отсек и молча остановилась посреди общего помещения в ожидании, когда женщины хоть немного утихнут.

– В трехсотом отсеке ЧП. Пострадала женщина, – я говорила негромко и спокойно, призывая Святого Духа даровать мне мудрость. – Всем вам надо успокоиться и дать медикам возможность выполнить свою работу. Будь это одна из вас или ваших подруг, вы хотели бы, чтобы все вели себя тихо и не мешали медикам делать все необходимое, чтобы помочь вам. Ведь так? – Я надеялась, что, если буду обращаться к ним лично и держаться уважительно, они успокоятся. И оказалась права.

Ту же маленькую речь я произносила в каждом отсеке до тех пор, пока весь корпус не затих. Затем я поднялась на вышку и увидела, что дежурный надзиратель, молодая женщина, следит в окно за работой медицинского персонала. Она всхлипывала.

– Вы как, ничего? – Я обняла ее. Она всхлипнула громче.

– Нет. Мне плохо. Это ужасно. Она умерла?

Я кивнула. Вместе мы смотрели в окно, как медики пристегнули женщину ремнями к каталке и вывезли ее из отсека. Старшая надзирательница заперла камеру повесившейся, и все надзиратели разошлись по своим постам.

Проходя мимо окон вышки, старшая обратилась ко мне по рации:

– Мерк, переключитесь на второй канал.

Этот канал давал нам возможность переговариваться, не мешая поддерживать связь по стандартному тюремному каналу.

– Как дела у надзирателя на вышке?

– Ей нужно покинуть корпус В, сержант. Она едва держится, – ответила я.

– Отправьте ее вниз, я заберу ее с собой. Вышка теперь на вас. Ваши обходы я поручу другому надзирателю, он же займется обедом. До конца первой смены остаетесь за старшую. Внесите в журнал все, что случилось, запишите фамилии и личные номера надзирателей, которые отозвались на вызов. Справитесь?

– 10-4, сержант, – я подтвердила, что поняла приказ, и открыла вход на вышку, выпуская плачущую надзирательницу.

Проводив взглядом сержанта и надзирательницу, ушедших по коридору, я опасливо присела на высокий табурет лицом к отсекам.

Тишина.

Было так тихо, что я слышала, как бьется мое сердце.

По телу шла дрожь от пережитого ужаса и безумия. Какую ужасную безысходность ощущала эта женщина! От моей одежды несло моим потом и выделениями покойной, которая лежала в моих объятиях.

Она упокоилась у меня на руках. Умерла. Это осознание так изумило и ошеломило меня, что я не сразу сумела отдышаться. Я ведь просто «рыбешка». (Так заключенные называли надзирателей-новичков.) Что я понимаю? Как вышло, что меня оставили за старшую? Мой разум словно застрял в режиме перемотки. Вновь и вновь я переживала все, что увидела и почувствовала в камере повесившейся. Заметив, что мысли затуманиваются, я поняла: пора заняться делом и внести запись в журнал.

К счастью, все заключенные до конца моей смены оставались запертыми в своих камерах. Выпускали их только в столовую. На вышке было тихо.

Каждые двадцать пять минут надзиратель обходил отсеки. Все как обычно. Он внимательно осматривал каждую камеру. Никто не желал ни вешаться, ни причинять себе иной вред. Я вносила в журнал записи о каждом обходе. Время тянулось бесконечно. В 14:55 придет другая смена. Надо будет им обо всем сказать – им и всем, кому предстоит дежурить остаток дня и ночь.

Я ждала и вспоминала о Карен в тюрьме Ласка. С какой безысходностью борется она? Что она видит каждый день? Известно ли ей, что другие заключенные пытаются убить себя – и убивают? Я вознесла молитву о ней, попросила Бога подарить ей цель и надежду, сделать так, чтобы она возрастала в вере и еще больше уповала на Него. Потом я стала молиться за Кортни. Когда-нибудь ей, юной девушке, придется свыкнуться с мыслью, что ее родная мать отбывает пожизненный срок за убийство. Мое материнское сердце желало избавить ее от этих мучений, но я понимала, что они неизбежны. Все, что мне оставалось, – служить для нее образцом жизни, подчиненной Богу: эту покорность я чувствовала и здесь, на посту, пока приходила в себя после травмы.

Почему-то я чувствовала, что эта роль напрямую связана с великой тайной. Апостол Павел упоминал о ней в Послании к Колоссянам (Кол 1:27): «В тайне сей… которая есть Христос в вас, упование славы». Я молилась, чтобы Христос во мне – святая тайна, которая все яснее открывалась в моей жизни, – прошел еще глубже, а Бог преобразил меня за мой «тюремный срок».

В 14:55 я стояла у пульта управления в ожидании своих избавителей. О, хвала Небесам! У вышки появились два надзирателя второй смены. С пульта я открыла им дверь и еще несколько минут провела над журналом: прежде чем отправиться домой, мне требовалось записать фамилии и личные номера надзирателей, явившихся на вызов. Наконец, я, обессиленная, забрала рюкзак и термос и спустилась по железной лестнице. Несколько заключенных видели, как я уходила. Их глаза казались запавшими и грустными, по их лицам я поняла, что им уже все известно. По тюрьме распространились вести о том, кто умер и как. Я грустно им улыбнулась, надеясь выразить сочувствие.

В коридоре, ведущем к кабинету старшего надзирателя, меня догнали несколько надзирателей первой смены.

– Привет, Мерк! Слышали, что сегодня было в корпусе В?

Я горестно кивнула, утешаясь мыслью, что вскоре отдохну в своем уютном доме, в кругу любящей семьи. Но здесь останется больше тысячи женщин, для которых это страшное место и есть дом. Таких женщин, как Карен. И я решила вернуться на следующий день и поискать способы дать каждой заключенной, чей путь пересекается с моим, понять, что она имеет значение, смысл и ценность. Безысходность – худший из врагов, с которым я была призвана бороться здесь.

Чем дольше я служила в Эстрейе, тем больше Бог являл мне себя, показывал, кто Он и чем занят в этом мрачном месте. В отличие от опыта, приобретенного на конкурсе красоты, мне не приходилось гадать, чего Бог хочет от меня на этот раз. Я училась новой, деятельной любви, – училась делать тон добрым, смотреть в глаза, говорить с уважением, подбирать слова. Я делала все, что могла, чтобы привнести толику любви Иисуса в жизнь этих женщин. Мне хотелось любить их, как любит их Иисус, но я помнила, что занимаю серьезный пост и отвечаю за поддержание порядка и дисциплины в суровой тюремной обстановке. И мне предстояло убедиться, что балансировать на грани между сочувствием и авторитетом гораздо труднее, чем я ожидала.

В четырехсотом отсеке корпуса В содержались те, кого приговорили к условиям строгого режима – опасные, склонные к насилию. Им было нечего терять. Некоторые попали в тюрьму за убийство или покушение на убийство. Увы, у многих наблюдались психические заболевания, усугубляющие их трагическую историю. Большинство камер строгого режима находились на втором, верхнем ярусе отсека. Ни один надзиратель не имел право выпускать этих заключенных особой категории из камер в отсутствие второго надзирателя. Порой они яростно нападали на людей, даже не имея оружия, становились неуправляемыми, и это происходило неожиданно.

Мне предстояло убедиться, что балансировать на грани между сочувствием и авторитетом гораздо труднее, чем я ожидала

Прежде чем кого-нибудь из заключенных выводили из отсека, охрана надевала на них кожаный пояс толщиной с палец с закрепленным на нем металлическим кольцом. Через кольцо пропускали цепь наручников. Иногда заключенным заковывали и ноги: еще одно напоминание о Карен. Не имело значения, для какой цели заключенную выводят из отсека – для перевозки в суд на машине или для того, чтобы провести по коридору до тюремной больницы. Процедуры, политика и требования оставались неизменными.

Для того чтобы надеть на заключенную пояс и наручники, надзиратели пользовались люком на двери одиночной камеры. Люк был примерно на уровне пояса. Через него передавали и подносы с едой. Открывался он снаружи. Когда надзиратель готовился вывести заключенную из клетки, ей полагалось сначала просунуть в люк обе руки чуть дальше запястья. Через этот же люк в меня временами плевали, швыряли едой, плескали напитками и мочой. Не самые приятные условия работы.

Меня не смущала работа с этими заключенными. Я с уважением относилась к опасности. Как ни странно, я никогда не возражала против необходимости охранять их или заботиться о них. Но если в корпусе В с ними проблем не было, то в отсеке 400 из корпуса А складывалась совсем другая история.

Нет, они не были такими же опасными или склонными к насилию, как те, которые содержались в камерах строгого режима, – или, по крайней мере, не представляли опасности для охраны. Преступления они совершили против детей, в основном своих собственных. Физическое насилие. Сексуальное насилие. Одни женщины продавали своих малолетних детей, мальчиков и девочек, словно сутенеры, за наркотики. Другие сутками держали детей взаперти в темных чуланах или подвалах, без еды и воды. Детям они часто говорили, что те наказаны или «мешают» матери жить – то есть наркоманить, пить и заниматься проституцией. Бывало, мужчины из этих семей или живущие в доме приятели матерей жгли детей сигаретами, если те не слушались. Детей избивали всем, что попадалось под руку. Разъяренные взрослые швыряли младенцев об стену, как мячи. Дочь одной женщины умерла через несколько дней после появления на свет, отравленная токсичными парами: ее мать варила в номере отеля метамфетамин.

Моей работой было кормить и одевать этих женщин, следить за ними, заботиться о них так же, как и об остальных. Я воспринимала свои обязанности серьезно и искренне стремилась относиться ко всем заключенным по-христиански. Но когда меня отправляли к ним, я понимала, что любить их трудно – ужасно трудно. Мучительно было даже служить им.

Мне не хотелось ни разговаривать с ними, ни даже замечать их. Они казались мне неким видом живых существ, недоступных пониманию. Читая в их делах списки преступлений, совершенных ими, я не могла сдержать омерзения, когда узнавала, как они обращались с родными детьми – или как позволяли с ними обращаться. Как могло сердце этих матерей быть настолько отстраненным от их детей? Неужели им были чужды любовь, сострадание или нежность? Восемнадцать лет я заботилась о детях таких женщин: усмиряла их боль, старалась завоевать их доверие, достучаться до их ожесточившихся сердец любовью – моей любовью, любовью Эла, всей нашей семьи, любовью Иисуса. Но эти сердечки слишком часто оказывались покрыты глубокими незаживающими ранами, нанесенными поступками их матерей. Таких матерей, как женщины из отсека А-400.

Женщин, которых я считала совсем не такими, как я.

Мне не хотелось любить их. Я вообще не желала появляться в отсеке А-400. Он пробуждал во мне худшие чувства, ту сторону моей натуры, которую я не хотела видеть.

Меня не покидало желание ударить их, накричать на них, мало того – избить их теми же предметами, с которыми они кидались на своих детей. Никогда в жизни я не считала себя способной на насилие – но я не сомневалась в том, что хочу совершить это насилие над ними. Мне не хотелось прикасаться ни к ним, ни к их вещам. Противные и жуткие мурашки пробегали по телу всякий раз, когда приходилось смотреть им в лицо. Возвращаясь домой и глядя на себя в зеркало, я была страшно разочарована той женщиной, которую видела в нем.

В своих чувствах я была не одинока. Я наблюдала, как другие надзиратели, направленные в корпус А, обходят отсек А-400. В других отсеках они часто задерживались – общались с заключенными, пока обследовали камеры, приказывали кому-нибудь навести порядок, изымали запрещенные остатки еды или излишки книг. Но в отсеке А-400 они смотрели куда угодно, только не на заключенных. И справлялись с обходами гораздо быстрее: переступить порог, окинуть камеру быстрым взглядом – и к следующей. Немногие разговаривали с заключенными во время обходов, но они были исключением из правил. Почти все надзиратели игнорировали этих женщин и обращались к ним только в случае необходимости. У надзирателей были дети и внуки; им, как и мне, даже в голову не могло прийти умышленно избивать детей, продавать их за наркотики, отдавать их бойфрендам и смотреть, как те их насилуют…

Во время обходов заключенные молчали, как и надзиратели. Женщины-заключенные тихо тасовали карты, писали письма, сидели, положив голову на металлический столик, листали зачитанные книги в бумажных обложках. Разговоров и зрительного контакта они избегали. Некоторые, скрестив руки на груди и стиснув зубы, прислонялись к открытым дверям камеры и наблюдали за надзирателями. Все они знали, что и надзиратели, и другие заключенные в этой тюрьме, считают их низшими из низших, нелюдями, отбросами.

Наблюдая за женщинами из отсека А-400 через окна сторожевой вышки, я не могла не думать о явной параллели: за Карен в Ласке наблюдали точно так же. Мне вспоминалась реакция охранника в Каспере тем вечером, когда я приехала к Карен в первый раз – этот взгляд говорил: «Вы что, правда хотите ее видеть?» Но я приветствовала Карен объятиями, и между нами начали крепнуть узы. А она убила прелестную малышку Ханну. В чем же тогда суть моей проблемы с отсеком А-400?

Еще давным-давно я решила, что буду любить и прощать всякий раз, как только представится возможность. Это обещание я дала Богу. Но теперь, когда я очутилась лицом к лицу с отсеком, полным таких женщин, как Карен, мои чувства бушевали. Я представляла, что эти женщины сделали со своими детьми, и это подрывало мои силы. Сердце обливалось кровью. Я их ненавидела. Я повторяла снова и снова, что никогда бы не совершила таких преступлений, как эти женщины.

Мы с Элом заботились о детях, с которыми жестоко или халатно обращались взрослые. Умышленно причинить вред нашим родным детям – это для нас было немыслимо. Нет. Только не я. Я люблю детей. Хочу защищать их от таких людей, как эти. Но теперь моя обузданная ярость давала мне понять, что без Бога, без работы Святого Духа во мне я ничуть не лучше. Я такая же. Ведь мне же хотелось их изничтожить. Мои грехи не менее омерзительны, чем преступления этих заключенных.

Я ненавидела отсек А-400. Он давал мне понять, кто я такая на самом деле – без Христа.

Я должна была найти в своем сердце хотя бы крупинку любви и надежды для этих заключенных. Да, кто-то сказал бы, что даже Бог их не любит. Да и как он мог, если он благой Бог и любит детей? Другие оправдали бы мое отвращение и стремление избегать таких людей. Но я не отчитывалась перед другими. Я понимала, что сама по себе не смогла бы полюбить этих женщин. Я – заурядный человек с падшим, греховным сердцем. И я смогу обратиться к ним, только если меня преобразит Бог.

Однажды утром, пока я шагала по отсеку А-400, мне вспомнилась давняя поговорка: «Мы любим не за что-то, а несмотря ни на что».

Весь день я обдумывала эту мысль. Если истинная любовь безусловна, тогда мы должны любить, несмотря ни на что. Бог любит нас, несмотря ни на что, – разве не так? Если мне кажется, что я не в состоянии найти любви в собственном сердце, надо попросить Бога даровать мне Его сердце – для тех, кто нелюбим. В тот день Бог напомнил мне о временах, когда и я была нелюбимой и за мной числились провинности. Когда на мне лежал отвратительный грех. Когда мне хотелось накинуться на этих женщин и уничтожить их.

Бог, я знаю: Ты не смог бы приглядывать за мной, если бы Твой Сын не забрал мой грех и не очистил меня от него. Вот и им нужен кто-то, кто заботился бы о них так, как делаешь Ты. Им необходим тот, кто покажет им, кто ты есть.

У меня возникло чувство, что в следующий раз, когда я буду работать в отсеке А-400, я должна сказать этим женщинам: «Доброе утро». Я же это всем заключенным говорю, так? Значит, могла бы и им говорить. Только и всего. Просто «доброе утро». Тем не менее… я поняла, что мне неловко. Я противилась самой мысли об этом. Меня коробило. Но я решила послушно сделать так, как велено. Или, по крайней мере, попытаться. И почти сразу меня удивило и разочаровало то, что пришлось признаться себе: ведь другие надзиратели меня засмеют, если я позволю Богу переменить мое отношение к этим заключенным. Гадкая истина! Я была готова скорее сторониться заключенных, чем терпеть насмешки!

Мне вспомнилась давняя поговорка: «Мы любим не за что-то, а несмотря ни на что»

Ждать испытания моей новой решимости пришлось недолго. Уже на следующее утро мне поручили раздачу еды во всех отсеках корпуса А. Мой напарник на вышке объявил по громкой связи, что раздача начинается, и всем заключенным надлежит одеться и выстроиться у раздвижных дверей. (Здесь, в отсеках корпуса А, в отличие от камер строгого режима, еду раздавали через раздвижные двери. Помогали в этом проверенные помощники из заключенных). Я покинула вышку, чтобы встретиться с помощниками и вместе с ними приступить к раздаче.

– Я начну с отсека 100, – сообщила я. Когда раздвижную дверь открыли, я объявила на весь общий зал: – Леди, прошу построиться! Приготовьте личные номера! – Я вытащила из кармана ручку, чтобы делать пометки, и началась выдача пакетов. Отсек 100 – завершено. Отсек 200 – завершено. Отсек 300… Я заметила, что меня начало подташнивать. Видимо, в последнем отсеке меня ждет испытание.

Я дошла до раздвижной двери отсека 400, но та не открылась. В чем дело? Поскорее бы отмучиться. Я взглянула на окно вышки и увидела, что мою напарницу отвлек кто-то из заключенных из отсека 200. Я стояла, злилась и ждала, когда та обратит на меня внимание.

Проходили минуты. Я надеялась поскорее пройти свое испытание, но чем дольше стояла лицом к лицу с этими заключенными, тем сильнее становилась моя неловкость.

– Мерк – вышке корпуса А, – сказала я в рацию. – Раздача в отсеке 400. Откройте дверь, пожалуйста.

– 10–12, Мерк. Разбираюсь с двухсотым.

Надзирательница на вышке велела мне «подождать немного», пользуясь условным кодом, и я поняла, что торопить ее бесполезно. Она все равно не откроет отсек до тех пор, пока не сможет уделить мне все свое внимание. Этим правилам безопасности обязаны следовать все надзиратели.

Пока я ждала, переминаясь с ноги на ногу, я старалась не смотреть на женщин, которых видела через окно, и притворялась, будто занята списком. Ожидание затягивалось. Заключенные словно дышали мне в затылок. Я знала: они глазеют на меня. Я чувствовала это. И видела по глазам моих помощников-заключенных.

– Мерк – вышке корпуса А. Нужна моя помощь в отсеке 200?

Может, там какие-то проблемы, требующие присутствия надзирателя? Это было бы очень кстати.

– Ответ отрицательный, Мерк. 10-4 (все в порядке).

Наконец надзирательница на вышке повернулась ко мне, раздвижная дверь отсека 400 открылась. Семнадцать женщин выстроились лицом к двери в ожидании еды. Момент настал. Я заставила себя смотреть каждой в глаза, когда ко мне подходили с личными номерами. Помощники вручали женщинам пакеты с обедом, я делала пометку рядом с номером и фамилией заключенной в списке и дружески говорила ей: «Доброе утро».

Большинство из них, предъявив номер, сразу же опускали глаза, забирали еду и отходили. Некоторые удивленно вскидывали на меня глаза, но молчали. Двое ответили: «Доброе утро».

Я изумилась, но почувствовала, что начинаю искренне улыбаться, а между мной и заключенными возникают непривычные узы. Я увидела даже, как одна из женщин еле заметно улыбнулась, встретившись со мной взглядом.

– Надзиратель Мерк – вышке корпуса А, – передала я по рации сдержанным и профессиональным тоном, хоть у меня и наворачивались слезы.

– На связи, Мерк.

– Раздача закончена. Начинаю обход отсека 400.

– 10-4.

Я вошла в отсек, раздвижная дверь закрылась за мной. Быстро пройдя по отсеку, я заглянула во все камеры нижнего яруса по очереди. Заключенные занимали места за металлическими столами, доставали еду из пакетов, клали мясо и сыр на ломти хлеба, открывали пакеты с молоком. Проходя по общему залу, я слышала, как они шепчутся, и заставляла себя идти медленнее. Несколько женщин подняли головы – и сразу же опустили. Двое прислонились к дверям камер и следили за мной, продолжая жевать. Почти полную тишину нарушал только топот моих форменных ботинок.

Поднимаясь на верхний ярус, я чувствовала, как снизу на меня устремляются взгляды. Я посмотрела вниз. За мной наблюдали почти все. И я остановилась и улыбнулась – да, улыбнулась! – им, глядя сверху. Саму себя я удивила больше, чем их. Отперев дверь в перегородке между отсеками, я вышла в сотый отсек и заперла дверь за собой. Прислонившись ухом к двери, я слышала, как женщины сразу же заговорили друг с другом.

Пока я выполняла следующие обязанности, мой разум боролся с моим духом из-за четырехсотого отсека. Господи, почему это было так трудно? О чем они сейчас думают и говорят?

Это не твоя забота. Просто повинуйся. Я услышала, как Бог обращается к моему духу. Я не просто являла им любовь Христа. Бог менял мое сердце, делал его не столь жестоким к этим женщинам.

С Карен все было так же.

25. Бомба с часовым механизмом

Входить в тюрьму Эстрейя и выходить из нее почти ежедневно было все равно, что проваливаться в дыру во времени. Менялись даже привычные мне представления о его обозначении: в тюрьме пользовались воинским форматом – цифрами без двоеточия. Внутри, казалось, время замирало. Дни, похожие один на другой, угнетали. В семь утра вместо приглушенного ночного освещения включался яркий дневной свет. Начиналась перекличка и проверка номеров, затем заключенных водили в душ, убирали их жилые помещения, конвоировали тех, кому предстояли поездки в суд, свидания, врачебные осмотры, потом приводили обратно. Обед разносили около десяти, ужин – в половине шестого. Если один день и отличался от другого хоть чем-нибудь, то чаще всего выигрышем в карты, обменом книгами или, изредка, дракой заключенных. Бич тюрем – однообразие.

В отличие от заключенных я, покидая тюрьму, возвращалась к своей стремительной и насыщенной жизни жены, менеджера собственного дома, матери малышки Кортни и двух подростков. Я работала пять дней в неделю – по выходным и трем учебным дням, обычно с семи утра до трех часов дня, поэтому присмотр за Кортни мне требовался всего три раза в неделю. Рабочий день Эла, который возглавлял отдел закупки продуктов и напитков в спорткомплексе «Пеория», был удлиненным, он часто трудился сверхурочно, но, к счастью, по утрам успевал отвезти Кортни в детский сад. Каким-то образом Чарльз и Хелен умудрялись уделять Кортни много времени, отвлекаясь от собственных нескончаемых дел и беготни. Несмотря на юный возраст, зачастую они выказывали больше зрелости, чем некоторые мои сослуживцы-надзиратели.

В Эстрейе служили и те, кто просто выполнял свою работу, и те, кто искренне заботился о заключенных, и, как это ни прискорбно, несколько таких, которые относились к заключенным ужасно. Одной из последних была надзирательница… ну, допустим, Миллер. Она охотно пользовалась своим служебным положением, оскорбляла заключенных, напоминала им о том, что они – бесправные и никчемные твари. К счастью, таких как она было немного. И я благодарна за это: дурное семя может стать искрой раздора, от которой полыхнет пламя, – один раз на моей памяти уже полыхнуло. Это случилось после того, как я проработала в тюрьме чуть больше года.

Ор ста пятидесяти женщин – это нечто. Но даже сквозь него я различала гулкий стук собственного сердца. Ничего подобного я никогда не видела и не слышала. Казалось, я шагнула в Чермное море, только окружена не валами бушующей воды, а женщинами-заключенными – разъяренными и готовыми убивать. Я твердо решила не выдавать свой страх. Дать понять, что тебе страшно, в мире за колючей проволокой означает потерять уважение, а я не могла пойти на такой риск даже под угрозой для жизни.

Несколько минут назад надзирательница Миллер позвала по рации на помощь, и несколько ее коллег спешили в общую камеру J. В общих камерах заключенных содержали не так строго, как в корпусах с вышками. Их размещали в больших прямоугольных комнатах с двухъярусными койками, привинченными к бетонному полу. В центре была просторная общая зона со столами для трапез, игр в карты, чтения и другого досуга. Сержант прибыл первым и вошел в общую камеру. Я примчалась следом за ним, а за мной – еще пятеро надзирателей. Миллер, стоя в центре общей камеры, скандалила с заключенными, пытаясь перекричать их.

Видимо, одна из заключенных чувствовала себя плохо и не сразу встала в строй по приказу Миллер, явившейся выдавать еду. Ей оставили место, она втиснулась, но эта заминка возмутила Миллер. Она велела заключенной встать в конец очереди. Подруги последней запротестовали, крича, что охотно пропустят ее вперед, но Миллер об этом и слышать не желала. Она осыпала женщин упреками, спровоцировала их возмущение, и конфликт стремительно развивался. Миллер сыпала оскорблениями, заключенные кричали все громче, и вскоре в злобную перепалку включилась вся общая камера – Миллер здесь никто не любил, и все знали, что она не способна ничего уладить.

Сержант быстро оценил ситуацию и велел заключенным разойтись по койкам. Они подчинились, но Миллер на грани истерики продолжала орать на них, и они отвечали ей тем же. Сержант попытался успокоить ее, но заключенные начали во всеуслышание жаловаться на Миллер, пытались объяснить, что случилось, и опять всю камеру охватила ярость. Становилось опасно. Пересохло во рту, ладони взмокли, меня била дрожь. Сейчас кто-то обозлится, вскочит с койки, накинется на Миллер – и вспыхнет бунт!

– Миллер! – взревел сержант. – Выйдите отсюда! Займитесь обходами и в ближайшие двадцать минут не возвращайтесь! – Заключенные зааплодировали, и Миллер снова завопила, что ее не уважают, вынудив сержанта повторить: – На выход! Живо!

Миллер направилась к выходу, сержант обратился к заключенным:

– Или вы все успокоитесь, или вас ждет три дня строгой изоляции, – рявкнул он. – Никаких свиданий! Никаких занятий! Все три дня пролежите на койках! Не вынуждайте меня сегодня еще раз заходить к вам! Не заставляйте вызывать спецгруппу! Всем ясно? – Когда уровень шума снизился до глухого ропота, сержант обернулся ко мне: – Мерк, остаетесь здесь, пока я не пришлю Миллер обратно. Остальные надзиратели – на выход!

Я не ослышалась? Я? Почему я? Но нет, в прямом приказе сержанта было невозможно ошибиться:

– Утихомирьте их, Мерк!

Прежде чем запереть за собой дверь, сержант еще раз пригрозил заключенным:

– Доставите надзирательнице Мерк хоть какие-нибудь проблемы, и строгая изоляция вам обеспечена.

Едва дверь за ним захлопнулась, заключенных снова охватил гнев. В них все еще бушевал адреналин, и неважно, что Миллер уже покинула камеру. Теперь я была единственным человеком в форме на их территории и олицетворяла всех представителей власти, которые когда-либо обошлись с ними несправедливо. Поэтому весь накопившийся гнев на тюремщиков, на систему, на жизнь они изливали разом – на меня.

Пересохло во рту, ладони взмокли, меня била дрожь. Сейчас кто-то обозлится – и вспыхнет бунт!

Я понимала, что нельзя выдавать свой страх, хотя была целиком охвачена паникой. Было ясно, что они видят перед собой вовсе не Дебру – отзывчивую (и перепуганную) надзирательницу, которая отчаянно пытается восстановить спокойствие и порядок, пока сюда не ворвался спецназ. Они не замечали, что мое сердце исполнено сострадания, не знали, что в глубине души я скорее наставница и опекун, а не надзиратель, что я – служительница, возносящая молитвы, а не сотрудник службы безопасности. Нет. Надо было показать им, что надзирательница Мерк невозмутима, спокойна, уверена в себе и ответственна.

Стараясь выглядеть внушительно и уверенно, я медленно прошла по общей камере. К счастью, никто не слышал мою безмолвную и отчаянную молитву. Боже, прошу, дай мне мудрости, без которой мне их не успокоить. Дай мне понять, что сказать, потому что я не знаю. Прошу, убереги нас всех – и их, и меня. Не дай взорваться этой бомбе с часовым механизмом.

И я сделала единственное, что пришло в голову, – вопреки всему, чего они ожидали. Я не стала рявкать на них и грозиться, как другие надзиратели. Я молча прохаживалась по камере. Сцепив руки за спиной, я шагала – коротко, ритмично, с таким видом, словно мне некуда спешить, в темпе свадебного марша… словно и не было никакого бунта. Я смотрела им в глаза при каждой возможности, наделяя их таким образом ценностью, давая понять, что я вижу в них женщин, я вижу каждую из них, а не охваченную яростью толпу. К счастью, все заключенные не покидали своих коек.

В центре этой камеры я чувствовала себя как на сцене. Мои зрители были невероятно рассержены. Я продолжала шагать, думая: чему быть, того не миновать.

Какой поразительный контраст составляло это дефиле с другим, когда я, участница конкурса красоты, вышагивала по сцене в элегантном платье и на высоких каблуках! Тогда зрители были нарядно и стильно одеты, восхищались конкурсантками, вежливо аплодировали. Все мужчины в черных смокингах, женщины разодеты в пух и прах. А эти, в черно-белых полосатых робах, чуть ли не плевались в меня ядом, и я служила удобной мишенью.

Но это были зрители, а моя задача заключалась в том, чтобы покорить их, пока никто не пострадал или, хуже того, не погиб. Ставки были высоки. И я не стала думать об их словах и угрожающих жестах. Я смотрела им в глаза.

Наконец одна ответила мне взглядом в упор.

– У меня вопрос, – тихо сказала я ей. Так тихо, что едва расслышала сама. Разве она могла меня услышать? Но ей стало любопытно. Как и мне. Зачем я это сказала? Просто ляпнула первое, что пришло в голову. Боже, какой вопрос? С отчаянием я вознесла молитву к небесам.

– Что надо? – прокричала та женщина.

– У меня вопрос, – повторила я так же тихо, все еще понятия не имея, о чем спрошу. Женщины заметили, что мы переговариваемся, и прислушались. Вопли стали тише. Другие начали переглядываться.

– Что она говорит?

– Не расслышала.

– Я сказала: «У меня вопрос», – повторила я чуть громче, стараясь встретиться взглядом еще с кем-нибудь.

– Вроде бы говорит, что у нее вопрос, – пояснил остальным чей-то громкий голос.

– А в чем дело? Что ей надо?

Любопытство усиливалось, и наконец небольшая группа заключенных начала кричать на остальных: «Заткнитесь! Мерк хочет что-то спросить!» За долгие месяцы мне удалось добиться некоторого уважения от заключенных. Они хотели меня выслушать.

Живот словно свело, колени задрожали, как желе. Ну о чем мне их спросить? Хоть что-нибудь!

Я взмолилась, тревожась все сильнее. Пусто. Совершенно пусто. Но странно: вопящая толпа вдруг стала внимательной аудиторией. Я снова зашагала, глядя по сторонам. Я смотрела им в глаза, каждой, подолгу, желая, чтобы они хоть немного остыли и прислушались. В камере воцарялось молчание.

– Тс-с-с! – слышала я вокруг. – Тихо! Мерк хочет что-то спросить. Валяй, Мерк. Что за вопрос?

Но тишина еще не наступила.

– Нет, не сейчас… – я тянула время, ждала, когда Бог подскажет мне ответ, как ждали и все мои зрительницы. Пытаясь выглядеть непринужденно, я, дрожа внутри, подпрыгнула и уселась на один из металлических столов в центре комнаты. – Я не спрошу до тех пор, пока не будет полной тишины. Кстати, вопрос очень важный.

Сердце чуть не выскакивало у меня из груди. Очень важный вопрос? Что я несу? Господи! Каков сейчас Твой замысел? Вот мой вопрос к Тебе! Напряжение нарастало. Да что же мне спросить?

Вот что творилось у меня внутри, пока я обводила комнату взглядом и кивала, будто всезнающая училка, у которой все под контролем и которой некуда спешить.

– Полная тишина, – негромко добавила я.

Боже, ты ведь такой мудрый! Сработало! Они успокоились! Пожалуйста, подскажи мне, какой вопрос им задать! Я принялась с терпеливым и непринужденным видом покачивать ногами.

– Ладно, Мерк, ладно, – послышались голоса. – Мы уже молчим. Все молчат.

Кое-кто все еще шикал: «Тише!» И о чудо: этот шепот слышали все!

Боже, решающий момент уже близко. Мы завладели их вниманием. Словно Джон Уэйн, эффектно вошедший в хаос салуна, я заставила всех умолкнуть. Но что мне спросить?

– Я хочу спросить вас… – я опасалась, что мой метод затягивания времени становится слишком очевидным. – Я хочу спросить вас всех вот о чем, – и вдруг, в ответ на мелькнувшую мысль я, словно со стороны, услышала собственный голос: – Сколько среди вас матерей?

Едва эти слова вырвались у меня, я спохватилась: то есть? Что это? И что дальше? Но я по-прежнему сидела с таким видом, будто знаю, что говорю.

– Что? Мерк, вы о чем? – отозвалось несколько голосов.

Я повторила:

– Сколько среди вас матерей?

Уверенность нарастала. Их вопрос удивил так же, как и меня. Но гораздо сильнее меня удивил ответ. Они поднимали руки. Сперва несколько, потом еще, и под моим растерянным взглядом руки подняли почти все, кто был в камере. А я и не знала. И их лица смягчались: они вспоминали, кем были, прежде чем попали в тюрьму. И я им сострадала, всем сердцем.

– Ясно, – кивнула я и тоже подняла руку. – И я тоже мать.

И в этот момент между нами возникли необъяснимые узы.

– А почему вы спрашиваете? – тихо выговорила одна девушка. И тогда Бог даровал мне все необходимые слова.

– Видите вон те окна? – Я указала на ряд наглухо запертых окон, через которые мы видели бледно-желтую шлакоблочную стену коридора. – Посмотрите на них. – (И все посмотрели!) – Что, если бы ваши дети стояли сейчас за этими окнами? И смотрели, что происходит в этой камере?

Следует понять: когда Бог дает весть, которую требуется передать дословно, Он чему-то нас учит. Я вспомнила о Кортни, оставшейся дома, и о ее родной матери в тюрьме Вайоминга. Бог был рядом со мной. Этот миг был важен и для меня, и для моих слушателей. У меня дрогнуло сердце. Эти общие узы глубоко растрогали меня. Нас связало материнство. Заключенные молчали. А потом, к моему изумлению, некоторые расплакались.

– Если бы ваши дети стояли там и смотрели, кого бы они увидели? Думаю, многие из вас уже хорошо меня знают. Я обращаюсь к вам «леди», правильно? Я вас не оскорбляю. Я говорю: «Леди, пора запирать двери», «леди, пора обедать». Потому что вы в первую очередь леди. Вы женщины. Бог сотворил вас такими. А если бы ваши дети заглянули сюда, кого бы они увидели? На каких мам они бы смотрели? Вы себя видели пять минут тому назад? Вы поддались на провокацию, чуть не обрекли себя на строгую изоляцию, еще немного – и вы позволили бы Миллер поднять вас на бунт. Вы допустили подобное от нее – так чему же вы хотите научить детей? Прямо сейчас вам дают право решать. Надзирательница вскоре вернется, и вам предстоит делать выбор: либо быть такими, какими она вас считает, либо такими, какие вы на самом деле. Не позволяйте ей диктовать вам, кто вы! Никому не разрешайте решать это за вас! Выбирать вам. Вы можете сделать выбор в пользу вежливости и самообладания, – я снова умолкла – так, для эффекта. Теперь я понимала замысел Бога. – А знаете что? Я хочу вас кое о чем попросить. Сядьте все на свои койки.

И почти все они начали усаживаться! Я была поражена.

– Что дальше, Мерк?

– Теперь сделайте кое-что вместе со мной, – я спрыгнула со стола, сделала преувеличенно глубокий вдох и медленно выпустила воздух. – Ну же! Давайте, вместе! – подбодрила я, улыбнулась и увидела ответные улыбки. Я сделала еще один преувеличенный вдох, и теперь почти вся камера, полная женщин, дышала в унисон со мной.

– Я хочу, чтобы вы глубоко дышали. Так вы не забудете о том, что владеете собой. Итак, когда вернется Миллер, я уйду. А вы, леди, сможете взять себя в руки. И тогда вы не утратите самообладания. Не позволите надзирателю довести вас до мятежа и не поплатитесь за это. А значит, вы не лишитесь свиданий. А завтра, кстати, день посещений.

Я сделала паузу, давая им вспомнить о близких, которых они увидят на следующий день – если сохранят самообладание.

– Вот так. Мы договорились?

– Договорились, Мерк. Мы договорились.

Вдруг я увидела, что все смотрят куда-то мне за спину. Стало ясно: они заметили через окошки в дверях, что сюда идет Миллер. Она вошла в общую камеру, я отступила. Потрясение и растерянность на ее лице видели мы все – и матери-заключенные, и я. Все молчали, пока она медленно обводила взглядом комнату. Я заметила, что многие слегка улыбались. Миллер не понимала, почему – но они понимали. И понимала я. Бог в Его мудрости и через мои слова даровал им покой.

Забавно было смотреть, как меняется выражение лица Миллер. Она обернулась ко мне и спросила:

– Что вы с ними сделали?

– Ничего, – ответила я. – Мы просто немного поговорили об уважении – верно, леди?

– Да, Мерк, – послышались голоса.

– И благодаря этому уважению с вами будет все в порядке.

Миллер переводила взгляд то на меня, то на них. И она явно хотела сказать: «Что вы сделали?»

Выйдя из камеры, я медленно подошла к окнам. Миллер не сводила с меня глаз. Несколько минут я стояла в коридоре. Сто пятьдесят спокойных женщин улыбались мне и отвечали взглядами. Я пару раз вздохнула – преувеличенно глубоко – и все рассмеялись. Миллер была явно озадачена. Замечательно! Несколько минут назад я вошла в эту дверь с мыслью: чему быть, того не миновать. Никогда раньше я не видела заключенных в такой ярости.

А теперь только посмотрите на них! Господи! Я никогда еще не видела, чтобы все они так смеялись. Никогда не воспринимала их как полную комнату матерей.

26. Кортни

В пустыне, как мы со временем убедились, можно было вести столь же насыщенную и исполненную смысла жизнь, как в Каспере. Я видела, как Бог испытывает наши души, используя время, проведенное нами на новом месте. Как всегда, роли жены и матери меня радовали. Мы видели, что успешно развиваемся как семья. Работа в Эстрейе, как когда-то – мое служение в Центре помощи и «Миссии спасения», – не давала мне отвлечься от наблюдений за неисповедимыми путями Господа. Я пользовалась тем, что мне даровали, и постигала безграничную Божью милость. Оказалось, что мы с Элом, несмотря на наш чрезвычайно плотный график, могли уделять больше внимания друг другу: Хелен и Чарльз становились все более самостоятельными. Но какими бы щедрыми ни были все эти блага, мы не могли отрицать один простой факт: мы тосковали по нашему дому в Вайоминге.

Поэтому каждое лето мы впятером ездили в Вайоминг на неделю. В сезон клеймения мы брали Кортни и отправлялись на ранчо Патфайндер, где я и Эл работали на кухне вместе с Джоном и Крис. Хелен и Чарльз гостили в Каспере у друзей. Эти поездки становились главным событием лета. В Вайоминге я всегда отводила один день на свидание с Карен. Мы говорили о Господе. Молились вместе. Мы возрастали в вере, вверяя Господу наше будущее. Говорили о наших детях, об их жизни. Я рассказывала, как дела у Кортни, смешила Карен забавными историями. О Ханне мы не говорили. Никогда. Даже имени ее не упоминали. Преступление не обсуждалось. Только его последствия.

Одним из самых печальных последствий явилось то, что порой Карен считала, что у нее вообще нет будущего. Я напоминала, что оно есть. Пока она еще дышит, у Бога свои планы на ее жизнь, даже если она в тюрьме. Карен рассказывала о том, что узнала в своей группе по изучению Библии, и я восхищалась чудом ее духовного роста. Мы говорили о ее жизни в тюрьме. Она объясняла, как жестоки с ней женщины, знавшие, какое преступление она совершила.

На каждом нашем свидании мы плакали. Слезы говорили больше, чем слова. Казалось, мы обе изнываем от желания поговорить о Ханне, но не решаемся завести этот разговор. Получится ли это хоть когда-нибудь? Тюремная комната свиданий казалась не лучшим местом. И мы говорили о том, что не вызывало у нас неловкости, а душу изливали в слезах и молитвах перед расставанием.

В июне 2004 года Скалистые горы вновь поманили нас прохладой. На ранчо Патфайндер снова клеймили скот. Мы переночевали у Джона и Крис, а на следующий день предстояло ехать на ранчо.

И утром Крис объявила:

– Я слышала, что ведомство шерифа округа Натрона объявило набор сотрудников. Без обид, – добавила она с широкой улыбкой, – но ты, Деб, могла бы сходить на собеседование, раз уж ты все равно здесь.

Мы с Элом переглянулись.

– Пожалуй, это способ вернуться в Каспер. Ну что, позвонить им?

Эл вскинул брови:

– Конечно. Не повредит.

Я позвонила. Договорилась о собеседовании в середине недели. На ранчо дел было невпроворот, но Эл, Джон и Крис пообещали, что заменят меня. Крис и Джон очень хотели, чтобы мы переехали обратно в Каспер. Почти так же сильно, как мы.

В среду я поехала в город на собеседование – вновь по шоссе 220. Полтора часа, и меня спросили: как скоро я смогу перебраться в Каспер и приступить к выполнению обязанностей?

Я вернулась на ранчо и обрадовала всех хорошими новостями. Крис и Джон предложили мне с Кортни пожить у них, пока мы не найдем жилье.

Наша семья вернулась в Сюрпрайз. В ведомстве шерифа я сказала, что увольняюсь, через несколько дней нагрузила вещами наш фургон, и мы с шестилетней Кортни отправились в Вайоминг. Эл выставил дом в Аризоне на продажу и собирался уехать к нам с Кортни в Каспер сразу же, как только его купят. Ему еще предстояли поиски работы в Каспере.

Чарльз как раз закончил школу и собирался остаться в Финиксе с другом. Хелен и Триша, ее лучшая подруга, жили в Каспере в квартире с двумя спальнями и учились в местном колледже. Но Триша собиралась переехать к тете, чтобы сэкономить, поэтому Хелен, Кортни и я получили возможность поселиться в ее квартире на то время, пока не будет продан наш дом в Аризоне и у нас не появится другое жилье в Каспере.

Другие наши дети нашли свое место в жизни. Сэди закончила университет и жила в Ларами. Джейсон вернулся из Германии, чтобы завершить образование, и его приняли в летное училище в Техасе, в Уичито-Фоллс. Элизабет вышла за замечательного парня по имени Уэс и жила в Атланте, Джорджия. А мы с Элом наконец возвращались домой в Каспер. Казалось, все складывается идеально.

Пока мы с Кортни добирались на машине до Вайоминга, меня удивило беспокойство, волнами накатывающее на меня и теснящее грудь. Наше решение вернуться в Каспер пробудило во мне боль и страх. В Сюрпрайзе Кортни и вся наша семья были ограждены от прошлого, от сплетен и слухов. Ждут ли нас там потрясения? Помнят ли там еще то убийство? Вернемся ли мы на линию огня – или Каспер оставил все в прошлом и живет дальше? Увидев меня с Кортни, будут ли местные расспрашивать об удочерении, о Карен или о Ханне? Будут ли пересуды о преступлении родной матери преследовать Кортни? Мы почти не задумывались о том, с чем столкнемся по прибытии.

Я написала Карен, что мы возвращаемся. Она обрадовалась, что теперь мы будем ближе и я стану навещать ее чаще, спросила, нельзя ли известить об этом ее родных и добиться встречи с Кортни. Я ответила: подождем, когда Кортни станет постарше, сама решит. Мне хотелось, чтобы Кортни выросла нормальным, здоровым ребенком, не затронутым трагедией, которую пережили ее родные братья и сестры несколько лет назад. Я собиралась объяснить все это родителям Карен и надеялась, они меня поймут.

За неделю я записала Кортни в детский сад, а затем приступила к новой работе в следственном изоляторе округа Натрона, где раньше служила капелланом и навещала Карен. Привыкать к двенадцатичасовому рабочему дню после восьмичасовых смен в Аризоне – это была настоящая мука. Благо, Крис и Хелен помогали с Кортни. Я связалась со Старлой, нашей прежней няней, сообщила, что мы вернулись в Каспер, и спросила, не найдется ли места в ее детской группе, чтобы Кортни могла приходить туда после школы. Старла с радостью ее приняла.

Решение вернуться в Каспер пробудило во мне боль и страх. Ждут ли нас там потрясения? Помнят ли там еще то убийство?

Казалось, все налаживается, – до тех пор, пока меня не перевели на ночные смены. Я почти не виделась с Кортни. Мое отсутствие дома по вечерам и ночам расстроило ее и привело в смятение. Моя новая работа в ведомстве шерифа привнесла в жизнь семьи непредвиденный стресс.

Зато я нашла для нас небольшой дом в аренду. А потом мы услышали еще одно хорошее известие: Эл продал дом в Аризоне!

Декабрь настал быстро. Мы закрыли на все замки дом в Сюрпрайзе. Эл и Чарльзом поехали из Аризоны в Каспер. Хелен и Сэди составили нам компанию во время традиционного «Рождества у Мерков» – со снегом и елкой, украшенной лампочками и нашими старомодными игрушками. Всем казалось, что мы снова дома.

Во время учебы в колледже Хелен стала встречаться с хорошим парнем по имени Мэтт. Он приехал к нам на праздники, попросил руки Хелен, и мы их благословили. После года помолвки они планировали пожениться в июле 2006 года.

За несколько месяцев до знаменательной даты я зашла в свадебный салон, где Хелен купила платье, чтобы быстро рассчитаться за наряд для девочки-цветочницы. Семилетняя Кортни стояла рядом со мной у прилавка, когда вдруг кто-то окликнул меня по имени. Оглянувшись, я увидела Деэнн – старшую дочь Карен. Эта встреча после стольких лет стала для меня приятным сюрпризом. Я радостно обняла Деэнн. Она подросла, стала симпатичной девушкой и тоже выходила замуж.

Мы поболтали, и вдруг Деэнн шагнула к Кортни и обратилась к ней:

– Привет, Кортни! Знаешь, кто я?

Я мягко загородила собой Кортни, посмотрела на Деэнн и покачала головой, убеждая ее замолчать.

– Нет. Она не знает, и сейчас не место и не время этим делиться, – тихонько сказала я.

Обращение Деэнн напрямую к Кортни стало для меня шоком. Я понимала, что Деэнн молода и что ей хочется познакомиться с родной сестрой, с которой ей не довелось расти вместе. Но Кортни знала только, что ее удочерили. Да, она не сомневалась, что я отвечу на любые ее вопросы об удочерении, но почти их не задавала. А я не упоминала при Кортни о том, что у нее есть братья и сестры, и свадебный салон казался мне неподходящим местом для знакомства с сестрой.

Деэнн явно расстроилась, удивленно отступила и коротко сказала:

– Хорошо.

Через несколько дней Деэнн позвонила мне. И спросила: почему бы нам не разрешить родным занять подобающее место в жизни Кортни. И почему бы не познакомить ее со всеми?

Я попыталась так мягко, как только могла, объяснить, что мы должны ограждать Кортни от всего, что она не в состоянии понять в силу возраста.

– Здесь никому и в голову не придет ее обидеть, – сказала Деэнн.

– Я понимаю, что физически никто из вас ее не обидит. Но она еще слишком мала, чтобы знать трагедию своей семьи.

Я понимала: если Кортни познакомится со своей касперской родней, кто-нибудь да расскажет ей страшную правду. А мы все еще оберегали Кортни от суровой реальности. Мы не говорили, что ее мать – преступница. И я уговорила Деэнн дать Кортни время повзрослеть, прежде чем она узнает свою родную семью.

Деэнн я искренне сочувствовала. Она сказала, что ни она, ни ее дедушка и бабушка не понимают, чего мы хотим, – но готовы отнестись к нам с уважением.

Пока мы жили в арендованном доме, муниципалитет предложил Элу прежний пост в Центре проведения мероприятий Каспера, и мы отпраздновали удачу. Я уволилась из ведомства шерифа и записалась на курсы риэлторов вместе с Крис. Нам нравилось снова жить в Каспере, рядом с давними друзьями и знакомыми по церкви. Впрочем, теперь я осматривалась везде, куда бы мы ни отправились. Повторения встречи в салоне я не желала.

Той же весной Кортни и ее подружка, живущая по соседству, играли на тротуаре у дома. Выглянув, чтобы узнать, все ли у них в порядке, я заметила, что с девочками разговаривают четверо детей, которых я прежде не видела. Двое показались мне смутно знакомыми, и когда Кортни вернулась домой к ужину, я спросила, с кем она разговаривала.

– Они живут через четыре дома от нас. Сначала они спросили, как меня зовут, я ответила, а они спросили, как моя фамилия. А потом – знаешь ты их маму или нет. Ее зовут Рене.

Пожав плечами, словно желая добавить «ума не приложу, зачем», она села к столу и словно забыла о новых знакомых.

Рене – бывшая подруга Карен. Та самая, которая попросила меня разобраться с вещами. Мне с трудом удалось сохранять спокойствие так, чтобы ни тон, ни выражение моего лица не изменилось. Я поняла, кто эти двое детей, которые показались мне знакомыми. Рене усыновила Элли и Стивена, младших детей Карен. Все время, пока я настороженно оглядывалась через плечо в торговом центре и продуктовых магазинах, двое из детей Бауэр жили через четыре дома от нас! Пора было спешить с переездом.

Я рассказала Элу, и мы сразу же занялись покупкой дома. Через несколько недель мы подыскали дом, где живем и теперь.

Хелен и Мэтт поженились летом 2006 года, Кортни была на их свадьбе цветочницей, как и на свадьбе нашей Элизабет. Новобрачные устроились в собственном маленьком доме в Грин-Ривер, Вайоминг, в трех часах езды к юго-западу. Мы с Крис открыли свою риэлторскую компанию. Мне пришелся по душе гибкий график: теперь я могла забирать Кортни из школы и участвовать в ее школьных мероприятиях. С такой партнершей, как Крис, я была уверена, что наш бизнес в надежных руках. Жизнь после возвращения в Каспер складывалась просто замечательно.

Следующие несколько лет мы ни разу не сталкивались в городе ни с кем из родных Карен. И я наконец перестала настораживаться, находясь в общественных местах.

Однажды вечером мы с Элом и уже десятилетней Кортни ужинали в ресторане, в компании друзей. Кортни попросилась в туалет. До него было близко, поэтому я отпустила ее одну. Она вернулась бледная и до конца ужина сидела тихо. На мои вопросы, все ли с ней хорошо, она отвечала «да».

Тем же вечером Кортни расплакалась, когда я пришла пожелать ей спокойной ночи и уже собиралась приступить к молитвам на сон грядущий.

– Почему ты плачешь? – Я обняла ее. – Что случилось? Расскажи, что тебя тревожит.

– Мне страшно. Я не хотела с ней разговаривать. Просто хотела уйти и сесть за стол с тобой.

– О ком ты говоришь? – спросила я.

– В туалете ко мне подошла какая-то женщина и сказала, что она моя сестра.

– Как она выглядела?

По описанию Кортни я поняла: это была Деэнн. В душе вспыхнул гнев, я вспомнила инцидент в свадебном салоне. Когда мы с Деэнн говорили по телефону, она согласилась сначала получить наше одобрение, а уж потом рассказывать что-либо Кортни. Должно быть, она заметила нас в ресторане и подкараулила Кортни одну в туалете.

– А она знает, где мы живем? А вдруг она вломится к нам в дом?

Кортни все всхлипывала и ночью попросилась спать со мной. Я больше не верила в обещание Деэнн не приближаться к Кортни без нашего разрешения. И понимала, что должна что-то предпринять. Одна из сотрудниц нашей компании была адвокатом, и я решила позвонить ей.

Она посоветовала мне самой обратиться в суд: пусть издадут постановление, запрещающее Деэнн приближаться к Кортни. Я сочувствовала Деэнн, даже не представляя, какой травмой для нее стало известие о преступлении матери. Но теперь она, уже взрослая, пыталась начать общение с Кортни – не дождавшись, пока сама Кортни будет готова! И она должна была понять, насколько серьезно мы относимся к защите нашей дочери.

Деэнн вызвали в суд, мы с ней предстали перед судьей.

Судья отнесся к нам с сочувствием. Да, он понимал, что Деэнн просто хотела познакомиться с сестрой, но все же напомнил: она обязана считаться с нашими желаниями. Кортни – наша дочь. Деэнн не вправе навязывать ребенку отношения без разрешения его родителей. Деэнн согласилась больше не приближаться к Кортни, пока мы ей не разрешим.

На следующем моем свидании с Карен я объяснила, что произошло, и рассказала, почему Кортни следует ограждать от общения с родными, пока не придет время. К счастью, наши отношения строились на доверии, а оно позволило нам открыто обсуждать наши семьи и решать, что будет лучше для Кортни.

Я навещала Карен в тюрьме не реже раза в год, но обычно чаще. У нас сложился определенный порядок разговоров. Сначала мы говорили о том, что происходит в ее жизни в тюрьме. Карен стало полегче, как только она научилась не нарываться на неприятности. В первые годы, вспыльчивая, дерзкая, злая на язык, она часто попадала в строгую изоляцию – или туда, где почти ни с кем не общалась. Лишь через несколько лет я начала усматривать зрелость в характере смягчившейся Карен. Она осознала, что оказывает себе медвежью услугу, скандаля с другими заключенными и пытаясь добиться своего. Один раз у нее обострилась депрессия, ей расхотелось жить. Единственной надеждой стали консультации психолога, молитвы и Библия. Мы обсуждали библейские истории и молились, чтобы Бог учил нас и продолжал преображать ее сердце. Без духовных наставлений ей было не обойтись.

Временами мы обсуждали изменения в тюремных порядках. Новое начальство означало новую политику – и новую жизнь для Карен. Поговорив о политике, начальстве и занятиях, мы переходили к семье. Карен почти ничего не знала о жизни своих детей. Из родни с ней мало кто общался, а усыновители ее детей вообще не желали ее знать. Кое-что Карен узнавала от родителей во время редких телефонных разговоров. И, конечно, я держала ее в курсе новостей в жизни Кортни – как во время свиданий, так и в письмах с приложенными фотографиями.

Когда все новости иссякали, я спрашивала Карен, как складываются ее отношения с Господом. Она говорила, что порой борется с Ним и спорит. Но при этом расспрашивала меня о смысле библейских стихов и преданий. А еще она многому научилась на занятиях по изучению Библии. Она видела, как некоторые заключенные позволяют Богу преображать их, а другие не готовы вверить свою жизнь Спасителю и предпочитают держать ее под собственным контролем. Карен и развивалась, и менялась. Она уже была иной, не той, которую я знала много лет назад. Она видела, что Бог любит ее, даже несмотря на то что она убила собственного ребенка. Как всегда, мы плакали вместе. Но эти слезы были выражением благодарности и признательности за работу, которую продолжал Бог в наших сердцах.

Один раз, летом, на свидании, я поняла, что она не только меняется – но и что Дух Святой чудесным образом преображает ее душу. И свидетельством этого стали ее слова: «Лучше я до конца своих дней буду сидеть в тюрьме с Иисусом, чем жить в Каспере без Него».

27. Свобода

Технологии развивались, и наше общение с Карен становилось более плотным. Одно время она могла звонить мне в компанию и оставлять сообщения. Затем появились сотовые телефоны. Если я не отвечала, она оставляла мне сообщение о том, когда сможет позвонить в следующий раз. Наша схема оказалась эффективной.

Однажды в 2011 году Карен позвонила мне в слезах и спросила, не могу ли я приехать. Ее старший сын Кайл попал в аварию, разбился насмерть на мотоцикле. Ему был всего двадцать один год. Я не видела его с детских лет. Его оборвавшаяся жизнь принесла еще одну трагедию в семью Бауэр.

Я встретилась с Карен несколько дней спустя – и плакала вместе с ней. Карен рассказала мне все, что узнала от родителей. Она опять не смогла присутствовать на похоронах своего ребенка. Разговоры об утрате и сердечной боли заставили ее задуматься и о своей душе.

– Я много плакала и думала о том, что Кайл умер еще до того, как у меня появился шанс снова его увидеть. Он был совсем ребенком, когда я попала в тюрьму. Я надеялась, что он, повзрослев, придет повидаться со мной. Но он так и не пришел, а потом погиб. Все, что мне остается, – молиться, чтобы он познал Иисуса и находился теперь на небесах вместе с Богом.

Я протянула ей бумажный платок из коробки на столе, и сама взяла один.

– Много лет тому назад я слышала, – заговорила я, – что Кайла и Кайру усыновила христианская семья. Думаю, они росли в христианской вере, а значит, Иисус вполне мог явить себя Кайлу. Мы можем лишь молиться о том, чтобы Кайл познал Иисуса и теперь был с Ним, – мне хотелось не досаждать Карен нравоучениями, а дать ей надежду.

– Я вот еще о чем хотела с вами поговорить… – призналась Карен, вытирая глаза платками.

Я придвинула стул поближе, чтобы нас не услышали остальные. Но хочу ли я выслушать то, что она намерена мне сказать? Неужели опять плохие вести? Или она собирается признаться в том, что раньше скрывала?

– О чем же? – спросила я настороженно, несмотря на всю свою сдержанность.

– С тех пор, как я услышала о смерти Кайла, я гадаю, увижусь ли с ним на небесах. А еще о том, узнает ли он меня и встретился ли он с Ханной.

Она впервые упомянула имя Ханны – с тех пор, как призналась мне во всем тринадцать лет назад. Боже, благодарю Тебя! Я видела, как с того страшного дня в этой женщине свершились чудесные перемены. Какой бесчувственной она казалась тогда, когда рассказывала о своем зверском нападении на невинного ребенка! А сейчас передо мной была трепетная верующая в поиске духовных истин! Я улыбалась и вновь была готова расплакаться. То были слезы надежды. Слезы радости. Слезы, полные добрых вестей и обещаний Иисуса.

– Если слово Божье есть правда, а я верю, что это так, Ханна и Кайл уже приняты на небесах. Если мы верим, что Библия – слово Божье, ее обещания даруют нам покой, – я протянула руку и накрыла ладонь Карен.

– Я хочу верить, – сказала она. – Хочу верить, что Кайл простил меня за все, особенно за смерть Ханны. За то, что я разрушила всю нашу семью, вынудила детей жить порознь, расти в разных домах. Это из-за меня они злились и ненавидели.

Она впервые упомянула имя Ханны – с тех пор, как призналась мне во всем тринадцать лет назад

Я покачала головой и сказала:

– Бог знал, в каком скверном положении вы с детьми были перед смертью Ханны. Если бы Он не вмешался, жестокостей было бы больше, вы продолжали бы идти тем же путем, если не хуже. Я убеждена, что в день смерти Ханны Иисус в Его милости забрал ее к себе. Он любит ее. Он любит Кайла и… Он любит вас.

– Вы правда верите в это?

В ее голосе было столько надежды!

– Да. Бог не лжет. Он – истина, и Он верен своему слову.

– Мне надо попросить вас еще об одном. О прощении, – сказала Карен.

– О прощении? Мы почти не говорили о нем.

– Я хочу, чтобы вы знали: я просила Бога простить меня за то, что я убила Ханну.

Меня окатила волна радости, мое сердце дрогнуло.

– И вы верите, что он вас простил?

– Да. Верю, – убежденно ответила она. – Я и Ханну просила простить меня.

– И верите, что она простила?

– Да, – глаза Карен снова заблестели, но уже не от слез, мягкая улыбка преобразила ее лицо.

– Как чудесно слышать такое! Сколько лет вы к этому шли! И теперь вы спокойны?

– Да. И… я просила прощения у родителей.

– И что же они сказали?

– Мама подтвердила, что да, она меня простила, хотя ей понадобилось для этого немало времени. Отец сказал, что «все уже в прошлом», и мне показалось, так он выразил прощение. Но я не уверена. Слово «простить» он не произносил. А вот у моих детей просить прощения мне еще только предстоит. Понадобится больше времени. У них впереди еще большой душевный труд. Я верю: Бог говорил мне, что придет и это время. Я подожду и увижу.

– Бог хорошо потрудился над вашим сердцем за эти тринадцать лет. Я так рада за вас! Господь благ. Он никогда не бросит вас и не отречется от вас. Вы уже ощущаете на себе силу прощения. Он избавляет от ненависти, гнева, скорби, раскаяния. И там, где раньше не было ничего, кроме сердечных мук и ожесточения, будет радость, – я крепко обняла ее, и она ответила мне тем же.

– Есть еще один человек, у которого мне надо попросить прощения, – шепнула Карен.

– Кто он? – тоже шепотом откликнулась я.

Наши взгляды встретились, как часто бывало, когда мы высказывали вслух правду. Казалось, это наш способ заглянуть друг другу в душу.

– Вы.

– Я?

Я ошеломленно выпрямилась.

– Да. Вы любили Ханну. Вы дважды спрашивали меня, нельзя ли ей остаться с вами, пока я не наведу порядок в своей жизни. Если бы я не повела себя как эгоистка и оставила бы ее у вас, сейчас она была бы жива, дети жили бы со мной, мне не пришлось бы отбывать пожизненный срок. Поэтому я спрошу вас сейчас: вы простите меня?

Я в смятении вздохнула и придвинулась к ней.

Она в слезах смотрела на меня, прикусив нижнюю губу, и ждала ответа. В ее глазах была надежда.

– Уже простила, – шепнула я, глядя ей прямо в глаза.

Карен закрыла лицо ладонями и расплакалась. С ней вместе плакала и я – в благодарность за то, что Господь сотворил с ее сердцем.

Сколько же слез мы пролили за единственное свидание! Слез скорби и утраты, раскаяния и прощения!

– Спасибо вам, – Карен кивнула, услышав то, что хотела.

Мы обе проделали долгий путь. Наша жизнь могла сложиться совершенно иначе. Где очутились бы мы обе, не покорись я Святому Духу, призывающему меня ответить на звонок Карен по желтому телефону много лет назад? Что было бы, если бы я не повиновалась Господу и не ответила на Его призыв – навестить Карен? Что, если бы я не поделилась с ней любовью и надеждой Бога и обещанием новой жизни в Нем? Кем бы она стала?

А кем стала бы я? Если бы я не предалась воле Божьей, каким путем я могла бы пойти?

Спохватившись, я взглянула на часы. Мы с Карен проговорили больше двух часов. Мне требовалось вернуться домой до темноты.

– Прежде чем вы уйдете… можно еще попросить? – Карен снова придвинулась ко мне, не переставая крутить пальцы, как делала всегда, когда нервничала.

Какая просьба может оказаться труднее той, которую она уже высказала?

– У меня много снимков детей, которые вы посылали мне за эти годы, но нет ни одной фотографии Ханны. Попросить об этом родителей я не могу. Вообще никого не могу, кроме вас. Я знаю, у вас есть несколько ее фотографий. И я прошу потому, что начинаю забывать, как она выглядела. А я не хочу забывать ее, – лицо Карен было искренним и смиренным.

Я понимала: ей нужно видеть личико Ханны – и помнить ребенка, жизнь которого она оборвала. Сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула, я снова посмотрела ей в глаза. Она встретила мой взгляд, потом уставилась на свои руки. Боже, что мне делать? Я не ожидала, что Карен попросит у меня прощения или помощи с фотографией Ханны. Слишком о многом надо было подумать. Мы столько лет не упоминали о Ханне, а это свидание, кажется, перевело наше общение на совершенно новый уровень.

Мы молчали. Прошло несколько минут, Карен заерзала на стуле, а я ждала наставлений Бога.

Наконец я разняла скрещенные руки.

– Ладно, я заключу с вами сделку. Я хочу, чтобы следующие несколько недель вы думали и молились о получении фотографии Ханны. А потом, если у вас не пропадет желание обратиться ко мне с просьбой прислать ее снимок, напишите мне письмо и попросите об этом. Я хочу, чтобы в письме вы написали, что именно вы обращаетесь ко мне с этой просьбой, что вы молились об этом и готовы принять снимок. Не хватало еще, чтобы вы получили фотографию Ханны и от скорби с вами случился нервный срыв. Тогда вам понадобится помощь психолога или другого специалиста, и первое, о чем вас спросят: «Зачем какой-то жестокий человек прислал вам фотографию Ханны? Как это подло!» Я хочу убедиться, что вам хватило времени подготовиться. Письмо должно доказать мне и, вероятно, всем прочим, что вы все продумали и отдаете себе отчет в своей просьбе.

Карен коротко усмехнулась. Напряжение оставило ее сразу же, как только я принялась излагать свои доводы.

– Я напишу письмо – я же понимаю, почему вы беспокоитесь. Думаю, я готова получить ее снимок. Не хочу забыть ее. Хочу видеть ее лицо.

Да, Карен уже была духовно взрослой. Наш уровень общения и честности превзошел мои ожидания. Поистине, Бог присутствовал при наших свиданиях долгие годы, и определенно был с нами в тот день.

Как обычно, мы закончили свидание молитвой. На этот раз мы вознесли особую молитву за каждого из наших детей – просто как матери, прося Бога обратиться сердцем к нашим детям. Мы ушли далеко от положения патронатной матери и жестокой матери. Слова о прощении прозвучали: просьба простить – согласие простить – принятие прощения. И вместе с ним исцеляющая сила и надежда вошли в наши сердца.

Я понимала: ей нужно видеть личико Ханны – и помнить ребенка, жизнь которого она оборвала

За прошедшие тринадцать лет в разные моменты, особенно в первые годы, я уходила после свиданий с Карен в глубоком смятении и все спрашивала у Бога: зачем Он призвал в историю Карен меня? Неужели у Него имелись замыслы и планы для Карен – после всего, что она натворила? Жестокость к ребенку неприемлема! Для нее нет доводов. Нет законных оправданий. Идеальных матерей не существует, но каким может быть искупление вины для женщины, которая забила собственного ребенка до смерти? Я осуждала ее. Мне известно, что в Послании к Римлянам (Рим 3:23) Бог говорит: «Потому что все согрешили и лишены славы Божией». Но… для большинства людей это преступление – не просто грех. Как можно простить такое? И все же… оно было прощено. Бог простил его. И я простила.

«Свобода в тюрьме» – противоречивое выражение. Можно ли быть свободным в режимном учреждении, где охрана следит за каждым твоим шагом? И эта свобода… что она значит? Свободу от последствий преступления? Нет. Свободу от вечных гибельных последствий греха? Да. Свободу являть в своих делах и мыслях свободу во Христе? Да.

Все ли выберут такую свободу, когда Бог предложит предать себя Его воле? Увы, нет.

Так что мы с Карен ходим в свободе, а другие – возможно, все еще в рабстве, в тюрьмах с невидимыми решетками, где они ограничены непрощением, ожесточением и осуждением.

Что же Бог уготовал для Кортни? Она еще даже не знала историю своей семьи, но когда узнает, тоже пострадает. Боже, пусть она одолеет этот путь! Прошу, пусть предаст себя воле Твоей, чтобы когда-нибудь обрести и свободу, и силу прощения!

28. Откровение

В тот судьбоносный день, когда я забирала Кортни от торгового центра и увидела с ней рядом двух младших детей Бауэр, Элли и Стивена, ей было тринадцать. Это случилось летом 2012 года, и хотя я сама вряд ли была готова рассказать ей всю историю ее удочерения, к тому времени, как мы вернулись домой, переоделись в пижамы и устроились в моей постели, обложившись подушками и бумажными платками, я осознала: Бог с самого начала знал, когда наступит этот момент. Кортни была готова к нему, и Бог подготовил меня настолько, насколько счел нужным. От меня требовалось предать себя воле Божьей и смириться с тем временем, которое выбрал Он.

Мы сели, скрестив ноги, лицом друг к другу, прижимая к груди подушки. По пути домой я решила, что разрешу Кортни задавать любые вопросы и буду отвечать на них как можно более откровенно.

– Я всегда говорила тебе: когда ты будешь готова и у тебя появятся вопросы, я честно отвечу на них. Итак, что ты хочешь знать? – Я улыбалась и говорила мягко, чтобы она чувствовала себя свободно.

– Сколько у меня родных сестер и братьев? – спросила она. – Как их зовут?

– Семь. Деэнн, Кайл, Кайра, Ханна, Эндрю, Элли и Стивен.

– Где они живут?

– Пятеро – в Вайоминге, – ответила я.

– А остальные двое?

– Остальные двое – с Господом, – на этот вопрос я ответила, не меняя тона и выражения лица.

Кортни медлила и смотрела на меня, будто ожидая продолжения. Но я молчала, и она продолжила расспросы. Я видела, что она обдумывает мои ответы, старается понять, что они означают.

– А почему эти двое с Господом? Кто именно? Как их зовут? Как они умерли?

– Кайл умер около года назад. Разбился на мотоцикле. Ему был двадцать один год. Ханна умерла много лет назад, когда ей исполнилось пять, – я знала, что будет дальше, крепилась и молилась.

– Как умерла Ханна? – Кортни переползла по постели ближе ко мне и вгляделась в мое лицо.

– Ее избили до смерти, – эти слова всегда давались мне с трудом. Особенно тяжело оказалось говорить их Кортни. Глубоко вздохнув, я посмотрела ей в глаза, надеясь, что я готова к ее реакции. Как она примет эту весть? Я уже предвидела ее следующий вопрос. Господи, будь с нами!

– Кто? – вскрикнула Кортни.

Помедлив секунду, я ответила шепотом:

– Ее мать.

Кортни как будто закаменела и затаила дыхание, отвела взгляд, затем снова посмотрела на меня. Я ничего не добавила. Пусть осмыслит. Она выпрямилась и выпалила:

– Ее мать – это ведь моя родная мать, так?

Ее черты исказились, пока мысли сплетались в узелки.

– Да, – кивнула я.

– Как ее зовут?

– Карен.

Тишина. Долгая-долгая тишина.

Лишь негромко тикал будильник на тумбочке у моей кровати. Мы не шевелились. В реальность леденящих душу слов верилось с трудом. А правильно ли выбран момент? Я уже сомневалась.

– Это к ней ты ездишь на свидание уже много лет? И никому не говоришь, с кем встречаешься? За эту Карен мы молимся с тех пор, как я была совсем маленькой? – Детали головоломки начинали складываться. Истина оказалась жестокой.

– Да. Это она.

– А где она сейчас?

– В Ласке, в женской тюрьме, – мягко ответила я. Хотя что тут уже смягчать?

– Что случилось? Как умерла Ханна? Что сделала с ней Карен? – Вопросы, которых я боялась, сыпались на меня один за другим. Как мне ответить? Сколько далеко зайти в подробностях и правде? Кортни задавала именно те вопросы, которых я страшилась много лет.

– Кортни, в то время Карен была совсем другой: она употребляла наркотики и алкоголь, часто делала неверный жизненный выбор. Общалась с плохими людьми. И это отражалось на ее детях. Однажды вечером она вышла из себя. Потеряла контроль. Сейчас я больше ничего не скажу. Когда подрастешь, узнаешь остальное. Но не сейчас. Не сегодня.

Мне не хотелось рассказывать Кортни о том, что Ханну запихнули в мешок для мусора и хранили в гараже девять месяцев, пока полиция не нашла ее тело. Я желала просто ответить на вопросы, которые задавала Кортни. Но о Карен ей следовало узнать еще кое-что.

Как мне ответить? Кортни задавала именно те вопросы, которых я страшилась много лет

– За годы Карен изменилась. Она приняла Иисуса, и Он преобразил ее. Я езжу к ней и молюсь за нее, потому что к этому призвал меня Бог. И пока я наблюдала, как она меняется с годами, я полюбила и простила ее.

Я знала, что надо поделиться с Кортни еще одной истиной, даже если она не спросит об этом. Мне хотелось дать ей понять, что ее родная мать – теперь последовательница Христа и что с годами она обрела прощение. Я надеялась, это подготовит сердце Кортни к тому, что и она когда-нибудь простит мать. Я была уверена: именно ради этого Бог позволил мне стать матерью Кортни. Он хотел, чтобы я научила ее жить в смирении, предавая себя воле Божьей и зная силу прощения. Но для этого требовалось время. Мне надо было набраться терпения.

– А про меня она знает? – спросила Кортни.

Я усмехнулась.

– Конечно, знает. Она ведь родила тебя.

Мы обе посмеялись.

– Ах, да. И то правда.

– Я много лет подряд переписывалась с ней и отправляла твои фотографии. Она знает о тебе все. И молится за тебя.

Снова расплакавшись, Кортни выпалила:

– Это же значит, что меня вообще не планировали! И не хотели!

– Да, это так. Многих детей их родители, в сущности, не планировали. Их появление становилось сюрпризом, когда матери обнаруживали, что беременны. Далеко не все мои другие дети были запланированными. Они стали чудесным и неожиданным даром Божьим. Только Бог способен создавать, и Он создал тебя. Ты запланирована по Его воле и для Его замысла. Карен тоже хотела тебя. Но обстоятельства не позволили ей оставить тебя при себе. Она преподнесла нам щедрый дар. Ее даром для нас стала ты.

Мы плакали. Кортни качнулась вперед и зарыдала. Печально для юной девушки узнавать такое! Как подростку осмыслить столь невообразимые сведения? Я погладила ее по спине и дала ей выплакаться. Протянула еще бумажных платков, крепко обняла и отчетливо произнесла:

– Я… люблю… тебя.

– Я тоже тебя люблю, – всхлипнула она.

Проходили минуты. Мы снова сидели молча, с красными и мокрыми лицами.

– Когда ты едешь в тюрьму к Карен? – спросила Кортни.

– Собиралась в будущую пятницу.

– Можно с тобой?

Я опешила. Она правда хочет встретиться с Карен? Желание увидеть родную мать вполне понятно. Но Кортни знала, как Карен обошлась с Ханной, и стремление повидаться удивило меня. Может, Кортни хотела своими глазами увидеть, кто эта женщина?

– Да. Если сумею все уладить, можешь поехать, – я улыбнулась и еще раз обняла ее.

– Как думаешь, что она скажет, если я приду к ней на свидание?

– Думаю, она будет счастлива. Твой приезд станет для нее несказанной радостью. За то, что она совершила, она вытерпела немало страданий. А встреча с тобой будет удивительным даром милости, – я отвела волосы от мокрого лица Кортни.

– Я хочу поехать, – сказала она.

– Вот и хорошо. Я позвоню в тюрьму, узнаю, что нам понадобится, чтобы сделать тебе пропуск, и напишу Карен. Ты точно хочешь поехать? – Я все еще стремилась оградить Кортни от подробностей истории, хотя в общих чертах она уже была ей известна.

– Еще я хочу встретиться с родными сестрами и братьями. Можно? – нерешительно спросила она.

– Да. А еще у тебя есть бабушка и дедушка, которые были бы очень рады познакомиться с тобой. Хочешь увидеться с ними?

Не слишком ли много я предлагаю ей сразу?

– Хочу познакомиться со всеми. Как думаешь, это ничего?

– Если хочешь, я свяжусь и с ними.

Я не знала, кому это решать. Мне? Или Кортни? В ее жизни слишком много вопросов оставалось без ответа. И она, похоже, хотела ответить на все разом. Я чуть отодвинулась, поерзала на постели, прижимая подушку к груди.

Кортни заметила это и придвинулась ближе.

– Ты моя мама, – сказала она. – Я люблю тебя. Ведь ты же моя мама.

И мы обе снова расплакались.

– Я помню. Просто беспокоюсь, как ты воспримешь столько новостей разом, – я вытерла слезы.

Мы взялись за руки, и я вслух возблагодарила Бога за его милость, за труд в жизни Карен и в нашей жизни. И мы попросили его подготовить детей Бауэр и их бабушку с дедушкой к моему звонку.

На следующий день я рассказала Элу, что случилось накануне вечером, позвонила в тюрьму заказать пропуск для Кортни, написала письмо Карен, обо всем рассказала ей и сообщила, что в следующий раз мы приедем к ней вместе с дочерью.

Наступило утро пятницы. Мы с Кортни отправились в Ласк. Музыка по радио в машине помогла заполнить два часа езды, которые иначе получились бы слишком тихими. Чем меньше оставалось до тюрьмы, тем лучше я понимала, как отчаянно мне хочется, чтобы эта встреча принесла благо Кортни и Карен. Вместе с тем я понимала, что это от меня не зависит. Я не могу управлять свиданием и должна смириться, отказаться от своего стремления им управлять. Моя задача – привезти Кортни к родной матери, а потом отойти в сторонку и не мешать им строить отношения. Я вела машину и молилась, вверяя наши сердца и надежды Господу.

Когда мы подъехали к тюрьме, припарковались и направились к дверям, Кортни замедлила шаг, оглядывая ограду с колючей проволокой и наружные стены тюрьмы.

– Это она? Ого. Здоровенная.

Я сообщила о нашем прибытии охране. Щелкнул замок, я открыла ворота, Кортни впервые столкнулась с процессом регистрации, так хорошо знакомым мне. Я вспомнила, как нервничала сама, когда впервые навестила здесь Карен. Безусловно, чувства Кортни так же остры или еще острее. Мне хотелось бы облегчить ей задачу, но я понимала, что это не в моей власти.

В комнате свиданий мы отступили в сторону, не сводя глаз с запертой двери. Одну за другой заключенных приводили и впускали через нее в комнату. Мы видели их приближение через большое застекленное окно. Каждый раз, когда очередная женщина шла по коридору к двери комнаты свиданий, Кортни спрашивала: «Это она?»

В комнату вошло уже пять женщин, и тут я увидела за окошком Карен.

– Вот она, – шепнула я Кортни.

Карен, казалось, немного нервничала, но я еще никогда не видела на ее лице такой широкой улыбки. Она подошла к нам, я представила их друг другу:

– Карен, это Кортни. Кортни, это Карен.

Они нерешительно обнялись, и я обхватила их обеих. Исцеление еще только предстояло, это объятие стало его началом. В слезах мы отошли чуть в сторонку, присесть и поговорить. Наблюдая за Карен и Кортни, я невольно думала о том, что Карен знает о дочери все, а та о ней – почти ничего.

– Твоя мама столько мне о тебе говорила, – сказала Карен.

Я была признательна ей за эти слова. Они прозвучали тепло и уважительно.

Чем могла поделиться Карен? Не посвящать же дочку, которой в вашу прошлую встречу было пять недель от роду, в подробности своей тюремной жизни! Поэтому час свидания был заполнен разговорами о пустяках. Тем лучше: со временем дойдет и до бесед с глубоким смыслом. Кортни познакомилась с родной матерью. Получила много ответов. И это было лишь начало.

Свидание заканчивалось. Мы с Карен обнялись, потом Карен обняла Кортни.

– Спасибо, что приехала, – сказала она дочери. – Я так счастлива, что смогла познакомиться с тобой. Надеюсь, ты приедешь снова.

Весь обратный путь, в отличие от дороги в тюрьму, мы проговорили. Кортни снова принялась засыпать меня вопросами, но уже не так взволнованно, как накануне вечером. Первое свидание с матерью слегка утолило ее интерес.

Предстояла встреча и с другими родственниками, поэтому мы стали договариваться с Деэнн, ее бабушкой и дедушкой. Где бы нам собраться всем вместе, чтобы никто из нас не чувствовал неловкости? Кортни, любительница поесть, предложила: «А может, в “Дейри Куин”?» И правда! Поедим мороженого, да и как раз хватит времени, чтобы поболтать.

Предстоящий разговор с бабушкой и дедушкой меня волновал. Я знала: они недовольны тем, что я столько лет прятала от них Кортни. На их телефоне я оставила сообщение о том, что их внучка хотела бы встретиться с ними.

Через несколько часов мне позвонила Деэнн – по просьбе бабушки и дедушки. Все они с нетерпением ждали встречи в ближайшие выходные. Да, пусть будет «Дейри Куин». Кортни призналась, что немного нервничает. Деэнн напугала ее когда-то, выследив в туалете ресторана. Но теперь они обе стали старше, возможно, им удастся начать все заново. Может, даже подружатся.

Казалось, самые серьезные препятствия уже позади. Кортни встретилась с Элли и Стивеном в торговом центре и узнала, что они ее родные брат и сестра. Узнала правду о родной матери и всей семье. Повидалась с Карен в тюрьме. И вот теперь предстояла встреча с самой старшей из сестер, а также с бабушкой и дедушкой, с которыми она еще ни разу не виделась.

Войдя в зал ресторана, я поискала взглядом Бауэров. Деэнн и какой-то мужчина, видимо, ее муж, сидели рядом с пожилой парой за большим столом. Нас встретили улыбками, и мы почувствовали себя свободнее.

– Привет, Кортни, – сказал дедушка Бауэр. – Я твой дед, а это твоя бабушка. Мы так рады познакомиться с тобой!

Кортни ответила робким:

– Привет…

– А я Деэнн, а это мой муж Трей. Как хорошо, что ты приехала!

Все мы заказали мороженое, каждому стало немного уютнее и спокойнее, когда принесли лакомство. Немного поболтали о пустяках.

– Я слышала, ты играешь в хоккейной команде? С удовольствием пришли бы как-нибудь посмотреть на вас, – сказала Деэнн. – Когда у вас матч?

Разговор о хоккее и расписании матчей закончился вместе с мороженым, подавая сигнал о единодушном желании завершить встречу. Пока все родственники по очереди обнимали Кортни, я стояла в сторонке, не желая отнимать у них драгоценные минуты общения. Мне хотелось, чтобы ей было уделено все внимание, которого она заслуживала.

Дедушка отделился от группы и направился ко мне. Я слегка напряглась, не зная, чего ожидать.

Но он просто обнял меня, вздохнул и тихо сказал:

– Спасибо вам. Она чудо. Спасибо вам!

29. Только ОН

После встречи с дочерью Карен писала ей несколько раз и присылала маленькие подарки, которые сама сделала в тюрьме. Кортни отвечала на письма. Прежде всего ее волновал вопрос: «Кто мой родной отец?» Кортни уже спрашивала меня, и я ответила так же, как Карен мне: не знаю. Она не представляла даже, какой родится Кортни – с европеоидной, латиноамериканской или афроамериканской внешностью, и даже после рождения, когда стало видно, что кожа у нее очень светлая, Карен по-прежнему не знала, кто ее отец. Услышав от Карен, что насчет отца та не в курсе, Кортни по вполне понятным причинам расстроилась. Любому нелегко смириться с мыслью, что важные вопросы так и останутся без ответа, но тяжелее всех – удочеренной девочке-подростку.

Спустя несколько месяцев Кортни решила прекратить переписку с Карен и отказалась ездить к ней на свидания. Когда я ездила к Карен одна, Кортни только спрашивала меня, как у нее дела. Этим, по-видимому, исчерпывалась потребность Кортни в узах с Карен на протяжении всего выпускного класса средней школы. А вот интерес к Деэнн, сводной сестре, начал расти. Деэнн и ее муж приглашали Кортни к себе домой, на ужин с ними и их детьми. Кортни охотно соглашалась.

После нескольких таких визитов я начала замечать перемены в отношении Кортни к Карен. У Кортни возникало много вопросов, а Деэнн хорошо помнила трагическую историю их матери. Деэнн, старшая дочь, помнила много решений, принятых матерью, и то, каким был вред от этих решений – и помнила больше, чем любой из ее младших братьев и сестер.

Нас с Элом начал тревожить еле уловимый сдвиг в душевном состоянии Кортни. Она казалась более замкнутой, чем обычно, и вдобавок непривычно вялой. Мы делали все возможное, чтобы всегда находиться рядом, но расстояние между Кортни и нами неуклонно росло. В ней начинали набирать силу подводные течения, вызванные гневом и обидой на Карен.

Когда Кортни перешла в старшую школу, я надеялась, что она будет учиться так же хорошо, как и в средней. Она была умна и обладала большим потенциалом. Но уязвленное сердце словно гасило ее мотивацию. Она все чаще гневалась не только на Карен, но и на всех подряд. Именно этого я и опасалась, когда нам предстояло познакомить Кортни с ее историей и родной семьей, но обратного пути уже не было. К пятнадцати годам Кортни еле справлялась с учебой и предпочитала общаться с дурной компанией. Она стала строптивой и неприязненной, потеряла интерес к хоккею и решила бросить его. Порой я замечала, что она ведет себя скрытно и нечестно. Мы с Элом пытались поддерживать нормальное общение, но она противилась ему.

Интересно, сколько в этом неизменном негативе можно списать на подростковый возраст? И сколько – на чувства, вызванные обстоятельствами ее удочерения? И однажды я спросила, не хочет ли она поговорить с психологом обо всем, что она узнала о своей родной семье. Она согласилась, и я организовала встречу. Психолог наладила контакт, после нескольких сеансов Кортни вроде бы стало легче, и она решила, что новые встречи ей не нужны.

Мы делали все возможное, чтобы всегда находиться рядом, но расстояние между Кортни и нами неуклонно росло

Но, несмотря на консультации психолога, наши походы в церковь втроем словно подталкивали нашу дочь к бунту. Она плюхалась на скамью, скрестив руки на груди, или все норовила задремать, положив голову мне на колени. Мне постоянно приходилось толкать ее в бок, побуждая выпрямиться, Эл давал ей понять, что в церкви надо вести себя прилично, а не класть голову на мои колени. Меня тревожило ее явное равнодушие к духовной жизни. В конце концов мне пришлось признать, что я достигла очередного этапа смирения. Кортни требовалось дорасти до личных отношений с Господом, и я никак не могла повлиять на них. Я должна была довериться Святому Духу и надеяться, что Он исполнит свое дело в сердце моей дорогой дочери.

Наше раздражение нарастало. Кортни отдалялась и от школы, и от нас, и от церкви. Она даже ревновала нас к нашим старшим детям. Однажды во время свидания с Карен я поделилась с ней тревогами, как мать с матерью.

– Это я во всем виновата, – сказала Карен. – Из-за меня у нее накопилось слишком много вопросов без ответа. А ответы оказались совсем не теми, какие ей хотелось услышать.

Карен была откровенна в своих тревогах. Она рассказала, что в последние годы ей писали и другие дети. Задавали вопросы. Им тоже приходилось нелегко, хоть их и усыновили и воспитывали в любви христианские семьи. Я видела, что Карен обретает материнскую зрелость, хоть она и не смогла правильно воспитывать своих детей, когда те были еще малы.

По собственному опыту я знала, что есть раны, которые не исцелить никому. Только Бог способен принести истинное исцеление израненному сердцу и духу, пребывающему в смятении. Зная, что это смятение порождено дьяволом, я могла лишь молиться о том, чтобы Бог вмешался и даровал истину и исцеление нашей дочери. И вновь смиряться.

Однажды вечером, когда я уже собиралась погасить свет и заснуть, в дверь моей спальни тихонько постучали. Дверь медленно приоткрылась, Кортни прошептала в щель:

– Мама, ты спишь?

– Скоро усну. Тебе что-нибудь нужно?

– Можно к тебе на минутку?

– Конечно. Заходи.

Она забралась ко мне в постель и обняла подушку Эла – тот смотрел внизу поздний выпуск новостей и должен был подняться еще не скоро. Глядя на Кортни с подушкой, я поняла: короткого разговора не получится. Я села и взбила повыше свою подушку.

– Так в чем дело?

Кортни попыталась изобразить улыбку, потом уставилась на одеяло. Я ждала. Что бы это ни было, я заранее чувствовала: надо держаться. За долгие годы я научилась готовиться ко всему, чему Господь позволяет случиться в моей жизни, но теперь страх медленно начал подкрадываться к сердцу. Я положила на колени сложенные руки, готовясь к тому, что услышу.

– Я беременна, – и Кортни расплакалась.

Я не шелохнулась. Просто не могла. Я едва дышала. К такому я оказалась не готова. Кортни всхлипывала, а я знала только, что надо обнять ее. И молчала. Пришлось мысленно дать себе оплеуху и велеть очнуться. Призови на помощь голову, Деб, а не сердце. Говорить сердцем я бы сейчас и не смогла – оно вновь было разбито.

В состоянии шока я спросила:

– Кто отец?

Ответ меня не удивил. Я уже предостерегала Кортни, ввела правила, запретила двоим оставаться наедине в нашем доме. Но, как и многие из нас, она не вняла предостережениям и не стала следовать правилам. И теперь ждала ребенка.

Сколько еще, Господи? Сколько еще предстоит, прежде чем в нашей семье больше не будет сердечных мук? Моя безмолвная молитва к небесам была полна отчаяния. Смогу ли я когда-нибудь сказать: «Я отмучилась свое»?

И в тот же момент я узнала ответ.

Нет.

Жизнь в этом мире продолжается с ее испытаниями, взлетами и падениями, независимо от того, готовы мы к ним или нет. Смирение – не тот урок, который усваивается раз и навсегда. Это выбор, который мы учимся делать раз за разом, пока он не становится непроизвольным, а на это может уйти вся жизнь. Испытания не закончить, это не школа, мы не выходим на пенсию в сфере духовного роста. Я знала, что дело не в бессердечии или жестокости Бога – совсем напротив. Бог до сих пор занят приведением меня в соответствие образу Его Сына. Как слово Божье гласит в Послании к Филиппийцам (Флп 1:6): «Будучи уверен в том, что начавший в вас доброе дело будет совершать (его) даже до дня Иисуса Христа».

Бог продолжает свою работу во мне – работу, которую не закончит, пока я не шагну в вечность. Неуклонно призывая меня предать мою волю Его воле, Он осуществляет свои планы на всю мою оставшуюся жизнь. И я вольна сделать выбор и поступать так охотно и безропотно, с благодарностью в сердце, – и тогда у меня будет возможность наблюдать за Его милостью, действующей самым невероятным образом.

Задаваться следовало не вопросом «сколько еще, Господи?». Единственный вопрос, который следовало задать: куда нам надлежит смотреть, чтобы получить помощь, необходимую нам в испытаниях? Я уже знала ответ. Смотреть некуда, кроме как на моего Господа. Значит, в новом испытании с Кортни мы с Элом будем спрашивать совета у Бога, предавать себя Его воле и препоручать дело Его рукам. Я понимала: это будет нелегко, но другого пути нет.

Я дала Кортни выплакаться, дождалась, когда она будет в состоянии смотреть на меня. Она твердила:

– Прости, мама, я так виновата.

– Да уж, – только это я и могла сказать.

– Я просила Бога простить меня. Ты меня простишь? – сквозь слезы выговорила она.

– Я знаю, что Бог тебя простит. И да, я тоже.

Но прощение не устраняет последствий. А я знала, что теперь моей дочери придется всю жизнь иметь дело с ними. И мне придется. И Элу. И в самом ближайшем времени! Нескольких вопросов к Кортни хватило, чтобы понять: ребенок появится всего через два месяца! Кортни ловко прятала от нас свой живот под мешковатыми толстовками. Мой дух был подавлен. Слишком поздно. Мы оба устали, а завтра предстоял будний день. И мы решили поспать, а с папой поговорить следующим вечером.

Известие потрясло Эла, когда Кортни во всем ему призналась. Увидев выражение его лица, я заплакала. Мы возлагали на дочь столько надежд. Мы сделали все, что было в наших силах, чтобы правильно воспитывать ее, растить в любви, в поддержке, в сознании, что Бог любит ее и что у Него есть замысел для ее жизни. Пока росли мои дети, я учила их не возлагать всю веру на нас, своих родителей: мы могли подвести их. Невольно, но могли. Вместо этого я призывала детей доверять Иисусу. Тому, кто не подведет их никогда. Неужели мы подвели Кортни?

Разве не об этом в первую очередь думают родители – что мы сделали не так?

Позднее в тот же день я молилась Богу, узнав от Кортни, что она с самого начала приняла решение не делать аборт. Я сказала, что горжусь ею за то, что она сделала выбор в пользу жизни, а не повторила мою ошибку: я аборт в свои семнадцать сделала. Мы согласились обсудить вопросы воспитания или усыновления. Последнее казалось мне наилучшим выходом, но я понимала, что Кортни нужно поговорить об этом ключевом моменте еще с кем-нибудь, помимо Эла и меня. Это жизненно важное решение могла принять только она одна, и я немедленно смирилась с ним, предала себя воле Господа. Ребенок, которого она носит – ее ребенок. Ни я, ни еще кто-нибудь не может и не должен принимать такое решение за нее. Это ей придется расплачиваться за свой выбор.

Разве не об этом в первую очередь думают родители – что мы сделали не так?

Когда мы сообщили нашим старшим детям о том, что в семье ожидается прибавление, их реакция стала сложной смесью чувств – любви, разочарования, горя, гнева, нежности и беспокойства. Все были в состоянии стресса, неловкость и негодование окутали наших близких уродливым туманом. Решение Кортни насчет усыновления или воспитания ребенка должно было существенно отразиться на отношениях с нашими старшими детьми. Я обнаружила, что меня затягивают отчаяние, скорбь и чувство потери. Горе было так велико, как будто вновь умерла Ханна. Что-то умерло во мне. В моей семье царило смятение; казалось, мечты о спасении Кортни от ужасной судьбы разбились вдребезги.

Я вспоминала, как сама росла на юге Калифорнии. Мне нравилось бывать на пляже. Однажды я несколько часов возводила огромный замок из песка, как вдруг откуда ни возьмись явились хулиганы и с хохотом растоптали результат моего упорного труда. Я перепугалась и была в отчаянии. Вот и теперь меня не покидало ощущение, будто бы некое зло растоптало замок, в строительство которого я вложила столько труда. И не только с Кортни, но и со всей моей семьей. Разлад в ней разбивал мне сердце.

С невероятным трудом я смогла позвонить Терри Уиншип в кризисный центр «Истинная забота», бывший Центр помощи при нежелательной беременности, который я некогда возглавляла. В годы моего руководства Терри была психологом-волонтером, а теперь – директором центра. За десять лет руководства я поддержала многих женщин, столкнувшихся с нежелательной беременностью, в том числе и девочек-подростков. А теперь пришла моя очередь смиренно обращаться за такой поддержкой. Теперь моя дочь шла по этому трудному пути. Терри отнеслась ко мне ласково, ободрила, и я была ей благодарна. Я записала Кортни на прием, чтобы ее беременность подтвердили с помощью тестов и УЗИ.

В день приема, когда я смотрела, как уже довольно развитый плод движется в матке моей юной дочери, меня поразила реальность: в ней существует новая жизнь! Осознание нахлынуло, как приливная волна. Кортни взглянула на меня опустошенным взглядом. Пока дочь одевалась, психолог провела меня в приемную. Во мне бушевал вулкан, но внешне я оставалась бесстрастной.

– Для матери, которая только что обо всем узнала, вы на удивление спокойны, – заметила женщина, идущая рядом.

Я медленно подняла голову, взглянула на нее и сказала:

– Так у меня проявляются потрясение и горе. Это маска, которую я создала для таких моментов. Я часто ее надевала.

Несколько дней спустя я отпросилась с работы, чтобы мы с Кортни после полуторачасовой поездки на другой конец Вайоминга могли встретиться с консультантом по усыновлению из христианской организации «Вифания». Она приехала из Шайенна, чтобы увидеться с нами в кофейне на полпути. Я объяснила Кортни, что с этой женщиной она сможет поговорить сама, а я подожду снаружи. Кортни требовалось задать все вопросы, которые у нее накопились, и получить всю необходимую информацию, не ощущая давления с моей стороны. Час спустя Кортни вышла и села в машину. Мы ехали домой молча. Я не могла сдержать слез.

И я ненавидела себя за это. Мысленные оплеухи не помогали. Я не могла найти в себе сил. Я вновь сломалась и никак не могла прийти в норму, понятия не имея, как это удалось бы Богу. Мечты о том, как Кортни закончит школу, поступит в колледж, встретит хорошего парня, выйдет замуж и родит милых малышей – улетучились. Неужели она пойдет по стопам родной матери? Как бы я ни любила Карен, я всегда молилась о том, чтобы Кортни ушла как можно дальше от жизни с наркотиками, алкоголем и половой распущенностью. Я горевала и оплакивала смерть всего того, о чем мечтала для моей дочери.

Я спросила одну из наших знакомых, не могла бы она встретиться с Кортни. Эта знакомая отказалась от ребенка, когда была совсем юной девушкой. С тех пор она вышла замуж и родила троих детей. Кортни могла бы поговорить с ней обо всех доводах «за» и «против» такого решения. Дом ее был в двух часах езды от нас, я привезла туда Кортни и оставила их вдвоем. А когда я приехала увезти дочь обратно в Каспер, в ее глазах была новая решимость – но своими мыслями она со мной не поделилась.

Шли недели. По почте приходили брошюры из организаций, занимающихся усыновлением – чтобы Кортни могла принять решение в пользу либо усыновления, либо самостоятельного воспитания ребенка. Но я-то знала: она решила уже давно. Она хотела вырастить своего ребенка. Она сама была почти ребенком в свои пятнадцать, но не желала, чтобы ее малыша воспитывали другие люди, а не родная мать. И я ее понимала. Мы с Элом приняли ее выбор. Мы намеревались пройти все испытание беременностью вместе с ней, а потом помочь ей стать самой лучшей матерью. Мы смирились, отказавшись от всех мечтаний, каким предавались, представляя себе, что вскоре наше семейное гнездо опустеет. Родительская опека над дочерью в этот критический период ее жизни вышла для нас на первый план.

В семейном кругу мы обсудили продолжение образования и работу. Кортни должна была посещать занятия в старшей школе до середины второго года обучения, а затем покинуть ее и сдать экзамены на GED – сертификат об общем образовании. С поступлением в колледж придется повременить. Пока не родится малыш, она могла бы найти работу на неполный день. Месяц отпуска – и снова на работу. Медицинские расходы оплатим мы: она все еще под нашей опекой. Но после рождения ребенка все расходы – на ней: питание, памперсы, одежда, все прочее, необходимое малышу. Забота научит ее ответственности, необходимой для того, чтобы вырастить ребенка. Кортни согласилась.

Я специально съездила в Ласк, чтобы сообщить Карен о ребенке при личной встрече. Мы поплакали вместе, Карен призналась: она всей душой надеялась, что Кортни не пойдет по ее стопам. Карен спросила, как восприняли известие мои старшие дети – и искренне опечалилась, услышав, что отношения с ними стали натянутыми, хоть и поняла их. Меня это тронуло. Карен сказала, что благодарна Богу за любовь и поддержку, которую мы дали Кортни. Мы, как матери, утешали друг друга, и я снова изумилась крепости уз, связавших нас.

Однажды вечером я проходила мимо комнаты Кортни со стопкой белья. Кортни сидела на кровати и перебирала одежду.

– Мам, ты не зайдешь на минутку? – позвала она.

– Конечно. Что такое? – Я вошла к ней и присела рядом на кровать.

– Хочу сказать «спасибо». За то, что поддержала мое решение оставить ребенка, – сказала она и обняла меня.

Я ответила на ее объятия.

– А я хочу, чтобы ты поняла: это огромная ответственность. Тебе понадобится помощь, чтобы стать хорошей мамой, – я улыбнулась ей. – Так что подумай о том, какой мамой ты хочешь быть, – мне хотелось побудить ее помолиться и заняться планами воспитания малыша.

– Я уже знаю, – заявила она. – Я хочу быть как ты.

Я наклонила голову. Хотелось плакать. Сердце было переполнено – чувством потери, скорби и, кажется, осколками разбитых мечтаний. Но вместе с тем его наполняла любовь. Жизнь еще не закончилась. Мне и раньше случалось ходить тернистыми путями, и я знала, что Господь будет моей силой даже в разгар бури моих негативных эмоций.

Материнство может стать самым трудным делом для женщины. Да, это радость. Да, это разочарование. Порой кажется, что сердечные раны не затянутся никогда. Только Бог способен принести исцеление. Только на Бога и есть надежда.

– Мама, кажется, у меня начались роды!

Я взглянула на часы: восемь вечера, 15 января 2015 года. Удивляясь собственной нервозности, мы с Элом быстро собрали для Кортни сумку и втроем отправились в больницу. В родильной палате, пока медсестры готовили Кортни, я маялась, а Эл включил телевизор. До появления ребенка еще оставалось время. Всем нам требовалось устроиться на месте и ждать. К моему удивлению, шестнадцатилетняя Кортни держалась неплохо. И даже умудрялась подремать в промежутках между схватками. Эл смотрел телевизор, я вышагивала из угла в угол и изумлялась их спокойствию и готовности к родам.

Я смотрела, как моя младшая дочь лежит на больничной койке на том же этаже и в той же больнице, где произошло столько памятных событий. Здесь родилась малышка Элли, и я приехала, чтобы забрать ее домой. Здесь я впервые увидела Карен. Здесь, изводясь от беспокойства, я сидела в коридоре напротив двух сотрудниц УДС и сопровождающего их полицейского, ждала, когда родится Кортни, и не знала, разрешат ли нам удочерить ее. А теперь у самой Кортни должен был появиться ребенок.

Скоро она родит, я привезу всех троих домой, и, как и прежде, начнется новая глава жизни. Господи, дай мне быть к ней готовой.

Почти весь вечер я металась по палате, размышляя о чуде материнства – как моего собственного, так и двух моих уже взрослых и замужних дочерей. О пожизненных обязательствах, которые налагает материнство. Я молилась, чтобы Бог дал мне мудрость оставаться рядом с дочерьми, когда им будет нужно – и сохранять дистанцию, чтобы не мешать им быть матерями, к чему призвал их Он.

Время близилось к двум часам ночи, когда Кортни понадобилось тужиться.

– Врач уехал домой поспать, – сказала медсестра, – думал, до появления ребенка еще несколько часов.

Но у ребенка явно имелись другие планы. Вид трех медсестер, суетящихся в родильном зале, не внушал нам особой уверенности. Подоспеет ли врач вовремя? Придется ли принимать роды старшей медсестре? Мы надеялись, что нет.

Прошло около двадцати минут, прежде чем наконец прибыл врач. Он ворвался в дверь с широкой улыбкой на лице и объявил:

– Приступаем!

Мы были более чем готовы.

Я держала Кортни за руку, пока она тужилась, напоминала, что она делает великое дело и что ребенок скоро появится. А потом она напряглась снова – и состоялся торжественный выход в мир маленькой мисс Мэри. Сестры поспешили принять новорожденную у врача, взвесить и выкупать ее, чтобы дать в руки маме. Несколько минут, и Мэри закутали в бледно-зеленое с белым одеяльце – совсем как саму Кортни шестнадцать лет назад, – и положили Кортни на грудь. Я прильнула к ним обеим и смотрела, как возникают узы, связывающие мать и ребенка. Мы плакали, не скрывая радости, и не сводили глаз с нашей дорогой малышки. Именно тогда в самой глубине души я услышала, что Бог обращается ко мне так, как никогда прежде.

«В сердечных муках, разочарованиях и боли я взращиваю тебя, Деб. Но я наделил тебя свободой воли, чтобы ты могла выбирать. Будешь ли ты жить – или ожесточишься и умрешь? Доверишь ли мне вести твою жизнь по Моей воле, ради высшего блага – или довольствуешься жалкой и убогой жизнью в своих рамках?»

И на память, волею Господа, пришел стих из Второзакония (Втор 30:19): «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое».

А потом Он продолжал, обращаясь ко мне: «Все, чему я позволил случиться в твоем мире, не только для твоего блага, но и для блага других. Я создал мир не для того, чтобы он вращался вокруг тебя. Я создал мир и тебя такими, чтобы они стали Моим подобием. Личико этого новорожденного младенца – это Мой лик. Я становлюсь жизнью в тебе лишь через муки и страдания. Понимаю, это больно. Я знаю, ты чувствуешь себя одинокой и оторванной от всех, кого ты любишь, когда решаешь следовать за Мной вместо того, чтобы поступать так, как хотят от тебя другие. Знаю, бывают моменты, когда ты уже готова сдаться, когда жизнь кажется безысходной, а ты беспомощна. Знаю. Я все знаю».

Сердце было переполнено – чувством потери, скорби и, кажется, осколками разбитых мечтаний. Но вместе с тем его наполняла любовь

«Но мои милости каждый день новые. Моя благодать является заново каждое утро. Моя любовь бесконечна, глубина Моей любви недоступна твоему пониманию. Моя любовь не ограничена, как твоя. Моя любовь вечна. Я сокрушаю тебя потому, что люблю тебя. Я разочаровываю тебя, чтобы показать: ты разочаровалась в том, чем “очаровалась” сама, а не в том, что Я уготовал тебе».

«Ты никогда не сможешь указать путь, как указываю Я. Никогда не сможешь видеть, как Я вижу. Не сможешь любить, как Я люблю, если не войдешь в этот мир, подобно Моему Сыну, не будешь сокрушена Им, а затем не познаешь благодаря этому любовь. Только Я способен наполнить тебя Своей силой прощения. Только я могу взять скорбь и превратить ее в нечто прекрасное».

Перед лицом чудесной новой жизни Бог открыл истину в моем сердце. И я твердо, без всяких сомнений поняла, что только Бог был на это способен.

Только Бог мог сотворить Мэри и вложить ее в любящие руки.

Только Бог мог отдать Ханну, девочку, которой было суждено погибнуть, в руки семьи, которая искренне любила ее и явила ей Иисуса.

Только Бог мог породить прощение, не ограниченное словами.

Только Бог мог привести меня, мирянку-капеллана, в тюрьму, зная, что я способна выслушать признание убийцы и привести ее ко Христу.

Только Бог мог отправить меня на конкурс красоты «Миссис Интернешнл» в тот момент, когда я была непоправимо сломлена, и через это событие показать мне вечную истину и красоту.

Только Бог мог восторжествовать в душе женщины, заключенной в тюрьму на всю жизнь, и наполнить ее сердце новым смыслом и Своей любовью.

Только Бог мог одолеть горечь и ненависть, сломанные судьбы и отчаяние, и сотворить новую жизнь, прожитую во славу Его.

Только Бог мог повести меня к глубинам жертвенного послушания и смирения.

И только Бог мог через убийство и призвание матери явить свою удивительную милость!

Интервью с Деброй Мерк

Как ваша история стала книгой?

Много лет назад, разглядев руку Божью в движениях наших душ – моей и Карен, – я поняла, что сердца многих других людей не идут к исцелению. Я почувствовала: Бог побуждает меня рассказать о том, чем Он занят, поверить, что и другие исцелятся, если познают любовь, прощение и надежду, которую Он способен привнести в сердца тех, кто стремится к нему. С годами я все сильнее хотела рассказать эту историю и поняла, что для выполнения этой задачи мне нужна помощь. Я знала, что Бог приведет в мою жизнь тех самых людей, которые помогут мне написать эту книгу. И Он так и сделал!

Трудно было вам и вашей семье заново переживать давние события?

Да. Мы говорили о них с мужем и детьми, а я прежде ничего подобного не делала. Книга пробудила чувства, многие из которых не хотелось испытывать вновь. Кое-кто вообще не желал говорить о тех событиях, но не все: другие открыли душу и откровенно поведали о том, что чувствовали в то время. Некоторые по-прежнему чувствуют боль, гнев, нежелание прощать. Другие за время работы над книгой, в надежде на исцеление, которое она может принести, заново осмыслили и оценили свои чувства, и признали, что Бог умеет даровать прощение и обращать зло во благо.

Почему книга для вас так важна? Что, как вы надеетесь, почерпнут из нее читатели?

Я не сомневалась, что Бог призывает меня написать эту книгу. Я убеждена: Он хочет, чтобы и другие возросли и познали свободу, ведомую нам с Карен, и привнесли в свою жизнь исцеление и истину. Надеюсь, читатели, откуда бы они ни были, смогут лучше понять, на что способен Бог в нашей жизни, как доверить Ему направление, исцеление и надежду и обрести свободу и покой; надеюсь, что они поймут, как можно, следуя Ему, привести других к этой свободе и надежде.

Вы по-прежнему навещаете Карен? Поддерживаете с ней связь? Продолжает ли она возрастать в своей вере?

Да. Несколько раз в месяц я говорю с Карен по телефону и навещаю ее в тюрьме три-четыре раза в год. Чем дальше, тем больше она примиряется с Богом. Она призналась мне, что ей известно – Он простил ее. Она ежедневно читает Библию и духовные издания. Кроме того, она служит другим женщинам, когда они готовы слушать. Ее облик кардинально изменился за годы работы, которую Бог проводит в ее жизни.

Вы советовались с Карен в работе над книгой?

Да. Она еще много лет назад знала, что я ощутила призыв написать эту книгу. Мы обе опасались начинать. Для нас это был иной уровень роста, мы молились друг за друга, и решили так: я пишу, и мы с ней растем и движемся вперед. Карен читала рукопись, и за это время еще сильнее исцелилась и выросла в духовном плане.

Повлияли ли последствия случившегося на ваше отношение к системе патронатной опеки?

Я поняла, что у любой организации, компании, группы или системы есть свои недостатки. В их работе участвуют люди, а людям свойственно ошибаться. Мы можем стараться изо всех сил служить окружающим, но мы не в состоянии удовлетворить все потребности каждого. Цель организаций социальной помощи и защиты – служить и помогать детям и семьям. Такие организации перегружены работой, и даже когда они стремятся действовать наилучшим образом, порой они не оправдывают ожиданий, как и все мы. Следует проявлять милосердие к другим, если мы хотим, чтобы в случае нашей неудачи милосердие проявили к нам. Перед самым выходом этой книги из уважения к Управлению по делам семьи Каспера я встретилась с его нынешним главой и его женой, чтобы объяснить: я хочу рассказать эту историю во всеуслышание, поскольку искренне желаю дать надежду и исцеление членам семьи, нашему сообществу и каждому, кто прочтет эту книгу.

Как Кортни принимала участие в работе над этой книгой, как она отнеслась к ней, прочитав в первый раз?

Когда я впервые сообщила Кортни, что собираюсь написать эту книгу, я предупредила, что за работу примусь лишь при одном условии: если получу ее поддержку и благословение. Подумав минуту, она сказала: «Если ты пообещаешь мне рассказать всю правду, моя поддержка и благословение тебе обеспечены». На этом мы и договорились! Как только рукопись была закончена, я дала прочитать ее Кортни. Она плакала над многими страницами. Над некоторыми смеялась. У нее появились вопросы. Мы обсудили их, потом она сказала: «Я горжусь тобой, мама» и крепко-крепко обняла меня. Я попросила объяснить, почему она мной гордится, и она ответила мне в письме: «Я горжусь тем, что зову тебя мамой, и тем, что поддерживаю тебя в твоей работе над книгой, потому что ты выдержала столько трудностей во всем. В конечном итоге, это Ханна и Бог изложили твою историю, помогли тебе написать ее. Я уверена, Ханна хлопала тебя по плечу и подгоняла, твердя: “Самое время рассказать о нас – обо мне и о тебе”».

Как сейчас дела у Кортни и Мэри? Каковы планы Кортни и ее надежды на будущее?

Кортни – любящая и заботливая мама, всецело преданная Мэри. Сейчас, когда я пишу эти строки, Мэри четыре года, она ходит в детский сад. Это счастливая малышка, милая и ласковая. Они с мамой живут вместе со мной и моим мужем. Кортни заканчивает курсы медицинского ведения счетов и кодирования, чтобы получить специальность, которая даст ей и Мэри в будущем финансовую стабильность. Важнее всего для нее – обеспечить Мэри и вырастить ее здоровой, счастливой и хорошо воспитанной девушкой.

Вы с Кортни по-прежнему поддерживаете связь с кем-нибудь из родственников Ханны? Есть ли какие-нибудь изменения в их жизни, которыми вы могли бы поделиться?

Да. Кортни время от времени общается с несколькими из своих братьев и сестер. Несколько раз в году двое из них гостят в нашем доме. Кортни и Мэри довольно часто ужинают с отцом Карен. Примерно раз в неделю он приезжает в ресторан, где работает Кортни, – повидаться с ней. Она в хороших отношениях со своим дедом. После смерти матери Карен я тоже начала навещать его и привозить домашнюю еду или десерты. Я особенно благодарна ему за нашу совместную поездку к ней в тюрьму на свидание. Это был поразительный дар.

В книге вы упоминаете, что в прошлом сделали аборт. Трудно ли было писать об этой странице вашей истории?

Отчасти. Я понимала, что, прежде чем смогу служить другим, особенно публично, я должна сказать правду всем моим родным (мои близкие уже обо всем знали). Я делилась своей историей много лет, чтобы служить людям, и признаваться в этом было нелегко.

Как повлияли на вашу жизнь такие решения, как работа в качестве патронатной матери, служба в Центре помощи при нежелательной беременности, удочерение?

С тех пор как я решила следовать за Иисусом, я обнаружила, что Он пользуется всеми моими былыми грехами и даже оплошностями, чтобы помогать мне видеть и чувствовать, что нужно другим. Неважно, страдают ли эти люди от пережитой боли или пытаются принять нынешние решения, – я убеждена, что Бог призвал меня, чтобы делиться с ними своей любовью и прощением. Когда я была семнадцатилетней девчонкой, я считала, что ребенок в материнской утробе – просто комочек тканей. Только когда естественные науки, в том числе медицина, заявили: «Нет, это с самого зачатия человеческая жизнь», я поняла, почему простой комочек вызывает такое чувство вины и раскаяния. Нелегко обращаться за помощью к психологу из-за того, что не считается проблемой. Спустя десятилетия я прочла книгу «Абортирование Америки» (Aborting America); ее написал доктор Бернард Натансон, один из ведущих специалистов страны по абортам в 60-х гг. ХХ в. В семидесятые годы его взгляды изменились на прямо противоположные. Его убежденность в том, что мы убиваем детей, стала и моей. Я начала понимать, почему Бог призывает меня защищать детей – и в то же время любить их родителей. Мое сердце болит за невинных детей, и родившихся, и нерожденных. Я верю, что ради них Бог и даровал мне сердце.

Какими сокровенными мыслями вы хотели бы поделиться с другими женщинами, в прошлом которых был аборт?

Сегодня женщины много чего думают об абортах. Некоторым неважно, является ли нерожденный младенец человеческим существом, живой он или нет, – вся суть в законах, дающих нам право на аборт. И да, право есть, но каждой нужно решить, кто дал нам это право. Кем оно даровано – Богом или правительством? Вот о чем я хотела бы спросить всех, кто задумывается об аборте. Каждая из нас должна ответить на этот вопрос так, как велят ей совесть и сердце.

Есть и те, кому это решение дается в нелегкой борьбе, кто знает или верит, что поступает неверно, но считает, что попал в ловушку обстоятельств. Они верят в ложь, согласно которой у них нет другого выхода, кроме аборта. Верят, что жить с раскаянием лучше, чем с нежеланным ребенком.

Если и те, кто выбирает аборт, а затем пребывает в таком чувстве вины, что не в силах жить. Стыд и тайна гложут их ежедневно.

Только Бог способен вызвать перемену в их сердцах. Только Бог может простить и исцелить тех, кого обманом побудили верить, будто у них нет выбора. Только Бог способен вернуть жизнь женщине, которую сжирают заживо стыд и вина. Мой выбор состоит в том, чтобы любить их всех той любовью, которой наделяет меня Иисус.

Какой совет вы дали бы читателям, на попечении которых находятся дети и которые с трудом выживают, не зная, куда обратиться за помощью?

Когда мы с Карен взяли на себя обязанность поделиться этой историей, она надеялась на то, что эта книга помешает кому-нибудь еще пойти по ее стопам. Она понимала, что принять помощь ей помешали гордыня и упрямство. Сейчас она сожалеет об этом, мы вместе с ней молились о том, чтобы те родители, которым нужна помощь с детьми или с собственной болью, решались за ней обращаться. Им помогут психологи-консультанты, церкви и социальные службы.

Чего дальше ждете вы, Эл и вся ваша семья?

Мы понятия не имеем! Посмотрим, что принесет в нашу жизнь Господь, и будем так же смиренно, как и прежде, вверять себя Его воле.

Благодарности

Я преисполнена благодарности моей изумительной молитвенной группе, преданные молитвы которой провели меня через все этапы написания этой книги: эта группа – это Хелен Вон, Рон Киркегард, Дейл Хэмптон, Лори Бенсон, Шона Летельер, Джуэл Сондерс, Пэм Бартон и Крис Ларраменди.

Спасибо тем, кто щедро дарил мне поддержку и молитвы на всем протяжении работы над этим проектом: это Том и Марла Джонсон, Анджела Хайглер, Либетт Калар, Джейми Барб, Дарси Гаджер, Джекки Браун, Джон и Крис Ларраменди, Том и Чарлин Бичел и Сэнди Мейерсон.

Я даже не представляла себе, что издание книги требует настолько серьезных командных усилий. Спасибо сотрудникам редакции в издательстве Tyndale House Publishers, которые так любезно внесли вклад в работу своими навыками и креативностью. Спасибо вам, директор издательства Джен Лонг Харрис, заместитель директора Сара Аткинсон, старший редактор Бонни Штеффен, старший художественный дизайнер Джули Чэнь, ответственный редактор Сара Келли, рецензент издательства Джиллиан Шлоссберг, рецензент издательства Кара Леонино, директор по маркетингу Мария Эриксен, Аманда Вудс и Кэти Додийе из пиар-отдела.

Лисса Холлс Джонсон также внесла свой вклад поразительной редакторской проницательностью. Спасибо вам.

Я благодарна моему агенту Уэсу Йодеру, убежденному, что эту историю нужно опубликовать, и моему соавтору Синди. Ламберт Синди, если бы вы не выслушали меня и не почувствовали, что ваш опыт и талант может воплотить нашу идею в жизнь, эта книга могла так и не появиться на свет.

Разве можно высказать, что означали для меня поддержка и ободрение Кортни, моей дочери, и моего мужа Эла? Много дней они оба были предоставлены самим себе. Я люблю вас обоих и чрезвычайно дорожу вами.

И, наконец, моя особая благодарность предназначена «Карен» – за то, что она прочла всю рукопись ради точности изложения. Карен, ваша поддержка означает для меня больше, чем можно выразить словами.

Об авторах

Дебра Мерк и ее муж Эл на протяжении восемнадцати лет были патронатной семьей, приняв под свою опеку более 140 детей. Дебра возглавляла отдел служения «Миссии спасения» Центрального Вайоминга, работая с женщинами и детьми; была исполнительным директором христианского Центра помощи и психологических консультаций при нежелательной беременности; надзирательницей в тюрьме и тюремным капелланом. В 2017 году она закончила духовную семинарию Гейтуэй в Калифорнии и получила сертификат христианского служителя. В настоящее время она – брокер по операциям с недвижимостью и владелец агентства недвижимости Stratton. Дебра и Эл живут в Каспере, Вайоминг, у них шестеро детей и семеро внуков.

Синди Ламберт, внештатный автор, писатель и редактор, – ветеран книготоргового бизнеса. На протяжении почти двух десятилетий она владела книжным магазином, получившим немало премий, прежде чем продолжила осваивать смежные области на руководящих должностях в таких компаниях, как Ingram, Simon&Schuster и Zondervan, где занимала посты вице-президента и заместителя директора. У Синди и ее мужа Дейва шестеро детей и девять внуков, они живут в Мичигане.

Примечания

1

Название дорогого универсального магазина Lord & Taylor созвучно словам «портной Господа» – «Lord’s Tailor» (примеч. пер.).

Content

Дебра Мерк
Девочка в гараже
Реальная история приемной мамы

Предисловие

Примечание для читателя

Пролог

I. Прибавление в семье

1. Простое «да»

2. Дом на Гуз-Эгг-роуд

3. Догадки

4. Подсказки из прошлого

5. Мост

6. Расставание

II. Немыслимое

7. Подозрения

8. Конкурс

9. Желтый телефон

10. Поле битвы

III. Последствия

11. Важнейший из вопросов

12. Непредвиденные затраты

13. ДУХОВНЫЕ беседы

14. Решение

15. Неожиданный тупик

16. Появление на свет

17. Разрисованный камень

18. Постановление

19. Полоса препятствий

IV. Путь, пройденный до конца

20. Робкое приветствие

21. Гараж

22. Свидетельская трибуна

23. Неизведанные территории

24. Берцы и бляха

25. Бомба с часовым механизмом

26. Кортни

27. Свобода

28. Откровение

29. Только ОН

Интервью с Деброй Мерк

Благодарности

Об авторах

Примечания