Григорий Аросев, Евгений Кремчуков

Деление на ночь

Меня искали, но не нашли.

Александр Пушкин

Часть первая. Дневник путешествия в август

Первое

Пятый персонаж – вот кто всегда занимал тебя на гравюре Дюрера. Не Всадник, держащий свой прямой и бестрепетный путь долиной смертной тени. Не сам коронованный червями и змеями Господин Смерть, повелитель земель сих, хвастливо демонстрирующий герою инструмент своего могущества. Не пучеглазый Искуситель. Не подневольный конь, направляемый непреклонной рукой. Взгляд твой всякий раз притягивал к себе бегущий за хозяином пёс – символизирующий правду и верность, как поясняет любой комментарий к первой и, возможно, самой известной из трёх мастерских гравюр великого немца. Когда вы ездили с Верой в Царское и полдня гуляли по парку (какое было солнце, солнце вашего Петербурга одиннадцатого года!..), ты нарочно отвёл её к дюреровскому Всаднику и долго, помнишь, ей об этом рассказывал. Тебе любопытно смотреть на эти волшебные картинки отсюда, из будущего, где ты уже знаешь, чем всё закончилось (и, прежде всего, знаешь, что всё закончилось), слушать того – другого – себя в собственном воспоминании и воображении. Вот вы стоите вдвоём, обнявшись, перед скульптурой в переполненном светом летнем парке – он совершенно безлюден и бездвижен, отчего кажется, будто вы стоите с ней внутри фотографии, и ты рассказываешь, рассказываешь. Сейчас ты скептически решил бы, что, пожалуй, перегнул по обыкновению палку со своим интеллектуальным занудством. Туманцева, например, не преминула бы прервать твою увлекательную болтовню какой-нибудь легкомысленной своей ерундой, но Вера слушает очень внимательно, а потом спрашивает:

– Хочешь, назовём её?

– Кого? – ты даже не понимаешь сначала, о чём она говорит.

– Собаку, – улыбается. – У неё же нет имени, Лёш, так пусть будет. По нашему с тобой уговору, паролем нашим, маленькой тайной.

Обернувшись отсюда, из первого августа шести с лишним лет спустя, разглядывая все сохранённые в альбоме памяти картинки (странные это снимки – пустоши прошлого), раскапывая там себя, понимаешь, что почти всегда старался избегать любого выбора. Принимал то, что приносила из грядущего река времени, и то, что протягивала в настоящем рука дающего. Это проще простого, как у пса, следующего за своим хозяином через долину смертной тени. В щенячьем возрасте выбран ты, и выбора у тебя никакого дальше нет. Не потому что несвободен, о, не потому. Ни сбруя, ни другая какая упряжь, как у брата-коня, не сдерживает твоих движений. Но внутри тебя самого не существует иного образа действия, кроме того, чтобы следовать за тем, кем ты выбран. Только вот за кем же – безымянный или поименованный – следуешь ты, неведомый ведомый?

Вот, кстати, вспомнилось. «А что, разве у меня есть выбор?» – любимый вопрос Туманцевой. Хотя для неё это вообще не звучало как вопрос. Тот (хотя бы) предполагает ответ, а упрёк не предполагает ничего, кроме обиды. Ей, кажется, самой неосознанно нравилась эта её позиция кредитора по отношению ко всей остальной Вселенной. А по отношению ко мне – не считая первого, может, полугода нашей супружеской жизни – Лена выступала с позиции, как это говорят, обманутого вкладчика. Что бы я ни предлагал, о чём бы ни просил её, завершая свою речь дипломатичным «согласна?», «что, разве у меня есть выбор?» – слышал я в ответ. Парадоксальным образом решать самой ей ничего не хотелось, однако любое моё решение вызывало в ней какое-то принципиальное отторжение, которое она маскировала своим смиренным что-разве-у-меня-есть-выбором. Этот парадокс, механизм её упрёка, лежал на поверхности, был совершенно очевиден, но она не могла в нём сознаться – ни мне, ни себе самой. Сначала я реагировал на такое раздражённо. Слово за слово – она включала режим скандала, тонкими иголками кололи сердце претензии и упрёки. Еленины и, да, мои. Мы мирились, конечно, более или менее легко, но все эти взаимные неудовлетворённости слово к слову, лист к листу сознание подшивало в свою воображаемую ведомость усталости. Потом – с мудростью, как мне казалось, зрелых лет (сколько нам было, четверть века, плюс-минус) – пытался найти какие-то компромиссы. Ну, скажем, любого рода бытовые выборы: что приготовить на ужин, какой посмотреть фильм, в какой на этой неделе пойти театр, какой именно сорт пельменей купить в магазине – всё это, хорошо, предоставлялось решать ей; вопросы же более серьёзные, раз уж они, куда денешься, раньше или позже возникали, оставались за мной. Так я предлагал. Или предлагал наоборот: серьёзные вопросы будут за ней, простые на мне – для меня не было в том абсолютно никакой разницы. Но ничего не помогало – ни разговоры, ни разъяснения, никакие попытки что-то изменить в способе отношения ко мне, в наших отношениях. Сменившая раздражение мудрость сменилась в свою очередь безразличием. Был пыл, да весь остыл.

– Хочешь, её назовём? – так спросила Вера.

– Я не знаю, – ответил я.

Ночью. Весь мой дневник – а ему девятнадцать лет завтра – это восхождение к одиночеству. И вместе с тем – восхождение ко множеству. От того меня, который делал первые записи в текстовом процессоре на подаренном отцом PowerBook G3, что осталось во мне сегодняшнем? То есть нет, не так. Что от меня сегодняшнего было тогда в том мальчике, ну, кроме имени? Из него я взялся или откуда? Не два ли разных человека живут под одним именем и по одному паспорту – один здесь, другой там, где до миллениума целых два года ещё впереди, и голова полна школьными какими-то заботами, размышлениями о природе мужчины и женщины, о грядущем столетии, и о мире новом, и о распределении счастливых билетиков… Даже почерк у этих двоих был бы, кажется, разным, если бы я писал от руки. (Было, испробовал я и такое дело, из соображений экспериментальных писал на первом курсе, но вскоре бросил, и одной тетради не заполнив теми заметками.)

Поначалу я обнаруживал в том способ закрепить всё, что удастся. Что-то вроде ежедневных отчётов: расписание сегодняшних уроков; прочитанные книги; кто, куда и с кем ходили, как сыграли в баскетбол. Покойный Бродский рассчитывал, что Бог сохраняет всё, но у четырнадцатилетнего мальчика нет ни веры Бродскому, ни надежды на Бога – приходится делать дело самому. Он старается приберечь любую мелочь, каждую монетку, чтобы в своём вознесённом над временем «потом», разложив перед внимательным внутренним зрением накопленные сокровища, колдовством воображения оживить каждого из множества тех себя и каждый тот день, в котором он бросил монетку наудачу и чтобы вернуться.

Память, перечитывая иногда свои записки, собирает меня, собирает всех меня, и с каждым годом нас приходит больше и больше на эти встречи. До какого предела может/будет множиться это число? Сейчас, мне кажется, нас становится так много, что некоторые из нас уже не узнают друг друга и, даже припомнив общее нам всем имя, смотрят с сомнением: «Откуда же я его знаю?..» Впрочем, возможно, это просто огненная вода Мартеля говорит в эту минуту моим голосом, водит моей рукой, касается подушечками пальцев клавиатуры, смайл.

Счастливые люди, полагаю, не ведут дневников. Протянутое изо дня в день описание этих самых дней всегда предполагает взгляд будущего себя-читателя; мы всякий раз вдвоём у монитора. А счастье живёт полнотой настоящего, ему дела нет до послезавтрашнего дня, тем более до послезавтрашнего года. У счастливых людей для разговора есть близкие сейчас, им нет никакой необходимости вести беседы с самим собой – через время или как угодно. В дни, когда я был счастлив, я ничего не писал в дневник (да и откуда бы я взял на это время, скажи). И от времени Веры не осталось ни одного слова, всё оно – как пробел между двумя другими словами, как лакуна – словно бы невидимо заключено в вечных своих границах между записью в день перед её приездом и записью следующего дня после того, как она уехала.

Спать, надо спать. Но иногда меня беспокоит сомнение: день, от которого не осталось записи, – был ли в нём я? Вот чего я по-настоящему боюсь, Алёша.

Вначале

Всё, всё вокруг безвидно и тщетно, и мрак над пропастью.

Только есть ли здесь кто-то? Хотя бы дух?

Тот, кто мог бы отражаться в воде?

Нет.

Темно.

Темно и гулко.

И чуть тревожно.

Из белого шума небытия проступают контуры действительности. Где я?

Идёшь в толпе, теряешься в ней, скользишь между частичками мозглого невского тумана, и тем не менее кажется, что всякий норовит заглянуть в лицо, спросить, наклонив голову влево: «Что? Как?»

А может, и наоборот: сам заглядываешь каждому проходящему в лицо, самоутешаясь, что кого-кого, а тебя-то никто не приметит, ибо кому и на кой ты сдался, только вот всё равно этот самый каждый проходящий перехватывает твой взгляд и как будто осуждающе припечатывает к стене.

А закроешь глаза – темно. Темно и гулко. И чуть тревожно.

Прислонился к надписи «Не прислоняться» и задремал на полминуты. С рёвом поезд вырвался на свободу – на следующую станцию. Кто-то коснулся плеча: выходите, мол? Сквозь сон страшно напугался. Повернулся, стал тыкать пальцем в дверь на уровне солнечного сплетения – мгновенно приобретённая привычка, во сне казалось, что ещё там и вокруг не родное метро, а тамошний трамвай, а значит, и на кнопку надо нажимать перед выходом. Но кнопка не нащупалась, а двери открылись сами. Машинально подался вперёд и стал озираться – что же за станция-то? Может, уже и выходить пора? Но нет. Вроде бы, нет. Вернулся в вагон.

А ну как это и вправду долг? Идиотская фраза. Порожняя пустота в вакууме – так Елена говорит, а если Елена говорит, то, значит, надо слушать. Либо должен, либо нет. Не взаправду нельзя быть должным. Да и вообще, к чему строить из себя героя, жертвенника? Либо да, либо нет. Сказал нет – гуляй смело, сказал что-то другое – не жужжи и разбирайся. Лёва не зря повторял, мол, в поговорке «взялся за гуж – не говори, что не дюж» скрыт огромный смысл, это, по сути, единственный пункт всеобщего кодекса чести.

Но в том-то и дело, что он ни за что не взялся. Помялся чуток, побормотал, да и свёл тему бог знает к чему, хотя первым делом хотелось заявить чуть ли не матом: батенька, да вы что, совсем, что ли, ополоумели? Но почему-то не заявил. Невнятные кивки и междометья – вот и весь итог беседы. Внешний итог. Сомнение-то этот не особо приятный старикашка посеял успешно, как выясняется. Судить надо по результату, постоянно напоминал Громов в те годы, когда они регулярно общались по разным делам. Результат всего – он, сразу после утомительного перелёта с пересадкой и сменой аэропорта в Москве, задуренный рабочими делами, терзаемый рядом предсказуемых желаний, прямиком из Пулково поехал к нему («До меня из Пулково очень близко. Я на Электросиле живу. Берите машину»), а теперь направляется, конечно, домой для удовлетворения всех этих нужд и потребностей, но думает-то о чём? О старикашке и о его предложении.

Там ощущение от толпы в общественном транспорте совсем другое. Во-первых, даже с базовым немецким почти ни черта не понимаешь, о чём они говорят. Хотя, судя по лицам и интонациям, о чём-то необременительном. А во-вторых, люди там ездят на короткие расстояния. Попутчики меняются быстро, не успеваешь к ним привыкнуть, не успеваешь почувствовать с ними противоестественное единение, не вырабатывается пресловутое чувство локтя, будь оно неладно. Не то что в Петербурге (и в Москве, конечно): если нет безумной давки и есть желание, можно придумать каждому биографию, с кем-то подружиться, кому-то врезать, а с кем-то и переспать. Давным-давно, ещё в студенчестве, он придумал смешную игру: представлял, может ли сосед по вагону метро быть его профессором. И с самых что ни на есть младых ногтей понимал, что смотреть надо на лицо и на глаза, а не на одежду. (Ныне покойный Вениамин Петрович одевался чуть ли не как бомж, и шапку зимой почему-то носил детскую, с помпончиком, но какой был взгляд!) Однако сейчас дико хотелось влиться в ту толпу, чтобы никто не смотрел и не анализировал его. Потому что нынче, кажется, его анализируют все – как нарочно.

Вдобавок кажется, что все – это никто; все – это один; все – это я. Пересаживаешься с линии на линию, заходишь в вагон, а там сидят те же люди, тот же я. Подходишь к эскалатору, а внизу в будке сидит я, который командует: «Стойте справа, проходите слева». А потом приходишь на работу, и какая-нибудь студенточка Юлечка просит сфотографироваться – у неё день рождения, ей хочется. Ну, что ж нет – фотографируемся. Она включает просмотр – понравилось. Смотришь сам. Юлечка в порядке, а рядом с ней кто? Какой-то очевидный не я. И общее у нас – только имя.

Ох, опять задремал. Скорее бы доехать.

У чемодана сломалось колёсико, приходится чуть ли не на горбу тащить. Неудобно. А плитку у метро наверняка пока не положили. Интересно, Фарида приедет? В тот раз она его ужасно раздражила, и она сама это заметила. Эх, Фарида-Фарида. Елена… Господи, текст, текст, как же я забыл, что обещал ещё в Кёльне написать и отправить Зайцеву – хотя почему он не напомнил? В холодильнике, кажется, что-то есть, пельмени точно – первая хорошая новость за сегодня. Летать люблю, но чуток надоело, четыре перелёта за три дня, а ведь недавно был Челябинск, и потом что-то угрожает.

О, чудо: пора выходить. Эскалатор. Люди. Смотрят.

Слава Яхве – от метро до дома пять минут энергичным шагом. Надо поднатужиться и прибавить шагу. Ходу, Казимирович.

Вот приду домой, ка-ак лягу и просто отключусь. Разденусь, даже мыться сразу не буду, бухнусь в постель и всё. Главное – отключить мобильник. Не забыть!

Много лет назад удалось обнаружить странную закономерность: если не удаётся заснуть в первую минуту, надо лечь на удобный бок и начать думать о женщинах. Сон приходит мгновенно – метод срабатывает абсолютно всегда. Так что бессонницей мучиться не будет.

Ну, слава Богу, добрался. Одежду долой. Лёг. Устроился. Вспомнил Фариду.

И вдруг кое-что удумал – странное, удивительное, беспримерное. И вскочил как ужаленный, одним движением руки сбросив уже готовый навалиться тёмный всепоглощающий шум, как будто вынырнул на поверхность, отцепившись от смертельной коряги. И подбежал к чемодану, как дети не бегут к тяте, сообщая очевидную новость. И достал из него ноутбук, и поставил его на кровать, и открыл его, а сам сел на пол, неощутимо ощущая голыми ягодицами прохладу унылого линолеума. И начал, как оглашенный, бить по клавишам, впервые в жизни не обращая внимания на красную истерику Ворда, подчёркивающего буквально каждое слово. И продолжалось это невесть сколько, хотя и получило свой конец, когда сбилось и второе дыхание, и третье, и все остальные. И тогда просто поставил ноутбук на пол. И заснул он сорока двух лет и ровно пяти месяцев. И успокоили его мысли и как будто сами положили его под одеяло.

Второе

Вчера лёг за полночь. (И не знаю, как написать: вчера? Или сегодня? Сегодня так себе вяжется с прошедшим временем грамматики, вчера – с календарём и свидетельскими показаниями всех часов в доме, лёг-то я после полуночи. Всё-таки, наверное, остановлюсь на сегодня. И зря, кстати. Не в смысле зря, что выбрал написать сегодня, а что сегодня спать лёг. Чтобы хорошо проснуться, никогда не ложись ко сну сегодня, всегда ложись спать вчера. Если бы в детстве у меня была старушка-няня, она именно так меня бы учила, и весь мой жизненный опыт подтверждал бы её народную мудрость и глубинную простую правоту.)

Лёг за полночь, и снилось, что искал в Библиотеке книгу на этот день. Пришёл утром совсем рано, едва ли не минута в минуту к открытию, и в читальном зале не было ещё вообще никого, так что в тишине слышно, как гудят лампы дневного света, и одна – над столиком у дальней стены во втором ряду – потрескивает и мигает и никак не может разгореться.

И вот я стою внутри этого спокойного света, и низкого чуть слышного гудения, и далёкого потрескивания одной непокорной разряду люминесцентной лампы, стою у стойки выдачи, и никого за ней нет. Я раз и через минуту другой нажимаю на кнопку вызова, от которой идёт сигнал в комнату библиотекарей за дверью, не знаю, что уж у них там, лампочка загорается или звенит звонок, но никто ко мне не выходит и за дверью не слышно ни звука. Тогда я обхожу стойку, приоткрываю дверь к ним и вопросительно говорю: «Доброе утро?» Молчание, нет, оказывается, тишина, ведь молчит кто-то, а в небольшой комнате никого нет. Пахнет растворимым кофе, я вижу, что на столе стоит кружка, над которой поднимается пар, сейчас август, и, значит, кипяток налили совсем недавно, едва ли не только что, но? Я выхожу обратно в зал. Соседняя дверь в хранение, она тоже не заперта. Захожу и несколько громче спрашиваю: «Доброе утро?»

Я иду между очень высокими стеллажами и не знаю, как бы мне самому найти мою книгу на этот день. Не у кого спросить совета, я здесь совершенно один, не считая сотен тысяч книг и расставленных тут и там ламп и стремянок. Вероятно, мне надо вернуться к началу и попытаться найти, что мне нужно, по карточкам в каталоге. Но возвращаться кажется почему-то капитуляцией. Да и если число карточек равно числу книг – поиск среди них не будет проще, чем здесь. В одном из проходов между стеллажами, я вижу, стоит Вера и листает какую-то книгу. Время – конец девяностых, не позже, и Вере здесь должно быть не больше семи-восьми лет, младшие классы, с бантами и косичками, но она почему-то та самая, девятнадцатилетняя, из Петербурга нашего счастья. Я прокладываю свой путь между стеллажами, поворачивая, когда дохожу до дальнего конца, как в «Змейке» на своей Nokia 3210, только не удлиняясь, а наоборот становясь всё меньше и меньше с каждым поворотом. И стеллажи вокруг меня всё выше, к верхним полкам проложены лифты, и мне кажется, что я блуждаю по огромному мегаполису книжных небоскрёбов, но, сколько бы ни было в нём книг, моей среди них не будет.

К шагу шаг, я начинаю понимать, какая именно книга мне нужна, не просто книга на этот день, та книга, которую я ищу здесь, – она и есть мой этот день. Я хочу успеть прочитать её, потому что в ней, как в бэкапе, завтра было записано и сохранено наступающее сегодня.

Да, добро пожаловать во второе августа, друзья мои!

Другие дни, другие сны.

Сейчас, в своём августе, я просыпаюсь и не знаю, нашёл ли я себе книгу, которую искал всю ночь (или последние несколько минут перед пробуждением?)… Есть у меня теперь день до самой своей полуночи или нет? «Человек есть мера всем вещам: существованию существующих и несуществованию несуществующих. А раз так, моё сознание определяет твоё бытие», – кто мне так сказал: фракиец Протагор из Абдер или смолянка Вера?.. Хороший повар готовит вопросы, а не ответы – вот это совершенно точно сказал Белкин, при работе над введением мы с ним как раз долго обсуждали лекции Мамардашвили о древней греческой философии, и взгляды наши с Борис Палычем на Протагора и софистику оказались чуть ли не впервые диаметрально противоположными. Что ж, во всяком случае, судя по количеству вопросительных знаков, мне с закрытыми глазами и связанными за спиной руками можно устраиваться шефом в любое заведение, освящённое заветным сиянием мишленовских звёзд, смайл.

Человек есть мера всем вещам. По скудоумию, что ли, своему я совершенно не вижу здесь ответа. Из раза в раз возвращаюсь к этим словам и пытаюсь дотянуться туда, через два с половиной тысячелетия, пытаюсь понять мысль своего бородатого, голубоглазого и русоволосого фракийского наставника. Только ли человек наделяет вещи существованием? Без него всё вокруг просто тёмный сгусток материи? Обычно слова Протагора принято сводить к сенсуализму, субъективному идеализму какому-нибудь, забывая совершенно, что он мыслит и говорит не себя-человека, и не этого человека (тебя, меня, Б. П. Белкина, Лену Туманцеву, Близнецова, Веру Хацкевич – никого одного из нас), а человека вообще. Что именно существование в мире человеческого сознания пробуждает бытие и определяет ему форму, сказал бы грек, как утреннее солнце пробуждает к жизни тёмные глубины ночного леса.

Всем вещам есть мера – человек. Но где границы самого человека, что «пробуждает его бытие и определяет ему форму»? С одной стороны, понятно, человек физически ограничен в пространстве пределами своего тела, заключён в нём навсегда от своего начала и до конца своих дней. Со стороны другой, сознание, заключённое в этом теле, – победа человека над собственными пространственными границами. Я закрываю глаза (перестаю набирать слова, останавливаюсь и закрываю глаза – чтобы быть до конца честным), и поднимаюсь над собой, и гляжу с закрытыми глазами, зорче зрячих, на свой город с высоты Александровской колонны, я вижу, как там, внизу, мы с Верой идём через ночную Дворцовую, на которой играет одинокий саксофонист. Мы останавливаемся, чтобы слушать растекающееся вокруг нас время. Да, музыка – это и есть время в чистом виде, беспримесное время, от которого ничто не отвлекает. Которому не мешает присутствие пространства и материи.

На последний мой день рождения мы сидели вечером с Близнецовым, разговаривали за принесённым им ноль-семь Курвуазье ВС и играли в шахматы под негромкое пение – плач ли, причет ли – Сезарии Эворы. Сашин отец всю жизнь проработал на шахматном заводе, и с детских лет у меня остались несколько подаренных им вот на такие же мои именины коллекционных наборов. У Близнецова постоянно звонил служебный сотовый, он сначала отвечал, потом поставил на режим «не беспокоить», потом и вовсе выключил его.

– Потому что, – сказал с улыбкой, – всё равно знаю, что там внутри этого «не беспокоить» звонят, и беспокоюсь только хуже.

Я, в общем, из солидарности выключил свой, потому что все немногие, кому было хоть какое дело, мне в тот короткий ноябрьский день уже позвонили и написали.

– В век всеобщей цифровой коммуникации, – говорю, – мы с тобой, Сашка, теперь для всего остального мира и всего прогрессивного человечества умерли. Полный офлайн по нынешним временам означает отсутствие всякого нашего присутствия в мире, то есть виртуальную смерть.

Он в ту минуту раздумывал, как ему бы спасти своего короля от острых кинжальных атак чёрных слонов. Отвлёкся и как-то очень вдруг серьёзно взглянул на меня:

– Мне тут показалось ночью на той неделе… как это бывает, когда умираешь.

– Как? – спросил я.

– Вот смотри, – он огляделся. – Ты можешь подняться сейчас, вытянуть руку вверх и, поскольку ты есть дылда, достать до плафона, легко, влево, да, туда. Ну, может, на цыпочки надо будет привстать, неважно. Можешь сделать шаг и дотянуться до своих шкафов, книгу взять, скажем. А смерть – это когда ты становишься таким маленьким, что не можешь дотянуться.

– До чего?

– Ни до чего, – сказал Близнецов. – Вообще. Даже до самого себя.

Имена

Вот имена людей, которые оставили след в жизни Белкина, каждый со своим отпечатком: Лев Аронов, Вениамин Громов, Дан Даркман, Семён Баранчук.

И вроде бы мало – к сорока двум-то годам, но с другой стороны и немало, при условии, что эти люди оставили не просто след, а каждый чуть ли не колею.

Проснувшись утром, он вдруг стал их всех вспоминать. Кто как возник в его жизни.

Аронов Белкина лечил. Останавливал кровотечение. Однажды в юности Белкину дали на улице в морду – как случается, просто так, без основания. И дали успешно: выбили зуб. Ну, леший бы с ним, с зубом, но вот кровотечение никак не останавливалось: час, два, три… Пришлось вызывать скорую. Ещё часа через два оказался в больнице. Пришёл один врач, осмотрел и хмыкнул, мол, что притворяешься, ничего у тебя нет, всё зажило. Белкин удивился, сходил в уборную – и правда, вроде затянулось. Прополоскал рот – вышла чистая вода. Но стоило только выйти за двери больницы, снова началось кровотечение – как будто и не прекращалось. Он вернулся. Врач на приёме, равнодушная толстуха, отказалась его снова принимать, мол, вас только что выписали, если хотите снова, вызывайте заново скорую. А кровь-то не унималась. «Ну, я могу вас оформить за деньги», – великодушно предложила женщина. Белкин от такого беспримерного вымогательства растерялся и согласился. Толстуха позвонила по телефону, явился новый врач. Высоченный – ровно двести один сантиметр, как он потом сам рассказал. Брюнет. Все семитские черты отразились в его лице. Совсем молодой, хотя вроде лет на пять (впоследствии выяснилось: на восемь) старше. «Лев Глебович», – отрекомендовался врач. Он повёл Белкина в кабинет, где велел тому сесть, а сам достал какую-то жидкость. И поднял Аронов стакан, и велел Белкину выпить эту жидкость, и почувствовал Белкин, как кровь во рту сама собой потеряла плотность и вкус и обернулась водой.

Они дружили лет семнадцать-восемнадцать, часто встречались, обсуждая то работу, то спорт, то женщин, то музыку, но в итоге разошлись на почве политики. Да не просто разошлись, а расскандалились вдрызг – однократно и навсегда.

Елена не успела познакомиться с Ароновым, а о безвременном завершении дружбы, которое случилось уже при ней, Белкин почему-то умолчал. Однажды, не так давно, когда после роковой ссоры прошло несколько лет, Белкин поведал ей печальную историю. «Тебя же до сих пор не отпустило», – заметила она.

Вениамин Петрович Громов преподавал историю зарубежной литературы на его отделении. Предмет совершенно излишний, как думалось Белкину. Да и сам Вениамин Петрович поначалу не казался приятным человеком – всегда очень бедно одевавшийся, подчас забывавший дома вставную челюсть, рассказывавший по бумажке, он, скорее, вызывал чувство юношеской жалости. Если бы в те годы существовал Интернет, конечно, студенты относились бы к Громову совсем по-другому – потому что все бы знали, кто он и что он (а был он о-го-го, одним из ведущих структуралистов – Господи, ещё бы кто-нибудь из них тогда знал, что есть структурализм). Однажды Белкин и Вениамин Петрович столкнулись на выходе из института – и синхронно охнули, потому что на улице лил библейский дождь, а зонты они оба презирали. В тот день обычно приветливый Громов на лекции просто-таки наорал на всех, а досталось больше остальных как раз Белкину – и лишь потому, что он сидел ближе. Вениамину Петровичу не понравилось, что в аудитории было слишком, по его мнению, шумно. Ну, плохое настроение, со всяким может случиться. Постояли они, посмотрели друг на друга – да и пошли вместе под водную стихию. А вскоре и град припустил, да крупный, огромаднейший просто. И смотрел Белкин на преподавателя, и видел, что тот страдает от градин куда сильнее, а в глазах Вениамина виделось чуть ли не пламя, но никак не мог Белкин уловить, пламя ли это или просто отблеск фонаря, зачем-то не погашенного ранним утром? «А вы знаете, Боря, я зря закричал. Тем более на вас. Просто понимаете, компьютер сломался дома, починить некому. И мама болеет сильно», – сказал Громов. Белкин удивился: Вениамину было уже точно за пятьдесят (а на самом деле под шестьдесят), и вдруг – мама. «Просто казнь какая-то», – добавил Громов. Белкин снова посмотрел на него. И показалось ему, что град сбил с преподавателя волосы, очки, выбил глаза, оставшиеся зубы, всё, что составляло его нутро, и все мысли выбил град, и все чувства, и инстинкты поломал.

«But I can try to help you with the computer», – солидно заметил юный Белкин. Ему нравилось играть в девятнадцатый век и переходить на другой язык, а Громов английским точно владел, Белкин знал. «Правда? Indeed?» – обрадовался Громов и снова обрёл черты. И на следующей лекции от щедрот отпустил студентов пораньше.

Много лет, очень много лет подряд забегал Белкин к Вениамину Петровичу в его маленькую двушку недалеко от Финбана (а иногда и сам Громов навещал бывшего студента). Немного помогал с компьютером – в меру знаний. Но никогда они не обсуждали что-то личное. В основном книжки, собственные публикации, но иногда и политику (в отличие от Аронова, здесь царило согласие), здоровье, родителей, студентов, даже спорт – будучи коренным ленинградцем, Громов в футболе зачем-то болел за какую-то московскую ерунду. И смерть, постигшая Громова на ровном месте лет пять назад, отозвалась в Белкине невыносимо острой тоской – тоской, которую он мог разделить с единственным человеком, с Еленой.

Дан Даркман – американец. Году приблизительно в девяносто четвёртом они вместе летели из Франкфурта в Москву. Белкин через столицу возвращался с конференции каких-то молодых учёных (странно, но тогдашняя деятельность напрочь выветрилась из головы, он бы смог описать, чем тогда занимался, лишь весьма приблизительно). Мероприятие проходило в Страсбурге, а ближайший к нему аэропорт, откуда в те годы можно было улететь в Россию, хоть и не в Питер, – как раз франкфуртский. Даркман летел из Америки – и не просто в Россию, а ни много ни мало на Сахалин, работал там. Прекрасно говоривший по-русски, Дан оказался чуть ли не самым лёгким человеком в жизни Белкина. Наверное, больше всего на это влияли деньги: они водились у Даркмана в невообразимом количестве, зарабатывал он на острове просто баснословно. Настолько, что он много раз прилетал из Южно-Сахалинска в Петербург просто так, поболтаться и поболтать с Белкиным, освежить старые интрижки и организовать (за пару дней) десяток новых. Именно Дан, сам того не зная, научил Белкина относиться к свиданиям и отношениям по-своему, по-даркмановски. Белкин-то рефлексировал каждую встречу и почти каждый разговор, а Даркман в каждом случае демонстрировал потрясающую беззаботность и даже хамство, впрочем, хамство вполне себе чарующее. И, похоже, Дан просто не догадывался, что может быть как-то иначе.

А тогда, в самолёте из Франкфурта, Даркман и Белкин сидели на одном ряду. Они спокойно летели, и вдруг приключилось неожиданное: во всём салоне погас свет. Сломалось освещение салона, не более, но выяснилось это отнюдь не сразу. Тьма, окутавшая всех их, была необычайной: густой и плотной, и стояла она, как показалось, три дня (хоть на самом деле не более трёх минут). Казалось, что тьму можно потрогать. А всяких-разных гаджетов, чтобы своими силами рассеять темноту, пока не существовало. Тьма сгущалась, сковывая движения замерших пассажиров, никто не мог шевельнуться, и никто не вставал с места своего, у всех же людей на земле свет был, и это хорошо видно было с высоты. Нелепая мысль заползла в голову Белкина: а готов ли он, к примеру, в случае авиакатастрофы остаться сам в живых, но с гарантированной гибелью прочих пассажиров, пилотов, бортпроводниц? И почему-то ответил тут же сам себе Белкин, что нет, какое-то странное спасение получится, пусть уж спасутся все, ведь никто из летящих не может быть избранной жертвой, хотя, доколе не окажешься в падении, не узнаешь, чтó надо принести в жертву. И сказал Белкин непонятно кому, что не оставит он попутчиков своих, и зажёгся через несколько минут свет, и приземлились они через час без затруднения малейшего.

А ещё был Семён Баранчук. Но тот оставил странный след в жизни: через свою жену Полину. Так что по большому счёту самого Семёна не следовало причислять к тем самым. Но без него не случилась бы Полина. А Полину включать в список вообще стыдно. Белкин и Баранчук поначалу жили в одном доме и регулярно здоровались у лифта. Здоровались, но особо не разговаривали – не о чем, подходящих тем для бесед не подворачивалось. А потом он женился, найдя семейное счастье где-то в Ленобласти, в Волхове, что ли. Привёз жену, она исправно забеременела, и вдруг случилось очень и очень страшное: сразу после рождения что-то произошло с их первенцем, им казалось, что сам Господь поразил младенца. Белкин, о ту пору лет пятнадцати, просто подвернулся им под руку: Семён с Полиной стояли у лифта и чуть ли не вдвоём плакали. Белкин стал расспрашивать – выяснилось, что первенцу нужен постоянный присмотр, больше чем на минуту нельзя оставлять его без внимания – может резко начаться удушье или что-то вроде того. Полина остаётся прикованной к дому. Семёну надо работать. Но порой нужно что-то срочно – в магазин сходить, мусор вынести, помыть чашку. Белкин вызвался помогать. Он каждый день после школы раза по три-четыре поднимался к Полине на седьмой этаж и спрашивал, надо ли ей что-то. Иногда было надо, иногда нет. Но каждый раз Белкин подходил к кроватке и смотрел на баранчуковского первенца. Он почти всегда спал, и по виду младенца никто бы не сказал, что ему грозит такая опасность. А ещё юный Белкин испытывал умопомрачительное влечение к Полине, но совершенно не знал, ни как его выразить, ни что с ним делать, когда он оставался в одиночестве в своей комнате. Белкин молча стоял, смотрел на спящего первенца и вдыхал запах испачканного неизбежным детским присутствием халата Полины. И Белкину, конечно, казалось, что такие мгновения длятся неисчислимо долго.

А однажды поздно вечером Белкина сокрушила мысль, и он обратился к Богу (Белкин взмолился, но он сам тогда этого не знал): «Помоги всем первенцам в нашем городе, всем, от и до, чтобы никто не болел». Что было далее, Белкин плохо помнил. Но всё организовалось так, что первенец Семёна и Полины выздоровел, сам Белкин вскоре после школы переехал, а в эпоху Интернета не испытывал никакого желания не только находить их, но и искать. И с чувством брезгливого самоуничижения, постыдного удовольствия вспоминал подчас Полину – идиотский халат её, непрокрашенные корни волос, вечно грязные пятки из-за хождения босиком и нежнейшую, чистейшую, медовую – безо всякого внешнего воздействия – кожу. У Елены такая же, только лучше. Но она о том не знает.

…Хотел Белкин в тот же час, как проснулся, выйти из дома своего и пойти к Елене, но не мог, потому что стояло над домом облако, и благодать очевидного происхождения наполняла его сердце – а ночью вспыхнул огонь в нём, и вдруг устрашился Белкин, что огонь этот виден не только ему, а всему дому, и виден был во всё недавнее путешествие его.

Третье

То, на что я наступил, возвращаясь домой, прежде было птицей. Прежде чем её раздавила машина, разодрала кошка, или, не знаю уж, что там с ней случилось. Переходил себе через дорогу в переулке с двумя большими пакетами припасов из «Дикси», и то ли я загляделся, то ли задумался, то ли что – вдруг почувствовал под ногой вместо привычной твёрдости асфальта отвратительно мягкое. Раньше это мягкое было, воображение дорисует, птичкой-невеличкой, щебетавшей себе по утрам в сквере под чьим-нибудь окошком (створка окна приоткрыта, чуть колышется за ней кружевной тюль от прозрачного ветерка или от прикосновений солнечного света), а теперь осталось сухим комком перьев, скреплённым какими-то жуткими жилками и запёкшейся кровью. Чёрт, у дворников выходной, что ли, был этим утром?

Вера, как забудешь, очень любила кошек, ми-ми-ми, вся эта патологическая айлурофилия… Видела она когда-нибудь, интересно, что милая эта киса оставляет от птицы?

Впрочем, может статься, напрасно я тут грешил на кошачье племя, и судьба этой птички-невелички решилась, например, бампером и колесом пролетавшего по переулку автомобиля. И что, многое ли остаётся от птичьей жизни, от упругого воздуха, крыльев, высоты, листвы и пения?.. Сгусток разорванной плоти и перьев валяется у поребрика. Вот чтобы случайному шагу моему вляпаться в эти подсохшие останки.

Подумалось ещё: что такое есть птица для слепца, незрячего от рождения? Только чистое пение, которое не имеет ни зримого начала, ни подобного отталкивающего конца. Для него нет нашей привычной телесности птицы, тёплой и живой оболочки звука. Содержание отделено от ограничивающей его формы, от всей этой физиологии и орнитологии, и дано в своём совершенном и бесконечном виде – переполненным щебетом, чириканием, трелями, стрекотом, утренним воздухом летнего сквера или Летнего сада… И когда этот воздух чуть поворачивается, и один из голосов исчезает из слуха – он не становится останками, от него не остаётся никакого следа, ничего, даже пустоты.

У Демидова моста мужчина и девушка (подруга ему? или дочь? – мне показалось возможным и то, и другое) обнимались, смеялись и делали селфи. Странное дело, что именно здесь; обычно для такого выбирают чуть дальше по каналу Банковский мост с его грифонами и прекрасной перспективой в сторону Казанского собора и Спаса-на-Крови.

Уголком улыбки коснувшись чужого фотосчастья, я свернул к себе со своими пакетами, то и дело на ходу инстинктивно поглядывая под ноги.

Доступность цифрового хранения огромных объемов информации породила в современном человеке какую-то странную страсть к запечатлению и повторению. Возможность создать и сохранить копию жизни – как фото, видеозапись, репост, и проч., и проч., и проч. – создаёт иллюзию возможности её, жизнь, воспроизвести. А когда захочется – нажать паузу, отмотать, пересмотреть… Число персонажей, которые на любого рода шоу – концертах, демонстрациях, массовых гуляниях, фейерверках, фестивалях, футбольных и прочих матчах – снимают, а не смотрят, растёт с каждым разом, как я за этим наблюдаю. Остановить мгновение, сберечь – как нам кажется, навсегда – ускользающее, одноразовое настоящее – вот что стоит за всеми этими попытками.

Близнецов, скажем, не любил ни фотографироваться, ни фотографировать. Сколько у меня осталось его фотографий? Одна, две, и те едва ли не студенческих времён. «Со мной всегда только одна камера, вот тут, – говорил он, прикладывая ладонь к груди. – Самая лучшая оптика, экспозиция, естественные цвета и стабилизация изображения». И вместе с тем, это тот же самый человек, что написал прекрасное «Двенадцать фрагментов ископаемой жизни моей от фирмы Кодак»… Саша, впрочем, – вообще одна большая флуктуация.

Здесь мы ведём речь не о повторяемости истории, не о вечном возвращении, концепции временных циклов или Уроборосе, змее, пожирающем свой хвост в бесконечной цепи неразрывно переходящих одно в другое рождения и смерти, творения и распада. Об этом обо всём разговор иной, и с такими глубинными мифологическими структурами имеет мало общего (вернее сказать – ничего) маленькое частное желание современного человека закрепить себя во времени. О, нет, не подумай, друг мой, что я говорю о современном человеке с какой-то иронией или, упаси меня, с презрением. Я его, маленького интерактивного человека со всеми маленькими человеческими желаниями, люблю всем сердцем, как и человека любого времени – от которого «современный» отличается, в сущности, только тем, что не выпускает из рук свой смартфон.

Житель классических Афин, идущий в шумной толпе вместе с согражданами на юго-восточный склон Акрополя в дни Великих Дионисий или Леней, знал, что в приготовленном для него на сегодня в театре состязании трёх поэтов, трёх хорегов и их хоров ни одна из трагедий не была показана никогда прежде и не повторится больше никогда. Что увиденное он видит лишь однажды и – вне зависимости от того, насколько прекрасным оно окажется, – никогда не будет дано к нему вернуться. Эта неповторимость и уникальность каждого представления – а за его пределами каждого дня и каждого события вообще – и породили, собственно, представление о человеческой истории как о разворачивающейся во времени последовательности неповторимых событий.

Житель же современного Петербурга, купив билет в театр или кинематограф, на выставку или ещё куда, знает, что по его желанию шоу может повториться для него множество раз. Я и сам, к слову сказать, четырежды один (и с Верой однажды, да) смотрел «Дядю Ваню» с прекрасными Курышевым и Раппопорт в Малом драматическом.

Любой фильм, матч, спектакль, концерт в наше время можно неограниченно смотреть и пересматривать в записи. REPEAT – вот совершенный девиз нашего времени, в котором всякая минута утрачивает свою одноразовую неповторимость. Стремление к сохранению – сначала только самых важных событий в жизни (сколько было фотографических карточек у наших пра- или прапрадедов, несколько штук, десяток-полтора на всю жизнь?..); потом, в поколениях дедов и отцов, – всё большего и большего числа быстрокрылых бабочек-мгновений настоящего (лепидоптерофилия – так оно называется, подскажет Гугл); а нынче уже едва ли не каждого похода с друзьями-подружками в кафе (десятки фото), в музей или театр (десятки плюс видео), поездки в отпуск (сотни и тысячи!) – это стремление к сохранению всего подряд, безотборочно каждого из ломких лепестков мумифицированного времени, в действительности обесценивает совершающееся вокруг, переводя участника и соучастника жизни в позицию наблюдателя. Человек смотрит на мир через видоискатель и видит только вид, в котором он находится снаружи, а не внутри себя.

«Ладно, – напишет мне читательный вниматель этого воображаемого блога. – А в чём же тогда разница между вот такой повальной, как ты пишешь, страстью к визуальному сохранению происходящего времени и твоим собственным дневником? Ты видишь остатки смысла в том, чтобы записывать свои дни один за другим, так почему ты отказываешь в смысле и ценности тому, чтобы сохранять день в картинке, а не в слове? Какая разница, что именно ты пришпиливаешь булавкой к листу?»

Кажется, никакой. Да, никакой, кажется.

Но если присмотреться, как в журнальном ребусе из детства «Найди десять отличий», одно отличие нам с тобой, возможно, удастся обнаружить.

Сегодня мы всерьёз близки к тому, чтобы всё, происходящее в пределах двух с половиной миров постиндустриального (сиречь информационного) общества, вообще всё происходящее записывалось камерами наблюдения на перекрёстках, улицах, в переулках, во дворах и подъездах, автомобильными видеорегистраторами, камерами на квадрокоптерах, улучшающейся с каждым годом оптикой мобильных девайсов.

Однако весь этот бурлящий и переполняющий каналы фото- и видеопоток сохраняет только наружную оболочку, восковой слепок, внешность времени, но не его внутреннюю жизнь. И, да, сны – вот что не может никакая из камер записать, сохранить, воспроизвести.

И воззвал

И позвонил Белкину неизвестный, и сказал ему из своего небытия: Борис Павлович, хотите ли вы оказать величайшую услугу Господу?

Белкин перепугался преизрядно. Он только-только вышел из аэропорта, весь в мыслях о чём угодно, кроме как об окружающих обстоятельствах. Белкин даже забыл, что вообще существует ещё что-то, помимо его дум. И вдруг – телефонный звонок с неизвестного номера. Ну, это только у Елены хватает совести не отвечать, она же такая, Елена-то, рыжая, крепкая, наглая, даром что моложе. А сам Белкин никогда не успевал отключить рефлексы – то есть не сдвигать сразу стрелку звонка вправо, а сперва подумать, нужен ли ему чей-то звонок. Вот и ныне.

– Здравствуйте. Борис Павлович?

– Да, слушаю вас.

– Меня зовут Владимир Воловски́х. Я отец одного из ваших бывших студентов.

– Чем могу помочь?

– Борис Павлович, хотите ли вы оказать величайшую услугу Господу?

Борис Павлович немного струхнул – он не то чтобы боялся странных людей, говорящих полную белиберду, но странные люди, говорящие полную белиберду, вдобавок знающие его имя-отчество и номер телефона… Чуть тревожно.

– Извините, я вас не понимаю.

– Это вы меня извините. Я не с того конца зашёл. Знаете, случилось несчастье: у меня пропал сын. Ваш студент. Бывший.

– Вашему горю я очень сочувствую, – оттарабанил Белкин как по вызубренному. Ему стало легче и чуть веселее.

– Спасибо. И вот мне нужна помощь. Ваша помощь.

– Это не исключено, но как же я могу… э-э…

– Борис Павлович, я не могу такое обсуждать по телефону. Всякое бывает. Лучше лично. Как вам?

– Мне? Да откуда я знаю, как мне. Я только что из Кёльна прилетел, понимаете?

– Понимаю. Я потому и не звонил вам раньше. Не хотел вас тревожить в командировке. И роуминг у вас, наверное, дорогой.

– Недешёвый.

– Но сейчас я точно знал, что вы приземлились, и сразу же стал звонить.

– И что вы хотите? – Белкин не обратил внимания на подозрительное всеведение собеседника.

– Поговорить с вами.

– Когда?

– А вот сразу и поезжайте ко мне.

– Сразу?!

– До меня из Пулково очень близко. Я на Электросиле живу. Берите машину. Я вас встречу внизу и заплачý за такси. А домой вас потом водитель отвезёт.

«Я есть я плюс мои обстоятельства», – пронеслось в голове Белкина.

– Ну-у… Теоретически это возможно. Хотя я весьма устал.

– Хотите, оформим как консультацию. Я вам дам денег. Время не потеряете.

– Что-о?! Нет уж. Оформлять мы ничего не будем. Я лучше домой поеду. На метро.

– Борис Павлович, я не сумасшедший. Просто мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, откликнитесь.

– Коли так складываются обстоятельства… Только скажите свой полный адрес. Заранее. Чтобы не получилось так…

– Как?

– Ну, помните – «И дорога-ая не узна-ает».

– Вы серьёзно?

– Да. Без этого я не поеду. Фамилию вашу я запомнил, номер определился. Так что, сажусь в такси?..

…Спустя полтора часа Белкин вышел из дома Воловских – целый и невредимый, но ещё более утомлённый и окончательно потерянный. Из стоящей у подъезда машины окликнули: «Борис Павлович, едем?»

Но тот не ответил. Он просто не слышал слов водителя, а о том, что его в принципе должны куда-то везти, он благополучно забыл. Водитель быстро поднёс трубку к уху, буркнул пару слов, помолчал, слушая, а затем снова углубился в телефон.

Белкин шёл и шёл, толкая свой глупый чемодан, не понимая, кто он и что он.

«Допустим, допустим, всё это возможно, – по давней привычке вслух, но очень тихо бормотал Белкин, – но ведь надо найти какой-то подход, способ, что-то придумать, от чего-то оттолкнуться».

«Мои правила. Я так и сказал, мои правила. А какие у меня правила? Ну, брат, у меня правила вот какие: честность и основательность. Эх, – Белкин основательно выматерился, – вот встрял, и что ж теперь делать? Носки стирать, вот что».

Он очнулся, едва не врезавшись в какого-то мимоходца, и понял, что отмахал чуть ли не триста метров лишних – вход в метро остался сзади.

Правильно ли он поступил? Может, стоит переменить решение? Нет. Не должно разбирать, хорошее ли то, или худое, и не должно заменять его.

Четвёртое

Что я вспомнил утром, пока кофе-машина молола для меня свежую порцию арабики: ровно одиннадцать лет назад была наша с Леной свадьба. Мы подали заявление в тот же день, когда получили дипломы, сразу с Васильевского, как были, поехали с ней в ЗАГС на Фурштатскую, оформили письменно и собственноручно наше взаимное добровольное согласие на вступление в законный брак, подтверждая отсутствие обстоятельств, препятствующих его заключению, а потом пили вдвоём мартини в дальнем уголку Таврического сада, откуда нас – уже совсем вечером, пьяных и счастливых – забрал Вадик и отвёз домой.

«Несколькими годами ранее», как написал бы автор этого сценария, дождливым, промозглым, продуваемым ветрами всех четырёх сторон света днём в конце сентября второго курса часов около шести захожу я в любимый «Чай и книгочей» на Фонтанке. Я навещаю его не реже двух раз в месяц, возвращаясь обычно домой с охапкой новых и старых книг (в «ЧиКе» рядом с чайными столиками есть два стеллажа для букинистических изданий), и в тот вечер спускаюсь из ливня, и ветра, и почти касающейся крыш облачности по ступенькам в их уютный и тёплый подвал, в эти декорации книжного рая, стряхиваю за дверью зонт, чтобы пристроить его на вешалке у входа, расстёгиваю верхние пуговицы плаща и уже поворачиваюсь направо по доброй традиции раскланяться с Эльвирой Ильиничной. Однако вместо неё за столиком кассы, вот сюрприз, сидит моя рыжеволосая однокурсница Лена, кажется, Туманцева, из параллельной тринадцатой группы.

Она смотрит на меня очень внимательно, без никакой улыбки, если только едва-едва в самых уголках глаз. И больше никого, ни души в обеих комнатах этого подвальчика нет, и слышно, как снаружи по козырьку над окошком выстукивает стаккато не знающий милости и усталости дождь.

– Ух ты, – говорю я, – привет! Ты здесь работаешь теперь?

– Пока подменяю, вторую неделю, – отвечает моя однокурсница. – Но, может статься, скоро, да, буду всё время работать. Льёт сегодня, конечно… А я вот зонтик свой с утра забыла.

Она предлагает горячего чаю, но я зачем-то сразу отказываюсь. Мы разговариваем, в то время как я перебираю лежащие около кассы книжные новинки, и Лена, приехавшая поступать на наш филфак с края земли, из Большого Камня – что в сотне километров от Владивостока, рассказывает, что дома у неё осталась одна бабушка (я деликатно не любопытствую, что с родителями, и узнáю об этом очень ещё нескоро), денег с самого начала едва хватало платить за комнату, и она с первого курса во второй половине дня после учёбы работает – почти год в «Евразии» на Пироговской набережной, там неплохо, в общем-то, только очень выматывает и смена допоздна, а неделю где-то назад добрая тётушка-соседка по площадке и подруга Лениной домашней хозяйки – удивительным образом оказавшаяся этой самой моей Эльвирой Ильиничной, владелицей «Чая и книгочея» – спросила, нет ли у Лены, желания и времени поработать в книжном магазинчике. У Эльвиры Ильиничны тяжело заболел старик отец, ему нужен теперь постоянный уход, и времени ей самой сидеть круглыми днями в своём магазине почти не остаётся. Брать человека с улицы она опасалась, и подруга-соседка удачно посоветовала ей в помощь свою молодую и очень, кажется, ответственную квартирантку. Несмотря на небольшую потерю в деньгах, удобнее это оказалось и для Лены – новая работа гораздо ближе к дому да и спокойнее, перед закрытием или вот как сегодня часто выдавались целые часы без посетителей, когда можно читать, конспекты писать или что-нибудь другое по учёбе.

Через час я уношу домой под мышкой замотанную от дождя в несколько пакетов толстую стопку новых книг, той ночью, уже засыпая, всё пытаюсь разобраться, зачем так поспешно ответил отказом на чайное предложение и не слишком ли резким выглядел мой отказ, потому что я совершенно не имел в виду как-то её отстранить или обозначить дистанцию, а просто не хотел утруждать, ведь оно было совершенно неважно, чай весь этот, и разве что, если бы ещё раз… А назавтра с утра, найдя взглядом Лену в большой аудитории перед первой парой, общей лекцией для всего потока, сажусь с ней впереди, на втором ряду, едва ли не впервые входя в ойкумену смертных с олимпийской своей камчатки.

Всё дальнейшее в следующие семь лет нашей жизни сложилось само собой, естественным ходом вещей. Могли ли наши судьбы избежать друг друга, соприкоснуться и разойтись, переплестись с какими-нибудь иными – в такой огромной, толпливой и шумной семье современников? (Сейчас пишу и думаю, что мой вопрос сродни тому, что мучил меня в детстве: если бы я родился у других родителей, если бы мама не встретила отца на концерте «Странных игр» и «Аквариума» в ДК Ленсовета, ушла бы оттуда, скажем, с кем-нибудь другим, а не с ним, тогда как – я бы у неё потом родился через два с половиной года или не я? А если не я – может быть, она осталась бы жива, но что тогда было бы со мной? Мог ведь и в Мозамбике или Йемене каком-нибудь увидеть мир милостью божьей… или нет?) Примерим найденный тогда мальчиком ответ и к нынешнему вопросу: тот я, который думает об этом, думает об этом потому, что всё сложилось именно так, как сложилось, потому что судьба, о которой ты думаешь, – совсем не то, что с тобой будет. Судьба тождественно равна тебе самому, всему, что с тобой было. Судьба всегда тебе по росту. И значит, сегодня та наша встреча в «Чае и книгочее» пятнадцать лет назад неизбежна.

Вадик, малый добрый, но глупый, спросил меня однажды в душевном по его разумению разговоре, уже после нашего с Леной развода: «За что ты полюбил-то её, Лёш?» Что там я ему ответил, раньше она была такой, какой бы мне хотелось, чтобы она была, конечно, без подробностей, и сменил тему. Разве скажешь про рыжие кудряшки, и как она по-разному улыбалась уголками глаз, и про пальцы, и ночное её дыхание… Мне нравились Леночкины руки и что она иногда говорила, как никто другой никогда не скажет. Помню, я пришёл к ним на втором курсе на семинар по «Морфологии сказки» Проппа, какое-то там у нас окно возникло между парами, и я попросился к Семёнычу (когда-то, полвека назад, он у этого самого, для нас совершенно мифологического, Проппа писал здесь на ФФ свою дипломную работу) посидеть с тринадцатой группой (репетицио эст матэр студиорум, Сергей Семёнович, намерения исключительно благие!..). И вот рыжеволосая, высокая и стройная Туманцева, прямая и уверенная, стоит перед нами, рассказывает о структуре волшебной сказки, говоря обстоятельно и по делу, а в завершение, убеждён, совершенно и для себя самой внезапно, сообщает аудитории, что в конце истории «несмотря ни на всё, герой побеждает». Группа хохочет, даже вечно каменный Эс Эс пытается укрыть смех покашливанием в кулак, и она сама понимает вдруг и смеётся. Ну не чудо ли? Говорю ей потом, после пары: «Леночка, твои слова надо золотыми буквами в мраморе выбить и вот здесь на стене филфака повесить – в назидание грядущим поколениям».

Жаль, что случается это «несмотря ни на всё» только в волшебной сказке.

Было ещё потом, помню, когда в моём парадном поставили первые камеры и я отнёсся к такому нововведению несколько скептически, что они, бурчал, следующим шагом будут аудио-видео в квартирах записывать, от прихожей до спальни, Лена поднималась впереди, обернулась ко мне и сказала: «А нам с тобой что скрывать? Кому надо, тот и так что надо знает. У боженьки везде видеокамеры и микрофоны».

Да много чего было.

А с Близнецовым мы никогда не говорили о Лене полностью откровенно. Не оттого, что скрывали друг от друга что-то, она просто оставалась общим местом умолчания, ничьей землёй между нами. Я знал, что он был влюблён в неё, и знал, что он знает о том, что мне это известно. И она знала обо всех этих наших бесконечных, как матрёшки, знаниях. Мы почти не говорили с ней о нём, о ней с ним. И они вдвоём никогда не разговаривали обо мне без меня, я верю безоговорочно.

Сегодня я хочу помнить, что всё было хорошо. Я не позволю памяти коснуться сегодня той ночи в Большом Камне, третьей ночи после того, как мы с Леной похоронили её бабушку. Молчи. Сегодня нет.

В пустыне

И захотел в ту ночь Воловских исчислить своё семейство по числу имён, всех мужского рода поголовно, и стал шептать вслух имена от прапрапрадеда, о котором он знал хотя бы что-то (точнее, как раз только имя и знал), и заплакал в итоге – в очередной, стодвадцатипятитысячный раз заплакал. Рувим, сын неизвестно чей, Семён, сын Рувима, Вениамин, сын Семёна, Иосиф, сын Вениамина, Ефрем, сын Иосифа, он сам, Владимир, сын Ефрема, Алексей, сын Владимира… И всё.

Всё.

Всё.

Годы, годы, десятки лет Воловских думал, что самую большую боль пережить ему уже довелось – и это была не одномоментно возникшая боль, а разрастающееся, неотступно заливающее, подобно утреннему солнцу на юге, ощущение невозможности думать, слушать, смотреть и говорить. «К сожалению, умерла», – пожали плечами в роддоме. «Сепсис, тут мы бессильны», – пояснил врач. «Командир, закапываем?» – деловито спросили на кладбище. «Глубоко соболезную», – обронили в загсе. С каждой подобной репликой – а слышал он их куда больше! – боль разрасталась и подавляла. И лишь благодаря тому, что рядом с ним, с Владимиром, кто-то постоянно находился, родственники, сиделки, врачи, он и сумел не провалиться в забытьё и спустя много лет восстановить в памяти те страшные несколько лет.

Долго царь был неутешен, но как быть? И он был грешен.

В какой-то момент Воловских приказал себе: либо надо вешаться, либо выплывать. И стал выплывать. Бросил НИИ, по знакомству прибился к ведомству, стал подниматься, появились женщины, на одной, конечно же, чуть ли не вдвое моложе, он даже экспериментально женился (дело продлилось несколько лет; после развода Воловских потрясённо осознал, что формально со второй женой он прожил дольше, чем с первой). А главное – Алексей.

Он болел, капризничал, психовал, но Воловских денно и нощно придумывал, что бы для него сделать, как бы ему помочь в фатально неизменной ситуации, и в результате получилось: Алёша превратился хоть и в растяпу и изрядного обалдуя, но обалдуя учтивого, спокойного и, в целом, сердечного. Никак не мог себя найти, но тут уж… Воловских беспрерывно предлагал то одно, то другое. Каждый раз, когда Алёша увольнялся (или его увольняли, что тоже случалось), в домашних разговорах всплывала пресловутая фраза: «А может, в ведомство?» И каждый раз учтивый Алёша учтиво предлагал отцу пройти по известному маршруту – грубо, но прямо. Воловских не сердился, так как ничто другое в Алёше не вызывало такую реакцию. Ругаться он не любил. А вот искать работу, кажется, просто обожал. Настолько, что, найдя новую, вскоре начинал скучать по процессу поисков и прикладывал все усилия, чтобы покинуть нынешнее место. Что только ни случалось! И напивался на работе. И прогуливал. И непотребством занимался в кладовке (услышав подробности того случая, Воловских всерьёз предположил, что Алёша сделал всё возможное, чтобы их с секретаршей – спасибо, сын хоть уберёг отца от демонстрации фотографий! – обнаружили непосредственно во время процесса). И нахальничал с начальством.

В результате знакомые Воловских затвердили, что спрашивать о сыне – по крайней мере, о его рабочих успехах – не надо. Первое-то время все наперебой интересовались, что там, мол, господин Андреев (Воловских дал сыну фамилию жены – осознанно. От неё, фактически, ничего вообще не осталось – так пусть хоть будет фамилия). А что про него сказать? Где-то редакторишка, где-то корреспондентик, где-то фоточки фотографирует, занимается совершеннейшей ерундой, даже стишки ленится писать. Так-сяк – вот и вся его жизнь, Алёши-то. И с личным та же петрушка получилась: бегал от одной к другой, пока мальчика не охомутала какая-то рыжая, но как охомутала, так он и расхомутался через несколько лет. Туманова, как там её? Туманцева, кажется. Да.

А самому Воловских меж тем подходило к семидесяти. На пенсию несколько лет как вышел – впрочем, без малейшего сожаления. Денег подсобрать за четверть века прилежной службы удалось более чем изрядно, так что о хлебе думать не требовалось. А служба как таковая… Да кому она вообще нужна, служба эта?

И вот настал тот неблагословенный день, когда ему пришла в голову мысль: а не съездить ли вдвоём с Алёшей в жаркие страны? Вдвоём они никогда не отдыхали: пару раз доводилось куда-то путешествовать в компании друзей или родственников, но не иначе. И вот решили и решились. К удивлению Воловских, сын отнёсся к идее благосклонно: впрочем, с чего бы ему вдруг отказываться? За счёт отца почему бы и не полететь. Спор возник лишь при выборе места. Воловских настаивал на ОАЭ, сын твердил, что далеко и нудно, там, дескать, можно пить только пиво, и то – в туалете, накрывшись одеялом. Отец аргументировал, что хочется уединения, Алёша парировал, какое же уединение в таком популярном месте? В результате сошлись на удалённом от цивилизации египетском курорте Марса Алам (мгновенно сокращённом ими до «Марсалям»), где и оказались. Прямых перелётов не нашлось, поэтому пришлось добираться через Хургаду. Самолёт был переполнен худшими представителями выезжающих на отдых, однако Воловских относился к этому философски, а Андреев, чтобы не беситься, сделал тайком несколько щедрых глотков из предусмотрительно купленной в дьюти-фри бутылки, после чего заснул настолько успешно, что эффекта хватило и почти на весь длинный утомительный переезд на такси до Марсаляма.

Дни их в пустыне проходили странно. Алёша, выказывая общее довольство ситуацией, без устали роптал по мелочам. То еда была слишком однообразной. То упрекал отца в повторном браке – его вторая жена постоянно возникала вновь и вновь, требуя то одного, то другого (Воловских ехидно напоминал сыну о Туманцевой). То отказывался ехать на экскурсию в Израиль («Иерихон? Да кому он нужен!»), грозя сесть в такси, уехать в Хургаду, а оттуда вернуться в Петербург. На всё это Воловских реагировал стоически. Он не исключал такого развития событий и, даже более того, предполагал, что может быть хуже. Главное, говорил сам себе Владимир, сохранять спокойствие.

Когда напряжение спадало, они купались и ужинали (обедать из-за жары не было сил), обсуждали политику и женщин. Вечерами Воловских, как и всегда на отдыхе, включал на компьютере сериал, в смысл которого никогда особо не углублялся, и сидел, глядя поверх экрана в полумедитации. Чем занимался Алёша в эти часы, он не знал и знать не хотел.

А однажды сын не вышел к завтраку. И вообще нигде не появился. Через несколько часов обречённо сконцентрированный, предельно наэлектризованный Воловских кое-как, пользуясь скудными горстями познаний в английском, объяснил служащим отеля ситуацию и попросил их открыть дверь номера Алёши. Там никого не было. Чемодан, паспорт, кошелёк с убогим содержимым, петербургская одежда, ноутбук – ничто не пропало, кроме их хозяина. Впрочем, пропали плавки. И полулюбительская маска для ныряния. И обувь специальная для воды.

Сразу же стало понятно, чтó случилось. Полиция провела с Воловских долгую беседу (слухи по отелю расползлись быстро, и, вопреки ожидаемому, это принесло и пользу: среди прочих отдыхающих нашлась добрая душа, некая Катя из Казани, которая хорошо говорила по-английски и вызвалась переводить Воловских всё, что будет нужно), пытаясь его убедить в бесполезности дальнейших поисков. Не бывает такого, говорили участливые египетские копы, чтобы человек исчез таким образом, а потом вдруг снова объявился.

И к тому же они не просто говорили. Они действительно расследовали дело, по крайней мере, добросовестно пытались: нашли людей, которые видели тем вечером молодого человека в пляжном прикиде, идущего к морю. Показали им несколько фотографий разных мужчин. Все опознали Алёшу.

Катя из Казани некстати вспомнила историю о какой-то дайверше, мировой рекордсменке, которая года два-три назад нырнула и не вынырнула.

Под конец сам Воловских, покопавшись в памяти, извлёк из неё фамилию «Близнецов». Как же его звали? Миша? Саша? Вроде, Алёшка рассказывал, что Близнецов – поэт, и утонул чуть ли не в Крыму, в старом Крыму, до того как. Воловских поискал в Интернете – да, действительно, существовал такой Саша Близнецов, только, судя по записям, не поэт, а переводчик. И в самом деле утонул.

Обстоятельства указывали на то, что произошло нечто сокрушительное. Но пока Воловских оставался в Марсаляме, он пребывал в незавершённой ситуации. Была тоска, была въевшаяся тревога, но боль – та самая боль – приходить не спешила. Ведь до той поры всё оставалось как в последний вечер. И изредка, крошечными микросекундами, Воловских казалось, что он в порядке. Не осознавая этого, он откладывал и откладывал возвращение. День, два, ещё неделя, ещё неделя… А потом он вдруг в один час собрался и уехал. Вызвал такси, даже не зная, когда ближайший вылет – просто не думая о подробностях. Конечно, ни о какой удаче и речи быть не могло: ему пришлось просидеть в аэропорту Хургады больше пятнадцати часов, включая ночное время, пока его не посадили на дополнительный рейс до Москвы (а там и до дома).

И накренился самолёт на левую сторону, и увидел Воловских внизу самое синее Красное море и, потрясённый, осознал величие случившегося. И испытал он боль, доселе неиспытанную, в сравнении с которой боль от потери первой жены в родах показалась чуть ли не прикосновением бриза морского, и закрыл он глаза, и дал себе неожиданно клятву, что никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах, хоть бы и прожил ещё пятьдесят лет, не побывает больше ни здесь, в пустыне Египетской, ни на равнинах Моавитских, у Иордана, против Иерихона.

Пятое

Потому что дом стоял на краю посёлка, и было дому сто лет. Во времена былинные, столыпинские, деда туманцевской бабушки ветрами истории подняло с земли его предков и унесло из Псковской губернии сначала в Сибирь, а оттуда и дальше – за Амур, на самый край земли русской, к Тихому океану. Там прапрадед осел и поселился, поставил этот самый дом, занимался кузнечным своим ремеслом. Там он удивительным образом сдружился близко с японским солдатом Шичиро, попавшим в русский плен под Инковом и отчего-то оставшимся в чужой стране после окончания войны, женившимся на местной и устроившим на странный иноземный манер своё хозяйство неподалёку. Что нашли друг в друге русский кузнец с японским крестьянином, сейчас, ясное дело, никто не припомнит и не расскажет, но, когда полтора десятка лет спустя подросли их дети-одногодки – сын у Павла Никифоровича, дочь у Шичиро, между семьями решено было породниться. С согласия и к огромной радости самих отрока и отроковицы, помнивших совместные детские игры и симпатии с первых своих сознательных лет. Они прекрасны и счастливы на первом в их жизни фото (с чернильным оттиском штампа «Фотоателье М. А. Тамм быв. Подзорова, Владивосток, Ленинская, 49»): будущий бабкин отец уже широк в плечах, статен и светел лицом, а от тёмно-рыжих, густых, укрывающих плечи волос Морико – в посёлке звали её Мариной – от больших тёмных глаз, глубоких, как лесное волшебство, и, кажется, чуточку косящих, не оторвать взгляда, не забыть их, только раз увидев. В этом самом доме, теперь на несколько дней приютившем нас с Еленой, год спустя после свадьбы у Петра и Морико родилась девочка, а в следующие шесть лет – ещё две.

Младшенькой дочке не исполнилось и пяти, когда родителей арестовали как японских шпионов. Старших сестёр увезли в детдом во Владивостоке, а младшую, бог весть отчего, оставили на руках овдовевшего к тому времени деда – разменявшего седьмой десяток Павла Никифоровича. После его смерти на последнем году войны девочка с тёмно-рыжими, как у матери, волосами осталась одна на всём свете – и родители, и сёстры её сгинули в утробе плотоядного своего времени…

Вечером на третий день после похорон мы с Еленой пили чай с бабушкиными травами. Она с самого утра прибирала в доме и нашла какие-то мешочки и коробочки в старинном, довоенных ещё времён, кухонном шкафу, отложила уборку, искала по комнатам и ящикам древние, потёртые, но крепкие общие тетради, заполненные крупным и медленным бабушкиным, кажется, почерком, и полдня разбиралась в наследных этих старухиных сокровищах; а потом сказала, что всё вспомнила и узнала, что здесь вот – для крови и сердца, вон то – для острого зрения на долгие годы, эти травы – бабушка пила для слуха, а что вот этот, например, сбор, не помню названия, помогает любящим супругам зачать долгожданного ребёнка.

Той ночью она любила меня так восхитительно, как, казалось, невозможно наяву. Окна её комнаты выходили на сопки, и не было преграды лунному свету вдоль каждого движения сжатых в единое тел.

Мы долго после лежали недвижно в комнате, в которой не осталось ничего, кроме сердца, птицей бьющегося о рёбра, её и моего дыханий. Затем, уплотняясь в себя обратно, из тысячелетнего небытия стали появляться таинственным образом на той стороне взгляда старенький письменный стол с накрытой платком лампой и задвинутым стулом, две книжных полки на стене над ним, антресоли над дверным проёмом, платяной шкаф с приоткрытой дверцей, освобождённые от формы наших тел одежда и бельё в лунном свете на полу… Распахнувшиеся мироздание и время сжимались в нас обратно над континентом, спящим посёлком на берегу океанской бухты, заброшенной железнодорожной веткой, старым домом, маленькой комнатой, нашими остывающими телами. Закрыв глаза, она держала мою ладонь, сжимая крепко своими тонкими пальцами, потом всё легче и слабее, слабее, пока не уснула.

Можно остановить письмо, воспроизведение, но не воспоминание. Оно имеет над сознанием непререкаемую власть, от его повеления не увильнуть, не отвернуться, не укрыться даже в самом укромном месте. И я вынужден, мне необходимо продолжать.

Во сне я почувствовал, как покалывает или пощипывает левую ладонь и пальцы, не больно, но ощутимо это проникало в самую мякоть, в тёплую глубину сна. Я открыл глаза, в комнате было темно и неслышно, луна ушла, наверное, за дом, но глазам оказался не нужен свет, чтобы увидеть, что около упавшей с кровати левой моей руки сидит крупная лисица и покусывает, играючи, мои пальцы. «Как ты здесь, закрыто же всё?..» – подумал я ещё изнутри сна, и она, то ли почуяв мой взгляд, то ли услышав вопрос, то ли оттого, что я, поворачиваясь, шевельнулся, подняла голову. Она не двинулась с места и сидела так, глядя мне в глаза очень внимательно и спокойно, и я увидел, я увидел в темноте без света, каким-то первобытным, животным, предчувствующим зрением я увидел, как уголков этих больших и бессмысленных лисьих глаз чуть коснулась улыбка какого-то понимания.

Сердце остановилось, и то, что эту одну минуту или меньше было мной, провалилось обратно в навсегда неподвижной и порожней чёрной пустоты.

Мне снилось, что Лена сидит рядом и гладит мои волосы, спускаясь ладонью к затылку, шее, плечу, спине под лёгким летним пледом, и, чуть наклонившись, шепчет надо мной, едва-едва раздвигая губы: «Готовьтесь к слепоте, готовьтесь к слепоте, ты, по судьбе мне доставшийся, и ты, кого возжелала я от живой плоти своей, готовьтесь, ты, мой единственный, и ты, другой, наречённый, назначенный дать во мне плод от плоти моей, готовьтесь, с вами пребудет тайна моя крепко и лепко, готовьтесь…», – я слышал, понимал, не разбирая, каждое слово, я видел всё, но не мог пошевелиться, ладонь её останавливала движение моей крови, я был во сне пустым множеством разрозненных элементов, этой ночью, я не знаю ещё, но она уже разделила меня навсегда, развела нас всех по временам и местам так, чтобы я никогда больше не встретился с собою. В какое-то мгновение, если она вообще оставила мне время той ночью, я понял, что я лежу на спине, что ладонь движется подо мной, не встречая, где, казалось, должна бы, сопротивления тяжести тела, лежащего на матрасе, потому что кровать была далеко подо мной, и я, проснувшийся от этих слов и прикосновений, лежал в воздухе над собой, спящим.

Наутро я вышел из дома, собираясь в посёлок искать попутку, когда увидел, как Лена спускается от леса по дороге, идущей из посёлка на сопку. Она издалека радостно махала мне рукой, в другой руке она несла большую бабушкину корзину, то и дело поднимала её и что-то, смеясь, мне кричала, но ветер с бухты трепал и распускал нестойкие слова на разрозненные, едва долетавшие до меня, звуки.

Я стоял в шаге от крыльца и смотрел, как она подходит всё ближе и ближе, как она уже совсем рядом со мной. Подол длинной красной юбки промок от росы, на рукавах старенькой домашней кофты налипли какие-то лесные нити-паутинки. На последних шагах Лена почти подбежала ко мне, поставила накрытую платком корзинку на землю и, не отводя, не закрывая глаз, поцеловала меня в губы.

Мне вдруг почудилось с какой-то странной, обречённой уверенностью, что сейчас она, наклонившись, сдёрнет платок с этой – не у ручья ли лесного найденной? – корзины, и в ней будет лежать рыжеволосый младенец. Девочка спит и едва слышно покряхтывает во сне, потом оранжевое тепло касается тонкой перепонки век, пробуждая живую глубину под ними, и она открывает глаза и смотрит на меня прапрабабкиным, чуть косящим взглядом с фотографической карточки девяностолетней давности, смотрит призывно и лукаво, там что-то во взгляде её зовёт моё сердце, я ещё не пойму, обещая ему или обращая его в камень…

Но в корзине оказались грибы, которые Лена набрала ни свет ни заря в перелеске, чтобы приготовить нам завтрак.

Приглашение

– А я другим вас себе представлял, – встретил Белкина у входа высокий, не очень седой, но очень уставший и чуть измождённый старик. Он не назвал своего имени, зато рукой сразу указал на дверь в одну из комнат. Судя по большому количеству книжных шкафов – кабинет.

– Каким же? – больше для того, чтобы поддержать разговор, вежливо спросил Белкин, заходя в комнату.

– Не так и важно, в сущности. Присаживайтесь. Кофе? Чай? Холодной водички?

– Воды – это хорошая идея, – искренне ответил Белкин.

Воловских внимательно посмотрел на собеседника:

– Мне нравится, что у вас такая выдержка.

Странно, отметил Белкин, в этих словах нет ни иронии, ни краешка улыбки.

– Одну секунду. Схожу на кухню.

Он вернулся с бутылкой модной и дорогой минералки. Откупорил, налил в изящный бокал, подал. Белкин мгновенно выпил и жестом попросил себе всю бутылку, после чего налил себе ещё полный стакан.

– Я надеюсь, что моё столь срочное появление здесь оправдано. Потому что, конечно, я бы хотел поскорее оказаться дома, – молвил Белкин, утолив жажду.

– Понимаю. И поэтому незамедлительно начнём.

Воловских коротко, безэмоционально, но быстро и подробно описал произошедшее в Египте. Белкин на протяжении почти всего рассказа старика сидел с закрытыми глазами, пытаясь уложить в голове нагромождение не просто фактов, а вселенных: хотя Кёльн и Петербург как-то увязывались, хотя тоже не идеально, но Египет, пустыня, ночное исчезновение в море… Темно и шумно. И тревожно.

– Искать Алёшу здесь никто не будет. А в Египте решение уже вынесли: утоп. Они сожалеют, но так.

– Понимаю. Вы хотите, чтобы я поехал туда, – прервал старика Белкин, заранее в депрессивном шоке от замаячившей перспективы.

– Что?! Ох, нет! Конечно же, нет!

Воловских даже усмехнулся.

– Это совершенно бесполезно. Если бы я думал хоть что-то найти там, я бы нанял водолаза с плавающим графиком работы.

На сей раз Белкин улыбнулся – шутка понравилась. Да и отлегло, чего скрывать. Он любил и Египет, и весь Ближний Восток – с его профессией как не любить! – но в Марса Алам на поиски утонувшего студента ехать точно не хотелось.

– Но в чём же дело?

– Борис Павлович, ноутбук. Ноутбук Алёши. Дело в том, что… мне хотелось бы взглянуть на его содержимое. У меня есть свой, но я им пользуюсь только для развлечений, знаете, сериалы, игры примитивные, какие-то фотографии. Переписку я там не веду. А у Алёши всё иначе. Я знаю, что он постоянно что-то писал. И писал именно в ноутбук. Поэтому у него, кстати, нет планшета – на нём неудобно набирать тексты. Так вот, на ноутбуке сына установлен пароль.

Воловских сделал многозначительную и хитрую паузу, как будто приглашая Белкина догадаться, но тот не менее хитро промолчал. Старик продолжил.

– И не просто на ноутбук, а непосредственно на жёсткий диск. Я выходил на разных специалистов. Хороших, прошу поверить. Все они посмотрели ноутбук и одинаково уверили меня, что обойти пароль невозможно. То есть даже если вытащить сам жёсткий диск, к нему по-любому доступа извне не будет, поскольку как раз на диск пароль и установлен. Подробности в эту секунду не так важны. Кроме того, дело осложняется тем, что, помнится мне, сын однажды обмолвился, пусть и в шуточном между нами разговоре, что на ввод пароля надо вообще-то устанавливать не три, как в сказках, а только две попытки, чтобы при ошибке дважды подряд данные были полностью уничтожены. Если он действительно так думал, а я почему-то в этом не сомневаюсь… Словом, взломать защиту методом перебора также, скорее всего, не удастся.

Белкин уже догадался, но решил до прямого высказывания Воловских ничего не говорить.

– Так вот. Дело в том, что я прошу вас, Борис Павлович, помочь мне выяснить, какой пароль установил мой сын. А теперь я готов выслушать ваши вопросы.

Хоть Белкин и догадался, какой будет просьба, ясности произнесение её вслух не прибавляло.

– А как вы себе всё представляете? Я ведь, Владимир Ефремович, как вам известно, не сыщик, не криптограф. И, вы удивитесь, не программист и не хакер. Я преподаватель философии. Как я могу подобрать пароль к компьютеру человека, которого я никогда прежде не знал?

– Да, я понимаю прекрасно ваше недоумение. Однако я не прошу вас найти Алексея или установить, что именно с ним произошло. Мне невыносимо об этом говорить, но я не исключаю, что до конца дней своих мне придётся удовлетворяться текущей версией. Мне не нужен ни математик, ни специалист по шифрам или хакер, потому что расшифровывать нечего, а взломать установленный пароль, как я вам объяснил, невозможно. Кроме того, вы упомянули, что не знали Алексея, а меж тем я ещё в телефонном разговоре сказал, что он – ваш бывший студент, и более того, писал под вашим руководством диплом.

– Ах, точно! – воскликнул Белкин. Об этом факте он в самом деле забыл. – Но я не припоминаю студента Воловских у себя, а преподаю я не так давно, пока что помню всех.

– Дело просто в том, что у нас с сыном разные фамилии, он с рождения носил фамилию матери… покойной матери. Он, повторюсь, у вас учился и одиннадцать лет назад, Борис Павлович, он защищал у вас диплом, вспомните. Андреев.

И, да, тут он вспомнил, конечно же, Алексей Андреев, Лёша. Ничего особенного в нём не было, но вспомнил.

– Но я всё равно не понимаю. Почему именно я? Ведь вы же можете поговорить с его знакомыми, друзьями, девушкой или женой, нет? Возможно, они могли бы чем-то помочь.

– Возможно, – ответил старик. – Я уже говорил с некоторыми, кого нашёл… и с теми, кого знал сам, и с теми, о ком говорили другие. Но когда я размышлял, кому я мог бы довериться в деле, о котором вам рассказываю, перебирал возможности, я вспомнил в какую-то минуту, как Алексей отзывался о вас во время учёбы и перед защитой… Он говорил, что, кажется, понимает вас раньше, чем вы что-то скажете, и вы так же понимаете его идеи. И… Дело в том, что мы с сыном никогда не были всерьёз близки друг другу, так, как мне хотелось бы, во всяком случае. И меня это вот задело тогда – то, что он вас понимал так хорошо. Наверное, я позавидовал, и поэтому, должно быть, вас и запомнил.

Он замолчал. После небольшой паузы Белкин заговорил:

– Вы позволите, я попробую тезисно ещё раз всё сформулировать… просто для себя. Итак, вы хотите, чтобы я провёл некое исследование. И постарался понять образ мыслей Алексея, чтобы, м-м, угадать, какой пароль он мог установить на своём компьютере. Но как, скажите, я – или мы с вами вместе – сможем понять, какой вариант подойдёт лучше? Но там же будут десятки, если не сотни вариантов, а у нас сколько попыток, две, вы говорите? Не говоря о том, что нам просто в голову может не прийти то, что он выбрал, или не хватит одной цифры, буквы, нижнего подчёркивания… и потом, – Белкин принялся размышлять вслух, как любил делать в аудитории, – и потом, а вы не допускаете, что паролем может быть просто случайный набор цифр и букв, без какого-либо смысла, автоматически сгенерированный программой? У нас же тогда вообще нет ни одного шанса!

– Вы правы, – сказал старик. – Однако вы говорите «мы» – хороший для меня знак, хоть вы пока и не ответили формальным согласием на моё предложение. Я поясню свою позицию. Действительно, если это случайный сгенерированный пароль, то возможны миллионы миллиардов, не знаю, миллиарды миллиардов комбинаций. Поскольку у нас – с вашего позволения, я тоже буду говорить «мы» – всего две попытки, то в таком случае мы, разумеется, правильную комбинацию не угадаем. И именно поэтому такую ситуацию можно просто вынести за скобки. То есть исходить из того, что это не так. Что пароль имел какой-то смысл. Если наше предположение окажется неверным, мы ничего не теряем. Если же оно окажется правильным – у нас появляется шанс. Очень небольшой, да… Борис Павлович, я стар, а в последние недели постарел ещё больше, но я не выжил из ума и понимаю, что вы не можете мне дать каких-либо гарантий. Поэтому я прошу вас только о том, чтобы вы попытались вспомнить, каким может быть пароль, – исходя из того, что вы знаете и что сможете узнать об Алексее.

– Вспомнить?..

– Да. Вы сказали «угадать», но «вспомнить» звучит более точно в свете моей просьбы. Я бы хотел, чтобы вы, узнав Алексея, насколько это возможно, смогли стать им, стать Алексеем. В конце концов, вы же специалист по исагогике.

Белкин безмерно удивился и не сумел скрыть удивления.

– Да, – самодовольно ухмыльнулся Воловских, – хоть я и на пенсии, но контора работает. Мне пришлось даже немного почитать энциклопедии, чтобы узнать, чем же занимается ваша наука. Вроде как историческими источниками религиозных текстов?

– Упрощённо – да.

– Ну вот, и разве вам это не близко – понять, в чём кроются корни, источники текстов и размышлений моего сына?

Белкин на сей раз сумел не выказать свои эмоции – Воловских вряд ли бы понравилась снисходительная улыбка, которой он, Белкин, одарил бы своего заказчика. Но зачем расстраивать и без того огорчённого навек человека?

– Сколько у меня будет времени?

– Я не могу поставить перед вами конкретный срок, – старик помолчал. – Конечно, я осознаю́, что это не могут, как бы мне того ни хотелось, это не могут быть часы… Но пусть, – могу я просить вас? – пусть мы остановимся на днях, а не неделях. И ещё. Я в любом случае заплачý вам. И, если хотите, заранее – до того, как мы с вами здесь попробуем ввести предложенные вами пароли. Кроме того, я обещаю вам любое необходимое содействие – информационное, материальное, какое угодно – любое необходимое. У меня есть люди, которые моментально смогут поехать куда-либо, чтобы что-то для вас забрать, отдать или посмотреть. Кстати, внизу стоит машина. Вадим может отвезти вас домой. И со мной созванивайтесь в любой момент, хоть ночью.

Он помолчал.

– Я не знаю, что можно добавить.

– Мне стоит взглянуть на сам ноутбук? – спросил Белкин.

– Если хотите. Хотя, честно говоря, вряд ли это чем-то поможет. Вы согласны?

Слова

Такие слова говорил Белкин следующим утром Елене в пустой её квартире в доме, стоящем на улице Доблести, на перекрёстке с Зорге, между парками Южно-Приморским и Полежаевским, в расстоянии часа пешего пути от метро «Проспект Ветеранов», по дороге от Западного скоростного диаметра к Невской губе:

– Мне очень сложно всё осознать, так как события слишком плотно упаковались в последние часы. Но с кем же поделиться, как не с тобой. Произошедшее только в очередной раз доказывает, какие мы блестящие планировщики своей жизни и её течения. Слишком много наслоилось, понимаешь? Вчера утром я проснулся в Кёльне, что-то съел и выпил на завтрак, пытаясь читать местную газету.

Елена безмолвно удивилась.

– Ну, немецкий язык развивал. Просто ради любопытства. Но писали в газете о местных выборах, так что я на какое-то время погрузился в ту тему. Потом сел в поезд, поехал в аэропорт Кёльна.

– На поезде? – снова удивилась, но на сей раз вслух, Елена.

– Ну, на электричке, конечно.

– О чём ты думал там?

– Думал о тебе и о твоих словах, которые ты мне написала.

– Какие именно?

– Никто не знает, когда придёт последний гудбай.

Елена улыбнулась.

– И что ты надумал в этой связи?

– Знаешь, как-то вертел, взвешивал, предполагал, какой у кого гудбай может настать. А потом переключился на диссер. Вот так брык – и перескочил. Зайцев ждал отзыв, ждал, а я тянул и тянул, обещал и обещал, но так пока и не прислал. Пришлось ему звонить. Зайчик остался без текста. На самом деле так ему и надо, диссертация так себе получилась, крайне тупая, я даже оппонировать не хотел, недостойна она меня, извини уж за снобизм. А дальше сел в аэропорту перед выходом на посадку и снова стал думать о тебе. Сколько лет-то прошло – шесть? Семь? А почему всё так странно у нас?

– Хороший вопрос, главное – свежий.

– Да, но я не жду ответа, просто рассказываю. Впрочем, почему меня интересует не так сильно, как зачем.

– Однако надо отметить, событий не так много. Что тебя так перепугало?

– Ты самое главное пока не знаешь. В общем, в такой обычной мысленной чепухе я пробыл весь полёт, а после приземления, ещё чуть ли не в аэропорту, мне позвонили с незнакомого номера. И представь себе, какой-то непонятный старик с фамилией, которую чёрта с два запомнишь, хотя у меня где-то визитка осталась, стал меня в странных выражениях умолять к нему заехать, потому что я, видите ли, руководил дипломом его сына, а сын пропал. Точнее, судя по всему, погиб. Ну, я это узнал уже, когда приехал, по телефону он не признался. Папаша-то. Но пока ехал, чуть не тронулся умом, потому что пришлось думать сразу резко не о том, о чём я бы хотел. Дорóгой я просто чуть последний мозг не сломал, пытаясь догадаться, о чём речь. А потом он рассказал, но легче не стало. И во-от… В общем, сын его исчез пару-тройку недель назад где-то в Египте. Кажется, нырнул и не вынырнул, в прямом смысле слова. Но плавал он, опять-таки по словам старика, очень хорошо, и никакого шторма не было в тот день. Загадка, короче говоря. И попросил меня отец подобрать пароль к его ноутбуку – дескать, он, сын то есть, хорошо ко мне относился во время учёбы, и я единственный, кто сможет догадаться, что там у него в качестве пароля установлено. А в ноутбуке том, полагает старикан, разгадка. И я в глубине души согласился, хотя весь вчерашний вечер, ночь и сегодняшнее утро не могу понять, стоило ли.

– Почему ты сомневаешься? Благое же дело.

– Ну вот что-то изнутри гложет. Не могу понять, что.

– А ты порассуждай.

– Думаешь, я не пытался? Только этим и занимаюсь. Старик довольно противный, конечно, но умный. И если бы он не обронил одну фразу, я бы так не мучился, хотя всё равно, вероятно, согласился бы.

– Гони фразу.

– Что-то вроде: чтобы угадать, вам придётся стать Алексеем. И я слегка подвис. Я не готов, я не хочу становиться кем-то ещё. Это ж какие бездны подсознания разверзнутся передо мной. Но я обещал, а старик натолкнул меня на эту мысль. Вот и придётся становиться невнятным Алёшей, чтобы попытаться разгадать. Халтурить я не буду, скорее всего.

– Денег-то обещал?

– А то.

– Вот и хорошо. Подумай, ты же для того и родился, чтобы думать. Что-нибудь надумаешь. Я верю в тебя. А потом ты меня пригласишь в ресторан, и мы нажрёмся как свиньи.

Елена, сидя на диване по-турецки, бесстрастно и бесстыдно смотрела на него, и Белкину очень нравился её взгляд. Он встал, всунул руку в задний карман джинсов, чтобы достать бумажный платок, и внезапно обнаружил там визитку.

– Вот! Гляди. Воловских. Послал же бог фамилию.

– Как-как? – переспросила Елена.

– Воловских.

– Владимир Ефремович?

– Да.

– Быть такого не может. А фамилия Алёши этого – не Андреев?

– Да. Андреев.

– Но… – потрясённо пробормотала Елена, падая на спину и закрывая лицо диванной подушкой, – почему всё так, почему, почему…

Часть вторая. Поручение

Проповедник

Беготня беготней, всё – беготня.

Что пользы человеку от работы, на которой трудится он под солнцем?

Не может человек охватить разумом всего.

А пересказать – тем более.

Ещё не нырнув в исследование с головой, Белкин постановил вначале разобраться с насущными делами – работой и, главное, личным. Зашёл в деканат, поговорил с Линой Петровной о всяком. Потом вдруг осенило:

– Линочка Петровна (так к ней все обращались), а возможно ли в наш век информационных технологий отыскать хоть какие-то сведения о студенте, который писал у меня диплом лет десять назад?

– Ну конечно же, Борис Павлович. О ком речь?

– Некто Алексей Андреев. Мне кажется, он учился не у нас, а на филологическом, но диплом решил писать у меня.

– А что, вы его сами не помните?

– Как он выглядел, вроде, в голове осталось. Его работу забыл, но это не беда, я совершенно точно не удаляю никакие студенческие файлы из компьютера. Просто ещё не смотрел. А вот прочих подробностей не восстановить.

– Кажется, я его помню. Ещё требовалось формальное согласие их кафедры и нашей. Да-да, точно.

Лина Петровна знала всё и не забывала ничего.

– Раз он не наш, у нас ничего нет о нём?

– Вряд ли – только протокол с того заседания, ну и с защиты диплома что-то обязательно осталось. Так что надо на филологический обращаться.

– Я там никого не знаю. А вы знаете?

– Борис Павлович, идите на лекцию, я всё сделаю. Не волнуйтесь.

Если Лина обещает, она делает. И даже если не обещает.

Прочитал лекцию об эпохе Первого Храма, увлёкся. Забыл не то что об Андрееве и Фариде – о Елене тоже забыл, а такое редко случается. А ещё забыл отключить звук на телефоне, что вызвало нездоровый ажиотаж среди студентов, потому что Белкину позвонили – хорошо хоть, что до конца лекции оставалось совсем немного. Будь это простой звонок или банальная песня какая-нибудь, никто бы и внимания не обратил, так, пару человек прыснули бы – просто чтобы чуть отвлечься от серьёзной темы. Но Белкину всегда было принципиально важно знать, кто звонит, ещё до того, как он посмотрит на экран, поэтому каждому из своих постоянных собеседников он назначил отдельную мелодию. В тот же раз позвонил не кто иной, как Влад, давний приятель, которого Белкин шутки ради называл Вкладом, а на его звонки установил старую добрую матерную песню про муравья. Вся группа с готовностью заржала, развеселилась и мигом потеряла рабочее настроение. Белкин, впрочем, тоже.

– Вот видите, господа, как мы с вами зависимы от внешнего, – заметил Белкин. – Пара слов не по теме – и всё, мы уже не с Соломоном, а здесь.

– И вы зависимы? – крикнул кто-то из глубины.

– И я, конечно.

– Борис Павлович, – другой голос, – а вы там бывали?

– Где?

– В Израиле, в Иерусалиме.

– О да, много раз.

– И в Египте?

– Конечно.

– В Хургаде?

– Нет. Я в Хургадах не отдыхаю. В Египте тьма других интересных мест.

– Шарм-эль-Шейх, Марса Алам, – съязвили сзади.

Марса Алам. Алёша. Смерть.

Белкина как будто ткнули в исследование: не забывай, дескать, о самом важном. Помни. Не скачи – не поможет.

Он собрался с духом, в тщательно скрываемой задумчивости продиктовал студентам следующие темы, попрощался и, не чувствуя себя, вылетел в коридор. «Борис Павлович, можно вас?» – крикнула из деканата Лина Петровна. Повернулся на негнущихся, зашёл.

– Я позвонила на филологический. По Андрееву у них осталось только самое общее досье, что-то вроде анкеты. Ничего интересного, но вы можете к ним в любой момент зайти и посмотреть или сфотографировать, как захотите. А ещё случилось нечто странное.

– Что же?

– Я связалась с Могилёвой из ректората, я с ней хорошо общаюсь. Изложила ей суть, она меня перенаправила в деканат филологического, и там мне всё объяснили. А через десять минут, сразу же, мне перезвонили. Но не Могилёва и не из ректората. А неизвестный мне преподаватель, который спросил, в связи с чем я интересуюсь Андреевым Алексеем. Я намекнула, что это, собственно, и не я вовсе. И тогда он попросил вас как-нибудь зайти к нему в перерыве, когда вы сможете. Аудитория тринадцать-двенадцать.

– Что за преподаватель?

– Я его лично не знаю. Он назвал только имя-отчество: Александр Самуилович.

– Тоже не знаю, но зайду. И в деканат, и к Самуиловичу. Спасибо огромное, Линочка Петровна.

Но Самуилович, конечно, выскочил из белкинской головы сразу же.

…Разобраться с личным оказалось куда сложнее. Потому что легко сказать – разобраться. Понять суть отношений с Еленой бесполезно, можно даже не пытаться. Вся предыдущая жизнь плавно подводила к тому, что, встретив такую женщину, Белкин вцепится в неё и не отпустит. Но вышло иначе: повстречав Елену, Белкин исполнился жутчайшим, невыносимым отвращением к… самому себе. Он понял: затащить её в постель – несложно, сплестись с ней в каком-либо подобии совместной жизни – реально, но дальше-то что? Белкин отлично знал что и как раз это в себе и ненавидел. Вот и получилось, что о Елене он не прекращал думать, на Елену не переставал оглядываться, с Еленой он встречался и разговаривал по телефону так часто, как только мог, но никакого продолжения их общение не получало. Самóй же Елене как будто только это и требовалось: она отвечала ему таким же приязненным отношением, ни единым словом не намекая на переход границ.

Бегая по Кёльну, Белкин загадал в Петербурге поговорить с Еленой, только подобные загадывания повторялись раз в несколько месяцев и ни к чему не приводили. А уж после разговора с Воловских подавно.

Зато с Фаридой вполне можно и разобраться. Белкин порой невероятно стыдился связи с ней (он вообще многого стыдился), в первую очередь из-за несовпадения целей. Даркман, после Сахалина накрепко обосновавшийся в Берлине, раз в месяц педантично спрашивал Белкина, с ним ли ещё Фарида, и, слыша, что да, восклицал: «Ты же её не хочешь!» – «Хочу, ты прекрасно знаешь». – «Ну да, я знаю, кáк ты её хочешь!» – удивлялся Даркман, впрочем, по американской привычке, не утерянной за десятилетия вне родины, без малейшей злобы и подначивания.

Даркман знал. Белкин, исстари не пропускавший ни одной возможности для удовольствия, после знакомства с Еленой вдруг решил, что надо отринуть всё лишнее. Он постановил полностью избавиться от всего телесного, сосредоточившись на Елене. Но намерения, как водится, пошли прахом: судьба как будто в насмешку почти сразу же подослала ему Фариду, симпатичную фигуристую одинокую ровесницу, служившую невнятной редактрисой в большом издательстве (точнее, редактрисой она была вполне внятной, но Белкин её работой интересовался лишь по касательной). Фарида изнемогала от постоянного желания, и Белкину, так и не понявшему, почему именно ему выпало испытание, для любого другого ставшего бы подарком, приходилось её буквально сдерживать. Зато когда Фарида получала своё, она легко давала то, в чём сильнее всего нуждался Белкин: молчание, внимание и объятия. Он мог лежать так с ней часами, лишь изредка вставая, чтобы выпить воды.

«Когда я сплю с женщиной, я в этот день больше не могу ничего делать, потому что я в процессе эмоционально истощаюсь», – сказал однажды доктор Аронов в самом начале их знакомства. Тогда ещё совсем молодой Белкин удивился до крайности – но Аронов пояснил, что речь идёт о музыке, о которой они в тот момент рассуждали (Лёва играл на гитаре в полулюбительском бэнде). Дескать, энергия уходит в женщину, а не в музыку, а музыка фальши не терпит. Аронов пояснил – и, наверное, забыл, а вот Белкин не забыл, с той поры мучительно прислушиваясь к себе каждый раз, пытаясь определить по завершении, способен ли он теперь на что-то или нет. Рядом с Фаридой Белкин хотел напитаться чистыми эмоциями – потому что Фарида как никто иной простым движением руки по его, Белкина, лицу умела возвращать силы и уверенность. Но и забирала она их постоянно – как и все иные. Каждое животное после соития печально, только петух поёт.

Накануне отлёта в Германию они как всегда встретились у него дома, только Фарида вела себя гривуазно и даже чуть хамовато, постоянно требуя его внимания и общения. А Белкин хотел собраться с мыслями перед поездкой. А Фарида приставала. А Белкин раздражался. А Фарида смеялась. В итоге он прикрикнул на неё («Ты же уже всё, так полежи спокойно!!!»), за что, впрочем, и не подумал извиниться. Фарида против ожиданий не обиделась, а молча оделась и ушла, вопрошающе подняв свою красивую татарскую бровь перед выходом – мол, и что дальше, товарищ доцент? Белкин сердито отвернулся, не желая её удерживать.

Но что делать сейчас, по прилёту? В принципе, вот отличный повод для того, чтобы не встречаться с ней хотя бы некоторое время. У меня важное исследование! Воловских! Андреев! Египет! Пароль! Ноутбук! Так ей и скажу, решил Белкин, так ей и сказал, когда Фарида позвонила (Белкин не допускал мысли, что она добровольно пропадёт). Впрочем, упомянул только исследование, без подробностей.

А Елена?

Тех самых границ между ними на самом деле было протянуто немало, и две они случайно преодолели накануне. Когда к Елене пришло понимание, что за комиссия выпала Белкину, кого он теперь ищет, она кинулась ему на грудь (первая граница) и зарыдала (вторая).

!!!!Думал Белкин, что делать с Еленой, всю дорогу до дома думал и, конечно же, ничего не надумал, зато очень вовремя всплыла в памяти дипломная работа Алексея. Включил ноутбук, быстро отыскал нужный документ и стал его просматривать – совершенно, невыносимо всё скучно и незаметно. Хоть бы писал он вопиюще неграмотно или чушь несусветную – но нет, аккуратненько и чистенько и как-то… никак. Неудивительно, что Белкин сам не вспомнил текст Андреева. Хотя, конечно, читая его, Белкин мгновенно восстановил почти все сопутствовавшие события: их разговоры, встречи («…вы понимаете его идеи», – сказал старик), переписку… Переписка! Белкин стал вспоминать, каким адресом он пользовался в те годы… Кажется, не нынешним, увы. На всякий случай поискал в электронном ящике – ни одного письма от Андреева не нашлось. Помыкался немного Белкин по квартире, а потом снова сел за компьютер – продолжать начатое, ещё не задумываясь над тем, хорошо ли это, или худо.

Шестое

Шум и свет наступающего дня продвигаются откуда-то снаружи, просачиваясь в уютное тепло моего сновидения сквозь щёлки между веками, через ушные раковины, сквозь поры кожи и с воздухом вдоха. В это мгновение можно ещё – в действительности уже всё равно необратимо проснувшись – инстинктивно и тщетно сжать веки сильнее, но как сомкнуть их так, чтобы они стали непроницаемой стеной – между мной и внешним миром. То единственное время, которое одно подлинно и полностью моё, тот мир, который я не делю ни с кем, время и мир снов – недолги и уязвимы. Краткая автономность укромного, уютного моего само-бытия опять прервана шумом и светом наступающего дня, в котором я вновь подключен к сети общего на всех мироздания.

Внутри одиночества ночи снилась наша классная. Что Элли забыла в моём сне, откуда взялась? Читает нам, девятиклассникам, лекцию о южной ссылке Пушкина; вижу её там, в солнечном октябре, говорящую с каким-то лёгким недоумением, что ли:

– Удивительное, знаете, дело, я как-то в студенческие годы обнаружила для себя, что мы теперь осведомлены и помним жизнь Пушкина наверняка лучше, ну, во всяком случае – точнее, чем сам он её помнил. Вот, скажем, ровно за год до декабрьского выступления на Сенатской, мы потом поговорим о нём с вами, как оно аукнулось и чем откликнулось в судьбе поэта, так вот, за год до того Пушкин ещё не в глуши Михайловского, он тогда ещё на прекрасном Юге, где любовь, и солнце, и дружба, отчасти вроде как и ссылка, а складывается, ну, чистое приключение… Тринадцатого декабря он выезжает вместе с Иваном Липранди, с которым они очень близки в то время, из Кишинёва в Аккерман. К вечеру проезжают Бендеры, вообразите себе, да, свежесть молдавского вечера, лёгкий южный ветер, огромное распахнутое небо, усыпанное острыми звёздами. К обеду четырнадцатого Пушкин и Липранди приезжают в Аккерман, там они останавливаются у товарища Липранди – полковника Андрея Григорьевича Непенина. Тот в разговоре случайно путает молодого поэта с его дядей, Василий Львовичем: «Что, – говорит, Липранди, – так это с вами тот Пушкин, что написал Буянова?» – имея в виду дядину поэму «Опасный сосед». Пушкина нашего непенинский вопрос задел, и он раздражённо отвечает: «Как же, полковник, да ещё и георгиевский кавалер, и не может соотнести моих лет с летами появления рассказа!..» Ведь «ироикомическая поэма» Василия Львовича издана двенадцать лет тому, когда, как вы понимаете, Саше Пушкину было едва больше десяти и он даже не начал ещё обучения в Лицее. Но, в общем, всё дело удалось свести к шутке, к тому же у Непенина гости встречают Петра Ивановича Кюрто, который когда-то обучал лицеистов первого набора фехтованию, а теперь служит комендантом Аккермана, и радостная их встреча рождает, конечно, в учителе и ученике тёплый поток общих воспоминаний и рассказов.

Утром следующего дня, пятнадцатого, Кюрто показывает Пушкину аккерманскую крепость, тот долго, долго стоит на балкончике одной из башен, разглядывая с высоты холодные волны днестровского лимана… Потом они вместе с Липранди обедают в доме коменданта, и Пушкин со столичным своим мастерством и обаянием ухаживает за пятью комендантскими дочерями. Назавтра, в шесть часов пополудни, Пушкин со своим спутником отправляются дальше, в Измаил, оставив навсегда позади гостеприимные дома полковника и коменданта и сам городок, полный – удивительно близким здесь – далёким средневековьем.

Так оно всё и застыло. Сохранённая такой, жизнь Александра Пушкина запечатлена для нас навсегда. Сам же он, например, лет десять спустя, только что, скажем, окончивший в Болдине «Медного всадника», вряд ли вспомнил бы – доведись ему припоминать – свою реплику, брошенную в далёком Аккермане полковнику Непенину, прекрасному и несчастному, в сущности, человеку, который за прошедшие годы побывал под следствием по делу декабристов, шесть месяцев провёл в камере Петропавловской крепости за то, что состоял в членах Союза Благоденствия, после чего был выслан из Петербурга под надзор в тульское имение своего шурина. Но нам доступна память о задиристой фразе, о том дне четырнадцатого декабря, о встрече с «добрым малым» Кюрто… «Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина» реконструирует их, жизнь и творчество, в сознательном, во всяком случае, возрасте, не уступая в верности фиксации деталей дневнику, – едва ли, ну да, едва ли не ежедневно, с прилежной, уверенной, почти пугающей точностью. И вместе с тем, следя за «нашим всем» шаг за шагом и день за днём, слыша его в передаче друзей, собеседников, спутников, слыша даже извлечённую из переписки его собственную речь, мы видим не больше, чем восковую фигуру.

Помните, в одном из писем к Наталье Николавне, осенью, кажется, тридцать пятого года, из Михайловского в Петербург Пушкин пишет: «Вот же увлекательное это дело – прожить жизнь от начала и до конца!..» И что, пожалуйста, мы с вами можем проследить исчезнувшую жизнь его почти всю целиком, да, пройти по следам его трудов и дней и, как принято говорить, составить себе картину… Но внутри и самой схожей восковой оболочки теперь навсегда пустота, потому что собственно прожить её, воспроизвести её, жизнь, изнутри мы не в силах. Запомните, пожалуйста: воспроизвести чужую жизнь изнутри мы не в силах. Мы будто смотрим старый документальный фильм, чьи персонажи, которых уже нет, ходят по улицам, которых уже нет, говорят голосами, которых уже нет, и оставляют в нас странное ощущение видимости, но не соучастия в их когда-то живом мире с той стороны экрана.

Прошлое ближе к нам, чем мы можем себе представить. Настоящее дальше, чем нам кажется. Воспоминания о школьных лекциях Элли в моём воображении соседствуют с вчерашними новостями с Ближнего Востока, где-то рядом ветер с лимана студит кожу лица, я опираюсь ладонью на средневековую грубую кладку у бойницы башни, а невдалеке низкое небо касается золотого кораблика и ветвей деревьев в Александровском саду, куда мы с Близнецовым иногда сбегали с уроков.

Лет десять после окончания гимназии Саша как-то принёс мне оцифрованную запись нашего выпускного, переписанную с видеокассеты. «Устроим вечер прекрасных воспоминаний», – сказал. Вначале выступал директор, говорил какие-то традиционные слова о будущем, которое открыто перед нами, о рубеже столетий и наступающем новом веке, о свете наших глаз, о том, что он верит в высокое наше предназначение. Тогда все его слова казались нам избыточно высокопарными и старомодными, теперь же вызывали странное ностальгическое сочувствие. При всём понимании того, что примерно то же самое Антоныч говорил в стенах актового зала и через год, и два, и далее спустя – перед сменявшими друг друга выпускными классами, при всём при этом его слова в записи были обращены только к нам. И сейчас мы слышали их лучше, чем тогда в зале, когда куда более важные, казалось, мысли занимали юные и аккуратно подстриженные наши выпускные головы. Потом произносят свои речи Александр Павлович и члены попечительского совета, некоторые из родителей, учителя, Элли, конечно. Глядя прямо в камеру, нам сегодняшним в глаза, она улыбается (и только отсюда, увеличенно присмотревшись, можно разглядеть грустные чёрточки в её улыбке) и говорит не общее, а единственное.

Говорит, сколько русских мальчиков и девочек за без малого два столетия прошли через подобные торжественные вечера в актовых залах своих школ, гимназий, лицеев, училищ. В архивах воображения можно отсмотреть видеозапись каждого из тысяч и тысяч выпускных. Все они очень разные, те вечера, разнятся костюмы, музыка, речь и лица. Но общее между ними одно – все они, выпускники двух веков российской истории, держа в руках свой аттестат зрелости, видят в этот вечер перед собой картины, обещающие счастливую, увлекательную и непременно необыкновенную будущую их судьбу. Немногое сбылось из прошлых обещаний, немногое сбудется и из сегодняшних. Всякое следующее поколение мальчиков и девочек, учеников, выпускников заменяет, вытесняет предыдущее, предыдущие не только в нашей, учительской жизни, но и в жизни вообще. Каждые новые – лучшие для нового своего времени… А что будет с вами? Вы, сидящие передо мной, в эту минуту слушаете – кто-то внимательно, кто-то, вижу и чувствую, не слишком внимательно, – учитесь, растёте. Когда судьба сложится (а сложится она, скорее всего, как я и говорила, – иначе) и следом за вами придут другие, вы будете говорить, учить, растить. Вы станете теми, кто для вас сейчас мы. Старшими. Потому что нас, ваших старших, уже с вами не будет.

Запись кончалась на Стрелке, с рассветом. В поисках Сифа

На следующий день перед своими лекциями явился в деканат филологического. Там, к великому разочарованию, ничем не порадовали. Дату рождения и домашний адрес Андреева он и так знал, ведомости с экзаменационными оценками просмотрел бегло – ничего интригующего («отлично» – редко, «хорошо» – местами, «удовлетворительно» – преимущественно). И больше ничего…

Вышел из деканата, побрёл к лестнице.

Вдруг вспомнил, что Воловских упомянул какого-то приятеля Алексея. Да, что-то там звучало… Случилось что-то… Но что? И как его звали? Ни имени, ни фамилии Белкин не запомнил. Как же обидно. Он даже остановился у входа в пустую аудиторию, копаясь в памяти, не желая звонить престарелому заказчику с этим вопросом.

– …Представляешь, близнецов! Двух девчонок!

– Да-а, живот-то у неё будь здоров был…

Барух ха-Шем, спасибо за подсказку, мгновенно данную через скользящих мимо студенток. Конечно же, Близнецов. А имя? Мнемоника, где же ты? Молчит. Надо записать хотя бы фамилию, а то, не ровен час, опять забудется.

Белкин зашёл в аудиторию, бросил сумку-планшет на стол, вытащил ручку и ежедневник. «Близнецов – проверить», – хотел начертать Белкин, но не успел: кто-то как будто открыл невидимый кран, и в белкинскую голову хлынул невероятной силы поток мыслей, предположений, версий. Он, однако же, принялся записывать – всё подряд, что только успевал выудить из этого адского мальстрёма.

– Борис Павлович, верно? – раздался голос с кафедры.

Белкин вздрогнул: он совсем не заметил, что в аудитории кто-то, тем не менее, находился. Полноватый мужчина в чёрном костюме. Лицо спокойное, чистое, глаза ясные.

– Да, это я. Но мы незнакомы.

– Я Александр.

– Близнецов?! – полуспросил-полувскрикнул Белкин. Вот и имя!

– Нет.

Белкин погас.

– Кто же вы?

– Меня зовут Александр Самуилович. Спасибо, Борис Павлович, что зашли.

Белкин, следуя давней привычке в любой непонятной или обескураживающей ситуации молчать, не реагировать даже междометьями или вводными словами, лишь кивнул. И промолчал. Но и Александр Самуилович молчал. Потом, чуть успокоившись и сообразив, что к чему, Белкин всё же произнёс:

– Да, мне в нашем деканате говорили.

– Вот и спасибо.

Незнакомец сидел спокойно, не ёрзая, глядя на Белкина чуть иронично, но не враждебно. Круглое лицо его было гладко выбритым, румяным, чуть лоснящимся. Неброский костюм сидел на полноватом Самуиловиче идеально – наверняка сшит по заказу. Стильный преподаватель. В России таких раз и обчёлся. Белкин, полагавший себя человеком, который умеет одеваться, выглядел рядом с ним неряшливо и неказисто, вопреки довольно высокому росту.

– Но зачем я должен зайти?

– Вы не должны. Просто я попросил.

– И всё же?

Белкин, чего греха таить, успел понадеяться, что чёрный Александр Самуилович как-то поможет ему в розысках Алексея. Но сам форсировать события не собирался.

– Я слышал, что вы большой специалист в исагогике?

– Большой или небольшой – кто же скажет. Но разбираюсь, скажем так.

– А расскажите мне, что такое исагогика.

Белкин призадумался на секунду.

– Пользуясь определением отца Александра Меня, исагогика – введение в Священное Писание. Но это в широком понимании. А в частном – исагогика рассматривает все возможные вопросы, касающиеся каждой священной книги. Но, Александр Самуилович, – спохватился Белкин, – я не хочу читать лекцию незнакомому человеку, простите. Тем более что мне скоро надо будет на занятия бежать…

– Справедливо, – как будто согласился чёрный человек, но тут же продолжил как ни в чём не бывало. – Но ведь введение в Священное Писание – вопрос совершенно необъятный. Наверняка вы на чём-то специализируетесь.

– Конечно! Я больше занимаюсь Ветхим Заветом, и даже ещё ýже – Пятикнижием.

– А можно ещё спрошу? Наверняка ведь вас в юности что-то такое уже интересовало. Расскажите, что!

Белкин не особо хотел, но всё равно отвечал на вопросы чёрного собеседника. Власти тот над Белкиным не имел никакой, но Борис находился под влиянием своего внутреннего голоса, который молчал, молчал, а его молчание – признак, что не надо действовать резко, надо понемногу, постепенно…

– Ну-у… Лет в восемь мне подкинули какой-то детский вариант Библии, я его прочитал и сообразил спросить, а существует ли нечто посерьёзнее. После чего взялся за оригинал, однако осилил только первую главу Бытия. Зато мне было дико интересно – сами понимаете, Дух Божий носился над водою, да будет свет, и на седьмой день отдохнул, вот это всё. Но дальше разобраться я не смог. Да и не особо пытался. В отрочестве Бытие прочёл полностью. Даже записывал какие-то мысли в связи с узнанным в тетрадку за две копейки, помните такие? А в конце школы одолел полностью Пятикнижие.

– Нелогичный выбор, – заметил Александр Самуилович. – Детям и подросткам проще про Христа, про Младенца, «вот это всё», как вы говорите.

– Согласен. Но я прочёл и четыре Евангелия – идеей не проникся. А вот от пятикнижных безумных списков, перечислений, правил, скитаний и казней я пребывал в глубочайшем восторге.

– Странно! Очень странно! – пожевал пухлыми губами белкинский чёрный собеседник с видом следователя, слушающего показания свидетеля, которому суждено в ближайшие минуты стать подозреваемым. – А потом?

– Потом я прочёл всё остальное, втянулся, стал изучать историю, языки, немного в Лешон ха-Кодеш попробовал погрузиться, хотя без особого успеха, прямо скажем.

– Куда погрузиться?

– Ну да, простите, в древнееврейский библейский иврит.

– Ох, ничего себе. И как?

– Ну, я же сказал: без особого успеха. Проблема заключалась в том, что древнееврейский изучить можно, если посвятить этому вообще всю жизнь, все свободные мысли, да и несвободные тоже. Служенье муз не терпит, знаете ли. А меня интересовало другое.

– Что же?

– Я хотел прочесть и понять как можно больше, прочесть, понять, осознать и обдумать.

– Отрефлексировать?

– Да, сейчас так говорят.

– Но зачем? С какой целью?

– Чтобы понять, в чём смысл всего, зачем и так далее. Банально до ужаса, когда я вот так всё формулирую. В свои семь-восемь лет, когда я ещё даже Бытие не прочитал, а сидел над детской версией, мне вдруг показалось, что самое начало, вот то самое бытие, генезис, находится на расстоянии руки. Заглянешь за угол – а там Моисей. И не какой-нибудь ухо-горло-нос Моисей Амрамович с пятого этажа, а наш, тот самый.

– Или тот самый Моисей и окажется ухо-горло-носом Моисеем Амрамовичем с пятого этажа? – внезапно спросил чёрный Александр.

– Да! Именно! И ещё показалось, что, если поискать, обязательно найдётся человек, который всё знает на своём опыте и видел своими глазами. Понимаете?

– Думаю, что да, понимаю. Интересно рассуждаете, Борис Павлович.

– И, знаете, дошло до того, что я начал искать! Я решил во что бы то ни стало найти всамделишные следы Сифа.

– Сифа?! – Самуилович искренне изумился.

– Да. Почему – не спрашивайте, это случилось в мои десять или одиннадцать лет. Втемяшилось, что называется.

– И как ваши поиски?

– Вы будете смеяться, но безрезультатно, – сыронизировал Белкин. – Причём я не то что далеко в поисках не ушёл – вообще никуда не ушёл. Я явился со своей идеей к бабушке. То, что она сказала, я запомнил, потому что записал её слова. Она заметила: «Вот кто-то утверждает, что Сиф был. А вдруг его не было?» Я возразил: «Но ведь о нём написано в Библии». – «Если тебе кто-то говорит, что кто-то есть, это ещё не значит, что этот кто-то на самом деле есть», – ответила мне бабушка.

Белкин смолк, ни звука не произносил и чёрный собеседник его.

– Я думал над словами бабушки постоянно – они меня поразили – и понял, что искать нет смысла. Может, из-за жуткого разочарования я и перестал тогда читать Библию. Объективно говоря, если уж прочёл Бытие, читать дальше не так и сложно. Но я притормозил. И думаю вот, возможно, из-за того потрясения. Хотя…

– Ну, а дальше? – поощрил его Александр Самуилович.

– Учился на философском, религиоведение, всякая такая чепуха.

– Начали преподавать?

– Да, постоянно, историю религий, иногда даже приходится о буддизме и бахаизме рассказывать, вот счастье-то, – улыбнулся Белкин.

– Но, рискну предположить, если бы вы смогли выбрать, вы изучали и преподавали бы только историю Ветхого Завета?

– Да, вероятно. Лучше вовсе не преподавать, а только читать. Сидеть дома и читать. И писать, что в голову придёт.

– Как в самом начале?

– Получается, да.

– Борис Павлович, вернитесь в начало. Это правильный путь.

– В какое начало?

– В самое начало.

– Что вы имеете в виду?

– Борис Павлович, вот прямо сейчас – вернитесь.

– Я не понимаю…

– Белкин!!! Включите мозги! – рявкнул Самуилович.

– Эй, вы что?!..

Но Александр Самуилович не ответил – он встал и метнулся к выходу, как будто огромный чёрный ворон взмахнул крылом. А озадаченный и прибитый, хотя вовсе и не оскорблённый последним яростным всплеском Белкин продолжал сидеть, не в силах разобраться в услышанном. Посидел, посидел, да и пошёл прочь, ещё сильнее отдаляясь от начала.

Седьмое

С рассветом на Стрелке запись кончается, но мы остаёмся. Жизнь продолжается дальше видеоряда. Сидим с Близнецовым на гранитных ступенях около сфинксов Университетской набережной, у самой воды. Под огромным небом мягкого, летнего, утреннего цвета.

– Вспоминаешь, как Элли говорила? – спрашивает он.

– Да, думаю всё об её словах. Она мне в том году подарила книгу, за творческий конкурс, помнишь, был? Книжку стихов Новикова. Вот, и надписала её сама: «Однажды умирает даже слон, – написала. – Вопреки – желаю бессмертия». То есть о мечте как раз и надежде. А теперь?

– Да и сегодня о мечтах и надеждах, разве нет? Вчера-то есть, но, по сути, пока ещё сегодня, – Саша смотрит куда-то в сторону разведённого моста Лейтенанта Шмидта, за него, в сторону огромного нового для нас мира, что начинается проступившим в воздухе утром. – Мы всегда думаем, надеемся, полагаем, что нас ждёт впереди что-то уникальное, необыкновенное, а… И «а» это – оно такое многообещающее, правда? Оно как бы нас грамматически даже отделяет от других, всех бесчисленных заурядных и ординарных, обхватывает нас и как будто обнимает. Тепло обнимает, да с самого начала уже обманывает. Всё сложится, как обычно, всё окажется, как у всех. Нам в новинку, мы убеждены, что мы новые, и наш новый мир не похож ни на что предшествующее – пока мы сами не устареваем. Ничего своего, кроме имени, да и оно всяко встречалось сто раз во времена, бывшие прежде нас.

– Ты, как Екклесиаст, со мной говоришь, – отвечаю я. Так хорошо было сидеть вдвоём с Близнецовым под огромным небом в прозрачном, едва ли не призрачном в эту минуту городе. Ребята гуляют где-то тут на Ваське, и могу представить, касаясь их внутренним своим взглядом, что вот, скажем, наш литовец Боцманас горланит любимого своего Чижа, яростно терзая гитару, и группка сидящих вокруг подпевает и притоптывает; вот Лёша Сергеич стоит в нескольких шагах от них, курит в кулак, кажется, слушает, но мыслями своими далеко от всех; вот Чуча рассказывает свои бесконечные хохмы и байки великим княжнам – Арина, Вера, Ольчик, Настасья там, кажется, с ними, те хохочут едва не до слёз, а Француз всё хочет что-то собственное вставить, вертится вокруг, но никак не смогает добиться желанного внимания; великан Дима Савельев индифферентно дремлет на скамейке, головой на коленях своей Катёнки; Старостин и Тоха обсуждают физику свою, как обычно… Едва ли кто-то из них сейчас думает, куда же мы с Близнецовым запропастились. У каждого из нас всех, порознь ли мы или вместе, есть – «свой», «своя», «своё». У меня вот – Близнецов, у него, кажется, я.

– Хоть бы и так, Саша, – говорю, – во-первых, оно ведь только снаружи всё одинаковое и бывшее прежде в веках, бывших прежде нас нет? А внутри-то оно разное, своё у каждого.

Он смотрит на двух чаек, кружащих над головой правого из сфинксов и бескомпромиссно пытающихся, похоже, поделить сидячее место. Близнецов молчит, и я могу развить свою мысль.

– Разве у тебя есть опыт всех, кто жил? Нет, разумеется. То есть, понятно, ты, обученный во всяких школах, начитавшийся разных книг, насмотревшийся, ты немало чего как бы знаешь, да. И у всякого так: для того, кто смотрит со стороны, конечно, покажется, что ничего нового, обыкновенная, тривиальная судьба, можно заранее многое, если не всё, угадать. Статистическая, одним словом. Но для тебя самого, внутри тебя самого это единственный опыт. Первый поцелуй вот – он, миллиарды раз уже целованный, он повторителен и банален до невозможности, сильнее невозможности! Даже как пример он, собственно, затёрт до почти бессмыслия. Но разве в твоей собственной жизни он тоже – банальность? О, нет, ту минуту и на пенсии, пожалуй, трогательно вспомнишь, нет?

– Любопытно, я тут подумал… – говорит Саша, поворачиваясь ко мне. – Почему их двое-то?

– Кого, чаек?

– Да нет! Каких чаек, – он усмехается. – Сфинксов. Она же одна была, сфинкса, угроза и погибель путникам. А тут – пара, как зеркальное отражение, сколько там, полтора века друг другу в глаза смотрит здесь, поверх голов, не обращая внимания ни на что, ни на кого вокруг: ни на город, ни на волны, на чаек, на нас. Сущность удваивается… («Раздваивается?» – с сомнением вставляю я.) И гипнотизирует саму себя, и дела ей нет ни до чаячьей, ни до человечьей сует. Всех наших туристических снимков на память, сувениров, долгих разговоров, птичьих споров за место под восходящим солнцем… А во-вторых?

– Что во-вторых?

– Про во-первых, мой дорогой теоретик, – о поцелуях и прочем – ты, конечно, подробно рассказал. Согласен я, не согласен – ладно. Но должно быть и во-вторых, нет?

А я почти решил, что он меня не слушал. Вспоминаю, что там у меня за аргумент припрятан в рукаве, и, припомнив, выкладываю:

– А во-вторых, – говорю, – и жизни замечательных людей, Саша, не отменял никто. И у судьбы «лица необщее выраженье». А в-третьих, личную историю и память никакие чужие истории не заменят.

– Знаешь, когда мы детьми ещё были… в младших классах, лет до десяти, я помню, очень боялся, что с отцом что-нибудь случится. Приходил после школы и до вечера один дома сидел, отец обыкновенно очень поздно возвращался с работы. И когда начинало темнеть или стемнело совсем, если осень, зима, там же ночь с середины дня, мне начинало казаться, что сегодня отец не вернётся. Именно сегодня что-то случится с ним, и позвонит кто-то вместо него, и я навсегда останусь один. На службу ему звонить я стеснялся, боялся признаться в своём этом страхе. И свет не включал в квартире, стоял иногда у входной двери и прислушивался, как в парадном изредка гулко хлопнет внизу, тогда как раз, кажется, железные двери стали везде ставить, как поднимаются шаги, как не доходят до меня или проходят мимо нашей двери… Ужас одиночества и что-то ещё, и сжатая, готовая к прыжку темнота округ меня. А потом являлся ты, свет зажигали, что-то делали мы или гулять шли, и страх рассеивался. Я почему-то уверенно знал, что если я вдруг останусь один, вы с отцом заберёте меня, и я буду жить с вами. («Потому что твой отец был таким, какого мне всегда хотелось. Потому что ты всегда был таким, каким хотел бы быть я сам», – хочу ещё сказать, но не решаюсь или не успеваю.)

Пока я всё это Саше рассказываю, какой-то прохожий – редкая в такую рань птица – идёт по набережной со стороны моста Лейтенанта Шмидта, почти проходит мимо нас, но потом останавливается, спускается вниз и садится неподалёку, ступенькой выше, сидит и смотрит отрешённо на плеск невской волны и идущий мимо буксир.

– Пойдём, что ли? – негромко спрашиваю я Близнецова. И смотрю на часы. – Скоро мосты будут сводить.

Но отвечает вдруг не он, а этот прохожий.

– Подождите, юноша, – оборачиваясь, говорит человек с лицом римского центуриона в отставке по выслуге лет. – Хочу поделиться с вами одним занимательным наблюдением. Максимально вас приветствую, прежде всего, разрешите представиться. Я вот тут шёл на службу, не спалось, решил по свежему воздуху прогуляться, до духоты, пораньше. Так и вот, шёл и размышлял о кое-чём… Скажите, вы когда-нибудь чёрных людей видели?

И умолкает, то есть вопрос этот, видимо, с его точки зрения, не риторический, и он, в себе ли, не в себе ли, искренне и чистосердечно ждёт нашего ответа. – Видели, – отвечает Близнецов без тени улыбки. И внимательно смотрит на незнакомца. – Целая Африка таких людей, и пол-Америки, и у нас тут достаточно часто встречаются.

– Хм, звучит остроумно, – хмыкает тот, – хотя, отмечу, резковато. Но пусть, я о другом – вы, видимо, пока действительно не видели. А вот я замечаю часто, как идёт человек – человек человеком, казалось бы, ноги, руки, зонтик, только вместо головы у него, нет, не вместо, просто там, где голова, – там чёрное пятно. Как если на фотокарточке кружок оттуда лезвием вырезали и убрали, только дыра осталась. Или если на плёнке, бывает, какой-то такой незначительный дефект, представляете, как? Не раз такое я наблюдал за людьми, не каждый день, конечно, не еженедельно, но не раз. И что ещё странно – если одного такого вижу, запоминаю, пытаюсь запомнить, рост, габариты, что там ещё, одежду, походку, форму примерную этой темноты, так вот, один раз вижу и больше никогда не встречаю. Никогда ещё такие люди дважды мне не встречались. И я вот думаю – я хочу заметить, что он не безголовый человек, как можно было бы понять, вовсе нет, голова у него есть. Вот то самое чёрное пятно и есть его голова. Что за природа у него, опасен ли нам такой человек, я не знаю, пока не знаю, не удавалось мне сей пункт исследовать. Но мне отчего-то вот захотелось с вами своим наблюдением поделиться, возможно, с возрастом такое зрение откроется и для вас, и что-то в моём вопросе удастся прояснить… Отчего-то какое-то наитие меня тут остановило. На пару слов всего, и прошу прощения, если нарушил ваше уединение.

И нежданный полноватый джентльмен собирается подняться и откланяться, но Саша ещё на мгновение задерживает его вопросом:

– Вы не оттого, простите, вашим опытом с нами поделились, что у нас увидели такие… чёрные дыры, нет? На месте головы.

– О нет, нет! – восклицает тот и разводит руки, будто испрашивая прощения за то, что такое предположение вообще возможно было вывести из его рассказа. – Нет, тут всё исключительно светлое, юноша.

Когда в начале сентября на третьем курсе А. С. впервые появился в аудитории перед лекцией и представился, я вспомнил и о нашей встрече и что он нам с Близнецовым тогда рассказывал.

День рождения в июне

Проснулся с дичайшей головной болью, ничего не понимая и не зная. Адские сны терзали Белкина не так чтобы и редко, но обычно за ними ничего не следовало: проснулся и бодренько пошёл дела делать. А тут обошлось без снов, но голова… Открыл глаза, увидел темноту (спал всегда, укрывшись полностью) и сразу почувствовал: до вечера дожить будет очень тяжело.

Разговор с Самуиловичем (незаметно переименованным в Самуэлевича), конечно, сидел занозой, но ещё большей занозой сидело осознание чего-то, ускользнувшего от внимания. Белкин попытался разобраться в своих записях, сделанных в секунды перед началом разговора с чёрным преподавателем, но тщетно: из отчаянных каракулей не следовало ровным счётом ничего.

Белкин вплотную приблизился к отчаянию.

Так бывает, когда пишешь текст, и, вроде, знаешь, о чём, но никак невозможно ухватить мысль: всё не то и всё не так. Белкин бегал туда-сюда по квартире, по городу, по своим мыслям, не в силах поймать за хвост очевидное, ну вот же оно, иди сюда, кис-кис, но это очевидное ежесекундно моргает, мигает, виляет и ускользает.

Настолько закопался в своих переживаниях, что действительно забыл всё – не только вокруг себя, но и вокруг исследования. Физически забыл. Границы мира сузились до фигуры плывущего в дымчатых воспоминаниях и одновременно в бурных водах Красного моря Алёши Андреева, а всё прочее и все остальные исчезли. Поэтому когда позвонила Елена, промямлил невразумительно:

– Слушай, у меня тут такое происходит… Я вообще ничего не могу сообразить.

– Приедешь? Поговорим, – предложила Елена, не представляя, что Белкин забыл даже о её вовлечённости в это странное дело.

– Ох, я с радостью, если ты готова меня выслушать.

– Ну а кто же?

После лекций поехал к ней, на улицу Доблести. «Нам бы только добрести как-нибудь до Доблести́», – туповато мурлыкал себе под нос Белкин, именно бредя от метро к Елене – еле переставляя ноги, останавливаясь и громко выдыхая, пытаясь (повторно, хотя того не осознавая) сконструировать свой рассказ. Но как только она открыла ему дверь и спросила: «Ну, что у тебя ещё произошло?», с ударением на «ещё», Белкина как ударило. Всё вернулось. Срочно пришлось перестраиваться…

– …Но ведь ты же, по сути, так ничего и не рассказала!

– Знаешь, мне до сих тяжело. Тут же дело не в том, что он исчез, пропал, хотя удовольствия это тоже не прибавляет.

– А в чём?

Елена вздохнула. Потом показала на живот, описав перед ним полукруг, а потом скрестила руки и чуть качнула головой. Белкин, не веря глазам, молчал.

– И что? И когда? На каком месяце?

– Да какая разница. Ночью что-то внутри случилось, пошла в ванную. И всё.

– Скорую вызвали?

– Да, но я всё поняла с первой секунды. В смысле, ещё в ванной. Врачи просто вкололи лекарство. Или таблетку дали. Не помню.

– А я могу ещё спросить?

– Да, – Елена отвечала быстро и с готовностью, но без малейшего одушевления. – Только… не про медицину. Ладно?

– М-м… Хорошо. А что потом? В отношениях?

– Всё повалилось. Мы и так не до безумия родными были, много спорили, ссорились, скандалили. А после этого вообще.

– Ругались каждый день?

– Знаешь, как раз нет. Меня опустошили, во всех смыслах, а Алёша всё понимал. Мы перестали общаться – только и всего. Стандартная история, я думаю. Многие пары уничтожались через такое.

– Через какое?

– Я не могла с ним общаться – противно. И смотреть на него не хотелось. Логики тут не ищи, её нет, я просто рассказываю, как чувствовала и думала. А более всего я ненавидела ночные прикосновения его ступней к моим. Прикасался – случайно, естественно – я тут же просыпалась, и меня чуть не выворачивало. Почему, не знаю. Несколько таких ночей в муках прошли – стала укрываться отдельным одеялом. Алёша огорчался чуть ли не до слёз, но я не переживала. Хотя бы спала нормально.

– Мрак. Наверное, близость вообще исчезла?

– Очевидно. И не вернулась. Я, наверное, в принципе не особо ему подходила – мы же познакомились, когда он был совсем молоденький, я же старше.

– Точно! Я мог бы и догадаться!

– Да. Чем-то он меня убедил, потом увлёк, да я и сама другой была, поддалась не без удовольствия, честно скажу.

– Другая? Какая?

– Сентиментальная, чуть приторная такая, слащавая. Хотя Алёша, конечно, считал иначе. Даже тогда, в пору самой моей благости, он считал меня жёсткой и бескомпромиссной. Вот увидит он меня – поймёт, что такое настоящая жёсткость.

– Он тебя не увидит, – машинально брякнул Белкин и тут же пожалел о своих словах, потому что лицо Елены потемнело, и она снова замолкла. А голова белкинская, и так не стихающая, заболела с удвоенной силой.

– …Скажи, а зачем тебе эти расспросы? Они тебе что-то дают?

– И да, и нет.

Белкин как раз думал: зачем? Почти всё, в принципе, ясно – а мелкие подробности и не нужны. Вот разве что…

– Ты сказала, что старше. А на сколько?

– На три года.

– Не так и много.

– Да, но не в том возрасте. Я к своим двадцати трём из Камня своего уехала, и во Владивостоке поучилась…

– В медицинском же? Правильно?

– Правильно. И с родителями поругалась, и сама заработала на переезд сюда, и переехала. Не говоря уже о лично-половой жизни. А он?

– А он?

– А он ещё не выполз из-под папенькиного крыла. И умел в этой жизни ровно одно: ничего. И не спал ни с кем. Пытался себя выставить опытным… (Елена добавила вульгарное слово), но я же всё поняла – как он в глаза заглядывал, как вперёд продвигался со скоростью миллиметр в час. Теорию-то знал, с Интернетом-то как не знать, а вот практика… И так во всём.

– Но что-то же ты нашла в нём?

– Нашла. И не раскаиваюсь. Он был достаточно серенький, но вообще ничего не боялся. Понимаешь? Вот даже ты боишься. Как минимум меня. А он – не боялся. Тогда в магазине, когда мы впервые заговорили, он на меня так посмотрел – я ухнула, вроде тихий и воспитанный вдобавок, но я чётко поняла: если он ещё раз подойдёт, если сам для себя решит, не отпустит.

– И не отпустил, – утвердительно, не вопрошающе, молвил Белкин.

– Не отпустил.

– Но погоди, ты говоришь, мол, миллиметр в час. И тут же – ничего не боялся. Как так?

– Ну… Понимаешь, всё естественно происходило, ты вот представь, что впервые сел за руль, ну ведь кошмар как страшно, но едешь – не боишься, не сворачиваешь. Так и он. Вроде как завалить женщину старше – определённая задача и определённая удача, а он не просто завалил, а уверил, что это навсегда.

– Но тут-то и ошибся.

– Да понимаешь, может, он и не ошибся, а я. Кто же теперь скажет. Мы ссорились в основном из-за моей раздражительности. Я раздражалась первая, по пустякам чаще всего, а он в ответ. Не молчал, тоже начинал. И через пару лет уже никакая постель не спасала от подобного.

– А из-за чего ссорились?

– Да бытовуха всякая. Тошно вспоминать. Он работать не очень хотел – я сердилась, но я, по большому счёту, просто самоутверждалась, так как папаша деньги нам давал, и немало. Ну и…

У Белкина зазвонил телефон. И хотя мелодию он опознал, всё же, не выныривая из мыслей, без промедления ответил на вызов – и тут же вернулся в действительность, ибо звонила Фарида.

– Рюсик (сюсюкающее от «Борюсика»), я соскучилась, ты когда будешь дома? – прошелестела она.

– Я с Еленой сейчас, – сыграл Белкин ва-банк. – Не могу говорить.

– С Еленой?

– С Еленой.

– Э-э… А! Да, ты говорил, курсовая. Прости, целую, перезвоню через часик!

– Фарида… – но она мгновенно отключилась.

Какой идиотизм! У него и правда была студентка, тоже Елена, о которой он рассказывал Фариде. Уже несколько месяцев назад – но цепкая память редактрисы ничего не упускает. И её, Фариды, имя зачем-то вслух произнёс. При Елене-то. Тоже глупость.

– Фарида? – удивилась Елена. – Это кто?

– Ох, долго рассказывать. Не ревнуй только.

– Ревновать? Да я счастлива, если у тебя есть любовница.

– Мы о другом говорим.

– Почему? Хватит о моих демонах! Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов, как говорил Гребенщиков.

– Вообще-то он тут ни при чём, это цитата из Евангелия, – инстинктивно поправил Белкин. – И она звучит не так.

– Да?! Как, ну-ка, расскажи.

– Так сказал Христос, когда один из учеников Его хотел задержаться на день, чтобы похоронить отца. «Иди за Мною и предоставь мёртвым погребать своих мертвецов». Так сказал Христос.

– Вот видишь, я как Христос! – хихикнула Елена.

– Рыжая ты, рыжая, с кем равняешься? – против воли улыбнулся и Белкин.

– Я просто хочу поговорить о твоей любовнице, а не о своём бывшем муже.

«Ну и хватит, действительно, об остальном поговорю с Воловских», – смекалисто решил Белкин. Как раз через пару дней надо будет ехать к старику. Очень интересно, что он расскажет о бывшей жене сынули.

Тем не менее, от разговора о Фариде, используя простейшие риторические приёмы, Белкин сумел отвертеться – ещё бы не хватало Елене рассказывать! Ей же надо либо всё без утайки, либо вообще ничего.

Продвинулось ли исследование, он ещё не понимал. На уровне фактов – нет. На уровне ощущений – непонятно. Лично же для него, для Белкина, пожалуй, что и да. Хотя лучше бы, конечно, этого исследования и вовсе не случилось в его жизни. Было бы спокойнее.

Зато поздним вечером, получив своё от Фариды (неужели он до сих пор врёт сам себе, что готов от неё отказаться?), он вдруг впервые за очень долгое время почувствовал себя в безопасности и настоящей тишине. Неважно, что у соседей снизу играла идиотская музыка, за окном шарахался дождь, а сама Фарида довольно урчала и шептала какую-то неизбежную ерунду. Белкин услышал тишину – и ему стало очень тепло и хорошо. Главное же, что ему очень понравилось, – Фарида ни разу не упомянула о Елене. Она аккуратно перезвонила через час, когда Белкин шёл по улице, и даже не вспомнила, что он где-то недавно сидел. И к прошлому свиданию не возвращалась – хотя Белкин, откровенно говоря, вёл себя как последний вахлак. Фарида видела цель, к которой она настойчиво шла, и каждый раз успешно доходила. Какая же она хорошая. Фарида. Но и цель тоже.

Белкин с удовольствием зарылся лицом в мощные груди Фариды и спросил:

– У тебя день рождения, кажется, в июне?

– Да, а что?

– Просто так. Надоело молчать. А какого числа?

– Двадцатого.

– Это ты, значит, под каким зодиаком?

– Близнецов, – мурлыкнула Фарида.

Восьмое

В бюджетной двушке моей жизни огромное число комнат. Детская, школьная, отцова, комната Туманцевой, комната Близнецова. С левой стороны и в глубине, за неприметной дверью, – маленькая комнатка Элли с книжным шкафом и круглым окошком на западную сторону. Рядом с моей нынешней – комната Веры, но последний год я и туда заглядываю нечасто. Самая дальняя комната, та, что с высокими потолками, где комод с выдвижными ящиками, полка для фотографий над ним и всегда полумрак, даже когда я включаю свет, там всегда полумрак, в этом помещении в бездну самая дальняя комната – мамина.

Восемь месяцев и три недели она носила меня в себе. А через три часа после того, как я появился на свет, мамы не стало. Иногда мне кажется, я помню – впервые глядя на неё отдельно от себя – в ту самую минуту, которая освободила её от почти девятимесячного бремени, я помню её прикрытые глаза, когда наконец-то с облегчением, обессиленная, неподвижная, она смогла едва-едва улыбнуться. Эта её улыбка оказалась единственной в моей жизни.

В палате она окунулась глубоко в блаженную слабость, внутрь медленного теперь, останавливающегося времени, и там, в тёплой, тягучей глубине, что-то стало кружить её, поначалу только чуть прихватывая, мягко, бережно, легко, как в выпускном вальсе, но с каждой минутой держа и ведя всё крепче и непреклоннее. Кружение спускалось от головы по всему телу, внутреннюю карусель подталкивали, раскручивали всё быстрее. Она пыталась открыть глаза, чтобы ухватиться взглядом за что-то снаружи, за потолок палаты, за стойку капельницы, за перекрестье оконной рамы, хоть за что-нибудь, способное удержать сознание с этой стороны тела, – но всё было размытым и неясным, будто лампы в палате стали вдруг светить серым сумеречным светом и тени вывернули предметы наизнанку. Всё крупное уменьшалось в размерах, а маленькое росло так, что заполняло собой всё окружающее пространство. Она закрывала глаза, и тошнота накатывала волнами оттуда из глубины, стайки невыносимых птиц кружили крохотными чаинками в белёсом своём поднебесье под потолком. Пальцы её стали подрагивать, дрожание перешло на кисти рук и ступни, казалось, что-то схватило её тело, цепко и уже необратимо сжимая и вытрясая её из себя самой. Она попыталась дышать глубже и медленнее, но дыхание стало сбиваться, воздух отяжелел и не желал выталкиваться из лёгких. Кажется, ещё можно было позвать, крикнуть, пусть оставался всего один крохотный шанс из сотен тысяч, что можно ещё позвать и услышат, когда что-то изогнуло её внутри и скрутило и утащило вниз – за пределы сознания.

И жизни.

«Знаешь, что самое в жизни страшное? – сказал как-то мне Близнецов, которого отец тоже воспитывал один. – То, что она продолжается даже после смерти матери». Моя жизнь ею, смертью матери, – началась. Да, возможно, я избежал утраты в том изначальном смысле, который хранится в ящичке этого слова: было-но-прошло, имел-да-потерял, но свою неполноценность я чувствовал внутри с самого первого дня, как начал чувствовать себя. Я рос внутренним инвалидом. Отец окружил меня вниманием и заботой, насколько они оказывались возможными в его понимании и в его обстоятельствах, но я остался за мамой, а не за ним. Ничего в себе я не видел от него: когда смотрел в зеркало (в детстве мне нравилось наблюдать себя, долго, едва ли не десятками минут я мог неподвижно разглядывать собственное отражение, сосредоточенный автопортрет, независимый от меня, но покорно повторяющий мою игру, каждое мимолётное, самое неуловимое движение моей мимики), я видел только знакомые мне по фотокарточкам черты женщины, воплотившей и носившей меня, но ни одной чёрточки не наследовало это маленькое лицо от мужчины, с которым я проводил будние наши вечера и выходные дни, который поднимал меня по утрам, кормил завтраком и отвозил в школу.

Однажды, в детском моём сновидении, отец и мама шли через осенний лес, держались за руки и говорили обо мне, которого ещё нет.

– Если я умру, ты будешь плакать? – спрашивала она.

– Никаких если, моя хорошая, – отвечал отец. – Хватит думать всякую ерундистику. Я даже обсуждать такие глупости не стану. Мы всегда будем вместе, и пренавсегда, и никто не будет плакать.

– Я знаю, что он заменит меня тебе, – мама остановилась и посмотрела вверх сквозь расчерченное солнцем сентябрьское разноцветье. – Как бы мне хотелось наяву всех нас вместе увидеть – тебя, меня, нашего мальчика…

Мальчик верил снам, мальчик поверил матери, и получалось, что отец всё знал, и что попустил, потому что сделал выбор. Он разменял жену на сына, и этого я никогда не смогу ему простить. Того, что мою жизнь в небесном или каком там подземном своём банке он оплатил маминой.

Наутро после нашей последней ночи в Большом Камне я знал, что теперь и мне самому предстоит тот же выбор. И знал, что я не могу допустить, чтобы с Еленой случилось то же, что с мамой.

Что мне было с этим делать? От всей моей уверенности, от любых моих аргументов Туманцева отмахнулась бы легко, как от пустых страхов, от тени, от паутинки – никакая моя настойчивость, никакие убеждения, объяснения и разъяснения тут не помогли бы. Напротив, любые разговоры могли только навредить: упереться она умела посильнее моего.

Мы прилетели в Пулково, вернулись домой, и следующие несколько недель каждый мой день, каждый мой шаг… Нет, не так, не стояло там никакой запятой. Каждый мой день каждый мой шаг приближал меня к выбору, который необходимо сделать.

Лена ещё не знала о новой жизни в себе, у меня оставались дни, едва ли недели. Я проводил ночи, разглядывая в темноте текущее над нами время, я смотрел, как меняется её лицо и начинает мне напоминать лицо мамы, каким я видел его в детских своих сновидениях, я ходил между домов, взыскуя ответа в их каменном рисунке. Нашлась уже и нужная старушка на рынке, у которой имелись особые травки, специальный сбор, что мог совершенно безопасно, уверяла меня она, помочь разрешиться проблеме. У меня было готово всё, кроме… меня самого. Сейчас кажется нелепым, но тогда я всерьёз подумывал о том, чтобы, пожалуй, сходить в лавру или в какой-нибудь из храмов, искать совета в исповеди. Иногда мне хотелось просто устраниться, и пусть всё идёт своим чередом, пусть не в моей руке лежит этот жребий.

Когда Лена узнала, что носит ребёнка, я всё ещё не мог решиться. В те несколько дней я, кажется, вообще не спал и почти не жил. Я знал, что можно сделать, знал, что сделать это нужно, но какую-то последнюю защёлку, какой-то решающий переключатель внутри я всё ещё не мог сдвинуть.

До того вечера, когда готовил нам ужин. Отварил макароны, приготовил салат, нарезал тонкими пластинками Маасдам. Заварил чай к принесённому из пекарни лимонному чизкейку. Добавил в заварник травяного отвара. Мы долго сидели после всего, чаёвничали, о каком-то говорили будущем, которое будет, обязательно будет для нас счастливым. Засыпая к полуночи, вспомнил, как мы лепили с ней снеговиков – прошлой зимой в Рождествене. Светлый декабрьский снег валил перед тем два или три дня, лежал вокруг свежий и лепкий, и, пока я бегал за палками-руками к ближайшему кустарнику, Лена сама скатала двух малюток-снеговичков рядом с общим нашим большим. «Хочу так!.. – смеялась она, глядя, как я топаю к ней обратно по глубокому снегу. – Ещё маленькие ручки нужны – для двух бэйбиков, Лёша!..»

Когда мы ложились спать той ночью, нас было чуть больше двоих. А наутро нас стало уже гораздо меньше. Меньше, чем двое. Потому что она осталась одна и я – один, и ночью той мы второй раз разрезаны и отделены с ней навсегда.

Другими, совсем ещё детьми, классе во втором, что ли, или в третьем, мы с Близнецовым возвращались домой из школы и во дворе моём встретили огромную белую собаку. Ей-богу, чуть ли не альбиноса какого-то, правда, мы ещё не знали тогда такого слова, но и без всякого слова это существо казалось нам каким-то необыкновенным гостем. Собака вела себя лохмато, хвостато и дружелюбно, но, вероятно, в силу дворянских пород своего происхождения, крайне недоверчиво – отказывалась приближаться к нам, как мы ни старались с Сашей её подманить. Кажется, необыкновенная мысль пришла одновременно в обе скучающие головы. Мы поднялись наверх, поискав в холодильнике, обнаружили связку сарделек, которая и стала ключиком к собачьему доверию. Спустившись обратно, мы в соответствии с хитроумным замыслом заманили пса сначала в парадное, потом на мой этаж, а затем и домой. Дома, впрочем, наш большой и лохматый гость, несмотря на все мальчишечьи старания, ни на шаг не продвигался дальше прихожей. Пришлось вынести краски и воду туда и, пока один из нас кормил и гладил ставшего доверчивым и покорным четвероногого гостя, другой разрисовывал его белую шерсть. Краски ложились ярко – синяя, красная, синяя, зелёная, жёлтая. Мы, живописцы, веселились и хохотали, а пёс, совершенно освоившись, поглощал сардельки одну за другой. Правда вот, выпроводить его по завершении наших искусств и угасании задора оказалось непросто – еле-еле вдвоём в четыре руки мы вытолкали его за дверь, а вниз во двор опять пришлось выманивать, теперь куском сервелата.

День-другой ещё я видел расписанного нами разноцветного бедолагу во дворе, он поглядывал в мою сторону, но подбежать не решался. А я проходил мимо, было уже неинтересно. Потом он пропал куда-то и забылся. Ныне же, существующий лишь в моей памяти и больше нигде, зачем горемыка этот вернулся из своего почти невесомого праха и многолетнего небытия, на несколько минут, на несколько десятков слов коснувшись опять линии моей жизни?

Нуар

Теперь-то забыть не получилось бы даже при всём желании.

Почему Близнецов так упорно не шёл в голову? Белкин немного поразмышлял, но без толку, и он прекратил. Надо идти вперёд!

Меж тем вперёд значит назад. Воловских на очередной встрече не рассказал абсолютно ничего ни нового, ни интересного. О Елене высказывался крайне расплывчато, избегая громких определений, дескать, да, ссорились, Алёша страдал, но это же их дело, а сама-то она наверняка тоже не любила распри. Красива? Да, изрядно, но я с тех самых пор к женщинам отношусь либо крайне утилитарно, либо вообще никак. (Что он имел в виду и с каких пор, Белкин решил не выяснять.) А о Близнецове вообще ничего не знал. Ничего, кроме пары фактов, изложенных ранее.

Что ж, Воловских не помощник, поэтому надо самому!

Перво-наперво Белкин прошерстил социальные сети. Никого и ничего. Близнецовых, конечно, много, и Александры среди них попадаются, но не те – как минимум из-за того, что все, вероятно, живы. А Воловских-то брякнул, что Близнецов тоже утонул. Впрочем, слова «тоже» он не произносил – зато рассказал, что прочёл об этом в том же Интернете. Вспомнив его слова, Белкин стал искать подтверждения им. И нашёл. «Несколько дней назад в Крыму погиб, утонул, мой друг Саша Близнецов, мой друг и одноклассник. Мир твоей душе, Саша, мне будет тебя не хватать». Написано на одном из общедоступных сайтов для выкладывания стихов. Кто-то неизвестный открыл страничку, (очевидно, под псевдонимом – Hick Swolow, ну что за глупости, в самом деле), тиснул там пару стишков, крайне беспомощных и банальных, тёмных и вялых, каждый на восемь строчек, как будто на коленке написанных, а вместо текста о себе написал про смерть Близнецова. И больше во всей сети ничего нет. Странно. Какие выводы мы можем сделать?

В тоске непонимания вытащил первую попавшуюся книгу и открыл на середине. Пьеса. В стихах – вот не было печали!

…Но если

Все умерли, все умерли, и в кресле

Отцовском человек чужой сидит,

И заново обито это кресло,

И я пойму, что детство не воскресло,

Что мне в глаза с усмешкой смерть глядит!

Господи, какой кошмар. Кто писал так пафосно? Ах, Набоков. Ранняя пьеса. «Скитальцы» называется. Скитальцы, скитальцы… Что-то же было в этой связи… Если не смогу вспомнить, то точно надо уходить в монастырь.

Видел в театре? Нет.

Читал кому-то из женщин вслух? Не исключено, но очень вряд ли.

Громов? Точно! Вениамин Петрович (эх, Громов, как же тебя сейчас не хватает) однажды рассказывал, что Набоков настолько любил себя, что постоянно придумывал псевдонимы, используя только буквы своего имени и фамилии, а однажды вообще просто написал себя наоборот. И вот как раз в «Скитальцах» Набоков выдал себя за переводчика пьесы никогда не существовавшего драматурга Вивиана Калмбруда – а Вивиан Калмбруд (конечно, латиницей – Vivian Calmbrood) не что иное, как очередная набоковская анаграмма…

Тот, кстати, и фамилию свою наоборот однажды написал – Вокобан получился. Интересно, а как выглядит Белкин таким же образом? Никлеб… Nick Leb – смешно, писал бы он рок-баллады, вполне бы пригодилось. А Елена? Авецнамут. Бредятина! Намут каких-таких авец?! Фариду без бумажки и ручки не развернёшь, сложная фамилия, татарская. Анилудигаз – получается призыв к какой-нибудь армянской девушке: «Ани! Луди газ!» Белкин даже развеселился, взял со стола телефон и написал Фариде – сообщил важный факт, как читается её фамилия задом наперёд. Мигом звякнул ответ: ржущая рожица и фраза: «А я знаю давно, в детстве прочитала так задом наперёд, но с тех пор успела забыть».

А ну, кто ещё есть? Андреев – о, вообще прекрасно! Веер дна! Восхитительный псевдоним для поэта-романтика! А Воловских? Хиксволов. Чушь какая-то. Займусь-ка чем-нибудь полезн…

Стоп.

Как – Хиксволов?

Белкин громко выматерился и побежал в другую комнату, к ноутбуку. Снова открыл страницу с беспомощными стишками. Да. Hick Swolow. Хик Сволов. Всё так и есть. Караул!!!

– …Владимир Ефремович, а вы помните, где именно вы прочитали о смерти Близнецова?

– Не помню. Борис Павлович, знаете, я не очень разбираюсь в Интернете. Кажется, я поискал по словам «Близнецов смерть», в итоге нашёл какую-то страницу, там прочитал…

– Страницу какого-то неизвестного поэта?

– Вероятно. Но точно не помню. Простите, Борис Павлович. Даю честное слово, что не обманываю вас.

– Обмана я и не предполагаю. Но хочу выяснить. Дело в том, что я тоже обнаружил это упоминание, и у меня есть предположение, что найденную нами страницу открыл ваш сын.

– Алёша?!

– Да, он. Он писал стихи?

– Что-то пописывал, мне кажется.

– Он написал вашу фамилию задом наперёд, получил дурацкий псевдоним Хик Сволов, под ней открыл страницу на сайте для поэтов, после чего выложил два крайне, простите, нескладных текста. Причём, что важно, выложил их буквально одновременно, там указывается не только дата, но и точное время публикации – и мы видим, что стихи появились там менее чем за год до исчезновения самогó Алёши. А в той рубрике, где поэты рассказывают о себе, написал о Близнецове. Постигаете?

– То, что вы сказали, постигаю. Но выводы, которые можно сделать, мне совершенно неясны.

– Моя внутренняя мисс Марпл подсказывает, что эту страницу создали только для того, чтобы мир узнал о смерти Близнецова.

– Попытка сбить нас с толку?

– Именно.

– Так что же, Близнецов жив?

– Пока что иной версии нет.

Но она появилась…

Белкин уже несколько дней бился о вход в закрытый бункер, которым ему представлялась история Близнецова. Он даже поделился историей с Фаридой (с Еленой – само собой разумеется; но она о странном друге бывшего мужа ничего не слышала), правда, в мягкой форме, дескать, его попросили найти только Близнецова, об Алёше – ни звука. Но никто ничем не помогал. Алёшин отец мягко уговаривал Белкина прекратить заниматься загадочным переводчиком, но Белкин не соглашался, хотя доводы Воловских звучали предельно разумно. Исчезновение Андреева было напрямую связано с личностью Близнецова: в этом исследователь не сомневался.

Существовала ещё одна ниточка, за которую, однако, Белкин тянуть не спешил. В личном деле Андреева, которое он перефотографировал в деканате, указывалась и его школа. Белкин очень сомневался, что есть смысл туда идти – но, когда у него не осталось никаких других зацепок, всё-таки решился. Надо попытаться найти хоть одну учительницу, которая помнит Андреева.

Постарался привести себя в порядок, чтобы не выглядеть как окончательный безумец – побрился, расчесался, нацепил галстук. Захватил паспорт и удостоверение, ещё же надо через охрану прорваться. Но зайти удалось беспрепятственно: угрюмый мужик в камуфляже выслушал объяснение Белкина и, аккуратно переписав паспортные данные, кивнул головой, мол, учительская в ту сторону, третий этаж.

Поднялся. Явно шёл урок, во всей школе боязливо дрожала пунктуальная хрупкая тишина. Белкин направился в учительскую, открыл дверь. За столом сидела немолодая женщина, просматривая какие-то бумаги. Увидев Белкина, она спросила, чем может ему помочь. Тот отрекомендовался и произнёс:

– Моё дело крайне странное, но важное. Я бы очень хотел найти учительницу, которая помнила бы школьника, который у вас учился лет пятнадцать-двадцать назад.

– С какой целью?

– Простите, как вас зовут?

– Наталья Михайловна.

– Понимаете, Наталья Михайловна, я действую по поручению его отца. Он пропал, есть предположения, что он погиб.

– Ох! А как зовут школьника?

– Алексей Андреев. Год окончания школы, судя по документам, две тысячи первый.

– Не помню… – протянула учительница. – Я могу поспрашивать коллег, которые тут работали в то время, но без гарантии, сами понимаете. Оставьте телефон, я перезвоню вам вечером.

– Спасибо огромное, Наталья Михайловна.

Вечером в самом деле позвонили – но не она, а другая учительница.

– Меня зовут Гусева Эвелина Игоревна, – сказал голос в трубке, и Белкина мгновенно обожгло: он буквально до тошноты ненавидел, когда фамилию ставили перед именем. – Меня попросила позвонить Смирнова Наталья Мих…

– Да, да, как здорово, что вы позвонили! Спасибо!

– Но я вряд ли смогу вам ощутимо помочь. Я была классным руководителем в классе, где учился Андреев, но я его почти не помню.

Бедный Алёша, бедный, никто его не запомнил.

– Что вы преподаёте, если я могу спросить?

– Русский и литературу.

– Может, вы не забыли, как он учился? Или как вёл себя?

– Их класс я помню сравнительно хорошо. Но в основном благодаря трём девицам, которые там наводили шорох, такие местные звёзды, знаете. Я даже помню, как их звали – Вера Пескова, Оля Гудкова и Арина Фомина. Прочие оставались в тени их. Алёша сидел за второй партой по центру, особо не шалил, не курил, не ругался. Весьма средний ученик.

Эвелина говорила спокойно, приветливо, без менторских интонаций.

– Вы с ним лично не общались?

– Наверняка, но не помню.

– Может, вам поможет некий факт из его биографии: он жил только с отцом, мать умерла ещё при родах. Наверняка на родительские собрания приходил только отец.

– Факт этот прискорбен, но нет, ничего не всплывает. Теперь вы расскажите, что произошло.

Белкин параллельно рассказывал историю Андреева и искал Эвелину в соцсетях – и нашёл! Лет пятидесяти, но ещё привлекательная. Наверняка Алёша мог в неё влюбиться в бытность свою подростком. Странное лишь у неё имя – Эвелина. Простая русская фамилия никак не вязалась с таким вычурным именем.

– Жуткая история, – вздохнула Гусева. – Но я не знаю, чем ещё помочь. Если у вас высветился мой номер телефона, звоните…

– Эвелина Игоревна, а разрешите нескромный вопрос.

– Я замужем.

Белкин от души рассмеялся.

– Нет, другой. Откуда у вас такое редкое имя?

– Родители русские, но отец служил в Латвии, я там и родилась. Изначально они вообще хотели меня назвать Энн, в честь, вы не поверите, артистки, которая сыграла вторую сестру Скарлетт в «Унесённых ветром». Я уже не помню её фамилию, артистки той. На Анну не соглашались, только Энн. Какие-то они нетипичные у меня. В загсе их стали переубеждать, но у них был запасной вариант – Эвелина, третья сестра, точнее, ещё одна артистка. Вот и вся история. Ох, подождите секунду.

Она положила трубку, не отключаясь, и куда-то ушла. Вернулась через полминуты.

– Извините, смотрю на ноутбуке фильм, и сама же забыла его остановить.

– Что смотрите? – совершенно праздно спросил Белкин.

– «Человек, которого не было». Начала двухтысячных.

– Слышал, но не смотрел.

– Интересный, советую. Нуар такой.

– Спасибо… А кстати, Эвелина Игоревна, вы, случаем, никогда не слышали такую фамилию – Саша Близнецов?

Пауза. Неужели?!

– Нет, простите.

– Ясно…

Так разочаровался, что не сразу и отыскал в себе силы закончить разговор.

– Не хочу вас дальше отвлекать. Если вдруг что-то вспомните – позвоните?

– Конечно! Всего хорошего!

Нуар такой.

Близнецов.

Эвелина – наверняка её как-то коротко называли, а как? Пусть будет Элли, например.

Алёша Андреев.

Почему нет ни одной фотографии Близнецова? Почему о нём никто не знает?

Андреев.

Воловских.

Хик Сволов.

Елена.

Близнецов.

Человек, которого не было.

Человек, которого…

Господи, неужели?

Девятое

Декабрь, как и смерть, не навсегда. Кружит над городом замёрзлая вода и хлопьями ложится на картину. В ночь улиц и каналов паутину, где человек немногих дарований стоит и смотрит вверх – без упований на встречный взгляд. Хотя он был бы рад.

Стихотворение называлось «Рождество», в десятом, кажется, сложено году. Теперь же, в августе, в оплавленном воздухе душного утра странным образом вспомнились отчего-то те хлопья замёрзлой воды, плывущие и осыпающиеся над городом, и та ночь, когда сидел у окна, разглядывая то белый прямоугольник дисплея, то белый квадрат пустынного двора, и выбирал между жизнью и смертью. В смысле – как что не навсегда декабрь. «Как и смерть, не навсегда». Выделил до запятой, удалил. «Как и жизнь, не навсегда», остановился опять. И то, и другое ложилось в строку, но оставить можно было только одно. Потому что стихосложение – всегда выбор, с самого начала и до. Не только строфы, слова в строке, рифмы, знака препинания, не только. Никогда не любил выбирать, но раз за разом был должен. Это ведь всякий раз ещё и отказ – выбор. Прежде, чем решение принято, все варианты – и дополняющие, и отменяющие друг друга – сосуществуют вместе, в странном единстве живого, размытого, движущегося, неокончательного смысла. Мне всегда была по сердцу такая неокончательность, недостроенный мост мысли, который мог быть протянут воображением в разные точки на том берегу. Но непременно приходилось выбирать, и, тут уж ничего не поделаешь, раз так, значит, выбирать надо самую лучшую точку и лучший путь к исполнению выданного на сей раз поручения.

Поэтому выделял до запятой, удалял и писал наново: «Декабрь, как и смерть, не навсегда». Убирал запятую между ночью и улицами. Оставлял смотрящего вверх человека стоять, а не лежать или идти. И уже под утро той длинной декабрьской ночи удалил с листа почти всю её, прошедшую внутри ночь, – шестнадцать долгих строчек после «рад».

А ещё вспомнил, как мне нравилась звезда в этих стихах. Нравилась тем, что она должна была там быть (а её не было), каждое из слов в любой строке ожидало её за собою (но не было её), потому что протянулись сквозь них «навсегда» и «вода» над городом. Вместо ли той воды или вместе с нею – ледяной булавкой прокалывала строки и звезда, которой здесь нет, – невидимая за белыми хлопьями, несказанная, неназванная.

Вот это, сейчас думаю, наверное, я и люблю в слове – оно никогда не имеет чётких, завершённых, очерченных изначально и навсегда границ, какие есть у камня, или яблока, или там табуретки. Потому что картиной, на которую ложатся хлопья рождественского снега, оказывались вместе и открытое в одной из вкладок браузера «Поклонение волхвов» Вольфа Губера, и запрокинутый человек очень далеко внизу, в белом колодце. Когда он повернулся к арке уходить, мне на мгновение показалось, что я узнал в нём Близнецова.

За десять лет до того в школе устроили новогодний вечер для старших классов, на котором присутствовали и всё руководство, и попечительский совет, почётные гости, родители и на который приезжал к нам Рейн. Торжественная часть с традиционными речами об итогах года, поздравлениями и пожеланиями пролетела почти незаметно – в голове роились планы на каникулы: что прочитать, что сделать, куда идти, необходимо успеть, тогда казалось, многое.

К тому времени, как суматоха всяческих предвкушений и воображений в голове немного улеглась, большую залу уже переполнял громоподобный, величественный голос: «Дарование! есть! поручение! – грохотал Рейн, и будто оттиском в камне оставалось каждое произнесённое им слово, и не поверить ему или пропустить его не представлялось возможным. – И дóлжно исполнить его любой ценой! Так Баратынский писал к Плетнёву, и так я говорю вам».

Близнецов взглянул на правую ладонь. Невидное никому, лежало в ладони драгоценное рукопожатие. Час назад, когда приехал отец, он оставил нас вдвоём где-то наверху, а сам отправился размять ноги. Побродил по этажам, спустился вниз. В актовом зале вовсю шли приготовления к торжественному вечеру: свободные головастики-восьмиклашки носили и расставляли стулья, кое-где заранее рассаживались гости и старшие; некоторые из тех, кто должен выступать, ходили по сцене. В углу у рояля Антоныч, Аристотель и почему-то с ними Элли вели оживлённую беседу. Близнецов сделал круг, но, за кого зацепиться, не нашёл и вернулся в фойе. Народу там толпилось ещё больше, гул и гам перекатывались между стенами, будто играя в какую-то неведомую свою игру, то закручиваясь в воронки вокруг небольших групп, то широко разливаясь до самых лестниц. Он повертел головой по сторонам, опять не приметил никого и вышел на крыльцо, в освещённый фонарями и близкими каникулами вьюжный вечер на кончике года. И, уже спускаясь по острожным ступенькам, вдруг увидел, как ему навстречу от остановившейся невдалеке машины совершенно один идёт Рейн, которого Антонычу через кого-то из попечительского совета удалось зазвать в качестве главного гостя на их декабрьский вечер. И так причудливо расплелись в это самое мгновение все мировые линии, что никого больше не оказалось рядом – ни на заснеженном крыльце, ни у крыльца, ни на дорожке. Только он стоял на второй ступеньке, не решаясь шагнуть дальше, и Рейн, грузный и грозный, ещё не глядя на него, направлялся ко входу.

– Здравствуйте, Евгений Борисович! – вдруг решительно сказал Близнецов. – Добро пожаловать.

– Здравствуйте, юноша, – очень серьёзно и основательно ответил Рейн. Взглянул на него и протянул ему, как равному, руку.

То рукопожатие теперь грело ему ладонь и жгло сердце желанием поделиться со всеми удивительным происшествием на крыльце. Он успел до начала перемолвиться со мной, в двух словах рассказать Боцману, успел Тохе прихвастнуть («Рейна видел? Я его на крыльце встретил, и он мне руку пожал»), но хотелось рассказывать долго, с подробностями, с вопросами, и вниманием, и сладким замиранием. Он рассчитывал потом, когда всё закончится, поделиться неожиданным своим сокровищем с Лёшей Сергеичем, со Старостиным, с Чучей, а пока воображение его рисовало головокружительные стрелки, с кем и через сколько рукопожатий он был отныне связан. Он почти не слушал, что говорил со сцены Антоныч, он пожимал руку Ахматовой и Бродскому через одно прикосновение, через два – Гумилёву и Мандельштаму, Блоку и королю Швеции, Анненкову, Одену, на расстоянии ещё одного рукопожатия оказывались сразу и Хайле Селассие, и все нобелевские лауреаты, да едва ли не вообще все жители прошлого столетия… Но сладкие и уединенные его воображения обо всём таком едином и знакомом друг с другом человечестве нарушила сидевшая сзади Настасья, в ту минуту наклонившаяся к нему и шёпотом попросившая передать Арине Фоминой какую-то записку.

Через несколько лет Близнецов использовал эпизод с той встречей и рукопожатием в своём «Исчезновении». Сидели у меня, с коньяком, как обычно, он читал мне рассказ, а я за его медленным, размеренным, почти бесчувственным и механически ровным чтением представлял тот декабрьский вечер, в котором мы возвращались сквозь метель домой и в прошлое. Всё совсем иначе воспринимается, когда сам был участником, а затем стал персонажем. Смотришь на себя чужими глазами, что ли, как если бы превратился в туриста в родном городе – и на привычный район, знакомые с детства дома, и улицы, и каналы, и вывески глазеешь впервые в жизни – с любопытством, с воодушевлением, с недоступной твоей собственной привычке глубиной. Как непривычно это отражение – смотреть на себя в чужой истории, в другом, отличном от своего собственного, взгляде, пытливо разглядывать себя самого, которого кто-то другой сочинил… Или вот ещё зеркало наоборот: самому вымыслить историю, где персонажи из твоей памяти что-то о тебе вспоминают, рассказывают кому-то о тебе своими словами – своими, отметь, не твоими! – а ты, невидимый, смотришь на них и диву даёшься, что им, оказывается, в голову-то пришло.

Так и я смотрел тогда: вот мы идём с ним через возведённую памятью и воображением сцену, через площадь, и вокруг необыкновенно светло для вечера, и я говорю, что да, сейчас всё – только вот такие виртуальные и интеллектуальные теории вроде этих твоих рукопожатий, и ты прав совершенно, рукопожатия твои не только в пространстве нашего настоящего работают, но и во времени, в истории. И так даже интереснее, конечно, да. Но всё равно как-то… умозрительно, что ли, Саш. А вместе с тем – что можно легко упустить за увлекательными цепочками «знакомств» твоих – они ведь не просто близкие все получаются, но и действительно живые. Они все до сих пор где-то живые, только это где-то находится не в пространстве, а во времени. В позавчера, в позапрошлом году, в позатом столетии. И когда мы исчезнем с тобой из нашего послезавтра (из чьего-то сегодня то есть, правильно?), мы всё равно, во-первых, останемся здесь, ну, вот хоть сей час, в снегопаде головокружительном на Исаакиевской, да? А во-вторых, знаешь, странно, конечно, но пока ты живой или я живой – каждый из нас один. Не только мы с тобой, каждый ограничен самим собой. Но по смерти каждый из нас становится частью всего человечества.

Он, помню, засмеялся тогда.

– Что? – спрашиваю.

– Представил вот умозрительно, как ты говоришь, – отвечает Близнецов, что-то нащупывая или разыскивая в карманах, – что лет через десять, двадцать, через полвека ты вспомнишь при случае об этом разговоре, о вечере этом. А меня, например, уже не будет. Мы сегодняшние с тобой, исчезнувшие, как тогда, станем взаправду частью всего человечества?.. Ладно, подожди, за сигами заскочу. Одна нога здесь, другая тут.

Ребёночек

Догадка о Близнецове оказалась настолько молниеносной и невероятной в своей простоте, что Белкин не мог успокоиться до утра. Разумеется, он тут же созвонился со всеми причастными (то есть с Воловских и Еленой), но оба только удивлённо охали и ахали, а полезного ничего не сообщили.

Итак, Близнецова не существовало, он обернулся вымыслом Алексея Владимировича Андреева. Это казалось фактом предельно определённым и сверхочевидным. Побродив немного по квартире с новым озарением, Белкин довольно быстро перешёл на следующий этап: осмысления. «Критик, зачем ты?» – шептал Борис, машинально цитируя давным-давно прочтённую статью, заголовком запавшую в память.

Допустим, Алёша хотел запутать следы, предположить такое – логично и разумно. Но какую цель он преследовал? А главное – кого он хотел обмануть? Возможно, он планировал своё исчезновение. Но в этом случае намёки на Близнецова рассыпал так скупо, что уцепиться за них не представлялось возможным: то, что Белкин вырулил на несуществующего друга Алёши, – чудо и совпадение. Судя по словам Воловских, его пропавший сын упоминал Близнецова несколько раз в жизни. Странное запутывание получается. Цель должна быть другой. Цель. И цепь – логическая.

Цель и цепь.

Вот, к примеру, я, сказал себе Белкин. Зачем я бы так поступил? Допустим… Предположим… Но ничего не допускалось и не предполагалось. Белкин безвольно сбивался на мысли об Андрееве, не будучи в состоянии понять, зачем подобное было бы нужно ему самому.

Пиликнул телефон – от кого-то пришло сообщение. Экран осветился, явив время: без пяти полночь. Вот бы к Фариде, тут же сладострастно подумалось Белкину. Но она ложится рано, не буду тревожить. Кто же написал? Хм, незнакомый номер. «Здравствуйте, Борис, можно вам позвонить?» – «Здравствуйте, а кто вы?»

Пока собеседник настукивал ответ, посмотрел его личные данные: вместо фотографии – чёрный квадрат (сознательно установленный, это не автоматически предлагаемый шаблон), вместо имени – латинские буквы AF.

«Мы с вами общались пару дней назад в пустой аудитории. Помните?»

«Александр Самуэльевич?»

«Самуилович. Да».

«А откуда у вас мой номер?»

«Найти чей-либо номер – вообще не проблема».

«И всё-таки? Откуда?»

«Я могу вам позвонить?»

Секунду Белкин поколебался, но Самуиловича, вероятно, гони в дверь – ворвётся в окно. «Пожалуйста».

Тут же звонок.

– Борис Павлович, это Фигнер. Вы уж простите великодушно, но тут дело чрезвычайной важности, – собеседник говорил очень старомодно, но тоном совершенно не церемонным, а, скорее, даже молодёжным.

– Я бы всё же хотел вначале понять, откуда у вас мой номер, Александр Самуэ-э-э…

– Самуэльевич – из другой книги, – слышимо усмехнулся Фигнер. – Но если вы всё же хотите понять, я вам объясню. Телефон ваш мне любезно дала Гусева Эвелина Игоревна. Или же, чтобы быть до конца точным, Эвелина Игоревна Гусева.

– А откуда вы её…

– Судьба! Судьба! – воскликнул чёрный Фигнер. – Счастливый случай! Она моя соседка по дому. Балконы у нас не застеклённые. И вот не далее как сегодня вечером стою я на своём балконе, курю, а она выходит на свой.

– Тоже покурить? – вопросил Белкин иронически.

– Да, – нетерпеливо и, как показалось, с лёгкой досадой ответил его собеседник. – И она видит, как я вздыхаю и вообще в какой я хандре. И спрашивает, что, дескать, случилось. Я ей рассказываю о своей проблеме, связанной с вами, а Эвелина Игоревна тут и говорит: а у меня есть его номер телефона, хотите? Ну как же отказаться!

– И что же за проблема? – как бы Белкин ни устал, он ни одному фигнеровскому слову не поверил, но решил ему подыграть.

– Так ведь, Борис Павлович, обидел я вас в прошлый наш разговор. Резко говорил с вами. Чуть ли не накричал. Ушёл, не попрощавшись. Простите благородно. Низок.

– И ради этого вы звоните мне в полночь?

– Да.

– Хорошо, я на вас и тогда зла не держал, а сейчас и подавно.

– Спасибо, Борис Павлович!

– Ценю вашу искренность, но, простите, мне очень хочется спать.

– Да-да, конечно! Но разрешите ещё пару слов только?

– Слушаю.

Белкин мгновенно вспомнил комиссара Коломбо из теледетектива, который, вроде как поговорив с предполагаемым убийцей и попрощавшись с ним, постоянно возвращался к нему ещё с каким-нибудь уточнением, сознательно доводя преступника до исступления.

– Вот я третьего дня стишок набросал. Хотел написать про друга своего, Дениса Васильевича. Я и имя ему подобрал, ну, для стихотворения, чтобы впрямую не говорить о Денисе – назвал я его Иваном Данцигером. Но меня, представьте, повело в сторону, и стишок вышел ну идеально обо мне самом. И вот я читаю свой мадригал про Ивана Данцигера – и вижу в нём Александра Фигнера.

– И что?

– Более того, мне стало явственнейшим образом казаться, что Данцигер – это я. И такое меня наваждение охватило, что я даже усомнился, а Фигнер ли моя фамилия и Александр ли – имя. Сумасшествие такое лёгкое. Недолгое. Оно прошло. Но вдруг бы не прошло?

– А дальше?

– А дальше – доброй ночи, Борис Павлович, спокойных снов! Простите меня ещё раз!

И Фигнер мгновенно отключился.

А Белкин от разочарования в себе, от неспособности понять ситуацию, в которую угодил по своей воле, отложил телефон и заснул меньше чем через секунду – так быстро он не засыпал никогда в жизни. И приснилась ему Полина Баранчук, обнимающая его и трогающая там, где нельзя, приговаривающая что-то ласковое, шелестящее, но неразличимое. Белкин потерянно жался к ней, не в силах преодолеть вожделение, но и виновато вспоминая Лину – почему Лину, кто такая Лина? «Иди ко мне, ни о чём не думай, мой ребёночек, мой маленький малыш, – сквозь тьму прорезался родной голос Полины, – я с тобой, не беспокойся, я тебя люблю и твою бедную головушку тоже, ты мне нужен, иди ко мне, мой ребёночек». Она повторяла это на разные лады, обнимая и трогая, однозначно указывая на их родство.

«Почему ребёночек?», – спросил себя Белкин утром. И кого воплощала в том сне Полина Баранчук, его подростковая любовь с медовой кожей и грязными пятками? Кого?..

…Проснувшись в хорошем состоянии и настроении, упросил Елену приехать, с колоссальной радостью осознав, что на дворе воскресенье, а значит, идти никуда не надо. Елена покапризничала (ей от Доблести до Купчино, конечно, крайне далеко и неудобно), но согласилась. Они, не притрагиваясь друг к другу, стали пить чай, болтая о всякой ерунде.

– Ты рассказал Воловских обо мне? – вдруг спросила Елена, воспользовавшись паузой. Белкин до того говорил о новом фильме самого обсуждаемого режиссёра, и, как водится, увлёкся, забыв обо всём прочем. Вопрос Елены прозвучал оплеухой.

– Э-э… Даже в мыслях не имел, – честно ответил Белкин. – Сам теперь не понимаю, почему.

– Я думаю, что это и к лучшему. Если он не предлагал меня найти, значит, не считает нужным. А я навязываться не хочу.

– Да причём тут навязываться? Может, он деликатный.

– Может, и деликатный, – охотно согласилась Елена. – Он вообще не сильно надоедал нам. Вдруг бережёт меня? Хотя вдруг я что-то знаю?

Она подмигнула.

– А ты что-то знаешь?

– Нет.

Пискнул белкинский телефон. Предположив, что написала Фарида (и не ошибившись), он разблокировал экран, и… тут же вспомнил ночной разговор. Во всех подробностях. Открыл список входящих вызовов и, не соображая, что делает, стал звонить на номер Фигнера. «Абонент не отвечает или временно недоступен». Повторный звонок – то же самое. Ещё. И снова.

Какой кошмар!

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Лихорадочным движением ткнул в другую иконку – диалог с Фигнером на месте. Ну, хоть что-то.

– Елена, помнишь, я вчера рассказывал о беседе с учительницей Алексея?

– Конечно. Ты же потом понял, что Близнецов никогда не существовал.

– Так вот, потом у меня случился ещё один разговор…

И выложил всё о Самуиловиче.

– Борь, а тебе это не причудилось? – всерьёз спросила Елена, выслушав Белкина.

– С чего бы вдруг?

– С того, что тебе прямым текстом объяснили, кто такой Близнецов и зачем он. А ты, судя по всему, до сих пор не понял.

Критик, зачем ты?

– Ну так расскажи мне! Пожалуйста!!! – отчаянно крикнул Белкин.

– Сам не понимаешь?

Белкин закрыл лицо руками.

– Да что с тобой? Не кручинься, добрый молодец. В конце концов, может, я ошибаюсь.

– Да ты можешь уже сказать?!

Елена лукаво улыбнулась.

– А что мне за это будет? Ладно, ладно, не ори. Сейчас мне кажется, что Близнецов стал альтер эго Лёшки. Может, болезненным. Или психическим. Он его сам выдумал и тут же поверил, что он – Близнецов. Ну, или не тут же, но поверил. Высокая болезнь такая. Мне так думается. Даже фамилия ни о чём ином не говорит. Близнец он.

Белкин многоэтажно и смачно выругался (чего раньше при Елене себе не позволял):

– Это настолько сильно, что иначе просто быть не может.

Помолчал пару секунд и спросил:

– Вот лично ты как полагаешь, он способен на такую самоподмену? Ты же знала его лучше всех.

– Раньше ничего такого не было, но я вполне допускаю её, подмену.

– Почему?

– Потому что мы ссорились, да, но он спасался от скандалов не у других тёток, а в себе. Ну а там может случиться что угодно.

– Я удивляюсь, какой я тупица. Ни до чего не могу сам дойти. То Гусева Эвелина Игоревна мне что-то подсказывает, хоть того и не понимает. То странный Фигнер наводит на мысль. То ты разъясняешь. А я только бегаю вокруг да около и причитаю.

Елена полоснула его острым взглядом:

– Если ты ищешь утешения и уговоров, что ты у нас гений, не дождёшься. Но с твоим самобичеванием я не согласна. Надо прекращать хныкать и идти дальше.

– Дальше. Куда дальше-то? Если бы я только знал.

– Пока что ты успешно задавал себе вопросы, так или иначе получая на них ответы. Какой вопрос возникает следующим?

– Почему Алексей сошёл с ума и вообразил себя Близнецовым.

– Резонно. Вот и думай. А я поеду – маме обещала позвонить, а у них уже вечер. Потом созвонимся.

– Маме… – протянул Белкин.

«Мамемамемаме», – пробубнил он, закрыв за Еленой дверь.

М. А. М. Е. – горели неоновые буквы на всех окружающих домах.

А кстати…

– …Вот такой разговор и вот такой вывод, Владимир Ефремович. Мне думается, что мы на правильном пути, но я не уверен, что вы разделяете моё мнение.

– Борис Павлович, я не то чтобы не разделяю. У меня нет мнения как такового. Я, как и вы, продолжаю думать и биться над нашей задачей, но не продвинулся никуда. Поэтому ваши выводы лучше, чем ничего. Хотя они, конечно, с моей точки зрения, небесспорны.

– Я вас понимаю, но буду идти этим путём.

– Ваше право. Но хотел бы напомнить, что времени у нас немного.

– Помню. Ещё пару дней. Не больше.

– Да, конечно.

– Ещё у меня просьба и вопрос.

– Слушаю.

– Вначале вопрос. Вы связывались с бывшей женой Алексея?

– Естественно. Сразу. Но Елена Валерьевна сказала, что ничего не знает, знать не хочет и общаться не горит желанием. Что ж мне навязываться?

– Как интересно… Спасибо.

– Теперь просьба?

– Да. Заранее простите за бестактность, но могли бы вы прислать мне фотографию памятника с могилы вашей супруги?

– Ох… Но зачем вам?

– Во-первых, мне пока неизвестно, как её зовут и в каком возрасте она… Простите. Но вдруг мы что-то сможем понять дополнительно? А во-вторых, у меня просто предчувствие, что это важно.

– Мне будет морально нелегко, но я верю вам. Пришлю сегодня же.

– Спасибо. Простите ещё раз.

– Борис Павлович. Повторю: мне кажется, вам нужно стать Алексеем. Помните.

Десятое

С Верой встретились мы впервые в комментариях в Фейсбуке. В те благословенные времена было совершенно несложно зафрендиться с любым из селебрити, и у меня многие числились именно что в друзьях, а не в подписках. Возможно, такие дружбы как-то подтверждали для меня реальность и серьёзность моего собственного существования или наполняли меня тайной, сдержанной, но всамделишной гордостью, не знаю уж, что там жило в тёмных глубинах моей головы. Одним словом, я придавал этому значение.

И вот, на правах именно что друга, а не подписчика, мне нравилось поучаствовать в разного рода дискуссиях по вспыхивающим в комментариях проблемам. В тот раз, кажется, у Гениса в посте возник по обыкновению какой-то спор, я привычно в него ввязался – что может быть интереснее, чем подискутировать с незнакомыми людьми на увлекательные темы, но на развёрнутое моё и жаркое высказывание не отреагировал из участников никто и никак. Его (меня) просто не заметили в дискуссии, которая двинулась дальше своим чередом. Я и сам о нём вскорости забыл за новыми спорами-разговорами, но день-другой спустя, когда по привычке обновлял уведомления, вдруг обнаружил, что у незамеченного человечеством блистательного моего комментария появился одинокий лайк – от некоей Веры Хацкевич.

У меня в списке друзей такой не нашлось, и я – чуть помедлив – отправился в любопытные гости к ней в профиль. Родилась в г. Смоленске Смоленской обл. Училась в средней школе номер двадцать шесть (с 2000 по 2010 гг.). Изучает русскую филологию в СмолГУ. Собака, кофе, Пастернак. Шесть общих друзей. Четыре публикации с начала года – на девятое мая несколько строф из «Тёркина», летом – короткая печальная история любви Бернарда к Эстер за авторством В. Полозковой, фотография Днепра с крепостной стеной за ним – в середине августа, и последняя, два с половиной месяца назад, – сентябрьская Ахматова: «Я научилась просто, мудро жить…».

Усмехнулся, мне вспомнилось, как лет в тринадцать-четырнадцать, только открыв для себя кладовую сокровищ Серебряного века, любил громко декламировать, гуляя, например, на Елагином: «Я от жизни смертельно устал, ничего от неё не приемлю, но люблю эту бедную землю оттого, что иной не видал»… И ведь я помладше всё-таки был.

С единственного фото в профиле на меня смотрела русоволосая девушка с короткой стрижкой и правильными чертами лица. Ничего вроде бы особенного, только взгляд её казался каким-то слегка странным, что ли, будто она внимательно смотрела на что-то за моей спиной, за плечо куда-то мне смотрела. Я обернулся – но там ничего, только наполненная приглушённым, мягким светом пустая ночная комната. Вера. Хацкевич. Что ж, ладно. Я отправил ей короткое сообщение «спасибо за поддержку» и вернулся к ленте.

Наутро она прислала мне запрос в друзья. Значит, прочла. Со смайликом подчеркнула, что не то чтобы хотела как-то специально меня поддержать, ей просто показался интересным мой неожиданный и необычный взгляд на предмет обсуждения в том посте Гениса. Нетривиальный – так она выразилась. «Рад составить с вами знакомство, Вера», – написал я и спросил что-то о Смоленске. Она не отвечала мне три или четыре дня, но потом прислала длинное письмо, настоящее письмо, не сообщение, такое, как в доинтернетную эпоху – со вступлением, композицией и постскриптумами.

Лет в шесть или семь, до школы ещё, я вдруг отчего-то крепко увлёкся шахматами. Отец водил меня в шахматно-шашечный клуб, потом в кружок, который вёл Вадим Файбисович, как раз тогда, при нас, кажется, он получил международного мастера. Мы приносили от букинистов стопки старых книг по теории дебюта и искусству эндшпиля, года два или три отец выписывал для меня «Шахматы в СССР», а «64 – Шахматное обозрение» мы обычно покупали в киосках.

Впрочем, опыт очной игры ребёнку быстро наскучил. Всё дело оказалось в шахматных часах, в контроле времени. Мне с самого детства никогда особенно не нравились задачки на скорость. Необходимость быстрого поиска решения раздражала меня, отвлекала, мешала сосредоточиться. Я не боялся ошибиться или не уложиться в отведённый срок, дело обстояло совсем иначе. Пожалуй, я мог бы делать всё быстро, чётко и целеустремлённо. Просто это было совершенно неинтересно: гораздо больше, чем находить правильный ответ или вариант, мне нравилось любопытно блуждать по ветвящимся тропинкам, с которых потом в какой-то момент приходилось возвращаться обратно к началу поисков. Такие вот долгие странствия, блуждания по лесам возможных ошибок – с любопытным исследованием по пути окрестностей ложных дорожек – доставляли мне гораздо больше удовольствия и оказывались развлечением куда как более увлекательным, чем простой и короткий путь к истине. А ещё меня выбешивало, как резко, с размаху, с тупой животной агрессией соперники стучали по кнопкам шахматных часов, словно старались пришибить, вколотить в землю свой флажок – а с ним и сидящего напротив маленького тихого меня, в котором этот стук обращался настоящей физической болью в затылке.

Едва ли я вынес бы всё подобное дольше года: такие беспощадные испытания казались способными очень быстро погасить первоначальную вспышку, Большой Взрыв моего интереса к игре, но спасение для юного шахматиста нашлось в игре по переписке. Она оказалась – совсем другим делом, совсем иной игрой, таившей в себе неизъяснимые наслаждения для пытливого ума. Кроме возможности свободно обдумывать на протяжении часов или дней одно-единственное движение своей фигуры, тянувшее за собой целый лес вариантов, уводящих пытливого путешественника едва ли не к тёмному концу времён, кроме возможности свободно совершать такое движение и брать его обратно, без наручников кабального уговора «тронул – ходи», передвигая то одну, то другую маленькую фигурку на купленной отцом шахматной доске, кроме всей формальной свободы воли физическое отсутствие соперника напротив, в восьми клетках впереди, с той стороны чёрно-белого поля казалось чем-то особенно и необыкновенно таинственным.

В день, когда мы с отцом доставали утром из почтового ящика в парадном открытку с очередным ходом противника, всю первую половину дня – уже в школе, но мало отвлекаясь на урочные заботы от своих полных драматического внутреннего напряжения композиций, – всю первую половину дня я передвигал в воображении фигуру с противоположной стороны согласно указанному в открытке маршруту. Я делал попытки думать, что его ход мог означать, пытался представлять внутри собственной головы голову моего соперника, но получалось тогда так себе, поскольку все более или менее стройные мои конструкции, как огнём, выжигались внутренним нетерпением скорее сделать встречный ход на доске. Покой и счастье ожидали меня по возвращении домой: прежде любого обеда и всех домашних заданий я садился за доску, делал ход со стороны противника и стратегически долго, со странным наслаждением вглядывался в изменившуюся ситуацию в партии. Был ли полученный ход ошибочным или хорошим, но предсказуемым и рассчитанным мной заранее в предшествовавших вариантах, или же оказывался для меня открытием (о, как завистливо я восхищался невероятными, головокружительными, рискованными решениями противников – иногда их выбор раскрывался мне просто нечеловеческим чудом!..) – почти не имело значения для глубокого наслаждения самой игрой. Я воспринимал всё совершавшееся как совместное, одно наше общее на двоих творчество с тем, о ком я не знал ничего, кроме его имени, фамилии, отчества и почтового адреса. Мой соавтор не имел ни образа, ни облика, ни возраста. Вообразить напротив можно было кого угодно. И мне кажется, я воображал, что разыгрываю – в четыре руки – шахматную партию не с человеком, а со всем окружающим мою маленькую жизнь огромным мирозданием.

Я не спешил с ответом, спешить не имелось никакой нужды. Мне всегда принадлежал день-другой для моего путешествия к следующему ходу, до той важной минуты, когда я надписывал открытку со своим ответом и отправлял её адресату (я улыбаюсь, смешно, но мне казалось небрежным, что ли, доверять это дело уличному почтовому ящику, и мы с отцом вместе – а позже уже я самостоятельно – относили её в отделение, покупали и наклеивали марки, передавали открытку из рук в руки пожилой женщине в третьем окошке, и она тоже каждый раз улыбалась, видя постоянные и ответственные наши визиты).

Прекрасное то далёко кануло и минуло. Сохранились ли, я вот думаю, у отца те зачитанные шахматные журналы и стопки открыток с написанными мной партиями? Интересно, хоть кто-то из моих соперников хранит (да хоть где, на антресолях) те карточки с выведенной аккуратным детским почерком цифровой нотацией, сколько там, четверть века спустя? Или во всём огромном мироздании не осталось ни одного материального свидетельства о том мальчике, подтверждения ему и тому, что всё это время и всё это детство действительно происходило, не осталось нигде – кроме моей собственной памяти о нём?

Наше с Верой заочное общение первое время напоминало мне детский опыт шахмат по переписке. Мы, не встречаясь с ней лицом к лицу в онлайне, обменялись адресами е-мейла, и мне казалось, что мы передаём друг другу письма через общий тайник – в неприметном и тихом уголку, в маленьком предместье гиперполиса электронной вселенной. Укромная наша, старомодная беседа пролегала в стороне от мейнстрима, и, кажется, обоим это нравилось. Я спрашивал её о чём-нибудь или рассказывал о себе, она отвечала, протягивая ниточки своих вопросов к моему будущему ответу, истории моей жизни встречались с её историями, прочитанными книгами, своими и чужими снами, какими-то мыслями, иногда наивными, иногда наоборот чересчур взрослыми. Всё сплеталось в медленный танец нашего разговора, скорее, дружеского, чем романтического.

Однажды я спросил Веру о том фото, что размещено на её страничке, где Днепр, крепостная стена и Собор на холме за нею. Она написала в ответ, что да, снимала она сама с правого берега, с Никольского переулка, в прошлом году, что погода стояла дивная в тот день, и ей захотелось сохранить какую-то минуту, и солнце, и красоту города вокруг неё. И что главное, на картинке не река вовсе, не стена и даже не врезанный на фоне ясного неба собор на вершине холма – внизу, над водой, если внимательно присмотреться, видны остатки старого Большого Днепровского моста, который стоял чуть восточней современного. Раньше дорога в город с этой стороны проходила через самую величественную башню возведённой при Борисе Годунове крепостной стены – Фроловскую. Три столетия назад, при Петре Великом, обветшавшую к тому времени башню разобрали и начали для прикрытия моста строить кронверк, двадцать лет его строили, но просуществовал он всего ничего – уже в начале девятнадцатого века кронверк был уничтожен. Вместо Фроловской башни поставили надвратный храм Смоленской иконы Божией Матери Путеводительницы, сначала деревянный, потом каменный, и под ним оставили воротный проезд. С годуновских времён установленный в нише над воротами, провожал покидающих город чудотворный образ Одигитрии. В Двенадцатом году епископ Ириней по поручению Ермолова вывез надвратную икону с отступающими из Смоленска полками третьей пехотной дивизии Коновницына. Три недели августа икона находилась при действующей армии, перед этим именно образом служили молебен накануне Бородинского сражения, после чего по приказу Кутузова Одигитрию пронесли крестным ходом по лагерю и позициям русских войск, когда, как писал бывший там в тот день Фёдор Глинка, «сама собою, по влечению сердца, стотысячная армия падала на колени и припадала челом к земле, которую готова была упоить досыта своею кровью».

Через четыре года после Отечественной войны старый мост через Днепр провалился под почтовой тройкой и крестьянскими подводами, забрав с собой жизни полутора десятков смолян. Новый строили пятнадцать лет, но четыре десятилетия спустя и новый мост сгорел. Видимо, из опыта всех катастроф новый смоленский губернатор Сосновский решил кроме очередного восстановления деревянного возвести рядом и современный железный мост, который и открыли за три года до наступления двадцатого века. Так мостов перед стеной стало два. Деревянный также сделали на совесть, он опирался на массивные каменные береговые устои и мощные быки и был так крепок, что первую трамвайную линию в городе пустили именно через него. Но и новым мостам жизнь отвела менее полувека, оба взорвали по приказу начальника Смоленского гарнизона при отступлении страшным летом сорок первого года. Немцы их восстановить не успели и пользовались наведённой временной переправой. На месте железного моста после возвращения города построили уже нынешний, а вот от Большого Днепровского остались только имя, память и разрушенные, траченные временем береговые устои по обеим сторонам реки.

Я об этом обо всём знаю лучше путеводителей, писала Вера, потому что доклад по родному краю готовила о днепровских мостах, ну, и само место помню с малых лет. Мы в детстве любили там с сестрой и мальчишками с улицы играть, у левобережного устоя, внизу, мы устроили штаб, а наверху наблюдательный пункт… До тех пор играть туда бегали, пока я в восемь лет не сорвалась сверху, споткнувшись, и не переломала обе ноги в пяти местах. Тем днём в августе каникулы и игры мои кончились: полгода в больнице, три операции, одна нога срослась хорошо, а вот на правую я теперь навсегда хромаю.

Сумасшедший

Расход с Ароновым (ссорой или разладом финал их отношений назвать нельзя – такие понятия подразумевают нечто врéменное, а контакты между ними оборвались раз и навсегда; в детстве Белкин активно пользовался запавшим в мозг глаголом «раздружиться», но вот какое же существительное от него можно образовать?) терзать Белкина, по большому счёту, так и не перестал. Часто, слишком часто он думал: вот бы сейчас поделиться с Лёвой, как бы они здорово по этому поводу поржали или повозмущались. И музыка им одна и та же нравилась, а уж музыка почти всегда даёт повод для обсуждений – один выпустил новый альбом, второй приехал в Питер с концертами, а третий вообще умер. Никто, кроме Аронова, не разделял музыкальные вкусы Белкина в такой же степени.

По разные стороны их развели события в стране, но поначалу им всё это удавалось преодолевать. Не исключено, что и самое тяжёлое они сумели бы миновать, спустить всё на тормозах, отделаться просто взаимным охлаждением, но вмешалась Настя Аронова, жена, худющая остроносая язва, зимой носящая весёлые шапки с помпонами (однажды Белкин прочитал смешную фразу, что, мол, злой человек никогда не будет надевать шапки с помпонами, прочитал и почему-то тут же вспомнил вечно кричащую и всем недовольную Настю Аронову, и с тех пор она у него ассоциировалась исключительно с помпонами). После очередных громких событий в Москве Белкин и Аронов публично, но без ожесточения перегавкивались в одной из соцсетей. Прежний восторг от общения и дружбы несколько лет как исчез, оба слегка (и давно) друг друга разочаровали, но ничего фатального в их вялом споре не просматривалось. И тут в дискуссию вступила Настя. Она нахамила Белкину, стала агрессивно поддерживать мужа, а когда философ, вскипев, не выдержал и ответил ей в таком же – агрессивном – ключе, заявила, что, дескать, надеюсь, теперь ты понимаешь, что в нашем доме тебя не ждут, и мгновенно удалила его из друзей.

Крайне расстроившись, Белкин ждал реакции от Аронова, но тот молчал. Молчал день, молчал другой, молчал неделю. Не звонил, не писал. Но Белкин был бы не Белкиным, если бы не попытался сам что-то выяснить. Звонить не стал – эгоистично не захотел делать такой явный первый шаг к примирению. Поэтому черкнул письмо по электронной почте, иронизируя из последних сил, мол, сердце моё, Арье (так он, каламбуря, называл Аронова – в Израиле мужчин по имени Лев называют Арье, а вдобавок слово «сердце» на иврите звучит буквально «лев»), не пора ли прикрыть этот клуб неприязни? Пригласите меня к себе выпить вина, я всё прощу. Ответ удивил и расстроил. Аронов коротко и бессердечно написал: «Борян, такие вопросы лучше не поднимать, удачи». На современном языке слово «удачи» заменяет «прощай», так что сигнал Белкин прочитал мгновенно. Прочитал, но тем не менее счёл необходимым написать другу, который на глазах мутировал в бывшего, ещё одно письмо, в котором, кипя от негодования, вывалил всё, что думал, об их политических разногласиях. Поводом, впрочем, послужила не сама ссора из-за Насти, а острейшее за последние годы столкновение на демонстрации – снова произошедшее в Москве. После всего случившегося Белкин горевал и тосковал, а Аронов, как будто издеваясь, написал огромный пост, как он презирает тех, кто присутствовал на той самой московской сходке, и как же он желает, чтобы их всех посадили на десять лет без права переписки. Всё это случилось ровно через неделю после ароновского «удачи». Письмо Белкина вышло длинным, яростным, красноречивым и полным искусно поставленных вопросов. Но на него доктор Аронов уже ничего не ответил.

Потом философ неоднократно, часто, слишком часто, думал, не переборщил ли он, может, стоило подождать, пока все успокоятся. Но всякий раз он сам себе повторял: нет, после такого выступления Лёвы нельзя. Даже если я не прав, я прав – так говорил отец, и Белкин с раннего детства уверовал в непогрешимость его слов. Борис прав, а Лев – лев! И без того слишком часто соглашательствовал, что в этом случае отделаться простыми решениями было бы недопустимо.

Больше ни с Львом, ни с Настей, ни с двумя их отпрысками, симпатичными нагловатыми подростками, он не общался ни разу – включая, конечно же, Интернет. Но на их страницы в соцсетях иногда забредал, просто чтобы убедиться, что с Ароновыми всё в порядке.

Вот и ныне. Вспомнил, зашёл, поглазел на бессмысленные фотографии с какого-то очередного побережья. «А ты лысеешь, брат», – мысленно он обратился к Аронову. И тут же улыбнулся: точно такой же комментарий написал неизвестный Иван Сергеев. Мысли великих сходятся, хе-хе. Что ж, а теперь займёмся…

Кстати, а почему бы не взглянуть снова на страницу Алексея?

Белкин, конечно же, многократно её изучал – просматривал все фотографии и под микроскопом препарировал каждую фразу, благо особой сетевой активностью молодой человек не отличался. Но на странице не находилось никаких намёков на «Подлинную жизнь Алексея Андреева». Но почему же он, Белкин, не обращал никакого внимания на комментарии? Вдруг там что-то ценное? Срочно стал прокручивать записи. Нет, нет, нет, никто ему не писал, никто, бедный Алёша, и тут он никому не ну…

Стоп! Один комментарий! Некто Вера Хацкевич. Алексей на своей странице зачем-то полностью процитировал «Сумасшедшего» Апухтина. И в ответ на текст неизвестная Вера написала: «Лёш, ну зачем ты, мы же говорили, не надо так…»

«Мы же говорили». Где говорили? Как? Почему эта Вера до сих пор нигде и никак не появлялась?

Белкин мгновенно нажал на кнопку добавления в друзья, попутно думая, что, если она быстро не ответит, надо будет написать ей комментарий, чтобы она его увидела… Но пока философ строил планы, случилось невероятное: Вера приняла его запрос. Это случилось так быстро, как будто она только его знака и ждала.

«Здравствуйте, Вера, спасибо, что добавили в друзья. Можно с вами поговорить? Если да, можно и тут, в переписке, и по телефону. Как вам удобнее», – мгновенно написал ей Белкин в личных сообщениях.

Вера стала печатать ответ.

Как всё странно, Элохим, в тысячный раз подумал Белкин. Секунду назад я понятия не имел, что человек по имени Вера Хацкевич существует. А ныне, нажав на кнопку, уже общаюсь с ним. И даже на что-то надеюсь. И жду.

«Здравствуйте, Борис, я не против. Хотите познакомиться?»

Мордашка очень милая, причёска короткая, всё, как я люблю. И пишет аккуратно. А ведь хорошая идея, познакомиться бы! Хотя нет – Смоленск, далеко. Не будем отвлекаться.

«Да, но с особыми целями. Я бы хотел спросить вас про одного вашего знакомого, который, как мне кажется, погиб».

«О ком речь?»

«Об Алексее Андрееве».

«Дело в том, что я об этом ничего не знаю».

«Совсем?»

«Да. Я только от вас узнала сейчас, что его не стало».

«Но вы же общались с ним».

«Да, но давно».

Белкин пощёлкал мышью, посмотрел снова комментарий Веры. Год с небольшим назад. Действительно, давно.

«А можете хотя бы рассказать, как вы познакомились?»

«В Интернете. Вот и всё».

«Вера, простите, я понимаю, что вам может быть неприятно, но войдите в положение, я пытаюсь установить обстоятельства его гибели…»

«Никаких проблем».

«Я бы очень попросил рассказать вас что-нибудь об Алексее».

«Не могу».

«Почему?»

«Я просто ничего не помню».

«Но вы не будете меня удалять из друзей или блокировать? Вдруг мне будет нужно снова вам написать».

«Нет, конечно».

«Спасибо, до свидания».

«Всего хорошего!»

В большем недоумении Белкин не пребывал даже после первого разговора с Воловских. Всё корректно, никакого хамства, в целом никаких эмоций.

Нормально ли это?

Возможно. Если они, Алексей и Вера, никем не приходились друг другу. Но выяснить степень их близости нельзя.

Может ли «никто» написать: «Лёш, ну зачем ты»? В такой фразе чувствуется глубоко личное. Сопереживание. Сочувствие. Сострадание. В общем, со-. А никто не может быть со-.

Но не выяснишь. Интуиция тут может орать сколько угодно, на самом-то деле нужно от чего-то оттолкнуться, а точки опоры нет.

Опоры нет, зато есть Апухтин.

Определённое представление о нём Белкин имел. «Пара гнедых, запряжённых зарёю» и вот «Сумасшедший» – вроде как уже кое-что. Но ни биографии, ни других стихов не знает.

Надо, однако, перечесть «Сумасшедшего». Ради Алёши. Он писал в соцсети редко. Значит, какой-то смысл в его записи увидеть можно.

Садитесь, я вам рад. Откиньте всякий страх.

И можете держать себя свободно,

Я разрешаю вам. Вы знаете, на днях

Я королём был избран всенародно…

Нет, первая часть, где бедный сумасшедший вначале бредит, а потом прозревает, общается с семьёй… Какая-то она слишком очевидная. Впрочем, она очевидная для него, для Белкина, который знает, что Алексей не очень хорошо себя чувствовал. Другие-то не знали. Разве что вот это: «Что скоро всё пройдёт, что нужно лишь терпенье…»

Нет. Не подходит.

Но вот дальше:

Что дед мой болен был, что болен был отец,

Что этим призраком меня пугали с детства, –

Так что ж из этого? Я мог же, наконец,

Не получить проклятого наследства!..

Да, очень любопытно. Но связь с действительностью маловероятна. Воловских здоров, как вол. И про отца своего немного рассказал – ничего такого.

Потом романсовая часть. Смена ритма. Алёша стихи любил, но вряд ли оценил такой резкий переход. Васильки, васильки…

Хм, а в апухтинской васильковой саге всё-таки тоже есть любопытное:

Олечка бросит цветок

В реку, головку наклонит…

«Папа, – кричит, – василёк

Мой поплывёт, не утонет?!»

Папа… Поплывёт, не утонет… Ну не может же быть таких прямых аналогий! Лёша, не надо так! Не озоруй!

Рвётся вся грудь от тоски…

Боже! Куда мне деваться?

Потом третья часть – сумасшедшему окончательно, совсем плохо, он снова бредит, будто он – король, грозит казнями, сулит милость, призывает стражу. Нет, Алексей не такой. Он не Сумасшедший.

Определённо, определённо в стишке есть кусочек разгадки, небольшой, но есть. Хотя намёки слишком ясные. Но ведь и Вера Хацкевич о чём-то написала – «Мы же говорили, не надо так». Как? Может, именно так – про отца, про утонуть?

Белкин бездумно написал в интернет-поисковике: «Апухтин стихи». Первый результат – небольшое собрание на одной странице. Ткнул в первое попавшееся.

Два голоса, прелестью тихой полны,

Носились над шумом салонным,

И две уж давно не звучавших струны

Им вторили в сердце смущённом.

И матери голос раздумьем звучал

Про счастье, давно прожитое,

Про жизненный путь между мелей и скал,

Про тихую радость покоя…

Одиннадцатое

Облако застыло в небе ровно над корабликом. Неподвижное, оно словно бы осматривало сверху, вбирало и запоминало в себя весь раскинувшийся в неприбранной своей утренней красоте солнечный город, аккуратно проложенные полоски проспектов, разноцветные многоугольники кварталов, зелёные пятна садов, крепко расставленные фигурки памятников, внимательное облачко. В ту минуту мне подумалось, что облака есть тонкая метафора человеческой памяти.

В раннем детстве отец часто оставлял меня на день у бабушки Маши. Она тогда уже тяжело болела, и у меня почти никаких не сохранилось воспоминаний о ней, кроме очень тихого голоса, тяжёлых гардин на окнах, цветастого её лоскутного одеяла и заваленного таблетками прикроватного столика. Ухаживать за баб Машей приходила девушка-студентка, Ника или Нина (пусть будет просто Эн), и получается так, что ей зачастую доводилось приглядывать за нами обоими, старой и малым. Бабушка днём много спала после уколов, и сиделка забирала меня на кухню, где я устраивался на другом углу кухонного стола и рисовал в раскрасках. Иногда, пока готовилась еда, Эн брала старенькую гитару – наверное, дедову или мамину, я не помню, чтобы Эн приносила её с собой – и начинала что-нибудь негромко наигрывать, рассказывая мне истории. Не знаю, на кого она училась, и не думаю, что у неё имелись тогда какие-то педагогические интересы в отношении меня. Скорее, ей просто очень нравилось о чём-нибудь рассказывать, а тут какой-никакой, несмышлёный, а всё-таки слушатель. Конечно, разумным было бы читать малышу, например, сказки. Но совсем не о сказках мы с Эн вели речь за бабушкиным кухонным столом.

В последовавшей жизни я узнавал некоторые из её историй в книгах, что раньше или позже открывал мне школьный курс литературы или предлагали полки книжных магазинов, в советских кино- и телефильмах, на какие-то, не разыскивая специально, я наталкивался по прошествии лет и смене эпох в Интернете, хотя вообще-то самое главное и самое многое из того, что рассказывала Эн, я благополучно забыл… Или мне кажется, что забыл. Потому что вот сейчас, по наитию, вылетела вдруг наверх, как вытолкнутая тёмной глубиной времени пробка, давнишняя история её об облаках – о том, что они сохраняют в себе всю информацию (так она и говорила ребёнку – «информацию») жизни, которой были свидетелями. О Куликовом поле в тот раз говорила мне она, о столкнувшихся там вольной степной ярости и земляной стойкости православной, о том, как железо пробивало железо и вспарывало молодую тугую плоть, о божествах рукопашного сражения – крике, хрипе, визге и гвалте, о том, что с утра лежал над полем сильный туман и до полудня полки стояли недвижно, перекликаясь в ожидании битвы, а когда туман рассеялся, и вышло низкое сентябрьское солнце, и началась сеча, шли по небу над полем смертным облака и сохраняли в себе всё, что совершалось под ними. Те облака видела она, рассказывала мне Эн, когда позапрошлым летом сплавлялась по Вуоксе с однокурсниками. Вечером она ушла от костра и долго сидела в одиночестве на песке, смотрела на алеющие кучевые громады на западном склоне развёрнутого во всю ширину неба, у которого как будто медленно приглушали яркость с одного края, смотрела долго, и так тихо было тем вечером, безветренно и покойно, а в какую-то минуту вдруг она – увидела. Как из проектора – лошадиные головы и плотный пар из ноздрей, шеренги воинов, стоящих плечом к плечу, переминающихся на месте, тревожно разглядывающих белёсый воздух впереди, тяжёлые, набухшие туманной влагой стяги, поскрипывающая кожа доспешных ремней, редкие команды… Потом во мгновение взрезали воздух трубы – затем, чтобы и люди, и животные, и время – сдвинулось всё в искромсанном этом воздухе облачного видения.

И все те, кто уже шесть столетий как истлел прахом в тульском чернозёме, рассказывала заворожённо слушающему мальчику Эн, в тот вечер бились насмерть в небе над нею за единственное право забрать жизнь врага и остаться живым.

Но не один лишь день, не одни только славные битвы, говорила она мне тогда, хранят в себе облака. Всё бывшее, и великое, и малое, навсегда отпечатывается в них, надо только уметь увидеть, распознать, разобрать. Мы пока просто, получается, не умеем… А может, что-то и ещё должно по-особенному сойтись, чтобы вот так раскрылись, как ей на Вуоксе, белые небесные кладовые, и стало видно, пусть издалека, пусть ненадолго, отпечатавшееся в них движение прежнего времени.

Такова была одна из историй Эн, какой она мне сейчас вспомнилась. Не странно ли, что, когда в нынешнем веке появились технологии удалённого хранения данных в Интернете, к ним, ко внешней такого рода памяти, прикрепилось накрепко, а потом и официально устоялось именование «облачные хранилища». Источники укажут нам на Воннегута как первоавтора этого вот современного Облака, но мне кажется, что точнее всего раскрывает природу и смысл названия никому, кроме меня, не известная история Эн. И вот ещё одно об облаках: похоже, они, как ничто иное, прекрасно иллюстрируют на макроуровне принцип квантовой суперпозиции существования и несуществования. На первый слух, возможно, сложно звучит, но в действительности дело простое. Это что-то вроде кота Шрёдингера, который уж точно известен всякому. При взгляде снаружи – облако существует, оно очерчено синим небом, имеет границы, размеры и всё вот такое прочее, что позволяет нам именовать его «объектом». Оно нечто, а не ничто, я могу смотреть на него, и каждый может. Изнутри же облака нет ничего, как подтвердит любой пилот и всякий пассажир самолёта, ничего, кроме туманного пространства и ограниченной видимости, у которых нет ни частей, ни направлений, так, что никакого объекта изнутри нет, только другой воздух. Облака существуют, когда наблюдатель снаружи, но тех же самых облаков нет – для наблюдателя внутри. Такова и человеческая память. Описание воспоминания – «я помню, что» – есть не что иное, как взгляд наблюдателя снаружи на воспроизводимый в речи отрезок времени. Но изнутри, о, изнутри!.. Внутри воспоминания нет ни памяти никакой, ни воспоминающего меня, одно только сплошное и неразорванное, живое, прозрачное и настоящее, как воздух, время той жизни, в которой то «я» отлично от сегодняшнего «я», исчезающего в момент входа.

И здесь, внутри облака своей памяти, во влажном этом тумане, я вижу другого человека, который сидит с запрокинутой головой на скамейке в Александровском саду и наблюдает облачко, застывшее над петербургским августом одиннадцатого года. Мы с ним смотрим вверх, где глубокое и прозрачное небо, и пока не видим, как по аллее со стороны Дворцовой идёт к нему Вера.

– Привет! – она машет ещё издалека, подходит, ускоряя шаг, отчего её хромота становится приметнее, садится рядом, так близко, что движение принесённого ею воздуха касается лица. – Ну, я наконец со всем покончила, и ныне и присно навек твоя! А ты что делал?

– Ждал тебя, думал о судьбах человечества и читал облачко, – с улыбкой отвечаю я.

– О!.. – она поднимает голову и смотрит вверх вместе со мной, тоже улыбается. – Со мной и человечеством – ладно, всё ясно. И как оно, увлекательное чтение?

– Отрывок из романа про жизнь, без начала и конца, – отвечаю, пристально вглядываясь в её профиль, пока Вера не обращает на меня внимания. – Про жизнь в стороне от истории.

– Понятненько… – она улыбается и смотрит уже не вверх, а куда-то, чуть повернувшись, в сторону своего земляка Пржевальского. – Одним словом, опять ты ерундой занимался.

– Конечно. Человек вообще на девяносто процентов состоит из ерунды. Причём только по данным современной науки, будущие исследователи могут выяснить, что и больше. А я человек и ничто – как точно подметил древний римский писатель Терентьев.

– Алёша, Алёша… – Вера качает головой и крепко меня обнимает, навсегда, как кажется, в это мгновение.

От Адмиралтейства тогда мы пошли ко мне на Гражданскую и весь тот день провели с ней дома. Вечером, когда на улице посвежело, а я наконец сварил нам кофе, Вера открыла на своём ноутбуке киноафишу на сегодня. Мы решили одеться и дойти до «Пика», посмотреть «Пеликана» с Кустурицей. Обратно возвращались уже за полночь, завтра, уставшие, довольные и проголодавшиеся, как ребята и зверята. Я поставил диск Сезарии Эворы, и, пока я кроил хлеб для бутербродов, аккуратно раскладывая нарезанные куски рядышком один к одному на разделочной доске, Вера сидела напротив за столом, положив лицо на ладони, и задумчиво смотрела на эти ожидающие масла и сыра кусочки хлеба.

– Что? – коснувшись взглядом её задумчивого и чересчур серьёзного вида, спросил я. – О фильме думаешь?

– Что? А, нет, нет!.. – она покачала головой и послала мне воздушный поцелуй. – Смотрю, как ровно куски вдоль доски лежат у тебя, параллельно. Совсем как список кораблей.

«Когда бы не Елена… – зачем-то продолжила ночная память. – Когда бы не Елена, что Троя вам одна, ахейские мужи?» Когда бы не Елена.

Потом мы долго лежали, обнявшись, неподвижные и неизменные, как случайно разрытые в прибрежном песке артефакты давно исчезнувшей эпохи, и говорили с ней перед сном обо всём на свете. О вождях племён этолийских и фокийских, о коринфянах и критянах, о детстве, месте, которого нет, о её и моих снах, о ночном одиночестве и о том, как хорошо было бы навещать друг друга в сновидениях, о Протесилае и Диомеде, о подарке для Веры – игрушечном шагающем медвежонке, которого я купил ей третьего дня на лотках с сувенирами у Сенатской и который теперь смотрел на нас в предрассветных сумерках с подоконника, стоящий рядом с букетом ирисов в вазе из пластиковой полторашки, Винни-Пушкин, так она назвала его; Одиссей, Агамемнон, пенный морской след за идущими к дальнему берегу чёрными кораблями, касающаяся лодыжек тёмная прохлада – последнее, что ещё успела сохранить память перед погружением в сновидение.

Мне снился её сон – мы возвращаемся откуда-то, метель, долгое ожидание на остановке, такое долгое, что вокруг начинает смеркаться, каких-то людей выпускают к нам белые вьюжные сумерки, подходят из колкого ветра, садятся и уезжают, но нашего номера всё нет и нет, наконец приезжает маршрутка, мы садимся, обледеневшие, и я иду назад, взяв у тебя сумку, а ты остаёшься у двери передать деньги водителю, он долго почему-то не даёт тебе билеты, что он делает, почему долго так, и ты стоишь там впереди, мест почти нет, только два свободных здесь, в самом конце, где кресла напротив других, я ставлю сумку твою на сиденье рядом с собой, чтобы никто не сел, пока ты не вернулся ко мне оттуда, из начала, от двери, но женщина, что сидит напротив и долго смотрит на меня, она вдруг пересаживается ко мне, берёт твою сумку, и я не могу ей помешать, садится и ставит её себе на колени, она говорит мне что-то очень тихо, я сначала не слушаю, потому что смотрю на тебя, иди уже скорее, ты берёшь билеты и садишься там, впереди, когда кто-то, я не вижу отсюда, выходит на одной из остановок, ты садишься там, впереди, спиной ко мне, и она продолжает говорить, мне страшно, Алёша, ты слышишь, я не понимаю её языка, почему ты остался там, эта женщина берёт меня за руку и говорит со мной, чьё сердце, говорит мне она, спрашивает, смотрит на меня своими огромными фаюмскими очами, требует у меня чьё сердце, остановите, чьё сердце, остановите! Здесь, в переулке, где я проснулся.

Вера спала рядом со мной, раскрывшись. Я лежал и смотрел на спокойное, плавное лицо, подсвеченное изнутри ночным светом обитания, и думал, что она видит сейчас там, в себе, не мои ли сны взамен своих? Ближе неё не было никого на свете в ту минуту. Я закрыл глаза и увидел, что, да, между нами нет никакой границы, потому что цветок этой ночи пророс навсегда сквозь нас обоих.

В ночной голове крутилось и кувыркалось что-то из элементарной арифметики: пары чисел, накрепко связанные друг с другом, нечет-нечет с промокашкой чётного между ними. Три-пять, пять-семь, простые числа, одиннадцать-тринадцать. Что-то я читал такое в школе, как же они называются? Числа-близнецы, проверить бы, но, кажется, так. Не у всякого простого числа есть близнец, не каждому так повезло. И, да, распределение… Как-то Близнецов принёс на факультатив по математике, куда мы вместе ходили, самостоятельную работу о распределении счастливых билетиков: вероятности, ряды, плотность, Саша, Саша. Другое, нет, не то. Как ему тогда Аристотель сказал в шутку после доклада: «Развивайте ваши способности, милостивый государь, времени не теряйте, и вам покорится сама гипотеза Римана!..» Да, похоже, мы все потеряли время. Гоняясь за призраками или убегая от призраков. Не странно ли, ведь если один во сне убегает от неизвестного, пытаясь укрыться, увернуться, спастись, длинные коридоры, подвал, запертая дверь, значит, другому должно сниться, как он гонится за кем-то неизвестным, чтобы, настигнув того наконец перед запертой дверью, забрать себе его жизнь. Это всё не то, нет. Число и точка, функция и линия – вот что имеет значение. Облако памяти, неевклидова сфера сознания, где заключена победа человека над пространством, над собственными пространственными и временными границами. Где натюрморт окружающего мира преображается в ноктюрн.

Сознание – место, где бесконечен. И светом проступит случайный штрих на чертеже, что вовне размечен сближением римановых прямых. Во мне касается глубже крови указкой, искоркой ледяной, за потолком, чердаком, за кровлей, в небесной механике мглы ночной подсказкой развёрнутой надо мной…

Начало

Белкин в глубочайшем волнении нёсся по улицам, едва огибая прохожих. Вечер воскресенья в Петербурге всегда пахнет весельем и бездельем, и этот запах весьма приятен – если его ощущать. И люди выглядят не так угрюмо и замученно – если их видеть. А Белкин не замечал ничего, кроме фотографии, которую получил от Воловских по электронной почте. Едва увидев её, он вскочил, в очередной раз за последние дни почувствовав сильное сердцебиение, и чуть не заорал, потому что всё, буквально всё выстроилось в нужную цепь. Он позвонил старику и чуть ли не потребовал личного разговора – тот без уговоров согласился, предложив Белкину прислать водителя или взять такси за его, Воловских, счёт. Но Белкин понимал, что в такси он, конечно, доедет быстрее, однако усидеть на одном месте не сумеет – так его раздирало от открытий и понимания вопроса. Ему требовалось побегать по улицам, попрыгать по эскалаторам и походить взад-вперёд по вагонам метро.

…С самого начала поручения Белкин постепенно, хотя и быстро, приучал себя обращать внимание на знаки. Знаки и символы, да-с. И вот как раз накануне, незадолго до звонка Гусевой, Белкин вспомнил Ангелину, Лину, свою любовницу, к которой он в студенческие времена весело сбегал с лекций. Лина обитала невообразимо далеко, в Буграх, однако жила только с десятилетней дочерью, получала от бывшего мужа приличные алименты и активно скучала. От скуки-то и завела себе молодого Белкина, которого приучила раз в два дня приезжать вместо первых двух пар, пока дочь в школе. Характер у Лины оказался дряннее некуда, поэтому особо много лекций прогулять Белкину не довелось – они рассорились примерно на третьей неделе. Но запомнил он Лину накрепко.

Зачем? Почему? С чего вдруг она всплыла в памяти? Должна быть цель. Которая уляжется в цепь событий. Выпроводив Елену и поговорив с Воловских, Белкин решил всё-таки разобраться.

Внешность? Необязательно. Лина выглядела не очень типично, но и не до безумия оригинально. Уцепиться не за что.

Тело? Белкин помнил его очень хорошо, включая не самые приятные подробности, но привязать тело Лины к окружающим его обстоятельствам не смог при всём желании.

Одежда? Нет. Дочь? Нет. Тупая ревность Лины, из-за которой она его выгнала прямо во время процесса? Нет, ревность в исследовании не играла ровно никакой роли. Удовольствие? Да, большое, но…

Голос? М-м… Сам голос – точно нет. А может быть… слова? Но что же она говорила?

И тут Белкина проняло так, как никогда ранее. От невероятности всплывшего в памяти он прослезился и застонал. Белкин вспомнил, чтó в их любовной связи его смущало сильнее всего, помимо ранее неиспытанной ревности партнёрши. Лина на каждое движение его плоти реагировала одинаково – странным, гулким, совершенно чужим голосом она извергала одно единственное слово: «Мама». Белкину это не нравилось, даже чуть пугало, но Лина была старше лет на десять, и он, по большому счёту, вёл себя очень робко, ничего не выясняя и не предлагая.

Так ведь и во сне он звал Лину!!!

Через десять минут по электронной почте пришло письмо от Воловских, и вся цепь сомкнулась.

– Прежде всего, Владимир Ефремович, я бы попросил вас согласиться с тем, что мы действуем в области иррационального, а не логического. Мои умозаключения, нет никаких сомнений, покажутся вам странными и мало чем подкреплёнными, но я, как мне кажется, сумел выполнить вашу просьбу: стать Алексеем.

– Я весь внимание, Борис Павлович.

– Начнём ab ovo. Супруга ваша умерла при родах. Алексей её не знал. Его отношения с вашей второй женой отсутствовали, потому что вы разошлись, когда ему не исполнилось и десяти лет, а до того, по вашим же словам, они мало общались. Всё верно?

– Пока да.

– Теперь я выскажу предположение. Мне кажется, вы с ним никогда, или почти никогда, образ матери не затрагивали. Этой темы для вас двоих не существовало.

– М-м… Мне горько признавать вашу правоту, но всё так. Говорили, но крайне редко. Раза три. Однажды, правда, разговор получился очень серьёзным и резким, но кроме него, за всю жизнь ничего больше не происходило.

– Я думаю, что вы подсознательно сторонились её, так как вам было мучительно неловко, вы как будто чувствовали себя виноватым в её смерти, а значит, в безматеринстве сына. Ну а Алексей каким-то образом предполагал это и просто не решался заговорить с вами. Вас он, я полагаю, вопреки всем вашим разногласиям любил и не хотел вас дополнительно огорчать. Но страдал он неизлечимо.

– Борис Павлович, вы бьёте наотмашь, безжалостно, – проговорил Воловских. Он сидел по-прежнему прямо, но глаза его, и без того не бог весть какие яркие, в отчаянии погасли окончательно.

– Ох, – спохватился Белкин. – Похоже, я допустил бестактность. Приношу извинения, Владимир Ефремович. Давайте этот вопрос мы опустим – причины не имеют никакого значения.

– Да, давайте. И прошу вас дальше.

– В результате нашего исследования мы выяснили, что Алексей вообразил себя переводчиком Близнецовым, придумав условного близнеца, в котором, очевидно, воплотил все свои представления о себе идеальном. Как именно он себя видел в Близнецове, мы пока не знаем и не факт, что узнаем. Вряд ли мы узнаем и ход дела: как он пришёл к своей идее и как она развивалась в его голове. Но никакого Близнецова на самом деле не существовало – по крайней мере, в окружении Алексея.

Но всё это более-менее обоснованные выводы. Дальше я задался вопросом, что привело Алексея к такому помешательству, и вот тут-то и начинается сплошная метафизика. Вначале я без малейшего повода вспомнил свою очень давнюю любовницу по имени Лина, которая во время соития постоянно кричала одно слово – «мама». Потом мне приснилась моя знакомая Полина, которую я не видел с четверть века. Я в подростковом возрасте влюбился в неё – естественно, без близости и даже без намёка на неё, но Полина меня называла во сне своим ребёночком и звала к себе. Есть и другие наблюдения. (В каком бы Белкин ни был раже, упоминать Елену он не собирался.) И теперь я получаю от вас фотографию могильного камня, на котором написано имя Алина. Полина, Лина, и потом Алина. Итого: я считаю, что Алексей настолько сильно тосковал без мамы, что в итоге стал слышать её голос и решил уйти к ней. Дыра в его душе оказалась фатальной.

Воловских выпил полный стакан воды.

– Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать.

– Понимаю, Владимир Ефремович. Но все мои выводы могут оказаться…

– А как тогда связать тоску по матери и образ Близнецова?

– Проще всего. Он придумал нового себя – с папой и с мамой, такой, которую знал. Вы не заходили ещё раз на поэтическую страницу Хика Сволова?

– Нет…

– А я заходил! И перечитал оба текста. В них ясно говорится…

– Но ведь Алёша там написал, что Близнецов умер! – закричал Воловских.

– Во-первых, я предупредил, что лишь выдвигаю предположения. Во-вторых, я не психолог. Думаю, что профессионалу ответить на такие вопросы несложно. Я тоже, конечно, задался вопросом, почему Алексей так написал, а ещё ведь он вам лично сообщил, что Близнецов утонул. Почему? Я думаю, он понимал, что находится на грани безумия и что с этим надо что-то делать. Вероятно, он таким образом пытался распрощаться с Близнецовым в себе.

– Но не смог?

– Но не смог.

– А дальше?

– Дальше – что?

– Как он погиб? Куда он исчез?

– Я не должен был этого выяснять. Мы договорились, что я попробую понять, какой может быть пароль. Всё прочее – не в моей власти. Я могу быть преподавателем, философом, даже немного индусом, раз уж вы попросили меня переселиться в душу Алексея. Но Холмсом или Мегрэ я не буду, я не умею.

– Но если вы смогли им стать, вы знаете, чтó он с собой сделал!

– Я предполагаю, что он не случайно погиб, а покончил с собой, но совершенно не утверждаю. Каким образом, где – не спрашивайте, вы можете строить такие же догадки, как и я.

Они помолчали.

– Исследование завершено?

– Несомненно.

– А пароль?

– «Мама двадцать девять одиннадцать».

Воловских резко выдохнул и закрыл глаза. Потом снова открыл.

– «Мама двадцать девять одиннадцать»?

– Да. Дата – цифрами, само собой.

– Вы уверены?

– Не полностью, но иной версии у меня нет.

– Спасибо. Интересный вариант.

– Но я не знаю, что там с прописными и строчными буквами. Есть большой риск, но здесь я точно бессилен, – проговорил Белкин, уже по ходу фразы замечая, что Воловских его не особо слушает.

– Сколько я вам должен?

– Да ничего вы мне не должны. Я буду очень рад, если вы ответите ещё на пару моих вопросов, но можно позже. И на этом всё.

– Да, конечно же. Я готов.

– Надо решить, хотим ли мы попробовать ввести пароль.

– Я очень вас прошу, давайте вначале вы зададите все вопросы. А потом я сам его попробую ввести. Рискну. И расскажу вам, что получилось.

Белкин улыбнулся.

– Странно, по правде говоря. Но пусть будет по-вашему.

Снова замолчали. Старик явно психовал. Но не из-за пароля. Что же, что же, что же? Белкин лихорадочно обдумывал последнюю реакцию Воловских, включая в себе то Холмса, то Мегрэ, ибо кто они, по большому счёту, если не логики, рассуждатели, строители теорий?

Белкин понимал, что именно сейчас решается судьба всего исследования. Не тогда, когда он узнал во сне Полину, не тогда, когда он вдруг зачем-то вспомнил Лину, и не тогда, когда он увидел несчастную Алину – а именно сейчас. Требовалось обязательно поднатужиться и подумать о чём-то ключевом, догадаться о самом важном, вспомнить решающее.

Даже в своём отражении в зеркале Белкин не был уверен так же сильно, как в том, что его общий вывод, только что изложенный Воловских, убедителен, великолепен и солиден, но в конечном итоге ложен. И вопросы, которые он хотел задать Воловских, никому не нужны. И цена всем его озарениям – меньше гроша.

Но как же зацепиться?

За что?

Он огляделся, надеясь на помощь фатума.

Гостиная Воловских не выглядела уютной. Всё стерильно. Вылизано. Ни намёка на бардак. Книги строго на полках. Картин нет, фотографий нет. Взгляд ищет опоры, скользя и падая.

– Хотите чаю? Или кофе? – предложил Воловских.

– Можно чаю, спасибо, – рассеянно отозвался Белкин. Старик двинулся на кухню.

Чай-кофе. Чай-кофе. Или одно, или другое. Чай-кофе. Кошки-собаки. День-ночь. Театр-кино. Рыба-мясо. Война-мир. Лёлек-Болек.

Рок-попса. Горбачёв-Ельцин. Москва-Питер.

Коммунизм-демократия. Консерваторы-лейбористы.

Чехов-Горький. Ахматова-Цветаева. Соловьёв-Ницше.

Западники-славянофилы.

О, нет. Неужели? Неужели опять неужели?

Догматизм-скептицизм.

Догматики-скептики! Чёрт подери, ну да! Вот теперь – точно да!

В студенческие годы Белкин с друзьями с большим удовольствием и смехом обсуждали, кто из них кто – скептик или догматик. Белкин всегда стоял на позициях скептицизма. Всё, что нельзя доказать практикой, следует подвергать сомнению. (Однажды он ещё на первом курсе изрёк: «Я не сомневаюсь в том, что во всём надо сомневаться» – эта фраза, вопреки своей очевидной вторичности, превратилась в ироничную легенду их группы.)

Тогда почему он так поверил словам Воловских? Ведомый искренним порывом, Белкин совсем забыл о своих давних принципах. Что он сам видел на практике? Несколько документов в деканате. А от Воловских – только ноутбук. Чей-то. Может, он вовсе и не Алёше принадлежал. Старик же, кстати, и свидетельство о смерти не показал, хотя Белкин и не спрашивал. По учению скептицизма, нет уверенности даже в том, что Алексея нет в живых.

Но ведь Воловских действительно реагирует нелогично. Значит, Белкин где-то рядом, но до правды не дошёл. Бродит рядом с правдой. Но насколько рядом? Как далеко? А старик-то после слова «мама» и впрямь выдохнул. Или наоборот встревожился. Возможно, история в целом правдивая, но не в нюансах. Но почему, почему Белкин оказался втянут в неё? Нет, не догадаться. По крайней мере, не в эту секунду.

Похоже, пора блефовать. Иного выхода нет.

Воловских вернулся в гостиную с двумя чашками чая. Белкин взял одну и отпил, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, ни температуры. Ну, начнём…

– Владимир Ефремович, скажите, зачем вы всё это затеяли?

– О чём вы, Борис Павлович?

– Зачем вам понадобилась история исчезновения Алексея? И почему вы позвали меня?

– Борис Павлович???

– Я, может быть, идиот, но не окончательно. Свой вывод я сделал, вы его уже знаете. Но есть и другой, – Белкин нарочно интригующе замолчал.

– Какой – другой?

– Что всё совсем не так. Я вижу слишком много нестыковок, Владимир Ефремович, и могу их вам расписать от и до. Но я не буду обращаться в полицию и вообще куда-либо. Осложнения не нужны, в первую очередь, мне. Просто знайте: я допускаю, что Алексея нет в живых, хотя я не уверен в этом на сто процентов. Зато более чем на сто процентов я убеждён в том, что абсолютно всё, рассказанное вами в нашу первую встречу, – ложь. Абсолютно. Всё.

– Нет, – снова закричал Воловских, – не всё!!!

И в удвоенном отчаянии швырнул чашку об стену.

Часть третья. Ложь

Двенадцатое

Дверь за моей спиной закрылась. Повернулся ключ – раз, и другой, звякнула цепочка. Ну пусть всё и останется там, за тихой тяжёлой дверью. Имена, судьбы, нити, жизни. Спустившись на один пролёт в парадном, я остановился на площадке, прикрыл глаза. Так живописец, нанеся на холст последние мазки, отступает на пару шагов осмотреть уже снаружи краткое совершенство закреплённого его красками мира. «Окончен путь, устала грудь…» – усмехнулось мне, и чего только память не подбросит от щедрот своих из тёмных своих закромов… Романс романсом, а по правде сказать, по-простому если (захотелось вдруг обычной человеческой простоты) – враки! Я не чувствовал вообще никакой усталости – разве только облегчение. Не так ли чувствует себя аппарат УЗИ, когда его выключают в конце дня, – засмеялся. Всё завершено, решено всё, теперь – вниз, на улицу, к метро, домой. Да! Так, будто не ногами иду, а крыльями лечу, я был рад своей вернувшейся свободе, в которой можно до завтрашнего вечера просто выбросить из головы всё на свете, и быть собой, и отправиться к себе, ни о чём не думать и не распутывать никаких хитросплетений, тайных крючков, умолчаний, взять по дороге пакет пельменей и фанфурик «Мартеля» в «Дикси» на вечер, сварить дома крепкий кофе, спокойно и отрешённо почитать новые статьи на Кольте, наверняка, накопилось интересного за неделю, посмотреть Лигу чемпионов перед сном. Кто там сегодня играет, глянул, уже поднимаясь на эскалаторе, в смартфон: пожалуй, «Барселона-Ювентус» – самая яркая вывеска, хорошо бы их и показали.

Я наконец-то мог вернуться в своё личное, частное, ничьё другое время. Оно принадлежало только мне, и я обратно не должен был больше делить его ни с кем.

Во дворе встретилась соседская киска Василиска, трёхцветная, со второй площадки. Посмотрела на меня пристальными изумрудами своими, с грациозной ленцой повернув голову, этакая боярыня, да и отвернулась. Осталась лежать у подвальной решётки в ожидании человеку не понять чего. «Привет, красотка», – негромко поприветствовал я Василиску и уже за дверью парадного подумал о братьях и сёстрах меньших, этих загадочных наших сопланетянах, – мы даём им наши имена, которые, вероятно, мало имеют общего с их собственными именами, мы привычно воображаем в них себя самих и самонадеянно наделяем их нашими свойствами, а между тем они ведь совершенно, невыразимо другие. Другая форма сознания – навсегда сокрытой от нас природы. Что она помнит сама? Не так, как хочется вообразить прохожему мне или хозяевам её, а именно что – сама, эта соседская Василиска: от слепого своего первого дня, когда крохотный её мир был наполнен только одним-единственным запахом и одним теплом материнского подбрюшья, и до сегодняшнего сентябрьского одиночества в большом мире солнечного этого двора, и не хранит ли память её, отличная от нашей раздельной человеческой памяти, общие, единые на всех воспоминания сотен прошлых кошачьих поколений перед ней?..

Слушай, а ведь ровным счётом наоборот, ущипнуло вдруг понимание.

С самого раннего детства, и чем дальше, тем больше, у человека есть не только его личная, частная, маленькая индивидуальная память – день ко дню, год от года в неё вплетаются и врастают наживо фрагменты, ленты памяти других людей. Тех, кто рядом с тобой, и тех, кто далеко, тех, кто дышит воздухом того же времени, и тех, кто дышал воздухом давно прошедших времён. Вырастая, обрастаешь и человечеством. Ты помнишь, как если бы знал сам, и набегающую на песок волну моря Галилейского, и аккерманский студёный ветер, и дымку весенних туманов над бухтой Вака-но-ура, и долгожданный, предвкушаемый, торжественный миг, когда входит в просторные сени старик в огромной искрящейся с мороза шубе: «Где тут у вас, братец, нужник?..»

Каждый фрагмент человеческой речи представляет собой не просто мгновенную, исчезающую в глухой темноте извечной ночи «вспышку коммуникации», это также и то, чем прирастает память человека, и его собеседника, и всего человечества. Вот оно что, у нас есть, оказывается, язык, таинственный жезл, окуни его в живую воду сознания, в глубину твоего, моего, другого, всякого «я», и он шевельнётся там пульсом, жилкой, током тепла, оттаивая и наполняясь течением речи. Речи, сохранённой – сохраняемой – и в самой малой своей капле великим морем человеческой культуры, пускаясь в плавание по которому – по собственной ли воле или стечением обстоятельств – в сущности, каждый из нас странствует, как аргонавт, в движении ли к заманчивой цели или к оставленному позади дому, вооружённый ли ловкостями мореходной науки или вверив судьбу играм проказливых братцев Борея, Зефира, и Нота, и Евра, но с каждым вдохом и взмахом весла чуть смещается твоя маленькая точка в герменевтическом круге земном, где живут люди любых времён и что очень изрезан заливами.

Когда я доставал ключи, в другом кармане ветровки пискнуло уведомление. Только не с работы, ведь нет? Не хотелось пока думать ни о чём постороннем. Надо бы, конечно, начинать готовиться к конференции плюс освежить кое-что в памяти по запланированной для кафедрального сборника статье, да и отзыв Зайцеву уже пора, пожалуй, написать, но всё это пусть останется на послезавтра, ну, хорошо, на завтрашний вечер… Нет, оказалось, «Фарида Загидулина отправил(-а) вам фото», что ж, полюбопытствуем. Она, кажется, собиралась на день-другой в Выборг по делам издательства, на какую-то там презентацию или фестиваль. И теперь вот прислала мне селфи на фоне залива, чаек, моря синего, синего неба. Чего Фарида никогда не забывала – прихватить с собою в любую – хоть рабочую, хоть развлекательную – поездку свою специальную телескопическую палку для самофоток (штука эта, с вирусной скоростью несколько лет назад захватившая весь турмир, как-то официально называлась, но я, когда нужно, никак не могу припомнить слова). Я взглянул ещё раз на смеющуюся, круглолицую и пышногрудую свою татарку, повесил пакет с припасами на дверную ручку, отстучал в ответном сообщении «Ну вообще красотка!», убрал телефон в карман и открыл, наконец, дверь.

К вечеру пылкое моё воодушевление несколько утихло, улеглось. Однако что-то другое неожиданно для меня обнаружилось в осадке. Какое-то крохотное беспокойство – неприятным заусенцем на границе сознания. Что же здесь не так?.. Я сделал всё, что мог, да? Да! Поручение исполнено? Исполнено! И вряд ли я мог сделать дело лучше. Прокрутим всё обратно и медленно снова вперёд. Я уверен в своём ответе, всё сделано правильно, каждый шаг. И всё-таки… Что же не так сейчас? Когда во мне звякнул, тренькнул первый звоночек сомнения? Обратно: Фарида, круг земной, Василиска, «Дикси», метро, Электросила, переход, Воловских… Фарида? Похоже, тогда – сообщение от неё днём. Я взял смартфон и взглянул опять на её выборгское селфи: солнце, побережье за ней, ряд валунов, птицы в воздухе. И что-то было такое же, где-то здесь, в сегодняшнем дне, да… Вот оно где – одна из фотографий на Кольте!

Я вернулся к ноутбуку, открыл историю браузера. Не то, не то, нет. А, вот это фото: берег моря, тяжёлое, свинцовое небо, две чайки (нет, три: ещё одна маленькая точка чуть правее), повисшие в середине кадра на фоне низких облаков; ветер и волны, песок и немного травы, старенькая, видавшая виды «Лада»; у самой воды – молодая пара, спинами друг к другу, с опущенными головами; врезающийся в линию горизонта лесистый мыс вдалеке, и сосны его выше низких туч… Отменный кадр, и композиция удачная. Но что же именно в нём коснулось меня?

Я почувствовал, что надо отступить на шаг и осмотреться вокруг. Когда-то давно, едва ли не в юности, вычитанный, этот приёмчик часто помогал мне раньше, если проблема, в которую упёрся лбом, казалась неразрешимой. Надо было переключиться, отвлечься, отпустить, и тогда в монолитной и непреодолимой стене вопросов перед глазами вдруг обнаруживалась сама собой неразличимая прежде лазейка. Я взял ноутбук и пошёл на кухню, заварил чаю.

Вернулся в комнату за телефоном, ещё раз взглянул на фото, которое прислала Фарида. Что же, что же там такое? Дело не в ней, хотя, ох, и лукавый взгляд её, конечно… Когда она, интересно, возвращается?.. Написал ей: «Знаешь, я, похоже, пельменей-то разлюбил…»

Она получила и прочитала сообщение тут же, будто сидела со своим розовым айфоном в руках в одноместном номере выборгской «Дружбы» и ждала записочки от меня. Ответила коротко, по обыкновению избегая знаков препинания и прописных (ладно, пожалуй, редактор книжного издательства может с лёгкой совестью себе такое позволить, ну, в частной переписке): «почему».

«Подумал о них сейчас как-то… с нежностью, но без страсти».

«а обо мне»

«О тебе разве забудешь, рыбонька!»

«рыбка, ахаха, скорее, птичка сейчас типа чайки»

«они гвалт такой дикий устроили за окнами а я почитать устроилась»

«что делаешь»

Чайка, я улыбнулся. С Ниной Заречной у Фариды общего ровным счётом ничего. Но… Вот. Точно, в этом оно и было дело! Я прокрутил чат наверх, к её сегодняшнему селфи, взглянул на экран ноутбука.

«Проверяю работы», – быстро написал я Фариде и выключил телефон.

Так я нашёл саднящий заусенец моего сомнения – он оказался в чайках, то есть неважно даже, что это были именно чайки, важно, что в птицах. Застывших в полёте птицах на обеих фотографиях. Птицы не висят в воздухе неподвижно, они могут делать в воздухе этом своём, что крыльям угодно: взлетать, садиться, лететь, планировать, кружить, – но неспособны остановиться ни на мгновение, такова природа полёта. Что же дальше, дальше, что же, думал я. Обе фотографии (словно замершие по резкому окрику «хальт!») оказались не «мир», а «картина мира», в которой нет главного признака жизни – течения времени, изменения. Как же там?.. Движенье – жизнь, сказал мудрец брадатый. Слепок, модель, имитация – вот чем были обе странным образом совпавшие фотографии. Ложь.

Но не такой ли подвешенной в воздухе птицей оказался и мой Лёша Андреев? Пытаясь создать тебя заново, мой ученик, погружаясь день за днём из своего сентября в последние дни твои – на тридцатидневную, уже немеющую глубину, не получил ли я на выходе нашего со стариком утреннего разговора набитое паклей и ватой чучело? Впрочем, нет, отчасти, я думаю, я не ошибся: пароль должен быть верным. Не позвонить ли Воловских, мелькнула вдруг мысль, но тут же вернулась обратно. Нет, поручение я исполнил, верно, но не осталось ли чего за пределами этого поручения, так же, как за пределами фотоснимка? Я не дотянулся до дна, покачиваясь на поверхности времени, мой Алёша всегда оставался одним и тем же, то, что казалось личностью, оказывалось вырезкой, аппликацией, всегда существовало в одном и том же воображённом мной сейчас, оставаясь всего лишь моделью, видимостью, чучелом. Я не дотянулся до чего-то главного – до того дня, места, слова, где мог бы понять его жизнь, в которой он был тем же и другим в каждом из своих дней.

Однако чтобы понять, мне необходимо – что? – вспомнить. Не просто услышать, не только узнать, но прежде самому пережить его собой. Как в волшебной сказке: разрозненные фрагменты склеить ледяной и мёртвой водой памяти, чтобы омыть теперь уже полностью остывшее, но ещё избежавшее тления, ещё не исчезнувшее, тело прошлого – живой водой воображения. То-то и оно: чтобы я понял – он во мне должен вспомнить сам.

Что же дальше, Алёша, должен ли я опять возвращаться в август? Откуда мне время взять-то: доклад, статья, и Нижний, кстати, этот, будь неладен, и Зайцев, пора ведь как-то всё упорядочить. И у кого мне искать тебя – у нашей ли Елены? Чувствую я, приврамши ведь она где-то, ох, рыжая. Или у Гусевой – как она тогда сказала, «обычный мальчик», «ничего особенного не помню»? Отец. Так мне не хочется снова видеть твоего старика. Я ведь, думал, снял было тебя, как маскарадный костюм, и оставил в его полутёмной прихожей, да не всё так просто в наших играх. Играх ли? Девочка ещё та смоленская… «Мы же говорили». Сдалось ли мне всё это беспокойство? пустые хлопоты без четверти десять, когда команды уже вышли на поле «Камп Ноу» и звучит гимн Лиги чемпионов.

Я включил звук в трансляции и открыл припасённый загодя «Мартель».

Дурное дело

«Какое сделал я дурное дело», – бубнил себе под нос Белкин, бегая по квартире в ожидании Елены и напрочь позабыв о футболе, коньяке и пельменях. Философ сам не знал, кого он имел в виду, цитируя давно, казалось бы, забытое стихотворение – то ли Воловских, замыслившего всё это, то ли всех прочих, так или иначе поддержавших его, то ли себя, против воли обнаружившего странный заговор и расстроивших планы его участников. А может, и самого Алексея, изначально заварившего кашу, которую нынче непонятно чем посолить.

Мысль тряхнула его чуть ли не со стартовым свистком. Несколько секунд он посидел, чувствуя, как в глазах буквально темнеет от ужаса очередной догадки, а потом кинулся к телефону.

– Привет, прости, что отвлекаю, но сейчас крайне необходимо, чтобы ты приехала ко мне, – протараторил Белкин без паузы, едва услышав её «Борь, привет».

– Но я чуть занята, – удивилась Елена. Белкину показалось, что совсем рядом с её мобильным отчётливо дышал кто-то явно мужского пола.

– Ничего, отложи свои дела, пожалуйста.

– А ты сам не можешь ко мне приехать?

– Тот случай, когда нет.

Белкин самым чётким образом понимал, что не надо ему ехать к Елене, на её территорию. Елена – тётка умная, она может сразу догадаться, что дело швах, и начать провоцировать, чтобы отвлечь его. К примеру, попробует соблазнить его. Пойдёт на кухню за чаем, а вернётся голая. Наверняка. У себя-то можно. А Белкин может и не выдержать, и уж после такого Елена точно ничего не расскажет. А у себя дома он, по крайней мере, попробует держать ситуацию под контролем и не допустить недопустимого. Хотя тут она тоже попытается. Нет сомнений.

– А завтра?

– Сегодня, Елена.

– Я не уверена, что получится.

– Зато я уверен, что надо.

– Но зачем? Поведай, старче, и тогда я, может, приеду.

Пожалуй, она права, решил Белкин.

– Я бы хотел с твоей помощью постичь, почему ты мне по некоему вопросу сказала неправду.

– Ну-у… Думаешь, я что-то поняла?

– Думаю, ты понимаешь, что надо ехать. Если надо, за такси заплачу.

– Ладно. Приеду.

Конечно, решил Белкин, завершив разговор, она догадалась – уж больно в непривычной манере он разговаривал. Раньше лебезил, на словах ручки-ножки целовал, а теперь так обрубил: приезжай, мол, и всё. Надо, надо, надо было поделикатнее. Хотя на самом деле нет. Так хорошо. Именно так. Пусть нервничает.

Белкин сам обманул не одного и не двух человек в своей жизни, но кое-что для него оставалось священным: в отношении умерших он не терпел ни лжи, ни лицемерия, ни мистификаций. Единственное, полагал философ, чего заслуживают все без исключения покойные, – честность и искренность. В крайнем случае, можно в чей-то адрес промолчать. А Елена оказалась способной на такую неприятную штуку, как долгоиграющий обман, к тому же – касающийся Алексея, своего пропавшего, вероятно, погибшего мужа, пускай и бывшего. И если бы не желание во что бы то ни стало распутать этот страннейший клубок, Белкин бы просто вычеркнул Елену из своей жизни навсегда – и теперь-то без малейшего затруднения и без уведомлений.

Но ситуация требовала иного.

«Буду через пять минут, спустись вниз, заплати за такси», – возникло на экране телефона.

Кстати, а как начать разговор? Об этом он ещё не успел подумать. Спросить что-то будничное? Или мягко перейти сразу к делу? А может, резко перейти, включить прессинг, так сказать? Как говорят комментаторы: ошеломить стартовым натиском, забить быстрый гол.

И уже после того, как он сунул водителю деньги, дождался сдачи, открыл перед Еленой дверь и подал ей руку, чтобы она вышла, его осенило. Надо вообще побольше молчать. Пусть она говорит. Сама. А он будет только реагировать на её слова.

Впрочем, первым открыл рот он. Они поднялись в его квартиру, разулись, после чего Белкин предложил:

– Хочешь пить? Есть?

Елена качнула головой. Картинно прошествовала в большую комнату, села у телевизора, уставилась в него, ничего не видя и не слыша.

– Что ты хочешь узнать? – спросила она в итоге.

Хитрая, подумал Белкин. Но я ещё хитрее. Соперник известен, стиль игры давно изучен.

– Ты мне как минимум один раз соврала. А может, гораздо больше. Почему?

– В каком вопросе я соврала?

– Ты мне сказала, что с неким человеком некую тему не затрагивала, хотя ты обсуждала, и, я думаю, неоднократно. Почему ты это скрыла, когда я задал тот вопрос?

– «Некий человек», «некую тему». Думаешь, я понимаю, что ты имеешь в виду?

– Думаю, да.

– Нет.

– Елена, дверь не заперта, ты можешь уйти. Но меня твои отговорки не устраивают.

Она даже не шелохнулась, чтобы подняться. Верную тактику выбрал, обрадовался Белкин. Так сказать, контролирую ход поединка.

– Боря, ты очень жестоко со мной разговариваешь. Разве я этого заслужила?

– Лена, не дави на жалость. Сюсюканья закончились.

Она снова замолчала.

– Слушай, ну помоги же мне, – вдруг вскрикнула она. – Видишь, я в тупике.

– Хорошо. Карты на стол?

– На стол.

– Исчезновение твоего мужа, Алексея Андреева.

– Что?

– Вы мне врали. Все. И папаша его, и ты, и, я думаю, много кто ещё. В этом ты можешь меня не разубеждать, – поспешно добавил философ, видя, с какой готовностью Елена вскинула голову для возражения. – То, что всё – ложь, он сам сознался. Но дальше говорить не стал. Поэтому передо мной стоит задача понять, для чего ты меня обманула. И что ты на самом деле знаешь.

– Нереально всё, – зло бросила Елена.

– Да. Полный кошмар, – поддержал её Белкин с издёвкой в голосе.

– Пожалуй, я не в тупике, а вовсе даже и в западне, – продолжила она.

Белкин ждал, с ехидным видом глядя в телевизор, но тоже не воспринимая ничего, что там показывали.

– Самое обидное – то, что я действительно ни при чём, хотя теперь ты вряд ли мне поверишь, – выдавила из себя Елена.

– Почему же, если ты мне просто расскажешь, как всё было, поверю. «Не докажете, а просто скажете», – процитировал он.

– Мы с Лёшкой действительно не общались. Да и вообще: я, правда, ничего не знаю. Мне позвонил Владимир Ефремович и рассказал, что Лёшка пропал. И какие-то детали выдал. Думаю, ровно те же, что и тебе. Отпуск, купались, потом он не вышел к завтраку, пустой номер, маска…

– А дальше?

– Ну и всё! Борь, честно.

– Про ноутбук говорил?

– Нет. От тебя только узнала.

– Но зачем ты мне наврала? Ты же сказала, что он тебе не звонил. Деликатный, мол. Он сам попросил, что ли?

– Нет. Он даже не говорил, что кто-то занимается этим делом, помимо полиции. Думаю, что он мне позвонил ещё до вашей встречи. А потом я испугалась до ужаса, когда поняла, что замешан именно ты. Какое дикое совпадение!

– Поэтому ты так зарыдала?

– Да. Только поэтому. По совести говоря, умер Лёшка, и хрен бы с ним. Но то, как мы с тобой оказались связаны, меня просто убило.

– Елена, почему ты меня обманула? В пятый раз спрашиваю. Я же прямо тебя спросил, общалась ли ты с Воловских. Отвечай.

– Да говорю же! Забоялась. Веет от всей этой истории чертовщиной какой-то.

– Ты имеешь в виду, что он тебе позвонил, сообщил об Алексее, потом ты узнала, что в деле участвую я, испугалась и сделала вид, что ты не в курсе, хотя была в курсе?

– Да, всё так.

– И ты больше ничего не знаешь?

– Ничего.

Ну что же, не исключено, что сейчас Елена честна. И даже если и так, ясности не прибавилось. Что ему, в сущности, с того факта, что она испугалась?

– Хорошо. Допустим. Но я по-прежнему мало что понимаю. Ты можешь прояснить свою точку зрения? Что с ним случилось? С Алексеем?

Белкин ожидал новой длительной паузы, но Елена заговорила тут же.

– Могу. Потому что я думаю об этом постоянно.

Философ сделал приглашающий жест рукой.

– Самое очевидное – принять на веру то, что лежит на поверхности. Захотел искупаться, что-то пошло не так, утонул. Но мне не кажется, что всё произошло именно так. Понимаешь… Лёшка всю жизнь был каким-то не таким. Не в том смысле, что каким-то особенным. Наоборот. Слишком пресным и обычным. И ведь всё у него могло повернуться иначе: и мозги, и руки, и внешность. Но не срасталось. А самое смешное – он сам всё хорошо понимал. Ну, по крайней мере, мне так казалось. Он несколько раз какие-то фразочки пропускал, что, мол, человек без свойств и всё такое. Ну и…

Она встала и вытянулась, хрустнув костями. Белкин поморщился.

– Мне кажется, короче, что Алёша наш просто-напросто решил начать новую жизнь. Вот таким идиотским и довольно безжалостным способом.

– Без документов? Воловских говорил, что паспорт остался.

– Да, иначе какая же новая жизнь?

– И без денег…

– Ну, это мы считаем, что без денег, – Елена сделала акцент на слове «мы».

– Довольно сомнительное решение – начинать новую жизнь буквально с чистого листа, находясь посреди пустыни. Не проще ли было дождаться возвращения в Ленинград?

– Конечно, проще. Но зачем ему проще?

Тут Белкин не нашёлся, что ответить.

– Елена, твоя версия предельно приземлённа, но и совершенно невероятна.

– Я и не настаиваю на своей правоте. Ты предложил сказать – я сказала.

– Но я не понял главного: зачем? Зачем ему устраивать такой спектакль в Марса Аламе?

– На мой взгляд, тут мог сработать принцип «чем хуже, тем лучше». Человек объективно ничего в жизни не добился. Мамы нет. С отцом всё сложно. Меня потерял. Ребёнка тоже. Работы нет. Увлечений нет. Любовницы, думаю, тоже нет. Да вообще ничего нет. Что составляло его жизнь? Только физическое существование. Извините за выражение, растительная жизнь Алексея Андреева. С другой стороны, осознание. Понимание всего этого не позволяло ему спокойно жить. Он наверняка решил – не мог не решить! – что-то поменять. Просто найти работу и новую женщину он не мог – такая простая схема почему-то в его случае не срабатывала. Но и банально покончить с собой он не мог. Для самоубийства он был слишком трусливым, можешь поверить, мы не один раз обсуждали суицид и всё прочее. Конечно, он мог дойти до ручки и всё-таки решиться. Но не думаю. Раз уж его наши с ним общие беды не сломили… Но мне ещё кажется, что в его желании начать новую жизнь нет ничего мистического. Он просто хотел быть обычным человеком, в чём его никто не поддерживал, меня включая, увы. Поэтому я вполне допускаю, что он сейчас где-то пытается найти себя заново, совсем в других обстоятельствах. Может, он накопил денег и тайком сделал себе новый паспорт. И уехал куда-то, где его не найдут.

– А была ли его жизнь настолько пустой, как ты говоришь? Это всё-таки вопрос дискуссионный. Чтобы такое об Алексее утверждать, надо его понимать.

– Но как возможно понимание?

Белкин против воли улыбнулся.

– Ты задала главный вопрос герменевтики, хотя и не осознаёшь этого.

– Я даже не помню, что такое герменевтика, хотя знала.

– Расскажи, что за разговоры о самоубийстве.

– О самоубийстве? Я в подробностях не помню, конечно… Но однажды мы с ним оказались летом на даче у друзей в Репино.

Тринадцатое

Конечно же, не Репино, а Комарово – но какая разница?

Да и не к друзьям мы приехали, а к каким-то дальним родственникам Лёши, но и это не имело особого значения. Я врала беспрестанно, подчас не то что не понимая цели – не осознавая, что вру.

Никто из нас в такую жару тащиться в Комарово особо не хотел, да и настроения не было, но мужу загорелось продемонстрировать мне свою настойчивость: дескать, пойми, надо исполнить долг, у Полины Аркадьевны день рождения, к тому же – накормят, готовить не надо. Я могла бы повозражать и в итоге остаться дома, но не стала. Взяла лишь клятву с Лёшки, что нам дадут отдельную комнату, и что душ в доме точно есть. Часа полтора я мужественно посидела с родственниками (большинство из которых Лёша сам видел от силы третий раз в жизни), после чего постояла под холодной водой в душе, да и залегла в голом виде на кровать, открыв окна и задёрнув занавеску. Муж с независимым видом некоторое время ходил от натужного застолья с участием тёток-дядьёв к лёгкому и каким-то чудом остававшемуся прохладным раю с моим участием, а потом проворчал смешное проклятье в адрес хозяев дома и прочих гостей, залез ко мне под простыню и безотлагательно принялся инспектировать владения.

Минут пятнадцать спустя мы обмахивались всем, что только попадалось под руку – книгами, газетами, полотенцами, одеждой – не только охлаждаясь, но и с большим удовольствием разговаривая во весь голос. Мы, голые, стояли у открытого окна, скрытые старой деревенской занавеской.

– Лёш, тебе же самому не нужно было сюда ехать, – полуспросила я.

Он благодушно и самодовольно улыбнулся:

– Ну… не самый необходимый визит, факт.

– Тогда ради чего мы тут? Ведь даже твоего папы нет.

– Да что мне папа…

Я знала, что он не лукавил: при всей бесконфликтности их отношений, мнение отца для него никогда особого значения не имело, и просьбы его выполнялись только тогда, когда Лёша хотел.

– Я не поверю, что тебе важна Полина Аркадьевна.

– Она всегда меня очень любила. И сейчас любит.

– Почему мы не навестили её дома?

– Ей дома очень некомфортно. После всего произошедшего…

Я отчаянно напрягла мозг, пытаясь вспомнить, что за произошедшее – но безуспешно.

– Лёш, а когда ты мне об этом рассказывал? – осторожно спросила я.

– Мне кажется, никогда, – простодушно ответил тот.

– И думаешь, что мне всё очевидно?

– Не сердись… У неё сын покончил с собой, Макс. Судя по всему, таблеток наглотался. Нашли в его комнате, он уже не дышал.

– Да, это действительно плохо. А из-за чего?

– Депрессивный тип был сам по себе. Подробностей папа не рассказывал. Но никто из нас особо не удивился, честно говоря.

– А кто он? Кем работал?

– Да никем. Постоянно менял, не мог приткнуться нормально.

– То есть ничего после себя не оставил?

– Вообще ничего.

– Лёш, а ты мог бы покончить с собой?

Он чуть не поперхнулся.

– Я не собираюсь вообще-то!

– И не думал?

– Никогда.

– Ну и здорово.

Мы переключились на другую тему, потом спустились вниз, ещё немного посидели с родственниками – но все вокруг обсуждали только олимпиаду и войну с Грузией, а нас ни то, ни другое совершенно не интересовало. Зато ночью, когда легли, Лёша тихо-тихо, но не шёпотом, заговорил.

– Я соврал. О самоубийстве я думаю нередко, а о смерти в целом – так и вообще постоянно.

– И что думаешь?

– Ужасно боюсь. Не хочу. Мне дико думать, что я могу умереть. Мне так нравится жить…

Слова его звучали наивно и смешно, но очень искренне.

– Я боюсь болезней, я боюсь самолётов, боюсь глубины и высоты, всего боюсь. Но думаю и о болезнях, и о высоте, а ещё я воображаю, как я вдруг вешаюсь – и как мне начинает не хватать воздуха, или как я глотаю таблетки, или как прыгаю с крыши. Вот думаю – и всё тут. Мне иногда кажется, что это хорошее решение, потому что слишком много не получается, но неужели я настолько слаб, что готов сдаться? Нет. И всё-таки продолжаю думать. Меня как будто кто-то силой возвращает туда. В мысли о своей смерти. Но не только о своей. Я постоянно думаю, каково мне придётся без отца. И с каким-то странным удовольствием я воображаю, что стану делать, если вдруг останусь без тебя. Не в смысле развода…

– Мне не очень приятно такое слышать, – заметила я.

– Да, я догадываюсь. Прости меня. Но я рассказываю так, как есть.

– А у твоих мыслей есть какой-то логический результат? Ты придумал, что ты будешь делать без меня? Или без отца?

– Нет. Я холодею от ужаса и застреваю в самом-самом начале.

Дальше мы молчали. Минут через десять он, вероятно, уже проваливаясь в сон, еле слышно пробормотал:

– Но я всё равно не смогу…

– Что ты не сможешь, Лёшенька? – безмятежно спросила я.

– Ну, это… – ответил тот и окончательно заснул.

Неожиданно разговор получил продолжение через несколько месяцев, когда мы с ним всё-таки навестили Полину Аркадьевну в городе. Повода никакого не находилось – просто заехали по её настоятельной просьбе. Посидели, поговорили, старательно избегая скользких тем, съели предложенный обед. Можно было бы и уходить, но тут Алексею позвонили. Он вышел на кухню, бросив, что разговор минут на десять, и тогда Полина Аркадьевна шёпотом заговорила:

– Лена, вы ничего не спрашиваете о Максимке, я очень ценю вашу деликатность, но всё-таки я бы хотела, чтобы вы кое-что узнали.

– Слушаю, – чуть удивилась я.

– Они с Лёшкой очень похожи. Не внешне, а внутренне. Недотёпы. Ты береги его, пожалуйста. Неровён час…

В моей голове мгновенно всплыл уже полузабытый разговор на её даче.

– Полина Аркадьевна, если можно, уточните, чтобы я вдруг не поняла вас как-то не так.

– Да что тут уточнять… Чтобы Лёшка на себя руки не наложил.

– Вы знаете, мы с ним говорили об этом. Он сказал, что не способен на самоубийство.

Полина Аркадьевна, интеллигентная билетёрша из МДТ, резко ударила ладонью по столу. Я вздрогнула.

– А вы что думаете, Максим меня предупреждал? Или хоть кого-нибудь? По всем формальным критериям он собирался жить. Но через несколько часов… – Полина всхлипнула.

– Не надо, не надо продолжать, я всё понимаю.

Немного посидели без слов.

– Кто говорит о смерти, тот не умирает, – спокойно резюмировала Полина. – А кто не говорит… Всякое может быть.

Птицы

Проснулся он оттого, что какой-то случайный шорох потревожил во сне стаю птиц, и те обрушились с высоких ветвей в воздух над самой его головой – огромным, слепяще-чёрным, крылатым облаком. Кольнуло сердце. Он вздрогнул, сорвался с ниточки, и его выбросило на поверхность. Там, на поверхности, Белкин перевернулся на другой бок, потянулся к телефону взглянуть на время – без четверти час.

Лёг на спину, закрыл глаза и припомнил последнюю встречу с Еленой, ночной их разговор. Версия, которую она предложила, хоть и выглядела какой-то очень романтической, но отчего-то – вот отчего? – навскидку казалась убедительной. Может быть, в силу своей полной непредсказуемости, ненормальности, в силу того, что в привычной человеческой жизни, с людьми из жизни так не бывает, только в кино и в романах, – а он как раз и чувствовал себя то ли читателем, то ли зрителем, то ли персонажем, то ли творцом всей этой запутанной истории. Однако возможно ли в принципе как-то версию Елены верифицировать? Он потянулся было опять за телефоном, чтобы спросить у Гугла «как сделать паспорт на другую фамилию» или «где купить новый паспорт питер»… Но вовремя вспомнил, что в нынешние времена поисковые запросы могут отслеживаться. И решил держаться от греха подальше, да и вряд ли оно чем-то помогло бы, если серьёзно.

«Всё-таки надо ехать», – опять пошевелились в голове последние слова сна, что пролетели перед птицами. Всё-таки надо. Это авантюра, конечно, и какая, а Белкин не был авантюристом, напротив, старался по возможности не ввязываться и не впутываться. Но. Закравшаяся в голову ещё позавчера мысль за день крепко обжилась там, чувствовала себя всё более уверенно, перевезла вещи, и, похоже, съезжать уже никуда не собиралась. Он сел в кровати, спустил ноги, ступни коснулись прохлады пола. Посидел так минуту, будто прислушиваясь к темноте. Потом дошёл до ноутбука и открыл расписание поездов.

Так, допустим. Что с дорогой у нас получается? Без двадцати семь надо быть на вокзале. На «Сапсане» четыре часа, потом с Ленинградского – на Белорусский, оттуда – там будет где-то час-полтора на перекусить поблизости, хорошо, – оттуда на «Ласточке», плюс четыре часа. В половине шестого в Смоленске. Вечер, ночь в гостинице, надо будет посмотреть, подобрать что-нибудь приличное. Потом с утра полдня на всё про всё, брестский поезд обратно в Москву, и девятичасовой «Сапсан» – домой. График безумный, что тут скажешь. Но всё-таки надо. Назвался груздем – полезай в кузов. Взялся за гуж, опять же, как Аронов когда-то говорил. Хоть горшком назови, только в печь не ставь… Ладно, а то язык сейчас далеко заведёт. Если утром в субботу, послезавтра, выезжать – на понедельник в ночь дома. Ну хоть будет что вспомнить.

Дело за малым – оставалось завтра договориться с Верой. (Сегодня уже – опять эти ночные недоразумения с хронологией; сегодня, но после сна, то есть – завтра.) Чтобы она вообще пожелала с ним встретиться. «Я ничего об этом не помню», – так она написала? Вот и ответит опять что-нибудь такое: «Мне нечего вам сказать, простите. Встречаться просто совершенно ни к чему». Белкин открыл Фейсбук, чтобы снова пролистать её страницу в поисках хоть какого-то ключика и перечитать недавнюю переписку (впрочем, там и перечитывать особенно было нечего), когда нежданно-негаданно увидел зелёный кружок онлайна рядом с её именем в списке друзей. Второй час, надо спешить!

«Здравствуйте, Вера, доброй ночи! Не спите?» – быстро и решительно написал Белкин.

«Добрая ночь! Уже ложусь, решила немного ленту покрутить перед сном».

«Тогда не засыпайте ещё несколько минут, пожалуйста! У меня есть несколько слов к вам, но мне понадобится некоторое время, чтобы их упорядочить», – ему надо было как-то удержать её и её внимание, пока он напишет о своих планах.

«Хорошо, жду», – ответила она со смайлом.

«Не затягивайте только». И три смайлика.

Белкин на секунду задумался – придётся где-то сейчас лукавить, обходить, только бы не спугнуть нечаянную удачу – и быстро застучал пальцами по клавиатуре.

«Понимаете, Вера, я в прошлый раз, может быть, несколько сумбурно всё изложил… про Алексея. Я уважаю частную жизнь, её границы, и я не хотел бы показаться вам бесцеремонным со своими расспросами. Вероятно, у вас были какие-то отношения – приятельские, дружеские, иные какие-то, но я не хочу в это особенно вдаваться. Мне важны не отношения ваши, мне важен он сам. Я преподаю в университете, и Алёша когда-то писал у меня диплом; может быть, он рассказывал вам когда-нибудь, упоминал, может, обо мне; мы общались и потом некоторое время… И после того, как он пропал (да, я говорил вам, что он погиб, но точно не установлено, он просто исчез, возможно, произошёл несчастный случай или что-то другое), пропал ночью, на отдыхе в Египте, отец его попросил меня поучаствовать в… не в расследовании, конечно, скорее, в изучении его биографии. И вот я пытаюсь понять его – личность его, его жизнь, память, с надеждой, что такое понимание может чему-нибудь помочь. Мной движет отнюдь не любопытство, на любопытство я бы времени тратить не стал. И мне нужна ваша помощь, Вера, всё, чем вы сможете помочь, любая информация. Разумеется, исключительно конфиденциально».

Отправил; выдохнул и глубоко вдохнул. Итак – самое важное.

«Я по стечению обстоятельств буду в Смоленске в ближайшее время по служебным делам. Если бы мы могли встретиться и поговорить о том, о чём я вам чуть выше написал, возможно… возможно, вы оказали бы мне и отцу Алёши неоценимую услугу?..»

Вера молчала минуту-другую. Белкин, не отрываясь, смотрел на экран – двадцать минут второго – и поглаживал подушечками пальцев кнопки с подсвеченными буквами. Что ещё можно было добавить? Наконец от неё пришло сообщение. Три слова.

«Он исчез ночью?»

«Да, это случилось ночью. Он ушёл из отеля к морю и не вернулся…»

Ну же!..

«Когда вы приезжаете?»

Двадцать минут, половина второго.

«Сегодня вечером», – написал он.

Пятичасовой будильник вспорол раскинутый над его сознанием тёмный покров бесчувствия от края до края, и реальность хлынула в этот надрез, окатив Белкина ледяным ужасом. Время?! Сколько он спал – часа три, меньше? Вот поэтому он всегда ставил на сигнал будильника какую-нибудь мелодию из стандартных – чтобы не возненавидеть действительно хорошие и любимые. Не разлепивши век и не приходя в сознание, Белкин пробрёл на кухню, приготовил двойной кофе, открыл ноутбук, ещё раз проверив свою ночную бурную деятельность после переписки с Верой: электронные билеты на «Сапсан» и «Ласточку» он взял, номер в мини-отеле на сегодняшнюю ночь забронировал. Конечно, и обратными билетами тоже можно бы сразу озаботиться, но это ладно. Это ладно, пока о другом. «Зачем? Зачем? Зачем?» – дребезжал теперь беспощадный перфоратор внутри черепной коробки, когда он, умываясь и на скорую руку сбривая щетину, исследовал в зеркале лицо седеющего человека с отёкшими и красными глазами. «Что ты делаешь? – устало спрашивал человек Белкина, бесцеремонно уставившись, не отводя взгляда. – Зачем нам вообще всё оно сдалось?» Однако необходимо было действовать – и спорые сборы на время отвлекли его от сомнений и тягостных раздумий.

Он подумал мельком о чемодане, но решил ограничиться доцентским своим портфелем. Смена белья, ноутбук, бумаги кое-какие, телефон. До такси оставалось ещё четверть часа; механически закидывая в себя бутерброды, Белкин посмотрел прогноз погоды по Москве и по Смоленску – сильных ливней оракулы из Гидрометцентра не обещали, а привычной сентябрьской мороси он не боялся, так что зонтик можно и не брать, наверное. Проверил баланс сберкарты: Воловских – что бы там Белкин сгоряча ему ни наговорил – пунктуально и не скупясь исполнил свою часть уговора, на ближайшие месяц-два можно было о материальных вопросах не беспокоиться, да и внезапный вояж к Вере в этом смысле хоть и выглядел, конечно, определённой роскошью, но без перегибов. Что ж, кажется, всё?.. Белкин сел на дорожку и прикрыл глаза как раз в ту секунду, когда Gett тренькнул в телефоне уведомлением, что такси подъезжает.

Он рассчитывал в «Сапсане» часок-другой вздремнуть, а в «Ласточке» посидеть за ноутбуком и хоть что-то полезное и несложное сделать для работы, например, заняться всё-таки зайцевским отзывом. Вышло, однако, – как обыкновенно бывает, когда человек что-то рассчитывает и предполагает наперёд, – ровно наоборот. В такси до вокзала Белкин ещё дремал, но на улице промозглая прохлада утра, тайм-стресс и целеустремлённость взбодрили его, и сон сошёл на нет. Соседнее кресло за столиком оказалось свободным, напротив тоже сидел только один пассажир – бородатый юноша в наушниках Beats, всю дорогу не вылезавший из виртуального мира своего огромного айфона, так что Белкин удобно пристроил ноутбук на столике, немного поёрзал в кресле, ловя волну, и с минуты отправления до самой почти Москвы выстукивал на клавиатуре – по чести сказать, превозмогая то и дело возникающее где-то в глубинах совести желание разразиться, выжигать грозой карающей, рубить мечом обличения и развенчания зайцевские банальности и благоглупости – всё-таки выстукивал за абзацем абзац свои сдержанные, но позитивные в целом соображения по кандидатской младшего коллеги.

Наскоро перекусив у Белорусского вокзала, он решил, что, пожалуй, в «Ласточке» можно будет с зайцевским отзывом разделаться окончательно; две больших кружки доброго крепкого американо должны были, по его расчётам, помочь продержаться в сознании до ночи. Однако едва поезд тронулся, Белкин почувствовал, что отключается. Мягкие тёплые волны одна за другой накатывали на него. Тёмное море звало к себе, и он едва успел хотя бы сообщить Вере, как они о том условились ночью. «Я приезжаю в половине шестого, – написал ей Белкин в мессенджере. – Остановлюсь на Большой Советской, 18/18. Часам к семи надеюсь быть в человеческом облике. Где вам удобно встретиться и во сколько?» Белкин понимал, что хорошо бы дождаться её ответа, но ночь внутри звала его, накатывала всё тяжелее и глубже, тянула к себе – туда, где, уже погружаясь в неё, он убрал телефон, застегнул портфель, обхватил его покрепче обеими руками, намотав ремень на запястье, и из мерного вагонного покачивания провалился вместе с креслом под свинцовые веки – в следующую набежавшую волну, где одна над пустым и безвидным морем ночным кружит долиннеева птица без рода и вида – крохотное пятнышко света. Наблюдатель видит её со всех сторон, потому что сторон ещё нет в этой шумящей и пронизанной ветром и крупными каплями тьме. Слово – увеличительное стекло – медленно подносят к развёрнутой перед глазами картине, и темнота, и птица – всё приближается ко взгляду наблюдателя, разрастается в себе, охватывает всё больше и больше, заполняя мироздание, и вот распахнутые крылья заслоняют всё вокруг… Удар огромного света! И за ним лишь пустая, густая тьма над водами морскими – птица прожигает насквозь сетчатку взгляда, спазм слепоты, и опять кружит в отдалении, видная вновь со всех сторон сразу. Она удаляется, сжимаясь в тонкую, острую искорку, и там, бесконечно далеко, на границе незрячего зрения наблюдателя, яркая точка опускается всё ниже и ниже к воде, и видно, как из глубины поднимается – ей навстречу – другая. На мгновение они соприкасаются во вспышке на поверхности тёмного моря – и две искры взлетают оттуда во мглу, два сгустка живого пламени, огненных крылатых шара. Пустота вокруг и внутри покачивается из стороны в сторону, как утлое судёнышко на мерных волнах, на медленной ряби, дошедшей сюда из дальнего птичьего далека, куда так маняще, так странно, так страшно ему обернуться, что Белкин открыл глаза и удивился мягкому дневному свету в вагоне. Руки и ноги затекли до бесчувствия и казались какими-то чужими, франкенштейновыми кусками, неудачно приставленными к его телу, ныла спина, он не сразу смог даже пошевелиться в кресле. Чтобы разглядеть стрелки наручных часов, пришлось выкручивать залитую свинцом шею. До Смоленска оставалось минут сорок. Кое-как наскоро расшевелившись, Белкин с некоторой тревогой достал из портфеля телефон, где, вопреки его смутному беспокойству, уже три часа ждало его внимания сообщение Веры: «Встретимся в семь в «Русском Дворе». От вашей гостиницы две минуты по улице Ленина до сада Блонье. Кафе в самом центре парка, за фонтаном, там увидите. До встречи!»

К вокзалу Белкин хотел заказать такси. Но в шестом часу вечера в будний смоленский день дело это оказалось не самым простым, и он корил себя за то, что не озаботился бронированием машины заранее. Он стоял на выходе с платформы, спиной к бирюзовой громаде вокзала, время шло, крутился радар на экране приложения, но свободных машин у Gett для Белкина никак не находилось. Минута к минуте, до назначенного Верой времени оставалось лишь немногим больше часа. На вокзальной площади, конечно, наверняка можно было нанять бомбилу, но… Стоило такой мысли мелькнуть в голове, как рядом, будто соткавшись из сырого вечернего воздуха, возник неопределённый мужичок в ветровке и кепке. «Такси?» – бойко и доброжелательно поинтересовался он у Белкина.

– Спасибо, я не спешу, – чуть поколебавшись, ответил философ.

– Зря утраченное время, – доброжелатель как-то по-выпьи вытянул шею, взглядом указывая на экран белкинского смартфона. – Тут без шансов. Куда ехать надо?

Белкин отчего-то смутился, как будто мужичок застукал его за предосудительным занятием или прихватил на вранье. Ну, что ж, может быть, в самом деле…

– На Советскую восемнадцать дробь восемнадцать сколько будет стоить? Большую Советскую, – на всякий случай уточнил он, подозревая, что в смоленской топонимике могут быть свои тонкости.

– Пятьсот.

– Спасибо, я не спешу, – очень уверенно повторил Белкин.

Мужичок пожал плечами, хозяин, дескать, барин, и пошёл в сторону. Но как только Белкин переключился на мессенджер и собрался уже печатать сообщение Вере о том, что он немного застрял на вокзале и, возможно (возможно!..), слегка опоздает, краем глаза он заметил, что кепка возвращается. «Ну, сколько?» – спросил он у Белкина. Тот прикинул, что прибывшие на «Ласточке», похоже, практически все рассосались и разъехались и что справедливой оплатой будет, наверное, нечто среднее между ценой Gett (которого нет) и желаниями кепки (который есть), то есть, округляя, чтобы не возиться с мелочью, – где-то триста. Мужичок согласился моментально, и Белкин подумал, что можно было бы, видимо, начать и с двухсот… Впрочем, ладно, время поджимало крепко. Доброжелатель проводил его к автостоянке на привокзальной площади, где указал жестом на грязно-зелёную весьма преклонного возраста четвёрку. За рулём этого лимузина сидел и курил бородатый крупный старик, которому провожатый негромко бросил «триста» в полуопущенное водительское стекло. Пассажирскую дверь Белкину удалось захлопнуть лишь с третьего раза, для чего от него потребовалось дважды переступать свой порог решительности, и, когда он называл невозмутимому старику адрес, внутренний голос его взмолился всем богам, силам, архангелам, ангелам и святым угодникам, чтобы только добраться ему из пункта А в пункт Б живым и невредимым.

И то ли высшие силы соблаговолили наконец обратить на белкинскую сегодняшнюю судьбу своё могущественное внимание, то ли старик-водитель неприметно обернулся волшебником, но доехали они сверхъестественно быстро: пробок на пути не оказалось, а каждый светофор встречал их приближение приветливым зелёным сигналом. Не прошло десяти минут, как четвёрка свернула с главной улицы внутрь длинного извилистого двора, ловко пробравшись по которому, остановилась в последнем тупичке. Белкин быстро расплатился с таксистом, коротко поблагодарил и вышел из машины. Впрочем, сразу остановился, крутя головой и не обнаруживая ни вывески, ни указателя, куда ему здесь идти к своим апартаментам. Он было полез в карман за телефоном, чтобы связаться с администратором, когда старик постучал изнутри по лобовому стеклу и кивком указал влево, на дверь парадного в углу дома. Белкин сделал несколько шагов в ту сторону и, приглядевшись, действительно обнаружил у двери неприметную и неразборчивую с нескольких шагов табличку и панель домофона. Он обернулся поблагодарить другой раз своего немногословного (а может статься, что и вообще немого, подумалось вдруг ему) возницу, но четвёрка уже развернулась и, покряхтывая, отъезжала вверх по двору.

В мини-отеле Белкин пробыл недолго: взбежал по узкой лестнице наверх, быстро заполнил у администратора анкету, получил ключ от своего шестого номера, взбежал по ещё одной лестнице на третий этаж, прямо посреди на удивление приятного и просторного номера-студии сбросил с себя всё, кроме усталости от этого бесконечного дня, принял душ, поменял бельё на свежее, надел поверх усталости своей видавший виды скромный гардероб, проверил смартфон на предмет новых сообщений (нет), перечитал полученную от Веры инструкцию, прихватил портфельчик, закрыл и проверил дверь, пытливо посмотрелся в зеркало в коридоре, мельком глянул на часы, пробегая ресепшн на втором этаже, поинтересовался, как ему выйти на улицу Ленина (из двора в арку и за угол налево) и сколько отсюда до сада Блонье (три минуты быстрым шагом, порядок).

Без тринадцати минут семь Белкин стоял у кафе «Русский Двор», под ветвями высоких деревьев, на Блонье, за фонтаном.

Четырнадцатое

Что в дневнике действительно важно – так это даже не (первой приходящая на ум) возможность внутри себя на себя оглянуться. Действительно прекрасна другая открывающаяся с помощью собственных заметок-последу перспектива – осмотреться. Ты стоишь в самом центре воспоминания, сего ли дня или дня вчерашнего, и можешь не спеша осматривать происходящее. Можешь подобрать бережно, повертеть и пристально разглядеть любой, самый мельчайший кусочек рассыпанного пазла. Всё замерло вокруг ухваченной минуты – мыслимой оси мироздания – машины, прохожие, редкие капли начинающегося дождя, струи фонтана, листва на высоких деревьях с первыми жёлтыми прядями, птицы в небе, всё замерло – смотри внимательно.

Просыпался сегодня с трудом, сказались, верно, и куцая, рваная прошлая ночь и головорот бесконечного за нею дня. Сон вокруг был прозрачным озером времени, я шёл по нему на старой вёсельной лодчонке, и с каждым гребком озёрная вода становилась всё холоднее, медленнее, тягучее, вот она уже леденеет прямо под вёслами, и мне приходится двигаться резкими рывками, ломая, разбивая прозрачную корочку. Каждый следующий размах и гребок потребуют всё больших сил и глубины разрывающегося дыхания, что застывает над поверхностью воды ватным туманом. Туман этот вот-вот скроет, сотрёт до неразличимости призрачный берег, от которого я пытался пробиться наружу и откуда долетает ко мне далёкий колокольный звон будильника – вернись!.. Дом-от-дома-к-дому-в-дом!..

И пришлось возвращаться.

Умывшись и приняв душ, я наскоро позавтракал скудными вчерашними припасами. Кофемашины здесь, увы, не было, так что пришлось довольствоваться двойным растворимым Carte Noire – из предусмотрительно купленных вечор пакетиков. До брестского поезда на Москву оставалось ещё порядочно, и я, по привычке развалившись на кровати, решил осмотреться во вчерашней встрече – тем способом, что изложен несколько выше.

У «Русского Двора», к своему удивлению, я очутился даже раньше назначенного Верой времени. «Я на месте», – написал ей в мессенджере. «Немного опоздаю, буду с вами через минут двадцать, – ответила она и добавила со смайлом, – держитесь там». На улице начинало накрапывать, и я решил, что «держаться» и ждать её мне удобнее будет внутри. Кафе оказалось чем-то вроде русифицированного «Макдоналдса». Будний вечер и не самая благоприятная погода для прогулок, видимо, проредили число посетителей – и в зале, и у касс оказалось достаточно свободно. Я поглазел на меню, подумал, что успею и поужинать до появления моей таинственной смолянки, заказал борщ и стейк из сёмги, взял американо и направился по крутой узенькой лестнице на второй этаж. Весь интерьер кафе – стены, колонны, столики – был расписан в красно-жёлтом стиле лубочных картинок, эдакое нарочитое и выпяченное, размашистое «а-ля рюсс», такое умилительное и трогательное для иностранных сердец; в первые минуты аляпистое буйство спрессованного цвета резало глаз, но затем растревоженное чувство прекрасного успокаивалось и как-то в целом доброжелательно на всё это дело поглядывало. К тому же сами картинки на стенах и столиках выглядели вполне мило: «добры молодцы», «красны девицы», «медведи с мёдом» – из того только, что я успел разглядеть, передвигаясь с подносом в дальний конец небольшого зала. Избранный мною столик украшали сидящие друг напротив друга на ветках в яблоневом саду «сладъкогласыя птици раискыя Сиринъ и Алконостъ», как поясняла трапезничающему надпись поверх рисунка.

За последние шесть часов в рот мой не упало и маковой краюшки, так что я быстро сообщил Вере, что жду её в верхнем зале, отложил телефон и набросился на борщ.

Вера пришла, когда я подъедал последние ложки первого. Увидев, как она, приметно хромая и держась крепко за перила, поднимается по лестнице, я почувствовал раздражающую досаду – чёрт меня дёрнул забраться сюда наверх!.. Саму её, между тем, кажется, неудобство это нисколько не разозлило: от лестницы она помахала мне рукой и двинулась к столику.

Я встал навстречу, отодвинул для неё стул, помог снять намокший плащик. Указал рукой на свой поднос:

– Я тут пока успел немного поесть. Как раз собирался спуститься за вторым, думаю, там уже приготовили. Вам взять что-нибудь?

– Ну, хоть какая-то, значит, нашлась польза в моём опоздании… – она повесила на соседний стул свою большую сумку и аккуратно села напротив меня, чуть вытянув ногу. Вера была в тёмно-сером брючном костюме и белой блузке, без украшений, без колец. Сдержанный официальный стиль, дистанция. – Но всё равно простите, что заставила ждать. И… спасибо, я, наверное, кофе только выпью. Возьмите мне капучино, больше ничего не надо.

У касс внизу по-прежнему было немноголюдно, вернулся я быстро. Взбираясь обратно (с кружкой её капучино и по-ресторанному огромной тарелкой, на которой лежал не по-ресторанному большой кусок прожаренной сёмги c салатом), ещё раз подумал, как же нехорошо, однако, получилось с этой лестницей. Стоило ли извиниться? Пожалуй, нет, решил я. Не будем акцентировать, ни к чему.

Когда я вернулся к столику, Вера разглядывала рисунок. Она не сидела в телефоне, что мне понравилось.

– Странно, что только две птички тут у них, – сказала она, обернувшись на моё приближение. – Да и написали, кажется, неправильно, насколько я свои студенческие дела по исторической грамматике помню.

– Почему странно? Я в славянской мифологии не силён.

– Ну, их вообще троица так-то, райских птиц. Гамаюн, Сирин, Алконост. К тому же Гамаюн – символ Смоленска. Вы герб города нигде не видели, не встречали?

Я придирчиво поворошил память и не припомнил. Кажется, нет, нигде. По крайней мере, внимания не обратил, если где и было. Вера объяснила:

– Там, знаете, такой щит с изображением старинной пушки и сидящей на ней птицы Гамаюн. Некоторые полагают, кстати, что это возрождающийся из пепла Феникс, но официально всё-таки Гамаюн. Во-о-от. Птица вещая радостей и горестей.

Помолчали. Вера сделала несколько глотков капучино, я раздумывал, с одной стороны, о том, как бы мне деликатно заняться стейком, а с другой – что пора как-то приступать.

– Знаете, Вера, есть такой психологический приёмчик, мне давно когда-то друг юности о нём поведал, и я, пожалуй, соглашусь, что он весьма эффективен… Когда надо начинать какой-то непростой и долгий разговор с незнакомым человеком, а приступы к разговору этому не очень понятны и… – тут лучше либо броситься в него, как в омут, с разбегу, без всякой разминки и разогрева, либо наоборот, чтобы собеседник обвыкся, надо попросить его сначала просто рассказать что-нибудь о себе. Что угодно, вообще, что в голову придёт, для завязки. А я пока очень быстро разделаюсь с рыбкой, будучи глубоко внимательным слушателем, как вам такая идея?

Она усмехнулась.

– Вы вот когда упомянули это что-нибудь, я вспомнила. Мой муж… Бывший муж мой, то есть, он со мной как-то в минуту поздней откровенности поделился, что самые сложные мгновения в его жизни со мной были, когда я внезапно говорила: «Расскажи мне что-нибудь». И вот тут начинался судорожный розыск по картотекам памяти и воображения – он так говорил – что же именно «что-нибудь» рассказывать, о чём, как, такая если и не паника, то суматоха какая-то внутренняя… Словом, он потом, признался, начал даже уже заранее как-то к таким моим просьбам готовиться. То есть подбирать какие-то истории, домашние заготовки – для будущих своих экспромтов о чём-нибудь.

Вера покрутила пальцами кружку, поправила волосы, подняла на меня глаза.

– И вот теперь, получается, и мне неожиданно приходится примерить эту шкуру… или руно, – она отпила маленький глоток кофе, – рассказчика чего-нибудь. Такой внезапный бумеранг из беззаботной юности. Ну, хорошо, что ж, попробуем какое-то такое резюме представить… Родилась я и всю свою жизнь по сей час прожила в Смоленске, больше, чем на две недели, его не покидала, за границей, если Минск и Одессу не считать, не была, окончила три года назад филфак, работаю в управлении образования городском, недалеко отсюда, за углом, по сути, поэтому я частенько заглядываю после работы сюда. Здесь всяко повеселее, чем дома, и вкусно, хоть и без особых изысков, к слову, «Ревизорро» в прошлом году здесь снимали и повесили наклейку с рекомендацией, вы не обратили внимания, на дверях? Но сижу я обыкновенно внизу, наверх не забираюсь. Летом вообще уличные столики лучше всего, на воздухе, с птичками, солнышком, но сейчас уже не сезон, конечно. На завтра, кстати, хотела предупредить, у нас штормовое предупреждение объявили, так что вы имейте в виду. В августе очень сильный ураган был, тут на Блонье деревья повалило, и в начале лета ещё, так что год весь какой-то идёт буйный… Бурьный.

Я взглянул наверх, где за стеклянным шатром крыши неприметно сгущались прошитые изморосью сумерки, и подумал, какими безобидными могут казаться на вид первые симптомы надвигающейся катастрофы.

– Хорошо, Вера… Да, спасибо большое за предупреждение, завтра буду осмотрительней тут у вас. Начнём об Алексее? Всё же ради него мы оба с вами здесь сидим, а не ради моего сёмужьего стейка. Вы в Интернете познакомились?

– Да, в Фейсбуке. В десятом году, полжизни назад, – она опять усмехнулась, но как-то совсем не весело.

– Вы легко вообще начинаете с незнакомыми людьми общаться? Со мной вот сейчас? С Алексеем тогда? Просто для меня самого это иногда бывает, ну, если не проблемой, то… барьером каким-то, что ли. Может, оно с возрастом, конечно, стало резче проявляться. Я нечасто новые знакомства вообще завожу, если только не по служебным делам каким-то. Именно что личные знакомства я имею в виду. Всегда хочется как-то сначала присмотреться, подготовиться к человеку. Держать дистанцию.

– Да вроде мне легко удаётся почему-то… – она задумалась. – Хотя в реале, может, и нет, ну, вы понимаете.

Вера указала взглядом под стол.

– Это с детства у меня, очень неудачно упала с высоты, несколько операций делали, но одна нога такой вот осталась. Хотя, с другой стороны, в каком-то смысле даже и легче. Сразу много чего отсекается. И много кого. Обе стороны… изначально лишены всяческих иллюзий, наверное, поэтому. Ну, а в Интернете, в общем, я очень легко с людьми схожусь, может, конечно, сублимация какая-то, не знаю. Я думаю, тут дело ещё и в том, что хороших людей больше на свете, чем плохих, просто плохие заметнее. Поэтому как-то мне с людьми легко.

– Знаете, Вера, я не социолог, конечно… Но разве в местах массового скопления, в интернетах всех этих, в соцсетях – концентрация разного рода, хм, идиотов не превышает как раз среднюю по больнице? Мне очень часто доводилось в подобном убеждаться, нет?

– Так-то да, конечно. Но тут, видите, и обратный принцип действует: проще связаться, но проще и развязаться. Я к такому отношусь без серьёзных каких-то переживаний. Отписалась, убрала из друзей, заблокировала – и всё. Просто выносишь человека за скобки, не человека ведь получается даже – аккаунт, страницу. Это ж не в жизни, вовлечённость в каждое такое отношение, в любое знакомство в соцсетях гораздо меньше, чем в случае реальной дружбы или реальных отношений. Практически всегда.

Я согласился, она рассуждала очень здраво и взвешенно. Я присмотрелся к ней внимательнее. Интересно, подумал, она сказала про свободу от иллюзий. Елена тоже освобождена от любых иллюзий, но если у той это было следствием жизненного опыта, какой-то встроенной жёсткостью и, пожалуй, бережно взращённым здоровым цинизмом, то в Вере ничего такого я не видел. Она возрастом младше Туманцевой, но казалась мне гораздо старше и опытнее её. Как ни удивительно.

– Ну, хорошо, вы познакомились с Алексеем, общались… А потом что – вынесли за скобки, по вашему выражению?

– Не совсем так, – она задумалась, будто взвешивая внутри, что именно стоит мне рассказывать из всей этой истории. Задумалась, сделала большой глоток, наверное, почти остывшего кофе. – Мы долго переписывались с ним, больше полугода, наверное, он был интересным собеседником, часто у него какой-то обнаруживался неожиданный взгляд на вещи, нетривиальный. Потом я ездила в Питер, следующим летом, на десять дней… По другим делам, но так совпало. Как вот у вас со мной и Смоленском. И мы с ним встречались там. Собственно, за пределы тех десяти дней наше живое общение не вышло. Так уж вышло.

– Почему?

– Алёша… Он был странным. Очень хорошим, добрым, во многом наивным человеком. Во всяком случае, лучше, добрее и наивнее меня. Но…

Вера зримо колебалась. Однако я хладнокровно ждал.

– Кое-что в нём испугало меня.

Она опять замолчала, причём так, как будто совершенно не собиралась продолжать. В её интонации прозвучала полная завершённость. Я понимал, что за последними словами должно быть что-то важное, возможно, то самое, что даст мне искомый ответ, решение. Понимание. Она хотела бы рассказать, иначе бы просто сюда не пришла, но она не решалась.

– Вера?..

– А мы не можем на этом остановиться? – неожиданно спросила она, пристально разглядывая райских птиц, вестниц мира иного, в яблоневом саду. – Просто иначе вы решите, что я или помешанная, или какая-то фантазёрка. Психичка – у меня так одна коллега говорит в управлении, не про меня, конечно, нет, вообще. И что меня надо в Гедеоновку свезти, за городом у нас тут посёлок такой, где областная психбольница.

– Во всей этой истории с самого начала уже так много странного, что странностью больше, странностью меньше – вряд ли что-то сможет заставить меня так подумать. Ну, кроме разве, чего, богоявления? – я ободряюще улыбнулся ей. – Но таких ведь речей у нас не будет, правда?..

Чтобы помочь ей преодолеть её сомнения или страхи, я сопроводил своё ободрение кратким изложением странной истории – с того момента, как сам обнаружился в ней, ответив на телефонный звонок в Пулково. Закончил ночным египетским пляжем, на котором нашли последние известные следы Алексея Андреева в этом мире.

– Всё выглядит каким-то нагромождением странностей, – подытожил я, – и мне очень хочется в нём наконец разобраться. Может оказаться, что значение имеет самая незначительная деталь. Но «поручение дóлжно исполнить любой ценой», кажется, у Баратынского есть такие строки. Я не думаю зачем, не знаю. Зачем-то. Так что именно вас напугало?

– Он умел… приносить вещи из снов, – быстро, видимо, чтобы уже не передумать, и негромко сказала Вера.

– В каком смысле?

– В самом что ни на есть. Если он видел какую-то вещь во сне и если ему хотелось, он мог забрать её оттуда. Сюда. Это удивительно, так не бывает в жизни, понимаете, я думала, что так не бывает. А оказалось как-то… жутковато.

– Но… – я растерялся. Вот именно такое вот «но-о-о» непроизвольно выползает из растерявшегося человека, который ещё не успел собраться и ещё не готов принять только что услышанное. Чуть позже, может, через несколько секунд, он подберёт себе слова, отыщет возражения, поставит вопросы… – Но, Вера… откуда вы знаете? Вы видели сами или Алексей вам рассказывал? Как это, собственно, было, как подобное вообще возможно?

Она молчала.

– Вера, вы меня не разыгрываете?..

– Нет, – ответила она. – Вы знаете, что такое константиновский рубль?

Я покачал головой.

– Это редчайшая монета. Её отчеканили в междуцарствие тысяча восемьсот двадцать пятого года, когда предполагалось, что престол займёт цесаревич Константин Павлович, старший из трёх братьев Александра Первого, а не Николай. Но с престолонаследием тогда получился полный кавардак, плюс восстание декабристов… После четырнадцатого декабря, разумеется, уже отчеканенные рубли были переплавлены, но, как выяснилось впоследствии, несколько экземпляров сохранилось. Всего несколько штук, единицы. Вот так, если совсем коротко.

– И что?

– Понимаете, он мне показывал тот рубль. Алексей. Он рассказал, что ему снилось, будто он нашёл его в каком-то заброшенном доме в области, в Ропше, что ли, в жестяной шкатулке, в комоде. Сунул во сне в карман своей ветровки, а на следующий день, когда доставал мелочь, чтобы расплатиться в продуктовом, обнаружил в пригоршне и эту серебряную монету. И я видела её своими глазами. Не на фото, поверьте, не по видеосвязи – своими глазами. Я тогда тоже ничего ни о каком константиновском рубле не знала, до того, как он мне его показал, но потом почитала специально: совершенно невозможно, чтобы у него оказалась такая монета. Их во всём мире всего несколько штук, семь-восемь, в музеях, в основном, и в частных коллекциях. У Алёши её быть точно не могло!..

– Ну, хорошо, Вера, хорошо… Но почему вы думаете, что этот рубль вообще настоящий? Не мог быть это какой-то, не знаю, сувенир от китайских умельцев?..

– А вы много встречали константиновских рублей на сувенирных лотках или в лавках? Я вот никогда. По крайней мере, после – точно никогда, когда стала обращать внимание.

Вера опять помолчала. Она понимала, что непросто взять и вот так сразу ей во всём поверить.

– И потом, насколько я знаю, он ведь не был нумизматом, я не видела никаких других необычных монет у него…

– Насколько мне известно, да… Не был.

– Разве такую (она очень выделила, подчеркнула голосом – «такую») монету обыкновенный человек может откуда-то взять и хранить случайно, без всякой другой коллекции?

– Пожалуй, нет. Ну, хорошо, монета. Это очень, просто архистранно, но… что-то ещё происходило такое?.. Какие-то, возможно, другие случаи?

– Происходило, – ответила Вера. – Книга одна была, маленькая книжка стихов, я тоже видела её, Алёша рассказал, как купил во сне приглянувшийся сборник в «Чае и книгочее», и наутро книжка лежала на тумбочке в прихожей, с ключами и какими-то там обычными прихожими вещичками, как если бы он там её оставил. И… книга нигде не издавалась никогда, я прошерстила потом весь Интернет – нет такого сборника. Он назывался «Ветряной человек», страниц сорок, маленькая книжка. Я её видела, наяву, при свете дня, понимаете? Держала её в руках, читала стихи из неё – из книги, которой нет.

Я молчал, пытаясь как-то осмыслить услышанное. Замолчала и она.

– Но как такое вообще возможно? – спросил я наконец.

– Думаете, я знаю? Я не знаю. Сновидение – это ведь функция сознания… Алёша как раз увлекался тогда различными практиками работы с сознанием, что-то такое там было типа дзена, или йоги, или что-то современное, он пытался объяснить, но мне не очень интересно тогда было, чтобы вникать.

– Наркотики?

– Нет! – она бросила на меня рассерженный взгляд. – Совершенно точно нет. Ни грибов там никаких, ни химии, ни таблеток, никакой подобной кастанеды. Он учился как-то сам с этим работать, без костылей. Передвигать сознание внутри тела – он объяснял, например, думать центром ладони, или плечом, или коленкой, определять свои физические границы, что ли, пытаясь – как он говорил – отчувствовать и понять тело своё полностью, как целое. Это всё в реале, но, возможно, и со снами у него были какие-то подобные опыты… Поэтому, когда вы написали про исчезновение… Мне кажется, оно могло быть как-то связано с его перемещениями между реальностью и сном. Мы же не знаем, ведь если он что-то умел оттуда, то, возможно, мог как-то и туда? Вот первое, что мне пришло в голову…

– Вы ведь мне не верите? – спросила она после паузы.

– Вера, я верю, – обнаружив, что скаламбурил, я непроизвольно улыбнулся, – верю вам. Правда. Но я не представляю просто, как мне поверить в вашу историю.

– А у меня наоборот, – сказала она. – Я как-то наткнулась, не знаю где и по какому поводу, на фразу Кантора, был такой немецкий или русский, не помню, математик, доказавший, что – сейчас попробую сформулировать, подождите… – множество точек отрезка равновелико – если ничего не путаю, так – множеству точек квадрата, построенного на этом отрезке. Вспомнила, по какому поводу, – муж мне рассказывал, да, из домашних заготовок его, наверное, было. Он же физик. Так вот, Кантор, доказав как раз свою знаменитую теорему, написал: «Я это вижу, но я не верю в это». Так же и у меня. Я видела сама, но я не верю в то, что видела.

Когда мы прощались в прохладном сумраке городского сада у закрывающегося кафе и Вера уже ответила твёрдым отказом на моё предложение проводить её домой, в моих – путающихся от всех сегодняшних сует и дорог – мыслях мелькнуло вдруг, что я, кажется, что-то упустил.

– Вера, так как же у вас всё закончилось с Алексеем? Какая-то точка финальная была?..

– Тут, скорее, не столько даже закончилось… – чувствовалось, что она тщательно подбирает слова, – сколько, знаете, не продолжилось. Отношения остались, но следующего шага мы оба не сделали. Наверное, и у Алёши нашлись какие-то причины. Может быть. И у меня – то, о чём я вам говорила: мне жилось как-то не по себе рядом с ним, когда я засыпала с ним рядом, простите уж за такие подробности, у меня всё время толкалась локтями в голове назойливая мысль, что я боюсь того, куда он сейчас уходит. И… в общем, хотелось чего-то более спокойного, предсказуемого. Простого человеческого счастья, да?

– Да, я понимаю.

– Мы общались, переписывались иногда, однако только по-приятельски, не более того. Какой-то предохранитель сработал, в голове. И потом… у меня был друг, со школы ещё, здесь, в Смоленске. Хороший очень друг, всегда он мог как-то поддержать, успокоить, я ведь тоже не самый простой человек, он не давил на меня никогда, с ним как-то всё складывалось – понятно, просто, по-человечески. Иногда так не хочется чего-то усложнять, понимаете?.. И я на третьем курсе, после третьего, вышла за него замуж. Но вот… и с этим тоже не очень удачно как-то получилось, к сожалению.

Мы простились с Верой, условившись, что если вдруг мне что-то придёт в голову, вопросы какие-то ещё, или она сама вспомнит потом нечто важное, то мы всегда можем продолжить наш разговор. Она попросила меня также, чтобы я сообщил и ей, если мне удастся обнаружить что-то важное об Алёше. «Возможно, у меня какое-то чувство вины, напрасное или нет, я не знаю, правда», – сказала она.

Я зашёл по пути в магазин купить что-нибудь простенькое на завтрак, чтобы никуда больше не выбираться из гостиницы до отъезда, тем более, если вдруг действительно будет ураган. В номере, устраиваясь ко сну после душа, я внезапно сообразил, о чём совершенно забыл её спросить! Отправил ей сообщение: «Вера, а вам фамилия Близнецов ни о чём не говорит?..» Подумал, переворачиваясь, завтра ответит так завтра. Не к спеху же, так.

Но телефон тренькнул в ту же минуту.

«Говорит, конечно, – написала она. – Это фамилия моего бывшего мужа. А что?»

Год одиннадцатый

Покидая любой из дней, мы знаем, что никогда больше сюда не вернёмся. Волна невозвращения движется по меркаторской карте мира за линией полуночи, когда все семь миллиардов жильцов собирают свои – кто скромные, кто побогаче – пожитки: одежду и мебель, книги и безделушки, документы, сбережения и накопления, посуду, инструмент, бытовую технику, съестные припасы, чемоданы свои на колёсиках, сумки, рюкзачки, шуршащие полиэтиленовые пакеты и – ты-дым! – со всем своим нажитым вот они мы – снимаемся целым табором, необратимо отправляясь дальше, оставляя лагерь этого дня тем немногим, кто навсегда в нём остаётся. Ну как немногим – тысяч сто пятьдесят, если собрать их одним взглядом по всему огромному миру. Такое население у каждого из чисел нашего календаря – полтораста тысяч. Небольшой городок, обжитой и уютный, вроде Коломны, Пятигорска, Гейдельберга, Римини, Оксфорда. Вот и всё, что осталось от дня – город мёртвых, тех, кому назначено, верно, присматривать за совершившейся здесь историей. Да чокнутые вороны на чёрных ветках.

Но и отправляясь вместе в общее, прорастающее в нас завтра, иногда мы разъезжаемся в разных направлениях. Вот, казалось бы, только-только были в одной точке, и сами были одной крохотной точкой на карте города с высоты спутникового полёта, А и В сидели на траве, в прозрачном вечере, за Исаакием, с видом на Медный всадник. А теперь они – двое – разделены непроницаемой плоскостью, стеклом вагонного окна; Алёша стоит на перроне, он смотрит на неё со стороны остающихся, смотрит очень внимательно, но всё равно выглядит несколько отрешённым. Ещё ничего не решено между ними. Вместе приехали на вокзал, выпили кофе, ждали на выходе к платформам, когда подадут состав, потом Алёша помог ей занести вещи в вагон и разместить под полкой. Пока никого из соседей по купе не было, посидели рядом. Потом женщина в ветровке и футболке с принтом I love SPb приволокла огромный чемодан, две сумки и полудюжину пакетов, принялась раскладывать и распихивать всё это добро под своим сиденьем, закидывать что-то наверх, и Алёша сказал: «Я постою снаружи до отправления». Простились, обнявшись, торопливо и сдержанно, как не прощаются навек, потому что по проходу мимо них всё время сновали провожающие и отъезжающие, потому что тётка напротив никак не могла задвинуть под полку необъятный чемодан, потому что никто из них не прощался навек в ту минуту. Он вышел на перрон, по ту сторону непроницаемой стеклянной плоскости, и Вера осталась одна в плацкартном своём общежитии.

Ей очень не нравились поезда. Их приходилось терпеть только ради того, что ожидало её там, с той стороны поездки. Существовали точка отправления и точка назначения, а между ними были вытянуты скучные, разрежённые часы, заполненные раздражающей близостью чужих людей, их едой, их запахами, их тесным движением и тёмным разговором. К счастью, необходимость в поездах у Веры возникала нечасто, едва ли больше десятка раз за почти двадцать лет её жизни. Немногочисленные эти поездки оставили, впрочем, глубокие следы и в памяти, и в подсознании, так что, если бы у неё спросили, что из себя представляет человеческий ад, Вера, не задумываясь, описала бы его как бесконечный плацкартный вагон, полный стухшего света и орущих младенцев, оставленный во тьме внешней на занесённом и пустынном полустанке.

Лишь одно только недолгое железнодорожное время было ей интересно и хоть как-то искупало всё остальное – конец ночи, самое раннее утро, когда, по обыкновению проснувшись раньше всех в мире, она отправлялась в ту, что подальше (нарочно!), уборную. Медленно, покачиваясь вместе с вагоном, придерживаясь за края перегородок или поручни, она шла по проходу, уклоняясь от свисавших с верхних полок рук и сбившихся одеял, внимательно огибая вытянутую тут или там ногу разметавшегося во сне человека, переступая через кем-то сдвинутую в проход обувь… И любопытно разглядывая лица спящих попутчиков – всех этих вчерашних тёток с их баулами, галдевших весь вечер подростков, мужичков с крайних мест, до полуночи резавшихся в карты под пивко, вредных матерей с вреднющими отпрысками, поблёкших прозрачных бабушек, молодых супружеских пар… Осторожный путь её – туда и невдолге потом обратно – оказывался для Веры единственным развлечением за всю дорогу; больше ничего хорошего в поездках никогда не случалось. Несколько медленных минут в окружении соседских сновидений как-то примиряли её с существованием человечества; ни в одном из осмотренных лиц не обнаруживалось ни следа жёсткости, зависти, ненависти, корысти… Никаких -стей и костей – плавные лица спящих были ненарочные, простые и тёплые, в глубине каждого из них горело не электричество, но колеблющийся огонёк.

Так же, с тонкой лучиной внутри, спал при ней и Алёша. Вера всегда пробуждалась первой и в очень ранних сумерках петербуржского утра с любопытством изучала его лицо в поисках следов двадцати семи лет жизни, происходившей с ним до неё: таинственный шрамик у левого виска, первые морщины на лбу, в уголках век, беззащитно по-мальчишечьи приоткрытый рот. Перед тем, как он просыпался, она всегда прикрывала глаза, чтобы не выдать своих наблюдений. Потом – за завтраком или на балконе, где они любили попить чёрного крепкого кофейку из огромных кружек («Опять без тапок, непослушное ты босикомое», – журил её Алексей) – потом он рассказывал ей о своих снах, и они обсуждали их вперемежку со своими планами по наступившему дню, совершенно не заботясь ни о том, что было прежде, ни о том, что ждёт их с завтрашней стороны ночи.

– Иногда оно напоминает мне, – говорил он, – какое-то перетягивание каната… между мной с той стороны и мной с этой. Когда просыпаешься утром и не понимаешь, где тебя больше – здесь, где проснулся, или там, откуда сейчас вернулся. Как будто тот прирастает мной, ночь за ночью, неделя к неделе.

– Но ведь со мной тебя больше? – спросила тогда Вера.

Алексей поднял взгляд и кивнул, очень серьёзно как-то:

– Да. Большой из нас – с тобой, моя маленькая.

– Люблю тебя очень, – сказала Вера.

– И я тебя.

– Сильно?

– Пресильно, – улыбнулся он, – сильнее всего – на целом свете, на всей планете.

– Сегодня я видел ночью, – говорил он, – что на обоях появилось окно, а за ним, я понимал, была реальность. Такое, знаешь, странное окно, закрытое на молнию, будто тяжёлые портьеры на нём стянуты железным язычком до самого пола, и я должен просто расстегнуть его, чтобы всё открылось.

– И как – расстегнул? – заинтересованно спросила Вера.

– Нет, – ответил Алексей. – Вообще-то сел уже на корточки и потянулся к язычку молнии шторной, но потом будто заранее увидел, как я поднимаю её, раздвигаю портьеры – а там, за окном, дом вот этот (он показал рукой на дом напротив)… Этот же самый, но другой. Другой дом, понимаешь? И что там, в окне, ты стоишь и на меня смотришь. И я подхожу к тебе из глубины той комнаты, что в доме напротив, и тебя обнимаю.

– Я запуталась, Лёш, – сказала она. – Как-то мне не по себе, честно говоря.

– Мне тоже. Мне тоже, маленькая. Странно, что всё там взаправду… Один мой близкий друг далёкой юности – большой сердцевед и человекознатец – было дело, мне объяснял, в чём разница между временем наяву и тем, что во сне. Похоже, говорил он, как общее время и частное, отделённое от того первого. Здесь у нас время одно на всех, и в нём, так или иначе, всегда есть спутники какие-нибудь, свидетели, современники, да? Кто-то всегда живёт рядом, даже если ты на острове и заперся, например, в сортире справить нужду.

– Ну, Лёш… – Вера посмотрела на него с притворной укоризной.

– Ладно, ладно, – он поднял руки, извиняясь. – В общем, мысль-то понятна. Гуляем мы, смотрим фильм, готовим ужин, идём домой, слышим щебет щегла какого-нибудь, сидим летней ночью на берегу залива – всё, что происходит, мы всегда делим с кем-то ещё… Этот ещё – он всегда где-то здесь и обладает тем же самым мгновением. И идеальное одиночество, полная исключённость из остального мира наяву и для живого невозможны в принципе. Во сне же ровно наоборот – то время и, самое главное, тот опыт существуют исключительно для своего хозяина. Или носителя, не знаю уж, как тут правильно сказать.

Алексей задумался; Вера молча пила кофе, зная, что здесь пока не конец истории.

– Что тут у нас с завтраком-то?.. – он повернулся на стуле и наклонился, щурясь, к экранчику мультиварки. – Две минуты. Ну вот, и получается, что там никого кроме меня нет. И ни в этот раз, и ни когда-либо прежде и не будет, понимаешь? Там целый мир, принадлежащий мне одному. И твой – тебе одной, и так далее, да. Мир, в котором, кроме всего прочего, возможно соединять любое время с любым. Мне, знаешь, как-то снилось давно, что я был моим отцом и держал на руках новорождённого сына, и жена стояла рядом и крутила какую-то игрушку перед лицом младенца, а тот как-то непонятно кривился – то ли улыбнётся сейчас, то ли разревётся – и тянул кукольные свои ручки к маме… Там все они рядом во мне – мёртвые, и живые, и будущие. «Чаю воскресения мёртвых», вот оно где совершается это желание – в сердце сна. И иногда даже бывает явственнее, чем наяву. Так, во всяком случае, видится на первый взгляд.

– Но ведь случается, что второй взгляд увидит не то, что видел первый, нет?

– Да, слушай, точно!.. – Алёша как-то радостно вскинулся. – Ты мне напомнила, другая совсем, конечно, история; к яви и нави нашим не относится совершенно, просто про взгляды ты сказала, и я вспомнил. У меня на позапрошлой работе шеф был коллекционером таким, с размахом: живопись, старые книги… и нумизматика в том числе. И ему пришла как-то, видимо, мысль, он из части своей коллекции банкнот и монет сделал, ну, как сделал – заказал, чтобы сделали где-то в мастерской – большие панно в рамках, какие, знаешь, из бабочек ещё иногда делают.

В этот момент запищала мультиварка. Алексей отключил её от сети, достал из ящика половник и, насыпав в каждую тарелку горсть смородины, принялся накладывать овсянку.

– Ну так вот, там и старые очень банкноты были, огромные, в половину, наверное, а-четвёртого, екатерининские, и девятнадцатого века, купеческие такие, и керенки, и советские, и современные – наши, иностранные, монеты – тоже от старинных до современных коллекционных… И вот все те панно развешали потом вдоль стен коридоров в офисе. Как-то я задержался вечером, работал допоздна, ходил по коридору проветриться, а он уезжал домой как раз, шеф. И увидел, что я любопытствую, разглядываю какие-то там банкноты. Спросил у меня мимоходом, хоть, кажется, и спешил: «Что, Алексей, тебе нравится?» Я говорю: «Интересная мысль у вас получилась с этим, Вадим Сергеич». «Какая именно мысль?» – он остановился даже рядом со мной. Я объяснил: говорю, когда человек первый раз к нам приходит, например, идёт мимо всей нашей коллекции и видит, он думает что-то вроде: «О, здесь царит культ денег!..» Бизнес, фэншуй на финансовое благополучие, да? Что-нибудь такое. Но если во второй раз он взглянет чуть внимательнее и глубже, то поймёт, что дело обстоит с точностью до наоборот. И смысл всей нумизматической инсталляции как раз в том, что в конце концов любые деньги оказываются просто раскрашенной бумагой или кусочками металла.

Алёша шагнул вплотную к вагону, привстал на цыпочки и приложил на секунду ладонь к стеклу. Она вспомнила, как спросила его вчера, когда А и В сидели на траве, за Исаакием, с видом на Медный всадник:

– Хотел бы ты другой какой-нибудь судьбы?

– Нет, – быстро отозвался он. – То есть да, но… Дело ведь в том, что я и выбирал её, эту самую какую-то другую, каждый раз, в любой точке разветвления, разве нет? То есть я уже выбрал, получается, не кто-то за меня; вся судьба – сумма моих выборов. Ошибался ли я? Да, сейчас знаю, что ошибался. Но, в общем-то… прожил и прожил. Бывали судьбы и хуже, бывали и лучше – моя, наверное, где-то посередине. А иногда мне вообще кажется, что всё просто приснилось кому-то, может, тебе, не знаю. А потом этот кто-то – не ты ли? – просыпается, выходит на берег из ночного моря, и…

– И что?

– И ничего не остаётся. Во сне и в море нет следов.

Вера хотела что-то сказать ему, пусть Алексей не услышит через стекло, но хотя бы прочитает по губам, всё равно она должна была сказать ему, когда поезд чуть дрогнул всем своим стальным вытянутым туловищем, дёрнулся, тронулся, отходя от платформы в близкое уже завтра, лежащее за короткой летней ночью, через которую – с полутысячей снов своих пассажиров – предстояло ему плыть ковчегом дальнего следования, окружённым со всех сторон пылающею бездной.

Пятнадцатое

Ужасно болело всё, что, в принципе, может болеть. Спина, голова, глаза, живот, задница – всё.

Метро ещё работало, но на пересадку я бы вряд ли успел. Через приложение вызвал такси. Поезд остановился. Я с колоссальным наслаждением разогнулся, вышел из вагона, зашагал по перрону, потом чуть-чуть пробежал… А у такси снова чуть приуныл: сидеть я уже не мог, но выбора не оставалось. Сел, хотя лучше всего было бы лечь – но придётся потерпеть. Опять терпеть…

Я вспомнил, что мой неблизкий, но давний приятель, в середине девяностых уехавший в Европу, живёт в одном городе, а работает в другом, причём настолько в другом, что ездит на работу каждый день на скоростном поезде полтора часа. Что делать, повторял он, рассказывая, оскал капитализма! После любопытного, но невыносимо утомительного вояжа в Смоленск я понял, каково ему приходится. Каждый день.

Рыжая чертовка и смоленская хромоножка поведали мне много интересного, подчас взаимоисключающего. Поверил ли я им? Разумеется, нет. Ни в коем случае. Ни одной из. Я им не верю хотя бы в том, что они не знают, где Алёша, и какие беды с ним приключились. Допустить это могу, но не более чем одну из версий. Может, Вера знает, а Лена нет. Или наоборот.

Но кое на что их байки меня натолкнули.

Найти себя заново, сказала Елена. Приносил вещи из снов, сказала Вера.

И что важно – обе говорили весьма неуверенно. Сомневаясь. Можно ли имитировать такое сомнение? Вряд ли. Думаю, тут они не соврали. Хотя бы тут.

Но почему они сомневаются? Потому что они не знают Алексея. С одной он прожил сколько-то лет, с другой нежно переписывался и, судя по всему, неплохо провёл десять дней в Петербурге. Но ни одной, ни другой это не помогло. Они его не поняли. Не хотели, не могли – вопрос второстепенный, но факт: не поняли. А я понял. Не полностью, но хоть как-то.

Поэтому их версии, даже если я решу, что они не врут, отражают лишь одну часть души пропавшего. Одну грань. Из огромного количества. Девушки рассуждают предельно линейно. Рыжая, по крайней мере, точно так. Она с минимумом оснований приняла на веру (на веру!), что Алёша как личность – так-сяк-наперекосяк, и устойчиво продвигает свою гипотезу везде, где может. Ну и раз он весь из себя «такой никакой», то логично, с её точки зрения, что он хотел это поменять. А вдруг он, да, был вполне заурядным человеком, но не фатально, и совершенно не хотел меняться? Или хотел, но немного, как и все мы? Я вот немного похудеть не против, но что с того?

Почему мы вообще думаем, что человека можно описать одним качеством? Вот мы решаем, что человек таков. А если он не таков, значит, сяков. Сужаем всё до крайности. Но бинарная система давно показала свою несостоятельность, как написал поэт.

Или вот – приносил вещи из снов. Что за чепуха? Хорошо, допустим, рупь дурацкий и книжка. Я вполне могу допустить, что всё это правда. Но почему Вера, зная, что Алёша пропал, рассказала мне именно о них, о рубле и книжке? Да, конечно, потому что её поразило до глубин селезёнки, как Алёша их «нашёл». Но о других-то вещах – важных! – она не упомянула. А ведь они есть. Да, я приехал в Смоленск для того, чтобы её послушать и посмотреть на неё. Её слова мне были важны, но не первостепенно. Но она-то не знала моего плана. И вот, беседуя с человеком, который, так или иначе, занимается пропажей её бывшего любовника, она мелет чушь про рубль. Вместо того чтобы вспомнить как можно больше фактуры – что за людей он упоминал, в какой квартире жил, о чём писал ей в самый последний раз – она упомянула вещи из снов. Тоже линейность мышления. А то и просто-напросто узость.

Ух, как я зол!

Конечно, я могу все вопросы ей задать в переписке. И Елену снова провентилировать. Но существенно то, о чём они говорят без дополнительных понуканий, более-менее непосредственно. Всё это очень печально, господа.

Правда, вот Близнецов. Судя по всему, очередное совпадение. Возможно, что Андреев, узнав фамилию бывшего мужа Веры, просто зацепился за неё. Говорят, некий западный писатель изучал дверные звонки в поисках вдохновения и, увидев какую-то невероятно атмосферную фамилию, тут же придумал мощный сюжет. Всего лишь найдя фамилию. Наверное, Алёша поступил так же. Близнецовы встречаются сравнительно редко, и вот Андреев, услышав от Веры, как зовут её бывшего, вполне мог мгновенно – а то и не мгновенно! – придумать концепцию несуществующего близнеца, который, как и он, тоскует по маме. Бедняга!

Я разберусь во всём этом, если пойму Алексея ещё больше, ещё лучше. Правда, такого поручения мне никто не давал. И за это мне никто не заплатит. Но я не готов сдаться.

Кстати, о деньгах. Воловских-то пропал. Деньги перечислил – и не уточнил, получил ли я их. Всё понимает, подлец! Как ни противно, но придётся с ним тоже поговорить снова. И с Элли, кстати, тоже, но не сразу, иначе моя деревянная голова совсем лопнет.

…Раздевшись и передохнув буквально пять минут, решил написать Фариде – вдруг не спит? «Привет, я приехал», – брякнул я ей сообщение. «Откуда, Рюсик мой сладкий», – прилетел ответ через минуту.

Ч-чёрт, я же её не предупреждал. Иногда надо включать голову, пусть она и деревянная! «Я не говорил? Ездил на дачу к отцу». – «Вроде говорил, что собираешься, но я, похоже, опять всё забыла, прости, пожалуйста». Что за, право слово, жертвенность! Чуть что – виновата она. «Заедешь завтра?» – «А ты ждёшь?» – «Очень, я соскучился». – «Конечно же, заеду, или ты заезжай, если захочешь, как тебе удобнее, я очень рада».

И что характерно, я ни на йоту не преувеличил. Соскучился. События последних дней очень ярко подсветили, кто есть кто. Выносить ложь, как едкий газ окутавшую меня в последние дни, я уже не мог. Дико, честно говоря, надоело общаться, взвешивая каждое услышанное слово: а не наврали ли? Зачем обманывают? За кого меня принимают в этом отеле?

А Фарида не врала никогда. Не то чтобы я проверял, но каким-то загадочным образом её слова всегда подтверждались. Говорила, что едет на дачу к подружке – в Фейсбуке обязательно всплывали фотографии оттуда. Однажды в течение суток её телефон был выключен – сказала, что поехала к родителям, компьютер с собой не взяла, а мобильник сломался. Через пару недель на её холодильнике нашёл счёт из сервис-центра. Дата приёма – ровно тот день, я потом ради интереса уточнил.

Конечно, и на даче, и у родителей она могла заниматься с кем угодно чем угодно. Но ведь я и не спрашивал её, дескать, верна ли ты мне. Не нужна мне её верность. Главное то, что она честна всегда, когда мне что-либо говорит.

Это даже не говоря о редчайшем добродушии, неизменных – порой успешных – попытках проявить заботу и готовности в любую секунду приехать ко мне в Купчино или принять меня – «как мне удобнее», всё именно так.

В общем, после липких оправданий Елены, после несуразных баек Веры, а также в предвкушении убогого, пахнущего вечным тленом лепетания Воловских и заумных уходов в сторону Гусевой Эвелины Игоревны, мне действительно захотелось услышать уже привычный голос Фариды, говорящей что-то рутинно-спокойное, и в этой рутинности – ценнейшее. Но кого я хочу обмануть? Её упругое тело ощутить хотелось гораздо сильнее.

«Завтра точно решим, но встретимся непременно, не обсуждается», – написал я Фариде, присовокупив несколько сердечек, знаменующих моё доброе к ней отношение. В ответ пришло ещё больше сердечек – но без слов.

Ещё я внезапно родил свою версию: а может, у Алёши появилась новая женщина, ради которой он захотел бросить всё? Какая-нибудь необычная женщина, появление рядом с которой в наших широтах исключено. И иным цветом кожи, например. Или, может, это и не женщина вовсе, потому что Алексей обнаружил в себе гомосексуальность? Бисексуальность? Транссексуальность? Но версия как пришла, так и ушла: по сути, я придумал не более чем ответвление от версии Елены. Возможно ли такое, я по-прежнему понятия не имею, а по какой причине он решил исчезнуть, если вообще решил, мы не узнаем.

Понятия не имею.

Опять проклятое понятие. То есть понимание.

Почему его никто не понимал?

Ну почему, Элохим?

Факты о жизни Алексея Андреева, которые мне удалось установить за время исследования, можно записать в небольшом абзаце. Факты. Прочие сотни тысяч слов, обрушившиеся на меня, – лирика, которая по большому счёту никому не нужна со-вершен-но. Все вымещают свои комплексы, обиды и недоговорённости, благо на мёртвом (или пропавшем) это сделать куда проще, а разорвать круг и оставить в стороне свой эгоизм никто не может.

Смог бы я сам? Не знаю. Мои обстоятельства не таковы, и думать в сослагательном наклонении ни к чему.

В давешнем разговоре с Еленой всплыла герменевтика – искусство толкования и интерпретации текстов, в глубине которой лежит как раз стремление к пониманию, осмыслению.

К пониманию!

Но – текстов.

А их у меня как раз нет. От Алёши осталось очень-очень мало. Соцсети – дело хорошее, но он сам писал чрезвычайно редко (и уныло), в основном ограничиваясь цитированием чужих записей – как в случае с Апухтиным. Ещё есть два стишка псевдо-Близнецова… Но и стишки – сомнительные документы, как минимум из-за того, что, во-первых, я хоть и уверен, что их автор – Алексей, окончательного подтверждения этому нет и не будет, а во-вторых, наш герой писал их всё равно не от себя, хотя, очевидно, и вкладывая в них всю душу.

Вот и получается: видимых следов Алёши почти не существует, всё затерялось. Есть только тексты, которые мы все, меня включая, приписываем ему. Всё есть вымысел (конечно, вымысел иногда тоже равен лжи, но всё-таки не в этом случае – по крайней мере, чаяния мои именно таковы). Поэтому герменевтом мне сейчас не стать. Надо идти на ощупь, плыть по сознанию и подсознанию – будто в поисках какого-нибудь золотого руна, только метафизического, которое не потрогаешь, волшебного оберега, талисмана, который обеспечит благополучие всех нас, втянутых в дикую и до сих пор крайне туманную историю. Иногда мне кажется, что она вообще никогда и ничем не закончится…

В порту меня ждёт мой корабль, ветрокрылый и лёгкий,

Его я назвал «Понимание» – Боже, помилуй.

О, как бы хотел я подняться на борт «Пониманья»,

Ни в ком не нуждаясь на нём, кроме воли Господней!

О, как бы хотел паруса я расправить свободно,

И быстро уйти – как ушли на восток аргонавты,

Которые к цели своей неуклонно стремились:

Руно искушало их – знáменье благополучья!

Когда-нибудь я уплыву, герменевтикой древней

Влекомый в просторы Вселенной – души человечьей.

Клянусь, я до цели дойду, мой безбрежный Владыко!

Клянусь, что останусь навек я Твоим герменавтом!

Конверт между книгами

Адонай, наш милосердный Господь, сжалился: вместо неприятнейшего разговора получилась милейшая, хотя и короткая беседа (собственно, долгая – по телефону – и не требовалась). Воловских голосом обрадовался и сразу же сам предложил снова встретиться, Белкину даже не пришлось оправдываться, аргументировать и убеждать.

– Но почему же вы мне не позвонили сами? – не удержался Белкин от шпильки.

– Мне было страшно неловко после всего этого, – молвил Воловских и, услышав скептическое хмыканье Белкина, торопливо добавил, – пожалуйста, хоть сейчас поверьте! Никаких больше причин нет.

Как же замечательно, Элохим, когда люди отвечают на мои вопросы ещё до того, как я их задал.

Встретиться условились после работы в пятницу – Белкин из уважения к старику согласился приехать к нему. И такое хорошее настроение царило в душе – то ли конец недели радовал, то ли погода вдохновляла, то ли незапланированный утренний визит Фариды прибавил бодрости, а может, нутром, непонятно-каким-по-счёту чувством Белкин что-то предощущал, догадывался…

«Простите, Борис Павлович, я не имею права выставлять вас за дверь, однако я и говорить больше не могу, мне плохо. Я пойду в свою комнату, приму лекарство и лягу, а вы посидите тут, сколько хотите, а потом просто захлопните дверь», – вспомнил Белкин последнюю фразу Воловских во время их предыдущей встречи. Естественно, «сидеть тут» философ не хотел категорически, поэтому немедленно встал, накинул куртку и рысью выбежал (хорошо, что хозяин безжизненно чистого дома изначально предложил ему не разуваться – шнуровка ботинок превратила бы прощание в дополнительное мучение), ничего не сказав напоследок.

С чего начать разговор? Белкин давно заметил, что в самом начале какого бы то ни было разговора собеседник не то что более откровенен – скорее, более энергичен. Спросить про пароль? Или почему он соврал? Или не припоминать прошлое, а сразу предложить, изложите, дескать, Владимир Ефремович, свою версию исчезновения сына вашего, Алексея Владимировича? Хотя наверняка такой сухарь, как Воловских, скажет, что он теперь, всё обдумав, подозревает несчастный случай. Но впрочем, а почему он не может так решить? Это крепкая, рациональная, абсолютно правдоподобная версия, а всё прочее – предположения, недоступные опыту и познанию, в которые можно только поверить. Но как истый скептик может на такое пойти?

Однако же, кое-что в его, Белкина, силах проверить и выяснить прямо сразу. Пожалуй, именно так и начнём. Да. Будет правильно.

А пока до их встречи ещё добрых минут пятнадцать, надо поразмышлять о вероятной роли Воловских во всей истории. Оказалось ли старику выгодным исчезновение сына? Сомнительно: парень был, конечно, своеобычный, но никакого ощутимого беспокойства он ему вроде не создавал. Денег слишком много не вытягивал, водку не пьянствовал, в тюрьмы не попадал, память мамы почитал. Всё, как говорится, в рамках нормы. Норма, конечно, у всех разная, и, по мнению Воловских, Алёша мог за отцовские рамки уже сто раз выйти. Но тогда старик упомянул бы нечто подобное – по крайней мере, такое предполагать резонно.

Стареющий, точнее, давно постаревший вдовец (первично) и разведённый (вторично) на пенсии. Без материальных и жилищных проблем. (Мозг продолжил по шаблону: «Без вредных привычек, с высшим образованием и чувством юмора».) Что ему надо? Избежать, избегать одиночества, вероятно. Для этой цели идеально подходят дети и внуки. Но внуков не было, а с утратой сына шансы на них также оказались утеряны навек.

Тем не менее, не мыслит ли Белкин слишком просто? А вдруг Алёша не поднимал стульчак, что бесило Воловских до полусмерти? Дело, естественно, не в стульчаке, но пониманию-то, проклятому пониманию, мало что доступно.

Белкин вспомнил, что сразу после самой первой беседы с Воловских прошерстил весь Интернет в поисках информации о нём – старик упоминался скупо, но упоминался. И в его не менее скупых словах о себе никаких расхождений с данными из Интернета Белкин не заметил, поэтому и забыл об этом. И его отчаянный выкрик: «Не всё!» – в ответ на обвинение Белкина во лжи – тоже вряд ли был ложным, наигранным. Просчитать, что Белкин догадается об обмане, и заранее отрепетировать свою правдоподобную реакцию – увольте, доходить до крайностей не надо. Поэтому примем за основу – с большой осторожностью, конечно, что Воловских в каких-то базовых вещах не врал. Пожалуй, он действительно мог желать смерти сына только по каким-то совершенно необъяснимым причинам, которые никогда не всплывут, а если и всплывут, их достоверность установлена так и не будет.

Врёт ли – то есть будет ли врать – Воловских теперь?

Это-то мы и проверим в самом начале.

Нужная станция. Улица. Домофон. Парадное. Лифт. Звонок.

– Борис Павлович! Заходите, пожалуйста. Не разувайтесь.

Как будто ничего и не изменилось.

Уселись.

– …Владимир Ефремович, давайте говорить строго по делу. В конце нашей встречи у вас я сказал, что не уверен в том, что Алексея действительно по официальной версии нет в живых.

– Помню.

– Предлагаю рассеять моё сомнение.

– Каким образом?

– Покажите мне свидетельство о смерти вашего сына.

Воловских не шелохнулся. Даже, кажется, перестал моргать.

– Владимир Ефремович? – деловито осведомился Белкин.

– Да-да… Я понимаю вашу просьбу и, конечно, не собираюсь отказывать, иначе всё будет выглядеть совсем странно. Но перед этим я бы хотел вам кое-что разъяснить.

– Готов выслушать.

– Оно существует. И там стоит имя Алексея. И его дата рождения. И дата смерти – согласно решению суда. Причину, слава богу, в бланке писать не надо. Но… Понимаете… Я его не видел.

– Кого?

– Не кого, а что. Свидетельство.

– Как так?

– Я не могу заставить себя прочесть, что… Алексей… что его не стало. Мне и произносить это невыносимо больно.

Такого Белкин не ожидал, но хладнокровие сохранил.

– Но… Вы же как-то участвовали в процессе? Вы же только что упомянули суд.

– Адвокат. Всё адвокат. Мне в Египте выдали документы. Я вернулся, отдал всё своему адвокату, Фетюхову. Он поизучал обстановку – оказалось, без какого-то там специального уполномоченного перевода на русский, без печатей египетского МИДа и российского посольства все бумажки – как раз только бумажки и есть. Пришлось специально отправлять курьера в Египет. Но это всё чепуха, просто расходы и волокита. И времени много ушло. Потом Фетюхов поехал в суд, здесь уже, в Питере. А в суде говорят: слишком мало времени прошло. Пока не можем его признать… умершим. Тут я, честно говоря, изрядно обрадовался – нет решения, значит, Лёша жив. Но адвокату я о своих переживаниях не рассказывал. А потом он вдруг, без моего ведома, как-то договорился с судом, чтобы дело рассмотрели в особом порядке. И сообщил мне об этом буквально накануне заседания. И я не выдержал – просто сказал ему, чтобы делал, что нужно, но меня больше ни в какие дела не вмешивал. Вроде он всё осознал, потому что его отчёт о суде был очень коротким. И ещё через какое-то время он приехал с конвертом. Вот, дескать, свидетельство привёз. Я велел ему вложить конверт между книгами на любую верхнюю полку. Вроде он так и сделал. Я не следил за ним в тот момент. И с тех пор я просто не снимаю книги с верхних полок. Но, конечно, когда-то нужно его найти там и вскрыть конверт.

– А может, он и не запечатан, – выдавил из себя Белкин, просто чтобы не молчать. История его очень растрогала.

– Может, – согласился Воловских. – В общем, если хотите, вооружитесь стулом и найдите его. Я клянусь, что не обманываю и не собираюсь делать из вас дурака.

Белкин прошёл в другую комнату, встал на стул и уже на третьей полке, между неприметными томами напрочь забытого советского классика, обнаружил конверт – в самом деле незапечатанный.

– Владимир Ефремович, есть, – крикнул философ, слезая.

– Открывайте, смотрите.

Открыл, посмотрел. Всё чин-чинарём. Двусмысленностей нет. Обмана нет. И Алёши нет. Но загадка-то остаётся!

Белкин вернулся к старику, снова спрятав свидетельство в конверт.

– Что с ним делать?

– Положите на любую полку, пожалуйста, но не на верхнюю. Извините, что гоняю вас так. Я вечером посмотрю или завтра.

Бедный старик.

– Борис Павлович, теперь моя очередь спрашивать, – заговорил Воловских, когда Белкин снова уселся перед ним. – Зачем вы продолжаете заниматься делом моего сына? Не думайте, что я как-то осуждаю вас. Но недоумеваю.

– Я сам постоянно ищу ответа…

– Вы хотите почтить память Алексея?

– Да, но это не главное. Через наш с вами случай я лучше понимаю окружающую действительность, а философы, как говорил Маркс, занимаются только тем, что интерпретируют мир.

– Остроумно, я такого не слышал, – заметил Воловских.

– Но там есть и окончание. Маркс добавил: «…в то время как мир следует изменять». По силам ли мне его изменить – я не знаю. Но понимание (голос Белкина дрогнул, но на сей раз он решил ничего не пояснять) растёт. В связи с исчезновением Алексея моими собеседниками были четверо – вы и ещё трое. И вы все меня обманули, простите. Наверное, у всех есть свои причины для лжи. Но четыре из четырёх соврали – для моего мира это катастрофа, и это очень важная катастрофа. Если бы вы нарушили слово и не заплатили мне, но до того рассказали всю правду, я бы расстроился, честно говоря, но ложью ваш поступок не счёл бы. А так…

– Но в чём, в чём я вам соврал? – воскликнул Воловских.

– Так ведь вы же мне сейчас и поведаете, – картинно подмигнул старику Белкин.

– Кажется, вы говорили, что не хотите быть Холмсом и Мегрэ?

– Говорил.

– Но вы гораздо сильнее их.

– Почему вы так решили? Мне приятно, конечно, но…

– Несколько причин. Во-первых, вы гениально разгадали пароль.

– Ого! И что там в ноутбуке?..

– Подождите минуту. Я предложил вам это задание, совершенно не предполагая, что вы с ним справитесь. Но вы, Борис Павлович, – снимаю шляпу. Впрочем, вы меня восхитили другим: тем, что вы настолько здорово расставили ловушки, что я оказался ими окружён – окружён фатально и безвозвратно. Вы спро́сите, что за ловушки? Обвинения во лжи и принуждение её раскрыть. Видите ли, Борис Павлович, лжи я нагородил много. Но она была… как бы вам сказать… сознательно мелкой. Всякий раз. Я чего-то не договаривал. Немного кривил душой. Правды в моих словах – не менее девяноста процентов. Но вы почувствовали, что не сто. И пригвоздили меня.

– Владимир Ефремович, я очень хочу узнать, в чём именно вы кривили душой, но до того скажите, если вы меня сами пригласили, вспомните, я даже поначалу отказывался, зачем вы обманывали? Или наоборот: зачем пригласили?

– Алёша, правда, пропал. И именно в тех обстоятельствах, как я вам описал. И его действительно не нашли. Но случилось и ещё кое-что, что вы пока не знаете. У меня есть все основания думать, что Алёша покончил с собой. Но я так дико не хочу, чтобы это оказалось правдой, что готов идти на любые расходы ради иного вывода. Я понимал, что вы не ограничитесь простым поиском пароля и будете строить свою версию. Я в ней нуждался. В такой версии, чтобы я мог за неё уцепиться, поверить в неё и спокойно умереть, зная, что мой сын рук на себя не накладывал. Но я в ловушке, и теперь вы узнаете всё.

Воловских откашлялся и продолжил.

– Главное, чего вы не узнали – записка.

– Записка?! – крикнул Белкин.

– Записка. Я в тот день вошёл к Алёше и при первом же осмотре комнаты обнаружил на столике, рядом с ноутбуком, счёт из ресторана. Мы как раз накануне с ним сидели, немного покушали вечером. Перевернул его – а на пустой стороне его почерком написано: «Больше не хочу». Понимаете, Борис Павлович?

Внезапно Белкин расслабился. Старик его ни в чём не убедил. Можно было спокойно слушать дальше.

– Мы очень нехорошо поговорили накануне. Поссорились… Кажется, я вам рассказывал. И далее он исчезает со словами «Больше не хочу». Я был в отчаянии, Борис Павлович. Спрятал записку и никому её не показал.

– Она у вас при себе?

– Здесь, в секретере.

– Могу посмотреть?

– Конечно, но отдавать её вам не буду.

– Так и не надо, я же могу её на телефон сфотографировать?

– Сколько угодно.

Воловских вытащил продолговатый кусочек бумаги. Да, действительно, счёт. А на обратной стороне – надпись «Больше не хочу». Почерк… Хотелось бы назвать его твёрдым или, наоборот, дрожащим. Но он обычный. Самый обычный почерк. Белкин сфотографировал счёт с обеих сторон.

– Я понимаю, как вы были огорчены, но давайте все выводы сделаем потом. Это ваша единственная ложь?

– Нет. Вторая заключалась в том, что я пообщался с его бывшей женой, хотя и довольно неподробно. Вы же спрашивали, обсуждал ли я его исчезновение с ней.

– Да, спрашивал. А тут почему вы скрыли правду?

– Вы бы, несомненно, решили, что у нас с ней сговор, и мы просто убили Алёшу.

Белкин непроизвольно хихикнул – Воловских говорил абсолютно всерьёз.

– И всё?

– Нет. Последнее – то, что я знал пароль от жёсткого диска и без вас.

Этого философ тоже не ожидал, но и тут особо ошарашенным себя не почувствовал. На всякий случай решил помолчать – в очередной раз спрашивать «А зачем вы соврали?» ему не хотелось. Но и Воловских притих, поэтому Белкин зашёл с другой стороны.

– Откуда же вам стал известен пароль?

– Я узнал его накануне вечером. Мы скандалили, обсуждали его мать, и он брякнул что-то вроде такого, мол, да что ты понимаешь в моих чувствах, у меня даже пароль «мама двадцать девять одиннадцать». Наверняка он бы его поменял, так как проговорился, но не успел. Ну вот, а когда я только принялся думать, кто мог бы рассеять мои страхи и сомнения, кто мог бы укрепить надежду, мысль о вас ещё не появилась. Потом я стал чуть ли не на стиральной доске мочалить память, выуживая оттуда всех, кто был как-то связан с Алексеем. Вспомнил, что он писал диплом у кого-то очень умного и молодого. Далее выяснил ваше имя, навёл справки. Мне сказали, что вы – человек отзывчивый, но очень скептически настроенный.

Белкин на мгновение возгордился внутренне, но тут же осадил сам себя.

– Справки-то где наводили? И кто меня так охарактеризовал?

– Ну, со справками у меня проблем нет. Я же из тех, – криво улыбнулся Воловских. – А уж своих информаторов мы никогда не сдаём.

Философ с неприятным ощущением отметил тревожно прозвучавшее «мы».

– Хорошо, а дальше?

– Я и подумал: если перед незнакомым человеком поставить задачу убедить меня, что мой сын – не самоубийца, что это всего лишь случай, стечение обстоятельств, а не его сознательное решение… Человек может воспринять мою просьбу очень плохо. Наверняка вы забыли, но я в самом начале нашего первого разговора по телефону предложил вам оказать услугу Господу. Чуть не испортил всё с самого начала – был не в себе. Так вот, требовалась вещественная задача. Чем конкретнее, тем лучше. Разгадать пароль – куда лучше! А к паролю мы бы пристегнули всё прочее – как, собственно, и вышло. Но в целом из-за случившейся лжи я не очень себя корил, потому что я дал вам возможность заработать, и, по моему представлению, не самую маленькую сумму, – протараторил Воловских, как будто пытаясь себя убедить в этом. Он, сидя, наклонился вперёд, словно пытаясь рассмотреть Белкина, но потом вдруг обмяк и распластался в кресле. – Простите меня, Борис Павлович.

Белкин, чувствуя себя всё более и более уверенным, только хмыкнул.

– Так, а в ноутбуке-то что?

– Да ничего. Пустой. И отформатирован был за полгода до того – я вызвал специалиста, он всё изучил. Алёша зачем-то таскал с собой ноутбук, который не использовал.

Шестнадцатое

Пригласили в Сочи: дескать, приезжайте, Владимир Ефремович, посмотрите своих любимых летающих лыжников, а мы вам и билетик, и гостиничку, и пропуск оформим. А паспорт болельщика без вас для вас сделали ещё полгода назад. Только приезжайте. Ну а я что? Сразу же и согласился. Понятно же, зачем я им там – наверняка приедет кто-то, кого надо на что-то уговорить. Я же всегда придумаю, как кого с кем связать, чтобы дело сладилось – или кому на какие кары намекнуть, или кому какую манну обещать. Негодяи, всё обо мне помнят! И даже паспорт болельщика сделали. Без меня меня паспортизировали! Но почему бы и нет? Дома всё одно и то же, а так развлекусь немного. Да и прыжки с трамплина люблю. Как летают – любо-дорого всегда посмотреть.

Предложил Лёшке вместе поехать – отказался наотрез. Хоть и Олимпиада, а ни в какую. И работа у него новая, и девочку очередную обхаживает, уже и не обхаживает, а облёживает вовсю, насколько я могу судить. Вообще он, кажется, восстановился после развода с Туманцевой. Никогда она мне не нравилась, но возражать ему я не мог. Понятно, на что сын клюнул, да и кто бы не клюнул на его месте! Я и сам железобетонно поддался бы. Лет сорок назад. Но теперича – не то, что давеча. И поэтому я, только взглянув в глаза этой рыжей, всё понял и всё предвидел, но, отлично осознавая, что никто никого никогда не слушает и всем нужны свои шишки, Алёшку включая, молчал. Молчал вначале, молчал в процессе, и только в конце, когда однажды в семь утра Алексей материализовался у моей двери со своими вещами и мрачным взглядом, я позволил себе несколько жёстких фраз о его умственных способностях. Как же банально, Господи, помилуй! Но язык вертелся сам. Без моего участия. Сын молча выслушал, однократно кивнул, потом прошёл в свою комнату и лёг спать. И больше мы с ним подобное не обсуждали – исключая технические нюансы развода (он коротко сообщал, что сходили в загс, потом он оплатил пошлину, потом забрал свидетельство – сообщал, не ожидая от меня какой бы то ни было реакции).

Я видел, как он поначалу переживал. И мне до боли хотелось расспросить его, поддержать, посочувствовать – в конце концов, дать ему денег на что-то увеселительное. Возможностей ведь много – и почти всё нам по карману. Но он не обращался ко мне. Естественно, его доходов ни на что серьёзное не хватало, но здесь мы уже очень давно с ним пришли к согласию. Он завёл себе кредитку, которую вернейшим узлом привязал к моему счёту, но использовал её, только когда заканчивались свои деньги, и при этом тратил только на самое необходимое – еда, проезд, шмотки какие-то… А если хотел какого-то дорогого излишества – спрашивал меня. Мог бы не спрашивать, конечно, но он так постановил исключительно своей волей. Помню, один раз утром с виноватой мордой стал извиняться, что снял в банкомате сразу тысячу, потому что сидел в гостях, опоздал на весь транспорт, а ехать пришлось чуть ли не из Токсово. За тысячу рублей извинялся.

В Сочи я вылетал почти в полночь. Проснулся тем утром – Алёши уже не было, куда-то усвистал, хотя ночевал точно дома: ещё в полусне я услышал, как хлопнула дверь. Днём одолели всякие дела, сборы, суета – он за весь день так и не объявился. Один раз, ближе к вечеру, я ему позвонил, но трубку он не снял.

Перед посадкой я сам заговорился с бывшими коллегами, которые летели тем же рейсом, а очнулся, когда стюардессы приказали выключать телефоны. Звонить из Сочи не стал – поздно (или рано?). Устал, завалился спать, продрых всё на свете. Днём на горе связь почти не работала, потом обед, переговоры… Только на следующее утро связались. Вот так и вышло, что я не видел и не слышал сына больше двух суток – и ничего о нём не знал, с ним могло бы произойти что угодно. Такого не случалось на моей памяти никогда. Каким-нибудь образом, хоть косвенным, но я получал от него весточку каждый день: либо мы разговаривали, либо я слышал, что он в своей комнате, хоть и не выходит ко мне, либо, когда он жил с Туманцевой, я говорил с ней по телефону, и она коротко сообщала, где он.

Тогда, в Сочи, я пожалел, что так и не купил себе смартфон – товарищи мои, люди отнюдь не молодые, рассказывали о всяких мессенджерах (и показывали!), благодаря которым расстояния превращались в ничто. Надо было бы всё-таки купить аппарат посовременнее и освоить его, решил я. И Алёшка ведь предлагал не один раз – а я всё отмахивался…

Во время одного из деловых обедов в «Розе Хуторе» нас представили лысоватому мужику, сидевшему на неприметном, совершенно не главенствующем месте за столом. «Знакомьтесь, это Анатолий Эдуардович, хозяин», – сказали они. «Хозяин чего?» – полюбопытствовал кто-то из нас, но не я. «Судеб», – подмигнул сам мужик, преобразившись, – улыбка его оказалась вполне приятной.

Хозяин судеб. Да если и судьбы – одной. Возможно ли такое? Подумалось мне тогда.

И сразу же вспомнилась фраза из сериала «Мастер и Маргарита» – дело, дескать, не в том, что человек смертен, а в том, что он неожиданно смертен. Саму книгу я так прочитать и не удосужился – в восьмидесятых было не до того, а потом уже как-то и не хотелось. Но фильм посмотрел. Да, неожиданная смерть – дело такое. Я же тоже могу склеить ласты, причём по любой причине, вот прямо здесь, в Сочах этих, хотя ничто не предвещает. Склею – и даже понять того не успею.

Но ведь и сам человек может решить судьбу свою.

«Эта секунда решила его участь» – классику, в отличие от всяких прочих, я прочесть и запомнить успел.

Получается, у жизни два хозяина: случай и сам человек. Двоевластие. И если с личным решением человека завязать со своей жизнью всё более-менее понятно, то что включается в понятие случая? Ну да, любое несчастье. А теракт – который по сути своей убийство? Решение-то принимает другой человек. Наверное, всё-таки теракт можно назвать случаем, потому что жертва не принимает участия в том самом решении. Объект-субъект, всё как всегда.

Интересно, какое влияние на судьбы оказывает Анатолий Эдуардович.

И тут подумалось: а вдруг мы решаем жизни других не прямо, а косвенно? Лично я точно никогда никого не приказывал ни убивать, ни калечить, ни сажать, ни запугивать. Много в чём придётся раскаяться, много за что надо будет держать ответ, но в таком не повинен. Но кто его знает – увольнять-то доводилось. И кричать-распекать. Порой не совсем и по делу… Кто как реагировал – загадка. Особенно в советские времена, когда никаких отношений с людьми вне работы не могло быть. Я его уволил – а он пришёл домой и помер, как чеховский Червяков. И вроде как не убивал я его, а в итоге убил. И не узнал об этом.

Алина.

Её имя возникло само.

Жена. Первая – но почти во всех смыслах единственная. Мать Алёши.

Она умерла. Умерла, так как была беременна. А беременной она оказалась из-за меня. И Алёши. Получается, косвенно убили её именно мы с ним. Косвенно – я. Прямо – Алёшка, потому что Алина оказалась слишком миниатюрной и слабой для такого.

Вот так выводы!

Дойдя до этой мысли, я поспешно встал, ни перед кем не извиняясь, пулей выскочил наружу – холодно, но куртку не надевал. Вытащил телефон и позвонил сыну.

– Да, пап, – ответил его недовольный голос.

Ясно – раз такая интонация, значит, не ко времени позвонил. Не дома, наверное. Или дома, но не один. А если и один: что, вот так в лоб его спрашивать, не чувствуешь ли ты, милый мальчик, вины за смерть никогда не виденной мамочки? Бросит трубку и обидится на год. Может, даже и поделом. Деликатной же формулировки экспромтом не подобрать. Надо бы вначале обдумать, а потом звонить…

– Просто хотел узнать, как твои дела.

– Ну, мы днём созванивались, ничего нового.

Но вдруг решился.

– Лёша, я тут вдруг задумался, а ты не винишь меня в смерти мамы?

– Э-э… – я его явно застал врасплох. – С чего бы мне вдруг тебя винить? Ты же не… э-э… она же сама…

– Но я подумал, ведь если бы она не забеременела, ничего бы не случилось.

– Что ты несёшь? Если бы не забеременела, я бы не родился, начнём с того. А на такую жертву я не факт, что задним числом готов пойти. Но главное – слушай, ну вообще глупо себя винить в чём-то таком. Любая смерть есть следствие действий умершего. Я это понял совершенно чётко и уже довольно давно.

– Любая?

– Любая.

– А если ты переходишь дорогу на зелёный, а в тебя врезается пьяный?

– Не надо было переходить там дорогу.

– То есть пьяный не виновен?

– Виновен, но он виновен в убийстве, в том, что совершил сам. А в умирании виноват умираемый – тоже в том, что совершил сам. Зачем попёрся именно там на переход? Зачем не посмотрел по сторонам, хоть и зелёный? Зачем такой слабый и сразу помер?

Вот и поговорили.

В умирании виноват умираемый. Каков подлец, какие силлогизмы выдаёт, а?

По версии Алёшки получается, что человек всегда, в любой ситуации – хозяин своей судьбы. Даже если он просто едет в метро, а его взрывают, – виноват сам человек. Готов ли я такое принять?

Воскресенье

На воскресенье Белкин постановил себе навестить наконец бабушку с дедом. Решил твёрдо и абсолютно безотлагательно, потому что и так уже откладывал с конца весны, пропустил всё лето, а тут и сентябрь перевалил за середину. Отец, когда собирался съездить к старикам, обыкновенно и его звал с собой, но у Белкина каждый раз именно в нужное время совершались какие-нибудь обстоятельства – то кафедра, то здоровье, то ещё что. Да и в этот раз, конечно, надо бы ему определиться с Элли… Предстояло выдумать предлог, чтобы увидеться с ней; сначала, понятно, созвониться; условиться как-нибудь о встрече; и не дистанционно, а лицом к лицу – постараться разговорить её и выяснить, что именно она от него утаила. И почему. Но всеми хлопотами можно будет заняться, пожалуй, и на следующей неделе. В крайнем случае, о первых пунктах плана подумать сегодня вечером, вечером.

Раннее бабье лето внимательными эпитетами подчёркивало сентябрьскую геометрию города: раскинувшееся над ним прозрачное, тонкое, свежее, безветренное утро; нанесённые лёгкими случайными мазками на сочную лазурь высокие перистые облака; немноголюдные улицы, проложенные сквозь обещание недолгого тепла и мягкий солнечный свет; размеренное дыхание времени, застывшее в камне домов, в чугунных узорах решёток, в протянутых между крышами и столбами росчерках проводов, – этот воскресный час казался Белкину описанием со страниц русской классической прозы Золотого века. В отрочестве и юности, когда вся она, собственно, читалась, он обыкновенно небрежно пробегал глазами по диагонали подобные пейзажные фрагменты – дальше, дальше, к действию, к диалогам!.. – но сейчас, о, сейчас он был уже совсем другим читателем – зрителем! Что там действие, ему наоборот хотелось остановиться на каждом перекрёстке, замереть на мгновение, как раскрытый затвор фотообъектива, чтобы навести резкость и вытянуть взгляд, и прожить целую долю секунды до щелчка, до смены человечков на светофоре – во всю глубину открывшейся перспективы.

Ближе к метро, впрочем, зыбкая магия старинного и странного очарования рассеивалась, и время настоящее, размеченное делами, задачами и заботами, вступало в свои неотчуждаемые права на муравьиную жизнь мегаполиса. Ехать Белкину предстояло до площади Александра Невского и оттуда, дождавшись 132-го автобуса, тут как повезёт, ещё минут двадцать без пробок до проспекта Металлистов, на Большеохтинское.

И дед, и бабушка не были коренными ленинградцами, приехав в город уже после войны. Дед учился в ЛИИЖТе, бабушка – в первом меде. Встретились однажды апрельским вечером в кинотеатре «Гигант» – он пришёл с друзьями по общежитию, она в компании подружек – и с той встречи никогда в следующие почти полвека не расставались дольше, чем на неделю, как с гордостью рассказывал потом внуку Белкин-самый-старший. Изменило этому правилу лишь последнее их расставание: дед пережил бабушку Лиду на десять дней. И теперь они оставлены нами, живыми, в покое своём неизменном навечно вдвоём – недалеко, в пяти всего километрах от того места, где в юности повстречались впервые.

Белкину той давней печальной весной ещё не исполнилось двадцати, но хотя за прошедшие годы юности и зрелости он навещал родных нечасто, дорожку к ним через раскинувшийся тихими кварталами громадный некрополь, густо засеянный памятниками и теснящимися оградками, помнил твёрдо. Помогали в этом, конечно, и указатели с номерами участков, но больше он двигался по установленным для себя мнемотехническим якорькам неизменных здесь ориентиров. Вот Советская Александра Сергеевна, тысяча девятьсот семнадцатый тире тысяча девятьсот девяносто первый, за нею вторая дорожка налево; Николай Николаевич Николаев, профессор-эндокринолог – отсюда третий по счёту поворот направо; дальше прямо, прямо, где встречает, строго глядя на прохожего со старой портретной карточки, ровесница века Людмила Аркадьевна Воронцова; потом снова налево – мимо приметной тяжёлой плиты чёрного мрамора («от командования Балтийского флота СССР») капитан-инженера первого ранга Игоря Яковлевича Гусева; мимо семьи Рогачёвых – Ивана Владимировича, Дарьи Сергеевны, Никиты, Ани и Павлика, с одним памятником и общей второй датой на всех; после них ещё полсотни метров прямо, и там поворот направо, рядом с Оганесяном Анастасом Ашотовичем, кавалером ордена Славы, откуда было рукой подать до знакомой оградки.

Проходя мимо усвоенных давно ориентиров, Белкин едва заметным кивком, а то и простым взглядом шутливо благодарил этих неизвестных ему жителей прошлого века за участие и помощь, о которых вряд ли кто-то посторонний мог бы подозревать. Навещали белкинских здешних «знакомцев», наверное, не слишком часто, но так или иначе за два десятка лет повидал он – в основном на Троицу и на родительские субботы – родных-близких почти у всех из них, за исключением Рогачёвых. Сегодня вот, когда Белкин проходил мимо, не в первый уже раз приметил на крохотной, но аккуратной скамеечке сидящую спиной к дорожке гостью у капитан-инженера первого ранга. В том году, вроде бы, какая-то родня Советской поминала свою историческую старушку. Ещё ему крепко запомнилась темноволосая стройная девушка, видимо, внучка профессора Николаева, на фигуре которой даже в такой неподходящей обстановке белкинский взгляд непроизвольно, бывало, задерживался существенно дольше положенного.

Который раз на извилистом своём пути от кладбищенских ворот до могилы деда с бабушкой Белкин в фоновом режиме думал о давнем юношеском увлечении русскими космистами. Оно – по случаю или по внезапному внутреннему импульсу, точно он уже не помнил – пришлось примерно на то время, когда друг за другом в полторы недели покинули земную юдоль старшие члены семьи. С первоисточниками проблем не возникло, благо в девяностые подобная литература просилась в руки едва ли не с каждого книжного лотка. Он жадно работал, делая выписки, закладки, пометки, над томами Вернадского и Циолковского, увлечённо штудировал Николая Фёдорова, проглатывал современные исследования удивительной сей философии, мечтающей об эволюции человечества к бессмертию, едином космическом доме и воскресении мёртвых, по касательной захватывая и связанную с ней беллетристику. Так, наткнулся как-то в те времена у знакомого букиниста на изданную в начале двадцатых небольшую, в полтора десятка страниц, «Поэму анабиоза» Александра Ярославского, напечатанную в каком-то фантасмагорическом издательстве «Комитета поэзии Биокосмистов-Имморталистов (Сев. группа)». Просили за неё по тогдашнему белкинскому карману дорого, и он скрепя сердце отказался, испросив, впрочем, разрешения прочитать книжку на руках, при хозяине. Вспомнилась та история лет пять, что ли, назад, когда на глаза ему попалось современное переиздание романа того самого биокосмиста-имморталиста Ярославского «Аргонавты Вселенной». Белкин – хоть и с другим совсем образом мыслей, чем раньше – книжку купил, прочитал и не пожалел: кроме хоть и слабого, но лихо закрученного романа, в ней нашлись ещё несколько декларативных стихотворений, а также биографии самого автора и его жены и верной спутницы – «невероятной женщины», как характеризовал её биограф – Евгении Ярославской-Маркон, поведавшие Белкину об их головокружительной и страшной короткой судьбе, завершившейся расстрелом обоих на Соловках в самом начале тридцатых, после того, как была раскрыта затеянная ею подготовка к побегу мужа из лагеря.

Да, утопия космизма как нахлынула на Белкина тогда в середине девяностых эйфорической волной, так же быстро и схлынула. В какой-то момент он очень явственно вдруг осознал, что искусительная идея физического бессмертия неприметно уводит мысль в те эмпиреи, где витают сферические кони в вакууме и схоластические диспуты о числе ангелов, умещающихся на кончике иглы. Именно тогда за абстракцией человечества он, приглядевшись, кажется, заново разглядел человека. Того самого человека, чья жизнь не ограничена исключительно его биологическим существованием, поскольку оно никогда не совершается изолированно от других подобных человеков, а напротив, год от года обрастает существованием социальным.

Социальное существование для современного человека происходило, если вкратце и тезисно, в нескольких образах. Образ официальный или документальный формировался из всех сопровождающих человека на протяжении жизни документов: от свидетельства о рождении, медицинской книжки, отметок в школьных журналах, паспорта, аттестата зрелости, диплома о том или ином образовании, трудовой книжки, водительских прав, почётных грамот и наградных листов, удостоверений до любого рода справок, выписок со счёта банковской карты, кредитных договоров, направлений на обследование, словом, весь этот пресловутый бумажный скелет биографии. Образ вербальный заключал в себе всё, так или иначе сказанное и написанное человеком, – сюда входили как личная, так и деловая переписка, чаты и мессенджеры, школьные сочинения, дневниковые записи, посты в соцсетях и на форумах, да много чего ещё, собственно, вся устная и письменная речевая деятельность индивидуума. Визуальный образ, понятно, можно описать как последовательность отпечатков человека во времени посредством фотоснимков и видеозаписей. Ролевой или виртуальный, пожалуй, образ, который представлял из себя то, что человек хотел поведать о себе сам, то, каким он хотел бы представить себя внешнему наблюдателю. Кроме того, существовал также и образ мемориальный, заключавший в себе все воспоминания о человеке этих наблюдателей, других людей. Для кого-то допустимо отдельно говорить и о креативном образе, в который можно объединить всё – материальное и нематериальное, что создано человеком; или об образе, скажем, мифологическом – своеобразном метаобразе, формировавшемся из представлений опять-таки других людей, но представлений, которые они почерпнули не из непосредственного личного общения, а опосредованно – из так называемых источников. И вот единое множество всех подобных, иной раз расходящихся, иной раз накладывающихся друг на друга образов-лепестков, как роза ветров или эдакий человеческий цветок, и было социальным следом человека, у кого-то глубоким, у другого – едва заметным. Она, роза ветров, не только окружала индивидуальную жизнь и судьбу во времени настоящем, но и, в сущности, продолжала – насколько возможно – человека в будущем, за пределом его физического существования.

Тогда же, когда в конце прошлого столетия человечество развернулось от высоких грёз о глубинах космоса в сторону нулей и единиц двоичных кодов, Белкин нашёл (как шутил, под ковриком) свой ключик к пониманию человеческой жизни.

Обо всём об этом размышлял он, стоя у невысокой белой плиты с выгравированными рукой кладбищенского мастера именами из далёкого детства: БЕЛКИНЫ Михаил Спиридонович (16.10.1927 – 31.03.1995) Лидия Ивановна (10.02.1928 – 21.03.1995). «Разве муж и жена не един дух и едина плоть». Цитату из «Капитанской дочки» в качестве надписи выбрал отец, потому что, во-первых, дед очень ту повесть любил, а во-вторых, сказал отец тогда, так будет правильно, ведь нельзя нам их разделить – даже на Белкина и Белкину. Внук прибрался немного у могилы, выбросил засохшие цветы из пластиковой бутылки, постоял, вслушиваясь в непрозрачную, непохожую ни на какую другую на свете, кладбищенскую тишину, задумчиво разглядывая присущее только молодой осени игривое многообразие оттенков в вышитой солнечными золотыми нитями листве деревьев и кустарника – то самое живое смешение цветов, которое так любила в мире бабушка. Пришло время идти обратно.

Выйдя из ворот кладбища и перейдя дорогу к остановке, Белкин внезапно решил позвонить Элли. Размышляя о ней и об Алёше на обратном своём извилистом пути к выходу, он в каком-то озарении понял, как именно можно вывести её на чистую воду: всего один вопрос, на который она ну наверняка не сможет дать внятного ответа… Его охватили такое трепетное нетерпение и такой обжигающий энтузиазм, что откладывать было совершенно невозможно – даже до дома, не говоря уж о том, чтобы до вечера, каким бы неразумным ни казалось звонить незнакомой женщине с подобными вопросами с улицы. Прямо здесь и только сейчас!

Усевшись на остановке в ожидании автобуса, он достал телефон (отцу бы не забыть ещё позвонить, что навестил деда с бабушкой) и нашёл сохранённый в прошлый раз номер. Усмехнулся тому, что так и назвал тогда контакт: «Элли». И легонько нажал на её имя, приводя в действие магию современных технологий.

Когда он поднёс телефон к уху, где-то очень близко вдруг заиграла мелодия вызова. Философ поднял глаза и увидел, что с перехода к остановке идёт та женщина в лёгком жёлтом плащике, что сидела у памятника капитан-инженеру первого ранга… Ошеломлённый, видя теперь навещавшую Игоря Яковлевича Гусева гостью в лицо, Белкин сразу узнал её – ведь только на днях он разглядывал в Фейсбуке её профиль.

А Элли достала свой смартфон из сумочки, взглянула на экран и – секунду поколебавшись – отключила звук вызова.

Семнадцатое

Оглядываясь назад, с горечью понимаю, что бóльшая часть жизни прожита абсолютно бесцельно и бесполезно.

Именно это предложение я записал в своём дневнике лет в десять или одиннадцать. Однажды сам факт такой фразы – конечно, дословно я её не помнил – всплыл у меня в голове, и я рассказал о ней маме, когда приехал к ней в очередной раз. А она и говорит, указывая пальцем на верхнюю полку одного из шкафов: «Так поройся в коробках, я же архивист у тебя. Всё там». Правда – она с непонятным мне упорством сохраняла все без исключения бумажки из моего детства и отрочества, объясняя свои привычки образованием историка-архивиста. Понемногу, постепенно вскрывалась её правда: даже если практической пользы не наблюдалось, спрятанные ею мои листочки и тетрадки обретали страннейший, удивительнейший смысл – возвращали меня в те мысли, а они, в свою очередь, как будто дополняли меня, как песок заполняет пустоты в вазе, куда заранее вдоволь положили камней.

Я поперебирал содержимое маминых коробок на указанной полке и действительно отыскал тетрадь, где была только запись про бесцельность и бесполезность – одна фраза, дальше неё дневник не пошёл. Жаль только, год не указан – я написал только день, двадцать четвёртое мая.

Вчера вечером приехала Фарида. И так мне стало хорошо, что я попросил её не уезжать. И согласилась Фарида, и осталась у меня, и проговорили мы с ней глубоко за полночь. После всех уже случившихся встреч и перед пока что предполагающимися меня раздирало, я не мог молчать и, конечно, вывалил Фариде всё. Последние дни я из уважения к Алёше клялся (самому себе) не болтать, как на военном плакате, но, давая клятву, я отлично понимал, что нарушу её. И именно с Фаридой. Так и вышло.

Любую историю можно изложить и в двух словах, и в двух часах. Приступая к ней, я не знал, как пойдёт дело, как повернётся язык. Оказалось, что болтать с Фаридой можно ещё дольше, и это не менее приятно, нежели… «Знаешь, я последние недели нахожусь в центре невообразимой истории», – начал я и сразу же сделал паузу, ожидая реакции Фариды. Я предполагал, что она предложит помощь или начнёт расспрашивать. Но она удивила – как всегда. «Хочешь остаться один?» – без тени претензий спросила она. Я растрогался и рассмеялся одновременно. «Нет, я же пять минут назад предложил, чтобы ты переночевала тут». – «Рюсик, ну а вдруг ты передумал…»

Уж не знаю, какой я сын, друг, исполнитель поручений и любовник, но лектор я хороший: как-то сразу в голове возник план всей истории, прямо по пунктам, и я знал, где будут кульминационные точки, чтобы не рассказывать всё и сразу, но и чтобы моя обнажённая слушательница не заскучала при не самых захватывающих подробностях. Свет мы не включали, поэтому глаз Фариды я не видел. Но смотрела она на меня, не отрываясь.

Алёша Андреев. Воловских. Поначалу всё так коротко и ясно: два человека, одна ситуация.

Елена. Внезапнейшая дополнительная линия в сюжете. Пришлось соврать: ранить Фариду, рассказывая, что вожделел рыжую не один год, нельзя. Просто подчеркнул, что знакомы.

Александр Близнецов. Александр Самуилович. Вера Хацкевич. Её муж Близнецов. Гусева Эвелина Игоревна.

Хик Сволов!

Полина. Лина. Алина.

Кто все эти люди? Какие они? Как они себя вели с Алёшей – те, что имели к нему прямое отношение? Как ведут себя теперь?

Сплетение лжи. Хитросплетение лжи. Расплетение лжи.

Десятки совпадений и до странности вовремя пришедших умозаключений. Может ли такое быть? При пересказе всё действительно выглядит крайне неправдоподобно. Но я-то знал, что всё происходило, да и происходит сейчас, именно так. Но чем ближе я подбирался к финишу, промежуточному финишу, конечно, тем сильнее меня интересовало, а как же отреагирует Фарида. И мне даже не пришлось её спрашивать. Едва я начал, очевидно, последний пассаж, что-то типа «И вот я пытаюсь понять…», как Фарида кашлянула и молвила:

– История, конечно, полный караул. Я восхищаюсь, как ты всё распутываешь, и ведь распутаешь, я верю, Рюсик мой сладкий. Но кое-что мне очень сильно бросилось в глаза.

– Что?

– Я уже поняла, что Алексей не был безумно яркой личностью. Но никто о нём не сказал ничего плохого. Либо ты не упомянул о таком.

Это высказывание меня потрясло. Так и есть! Фарида попала в точку!

– Никто. Всё так и есть, – выдавил я из себя.

– Но я не могу представить такое. Ты общался с его близкими людьми. Общался откровенно и глубоко, не поверхностно. Столько людей, столько отношений, столько лет, столько ситуаций, а ведь все мы не из подарочного набора – наверняка они и конфликтовали, и склочничали. Может, что и похуже случалось. Но никто ничего не сказал. Ты можешь это объяснить?

– Нет. В эту секунду точно не могу. А ты?

– Тоже не могу.

– Я могу лишь предположить, что они все были так опечалены исчезновением Алёши, что не захотели очернять образ…

– Рюсик, давай другую версию.

– Но в чём он мог быть таким ужасным?

– Да не ужасным. А просто сделать что-то плохое или даже ужасное. Это разные вещи, понимаешь?

– Только в самых общих чертах – может, я устал просто.

– Например, можно напиться, накуриться травой, всё что угодно с собой сделать, и потом на взводе изнасиловать кого-то – жуткий поступок, за который вполне нормально сесть в тюрьму. В сделанном можно раскаяться, и тогда поступок останется навсегда таким, но сам человек не будет таким же страшным. А вот если человек насилует кого-то постоянно, он ужасный сам по себе, не только его дела.

– Теперь понял. Классификация правильная. Но очень нехороший пример ты привела, – заметил я.

– Твой юноша не мог всю жизнь оставаться таким безликим, но положительным. Хотя, конечно, я надеюсь, что таких вещей он не творил. Просто насилие стало такой актуальной темой, сам знаешь, вот я вся изнервничалась, ни о чём другом думать не могу…

– Почему?

– Да что я буду тут о своём, у тебя тут вон какой детектив.

Но я чувствовал, что она хочет поделиться. Да и, в конце концов, почему нет – я так редко её выслушивал.

– Расскажи.

И она послушно начала. Уговаривать больше не пришлось.

– Понимаешь, Рюсик, просто в самый первый раз меня как раз того…

– Что?

– Ну, как… изнасиловали тоже.

– Господи! Как, кто?

– Неважно. В мои шестнадцать. В гостях у кого-то засиделась. Набросились двое.

– Двое?!

– Да. Было не страшно и почти не больно. Было стыдно, что взрослые мальчики настолько плохи, что добровольно с ними никто не хочет. Я как будто взлетела надо всем этим и смотрела сверху. Я жалела их. Они выглядели омерзительно. А я осталась прекрасной. Потом долгие годы мне казалось, что мужчины не стоят ни одного сокращения ни единого моего мускула. Мужчины тупые, примитивные, им не нужен мир, полный прекрасных запахов, цвета, слов, ощущений. И лишь потом, много потом я поняла, что во всём виноваты женщины. Они разучились уважать мужчин. Не любить, а уважать. Видеть в них настоящее. Женщины разучились. Бедные мальчики! Кто только их ни унижал, начиная от нянек в садике, заканчивая озлобленными училками, которые публично указывали на их ошибки. Кто после такого будет лелеять девочку? Только тот, кто любит маму. А таких единицы. Наше мироустройство порождает мучеников и мучимых. Жаль, что у меня не хватит сил это высказать в Интернете. Извини, выйду.

Фарида прошлёпала в ванную, долго там умывалась.

– Алёшу твоего любили? – спросила она, снова устроившись под одеялом.

– Мне кажется, кто-то точно да, кто-то точно нет. Как и всех нас, как и все мы.

– И уважали?

– Уважа-али, – повторил я. – Отличный вопрос. После того, что я наслушался и наузнавался, меня начали терзать сомнения.

– Может, это важно? В твоей истории.

– Может…

Фарида больше ничего не говорила и вскоре заснула. А утром выяснилось, что она не включила будильник, и ни на какие разговоры у нас времени не осталось: она спешно оделась и убежала.

История Фариды меня равнодушным не оставила, но ещё важнее мне показались её другие высказывания.

Общество рождает мучеников. Лелеет девочку только тот, кто любит маму. Алёша не любил маму, потому что нельзя любить несуществующего человека. Даже в любви к кинозвёздам больше толка, потому что они постоянно перед глазами – то новый фильм, то интервью какое-нибудь. А жизнь Алины Андреевой закончилась вместе с началом жизни её сына. Фотография-то осталась, интересно? Хотя бы одна?

В рассказах Елены и Веры об Алёше я, в самом деле, не слышал уважения. Жалость, обида, злость, порой восхищение… Но уважение? Нет. Вероятно, его отсутствие – следствие простого незнания, чтó делать с женщиной – не в постели, а в голове. Алина, зачем ты так поступила с собой?

Хотя разве могли бы они оставаться с ним, если бы он был мерзавцем? Жутким злодеем? Такая женщина, как Туманцева, мне кажется, никогда в жизни не будет сочувствовать преступнику, не из Стокгольма она, ей до Стокгольма десять часов лёту. В Вере, конечно, виктимности в разы больше, но и отношения их продлились всего чуть-чуть – вряд ли она успела попасть под его влияние, если бы что-то произошло, она бы не промолчала…

Вряд ли, вряд ли, вряд ли. Вся моя работа сейчас – сплошное отметание предположений и версий. Придумывать что-то новое я больше не могу.

Очень может быть, что предположение Фариды верно: он своих женщин не лелеял, хотя любил, они его не уважали, хотя любили. Думаю, что это относится не только к Вере и Елене, а ко всем его женщинам, сколько бы их ни было (надеюсь, больше я ни об одной не узнáю). В теории можно проверить и написать Вере, позвонить Елене, и в голове уже сами собой заскрипели шестерёнки, придумывая хитрую формулировку вопроса, но я остановил их движение: я не хочу никому звонить. Я ни с кем из них больше не буду общаться.

В конце концов, вся история окончится именно так, как я решу. Всей истории хозяин – я. И я решаю ничего дополнительного не выяснять.

«Алёшка ты, Алёшка». Строчки из какой песни? Или стихотворения? Что-то военное, кажется. Без Интернета не вспомнить, позор-то какой. Бедный Алёшка, нерадивый ты мой ученик. Я ведь и правда не верю, что ты жив. О чём ты думал в последнюю секунду? А за минуту до? Какой ты счёл тогда свою жизнь – полезной или бесполезной, цельной или бесцельной? Оглядывался ли ты назад в свои тридцать три, как я оглядывался в свои десять? Да, конечно же, оглядывался. И переживал, и клял себя.

И наверняка ведь сто тысяч раз фантазировал, как же всё могло обернуться, если бы Алина, твоя мама, не ушла так рано, так невыносимо рано.

Но готов поставить на кон что угодно: ты боялся даже подумать, что твоя жизнь, не бог весть какая достойная, но, по крайней мере, тихая, сытая и застрахованная, могла бы пойти совсем иначе, если бы ты воспитывался в полной семье. И ты терялся в догадках, не знал, не мог вообразить, хоть и боялся себе признаться, зачем тебе она, мама то есть, как тебе пришлось бы с ней общаться, что тебе делать с этим сокровищем, которым обладает почти каждый человек в мире, почти каждый, но не ты. Не знал.

Как не знаю и я, что мне делать с бесценными никому не нужными архивами своей мамы.

Недоверие американца

В самый неподходящий момент проявился Даркман. Он вообще постоянно ухитрялся звонить и писать не ко времени, Белкин к такому давно привык. «Борис привет, я бы хотел общаться сейчас, сообщи, если согласен», – написал по-русски Дан, и Белкин, в каком бы ни был отвлечённом состоянии, чуть усмехнулся: в письмах с запятыми у Даркмана дела обстояли несколько лучше, чем у профессионального редактора Фариды. «Дан, прости, я плохо себя чувствую, но немного поговорить рад», – ответил Белкин.

Тот незамедлительно позвонил. И, как всегда, сразу по видеосвязи, не уточнив, хочет ли этого Белкин (а он никогда не хотел).

– Привет, Бóрис!

– Здорóво.

Даркман выглядел, как всегда: невозмутимый, выбритый, с идеальной причёской, в очках с тонкой оправой – идеальный образ, впрочем, без американской улыбки. Даркман вообще не улыбался.

Каждый раз, и нынешний не стал исключением, Белкин интересовался, где территориально находится его друг. Берлин Берлином, но Даркман пребывал в постоянном осуществлении своего Проекта – он сам, когда упоминал его в сообщениях, писал это слово с прописной буквы, у него было не поддающееся стороннему подсчёту количество детей, причём все принципиально от разных женщин, в разных городах и отнюдь не в одной и той же стране (но все в Европе, Россию включая; в Америку с подобной целью он не наведывался). Поэтому-то уже отнюдь не такой молодой Даркман жильё снимал в Берлине хоть и в престижнейшем месте, прямо рядом с Александрплац, но жил в малюсенькой однокомнатной квартирке в гэдээровском блочном доме. В большем он не нуждался: слишком часто приходилось курсировать между городами и странами.

– Я в Вестерланде, – сообщил Дан.

– Это где? – полюбопытствовал Белкин.

– Остров Зюльт, север Германии.

– У тебя там ребёнок?

– Да, мальчик недавно родился, Андрей. Его мама из Берлина, но решила уехать сюда, тут хорошо, хороший воздух, и клинику хорошую нашла.

– Андрей или какой-нибудь Андреас?

– Его мама из Минска, решила русское имя дать.

– Андрей Даниэлевич? – снова усмехнулся Белкин.

– Ага, – серьёзно ответил Даркман.

Даркман всегда называл участниц Проекта «его мама» (или «её», или «мать»). Собственных имён не существовало. Слова «женщина» или «девушка» – тоже. И даже национальностей: в теории можно было бы представить, что он о ком-то говорит «русская» или «немка». Но нет. Сознательно или случайно, Даркман оставлял своих женщин полностью за скобками, хотя о детях рассказывал охотно – когда Белкин спрашивал.

– Как у тебя дела?

– Всё хорошо, немного занят, и голова очень болит, – молвил философ.

– Как ты и Фáрида? – задал Даркман дежурный вопрос. Ударение в именах он не выучит никогда, наверное.

– Всё по-прежнему. Слушай, – вдруг вдохновился Белкин, – у меня есть вопрос. Я тут общаюсь с одной женщиной, но никак не могу её раскусить.

– Раскусить? – спросил Даркман, не поняв выражения.

– Ну, понять, изучить.

– А! Хорошо. У вас есть секс?

– Нет, это другое.

– Любовь?

– Тоже нет. Понимаешь, мне надо разгадать загадку. Пропал человек, и я хочу расследовать, что с ним случилось. Замешаны многие, она в том числе. Но все остальные мне совершенно понятны, а она нет.

– Ты хочешь, чтобы я узнал твою историю?

– Нет, я бы хотел, чтобы ты взглянул на неё и немного помог мне, я кое-что хочу спросить.

– О! Да, я могу. Ты присылаешь мне адрес её страницы?

– Да, шлю. Вот… Смотри.

– Секунда… Да, вижу. Эвелына Гусе́ва.

– Как ты думаешь, она замужем?

– Хм… – Даркман защёлкал мышью, просматривая немногочисленные фотографии Элли. – Нет. Она абсолютно не замужем. Может быть, только бумажно, понимаешь?

– Только на бумаге?

– Да, но я не верю. У неё никого нет.

Белкин задумался.

– Она сказала, что замужем.

– Тебе сказала?

– Да, мне.

– Она хотела, чтобы именно ты так думал. Она тебе понравилась, но ты хочешь что-то узнать, а она не хочет, чтобы ты знал это. Если ты будешь с ней, потому что ты можешь, ты скоро будешь знать всё, а она не хочет.

– Дан, с чего ты взял, что она мне понравилась?

– Бо-орис, – укоризненно протянул Дан, – ну зачем ты делаешь вид, что ты белый и пушистый зверёк?

Иногда Даркман поражал знанием русских пословиц и их оригинальными интерпретациями.

– Дан, честное слово, я всего лишь хотел у неё кое-что узнать.

– Я верю тебе! Но одно может быть с другим!

– Хорошо, тогда ещё вопрос, последний. Она может врать?

– Она тебе врала уже!

– Нет, я имею в виду другое…

– Я не понимаю, извини.

– Она говорит, что мало что знает и помнит о том человеке, которого я ищу. Мне кажется, это неправда. Я же философ, я должен во всём сомневаться. Но вдруг она не обманула меня?

– Я не знаю, но я не хочу ей доверять, понимаешь, Борис?

– Понимаю. И ребёнка бы ей не сделал? – поддел своего друга Белкин.

– Э?! – воскликнул Даркман. – Её возраст не подходит!

– Шучу, шучу. А если бы лет двадцать назад?

– Борис, ты должен помнить, что все мамы моих детей знают друг о друге. Не все хотят быть в общении, но все знают. А я на неё смотрю и совершенно не хочу ей говорить о том, что у меня есть дети и так далее. Понимаешь?

– Да.

– Я хочу тебе кое-что сказать важное, но на английском, так будет быстрее, ты не против?

– Конечно, давай.

Белкин кивнул. Сам он по-английски говорил так себе, но на слух понимал почти всё. Даркман незамедлительно начал что-то излагать, но по-немецки.

– Дан, ты говоришь на немецком!

– Да? Оу, извини. Я идиот, – воскликнул он и перешёл на английский. – Ты хочешь добиться от неё правды в деле, которое тебя интересует и которое ты считаешь важным. Ты считаешь, что она может врать, и у тебя есть все основания. А я готов поспорить на что угодно, что она одинока, у неё нет партнёра, хотя тебе она сообщила нечто совсем другое. Я сужу об этом на основании своего опыта. Но! С чего ты взял, что она считает твоё дело таким же важным? С чего ты решил, что она доверяет тебе? Ты говоришь, что ты философ и во всём сомневаешься. Ты, конечно, философ. Но вдруг она тоже философ? И так же сомневается в твоих словах? И в твоей мотивации?

– Дан, мы старые друзья, ты много знаешь обо мне. Я тебя не обманываю. Для себя самого я знаю, что я прав, – проговорил Белкин по-английски.

– Да, я не сомневаюсь, что ты меня не обманываешь. Но я просто предлагаю тебе поставить себя на её место. Вдруг в её жизни возникает мужчина на несколько лет моложе, который явно ей симпатизирует, который ей тоже нравится, но который расспрашивает её о том, что ей неприятно. Может быть, даже физически неприятно. Вдруг между ними произошло то, что она хотела бы навсегда забыть?

Это Белкину в голову не приходило.

– Вряд ли, – ответил философ. – Она старше его лет на двадцать.

– О! – искренне удивился Даркман.

– Да, это ученик и учительница.

– Как всё сложно, ё-моё, – покачал головой американец, снова перейдя на русский. «Ё-моё» и прочие ругательства в его исполнении звучали до крайности трогательно и нежно. – Борис, я поддерживаю тебя. Тем не менее, мне кажется, что ты должен думать и так. Эта сторона является важной.

– Я попробую. Кстати, ты в Россию не собираешься?..

Они ещё немного поговорили о всяких пустяках, и Даркман отключился.

Белкин в крайнем смущении начал ходить по квартире. Доказывать Даркману, что он неверно догадался о его, Белкина, чувствах в отношении Гусевой Эвелины Игоревны, смысла не имело: Даркман, даром что спокойный, как дохлый слон, был непереубеждаем. Самому себе философ мог легко сказать: Даркман ошибся. Но признаться себе же в том, что Дан подал ему прекрасную идею – посмотреть на Элли как на женщину, оказалось до крайности тяжело.

Хотя он ведь до сих пор пытается стать Алёшей.

А это значит…

Мгновение.

И вот…

Алёша влюбился в Элли как подросток. Какой бред: что значит как? А кем он был в те годы?

«Но любит ли Вяльцева доктора?» – как спросил Бродский. Замечала ли Элли Алёшу – вот вопрос.

Пожалуй, пора, совсем-совсем пора всеми правдами и неправдами на неё посмотреть. На Элли. Вот завтра после Большеохтинского сразу и попробую позвонить, а там уж как получится.

Восемнадцатое

– Вы что, за мной следите?

И ведь она задала вопрос на полном серьёзе, так что меня просто подмывало ответить утвердительно – только чтобы увидеть реакцию Элли. Собственно, вся сцена с самого начала получилась очень киногеничной.

Вот я сижу, ищу номер её, прокручивая контакты, жму на имя в списке, подношу телефон. И сей же миг за кадром, слева от меня, словно по неслышному щелчку постановщика, начинает играть сигнал вызова – незамысловатое какое-то стандартное треньканье. Камера поворачивается в ту сторону, и мы видим, как женщина в жёлтом плаще идёт к остановке и на ходу достаёт из сумочки звонящий телефон. Смотрит секунду-другую на экран, раздумывая; переключает рычажок громкости на беззвучный и убирает обратно. Ракурс смещается назад, мне за спину, и зритель видит, как я ошеломлённо встаю и делаю несколько шагов ей навстречу; она поднимает на меня глаза. Всё вдруг сходится сейчас в моей голове и в этом воображаемом кадре: «я родилась в Латвии, отец служил там»; Гусева; «дом наш носило ветрами от одного гарнизона к другому»; капитан-инженер первого ранга; всё правильно, Игорь Гусев; «от командования Балтийского флота СССР»; капитанская дочка; как я сразу не вспомнил, там, на кладбищенской дорожке; имя-то не забыть, только вот с отчеством память часто пролетает; девочка выросла и стала учительницей, русский и литература… Невидимый мой кинооператор всё ещё с нами, и лицо женщины – крупным планом в кадре, ухоженное, хотя и почти без косметики, – меняется, когда я говорю:

– Эл… Эвелина Игоревна, здравствуйте!

Словно воздушной кистью наносят на него один за другим лёгкие мимические штрихи: сначала удивление, припоминание: кто я, собственно, такой, и откуда мы можем быть знакомы. Затем недоумение, сомнение, когда я тут же – перехватывая её уже зарождающийся в глубине сознания вопрос – быстро добавляю:

– Моя фамилия Белкин. Борис Павлович Белкин. Помните, мы говорили с вами по телефону о вашем ученике, об Алёше Андрееве?

Она посмотрела на меня подозрительно, кивнула, что да, видимо, припоминает, и спросила без тени иронии:

– Вы что, за мной следите?

Серьёзность её вопроса, так, повторюсь, позабавила меня в ту минуту, что я было подумал, не представить ли мне нашу встречу на остановке у кладбища результатом моей кропотливой оперативно-розыскной работы… Но решил, что градус серьёзности, пожалуй, удержать не смогу и непременно выдам себя смешком. К тому же – коль скоро судьба оказалась столь изобретательной в своих хитросплетениях и нитях – мне необходимо воспользоваться случаем.

– У меня тоже здесь родные, – сказал я, кивком указав в сторону кладбища, – бабушка с дедом.

– Поня-атно… – она придирчиво оглядывала меня, будто желая удостовериться, что я взаправду тот самый Белкин, с которым она разговаривала как-то вечером по телефону, а не пронырливый приблудный самозванец. – Но всё равно, конечно, очень странно.

– Да, – подтвердил я. – И даже ещё более странно, чем вам сейчас кажется. Дело в том, что дорожку к своим я обычно припоминаю по нескольким ориентирам – могилам, памятникам… и один из таких моих ориентиров – как раз капитан-инженер Гусев, ваш… отец, правильно?

– Да, это мой папа.

– Так вот, оказывается, я как-то вас видел за то время, что бываю здесь, пусть и не слишком часто бываю. Запомнил, потому что на вас косынка была тогда, такая же, какую мама моя носила. И сегодня тоже видел, когда шёл туда, как вы сидели на скамеечке. Но раньше-то я, разумеется, понятия не имел никакого, кто вы, что вы; ну а сегодня вот, похоже, просто в голове не сошлось. Ваши фамилия и отчество – и здешние, отца вашего, не соотнеслись совершенно, как если бы в разных комнатах фрагменты лежали: разговор наш с вами телефонный, вся история об Андрееве – в одной, а кладбищенские мои напоминания и воспоминания – в другой.

– В разных комнатах на разных этажах, – она впервые слегка улыбнулась.

Улыбка почему-то делала её старше. Я подумал, что ей, пожалуй, уже за пятьдесят, то есть лет десять, получается, разницы у нас. С Алёшей, значит, было двадцать или около того.

– Так это вы мне только что звонили? – спросила она.

– Я. По звонку вот вас и опознал нечаянно.

– Что же, видите, дозвонились, я здесь лично. Слушаю вас.

Я всё смотрел на неё и думал, что же именно в ней такое? Сдержанность, дистанция – что они? Позиция педагога, в которую она, начинавшая, кстати, скорее всего, ещё в советской школе, за три десятка гимназических лет вросла всей собою? Или обыкновенное, человеческое, женское одиночество – в котором чем дальше, тем больше незнакомые люди воспринимаются как чужие, практически без возможностей для сближения? Даркман-то ведь, похоже, оказался прав, теперь и я уверился почти безоговорочно, что она не была замужем – сейчас точно, а может, и вообще никогда. Или же, в конце концов, просто свойство характера? Дочь морского офицера, гарнизонное закрытое детство, в семье дисциплина с младых ногтей; потом девочка Элли выросла и стала волшеб… то есть учительницей, а требовательность к себе и к окружающим стала получать ежедневную бюрократическую подпитку – четверть за четвертью, год за годом: дневники, журнал, отчёты, педсоветы, мероприятия… Какой она учитель, кстати, интересно?

– Эвелина Игоревна…

– Если хотите, просто Эвелина, – перебила она, одним лёгким движением ладони колебля фундамент под всеми тремя стройными теориями о происхождении её строгости. – Мы же с вами не в классе.

– Да, хорошо. Вы не спешите? Мне хотелось бы, Эвелина, вернуться к нашему с вами разговору об Алёше, да и просто угостить вас кофе, коль скоро судьба подарила нам такую странную встречу сегодня. Тут недалеко, я помню, есть кафе с хорошим кофе. Не тот ширпотреб, что в нынешних сетевых кофейнях делают. Я прежде там несколько раз бывал и надеюсь, что оно не закрылось… Как вы, будете благосклонны?

– Ну, об Андрееве я вам, что помнила, тогда уже всё рассказала…

«Однако это далеко не факт», – подумал я, ожидая окончания фразы.

– …Но от хорошего капучино я не откажусь, – продолжила она. – Если вы приглашаете; да и час-другой у меня ещё есть.

И мы отправились в «Эльсинор». Я действительно пару-тройку раз посещал его прежде, заходил пообедать как раз после поездок на Большеохтинское, и насчёт тамошнего кофе ничуть не слукавил. Подумал о том, что она могла бы и отказаться, сославшись на завтрашний учебный день, на отсутствие настроения, да вообще на что угодно; но, мне кажется, любопытство в ней пересилило. Она же понимала, что я это всё затеял не просто так, и ей было интересно узнать, что же я выведал. Что бы она ни говорила мне и в прошлый раз и нынче, но она совершенно точно помнила Алёшу гораздо лучше, чем пыталась изобразить.

Пока мы шли, Элли спросила, знаю ли я, что на Большеохтинском похоронены также и Малиновский – первый директор Лицея и отец пушкинского однокашника, и профессор Куницын, главный любимец первого выпуска.

– «Он создал нас, он воспитал наш пламень», «И мы пришли, и встретил нас Куницын приветствием меж царственных гостей» – едва ли не каждую лицейскую годовщину Пушкин его поминал добрым словом.

О Малиновском я, кстати, знал, а вот Куницын оказался для меня сюрпризом. Я признался, что его могилы никогда не видел.

– Я тоже не видела, – ответила она, – но сведения такие есть.

Потом вспомнила, как лицеисты присутствовали здесь на похоронах своего директора в начале апреля четырнадцатого года.

– Там вот, где мы с вами встретились сегодня, там они прощались, пять человек их курса, со своим директором; а Саша Пушкин и Ваня Малиновский у могилы поклялись друг другу в вечной дружбе.

Мы дошли тем временем до кафе, расположенного за спиной у смотрящего на набережную Охты Петра Великого, чей бюст установлен здесь, как сообщает надпись, «благодарными охтянами». Я заказал ей капучино, а себе американо (рассказав к случаю историю, как собственными глазами видел прошедшим летом в торговом центре наклейку на кофейном автомате рядом с одной из кнопок: «кофе Крымский (бывш. Американо)»), и мы сели на летней веранде – с видом на крохотный садик и тяжёлый императорский затылок.

– О чём вы хотели со мной поговорить? – спросила Элли. – Ведь вы, кажется, проводили какое-то частное расследование, я правильно помню?

Это было, как удар на вдохе, а я, видимо, расслабился, так что едва не фыркнул, очень она убедительно играла! Уж в чём в чём, а тут женщины ну совершенно не меняются: что в пятнадцать лет, что в двадцать пять, что в пятьдесят, – в готовности играть собой самую невероятную роль. Сейчас она поставила себя очень по-сериальному, таким умным и проницательным свидетелем, который, к искреннему своему сожалению, ничем не может помочь честному, но простоватому сыщику с точки зрения каких-то сведений о происшествии, однако способен ухватить некие тонкие нити, увидеть глубже и понять дальше нашего простака героя. Я опять представил камеру, держащую её собранное серьёзное лицо, добрый, спокойный и всепонимающий взгляд… В эту минуту официант принёс наш кофе, что дало мне время помолчать, совершить передышку и сглотнуть попавшую в рот смешинку. Собственно, вспомнилось, дело у меня не до смеху.

– Понимаете, Эвелина, – сказал я, – я не веду никакого расследования. Оно за пределами моей компетенции в каком бы то ни было смысле. Серьёзно, я очень далёк от разного рода детективов, дедукций, индукций. История Алёши, в которой я пытаюсь разобраться… – это для меня, скорее, личное дело. Теперь, во всяком случае, – личное. Его отец, я рассказывал вам, обратился ко мне – что оказалось полной неожиданностью – с тем, чтобы помочь в составлении психологического портрета сына. Хотя бы эскиза, наброска – если не целостного портрета, да? Я не искал истины, только вероятностного знания – кстати, к вопросу об индукции. Передо мной стояла конкретная задача, которую поставил его отец, в отношении Алёши и его прошлого – и я нашёл решение. И решение оказалось правильным. Казалось бы, вот и всё… Всем сестрам по серьгам, и разошлись, как в море корабли, – что ещё в таких случаях говорят?

Она внимательно слушала, не перебивая, ожидая, видимо, куда нас с нею выведут мои речи. Что ж, нам предстояло узнать это вместе. Глоток кофе.

– Однако поиск решения оказался непростым, он потребовал от меня серьёзных усилий и… – я поискал нужные слова, они оказались недалеко. – Сложилось так, что моё исследование ничего не изменило: Алёшин отец получил от меня ключ, но за дверью от этого ключа оказалась пустая комната. По крайней мере, пустая для отца. И вместе с тем само исследование изменило всё, такой вот парадокс. Потому что оно изменило меня. Мне пришлось писать дневник Алёши…

На лице Элли проступило недоумение, и брови уже поднимались к вопросу, но я его упредил:

– …Воображаемый дневник, конечно. Дневник, который он мог бы написать. День за днём в августе – до самого дня его исчезновения. И я немного врос в его шкуру. Так что теперь я не могу взять вот просто и вышагнуть из неё, из него, не получается. Отныне я тоже живу этим, и я хочу дальше.

Я помолчал. Тактически мне казалось верным, чтобы здесь она включилась в разговор. «Чего же вы хотите дальше?» – должна была она спросить, что-то такое. Но Элли молчала.

– Я ищу понимания, понимаете? – пришлось тавтологично отвечать на незаданный вопрос. – Я хочу понять другого человека, Алексея Андреева, вашего ученика. И моего ученика. А ещё – понять, почему в прошлый раз вы не сказали мне правды.

Здесь стояла твёрдая точка. И цезура. Очень короткая пауза длиной ровно в столько, чтобы она успела начать:

– А почему вы…

Но не дольше.

– Да потому что это так, – я поднял ладонь, предупреждая, что продолжать врать вообще не стоит. – Я не помню, как в оригинале по-итальянски, но у них есть такая замечательная пословица, которая на русский переводится примерно вроде того: у лжей короткие ножки. Потому что вы преподаёте русский и литературу, Эвелина Игоревна. И вы – классный руководитель. И один-единственный ученик из вашего класса поступает на филфак, на русскую филологию, кстати, не на классику, не на романо- какую-нибудь германскую. И ученик этот – мальчик. И мальчик в вас, несомненно, влюблён. Я смотрю на вас его глазами и вижу более чем явственно. Разумеется, вы не можете не понимать его чувств, не можете их не разглядеть. И уж, конечно, вы не забудете любившего вас мальчика каких-то полтора десятка лет спустя, так, чтобы сказать: «в нём не было ничего особенного, я ничего о нём не помню». Так не бывает – в принципе, совсем, то есть никогда. Эдакая вот, получается, дедукция. Всё правильно?

– А что, по-вашему, я могла ответить по телефону совершенно незнакомому человеку что-то другое? – спокойно спросила она. – К тому же я и не обманула вас: он действительно был мальчиком ординарным, без… Не то чтобы вообще бесталанным, нет, способным, но с приглушённой яркостью, без искры какой-то, без воздуха под крылом. Написать, например, сочинение по Толкину, озаглавив «JRRT как тетраграмматон»; или, помню, я задавала им как-то домашнее сочинение «Пушкин в моей жизни», и знаете, одна из Алёшиных одноклассниц принесла тогда и читала на уроке вслух своё эссе о том, как в её семье хранится вот уже сто семьдесят лет и передаётся из поколения в поколение бесценная реликвия – платочек с засохшими соплями Пушкина; гогочущий класс меня тогда едва не до слёз довёл, так что я просто ушла с урока; потом приходили извиняться они, конечно, в учительскую, да и я сама подуспокоилась – не оценить пусть и грубую, да, дерзкую, да, но оригинальность той выходки было невозможно; или в одиннадцатом классе, помню, устроили они дискуссию: «Пароход современности или Ноев ковчег?». Так вот, в общем, всё сказанное – как раз именно что не о нём, а всегда о других ребятах. С возрастом начинаешь как-то по-особенному замечать в чужой юности широту жизненного жеста, она очень притягательна. Однако ничего такого в нём не было как раз, он казался способным усваивать то, что дают, но не брать – сам, по своему праву. Трудно объяснить точнее, вы понимаете, о чём я?..

– Понимаю. Человек не в фокусе?

– Да-да, вы правы, размытая резкость на фото… – Элли кивнула. – Когда он объявил, что собирается поступать на филфак, после зимних каникул в десятом классе, я занималась с ним потом полтора последних года дополнительно, оформила всё как спецкурс по русской литературе девятнадцатого и начала двадцатого веков. Но даже и при этом он не шёл среди первых в классе по моим предметам. На уроках многие проявляли себя интереснее. Дело не в уме, умом его не обделили, но вот ум по складу своему был… вторичен, что ли. Он не любил быть тем, кто говорит, – только тем, кто толкует уже сказанное другими.

– Разве не все филологи занимаются тем же самым? Подобным толкованием сказанного другими?

– Вы это серьёзно? – она посмотрела на меня с подозрением.

– Ладно, ладно, – я примирительно поднял руки. – Простите, что перебиваю.

– И ещё… он был очень одинок. Мне кажется, он всегда был очень одинок. Не совершенно белая ворона, конечно, но в классе ни с кем близко не сходился. Так, чтобы вот дружить по-настоящему. Между уроками очень редко когда к той или другой компании прибьётся. Во внеучебное время, насколько я знаю, – тоже. И в семье ведь он один?

– Да, – ответил я. – Отец воспитывал его без матери, она умерла при родах.

– Да, вы говорили, но я, видимо, не знала. Хотя как я могла не знать? Забыла, значит… И ощущение неполноты какой-то меня не покидает, когда я вспоминаю Алёшу – он не мог найти себе рифмы, никакой, даже неточной. Разве не странно – будто бы слово, у которого нет ни одной рифмы?

Элли замолчала. Я отхлебнул остывшего кофе и подумал, как лучше сформулировать ещё один вопрос, который у меня к ней оставался.

– Как вы думаете, Эвелина, если Алёшино исчезновение – его самого рук дело… Ну, я нарочно избегаю какого-то решительного и однозначного слова, что именно там произошло… Если предположить подобное, почему он мог на такое пойти?

– Я не знаю, почему, – просто произнесла она. – А возможно, это не так уж и важно.

– В каком смысле? – удивился я. – Что никакие наши размышления его не вернут?..

– Конечно, да, тут вы правы, но я имела в виду другое. Мне вот сейчас пришло в голову, а что если задать вопрос не «почему?», а «зачем?» – то есть зачем он это сделал? Если мы принимаем, что… как вы там сказали: случившееся – именно его рук дело, а не просто несчастный случай? Так вот. Представьте, что вы, глядя снаружи, воспринимаете собственную жизнь и собственную судьбу как текст, биографию. Конечный смысл любого текста за пределами того, чтобы быть написанным, – также быть и прочитанным. Вместе с тем, рассуждая ясно и трезво глядя на собственные способности, вы видите, что вы, скажем так, человек немногих дарований и, вообще говоря, само ваше существование и его подробности мало кому – да никому вообще не! – интересны. Можно, разумеется, совершить нечто чрезвычайное – стать героем, ну, или, наоборот, негодяем. Устроить некую громкую акцию или совершить какое-то великолепное самопожертвование. Но ни то, ни другое не кажется вам подходящим – просто по природе характера. В вашей сегодняшней жизни нет места подвигу, а совершить какое-то громкое, для СМИ, деяние, с непременной трансляцией на Ютубе – ну, не ваше это просто, и всё. Однако кое-что вы можете – оставить за собой загадку, тайну, которая, возможно – возможно!.. – привлечёт чьё-то внимание к вашей среднестатистической персоне и заставит внимательнее взглянуть на вашу жизнь. Мне кажется, что исчезновение – как раз такой знак, своеобразное приглашение к биографии, – тут она изобразила пальцами в воздухе значки кавычек. – Оно не адресовано никому конкретно – хотя, можно допустить, Алёша предполагал родителей… Точнее, я опять забыла, отца как адресата – по крайней мере, первого адресата – своего приглашения. Это, знаете, как «письмо в бутылке, брошенное в океан» у Мандельштама – в статье «О собеседнике» он употребляет такую метафору, когда говорит о стихотворении, которое, безусловно, имеет адресата, но не какого-то конкретного. «Оно – того, кто нашёл его», как-то так мысль у Мандельштама звучит. И исчезновение, и стоящая за ним тайна, и сам Алёша – того, кто нашёл его. То есть теперь он – ваш.

Я заворожённо слушал версию Элли и думал о том, что Даркман прав и в такую запросто можно влюбиться, запросто: и Алёше, и мне-Алёше, и мне. И как, должно быть, повезло с ней её ученикам. Как минимум, версия выглядела очень элегантно и красиво… Правда, действительность, по моему опыту, чаще оказывалась куда более прямолинейной и незамысловатой.

– И цели своей – привлечь внимание к себе, к тексту своей жизни – он, как мы с вами видим, добился. Но и это не всё, – оказывается, и тут пока ещё не всё, и она продолжила. – Потому что здесь важен не только его ход, но и ваш ответ на него. Ведь вам пришлось ознакомиться с его биографией, вы пытались стать им самим – с дневником его, как вы говорите, а в чём-то, вероятно, и додумать дальше него, вообразить. И значит, вы становитесь не только читателем его судьбы, не только собеседником, но и соучастником, соавтором, я бы так назвала… Понимаете? Вот зачем он это сделал!

Уже по дороге к метро я спросил у Элли, встречала ли она Алексея после того, как он окончил школу. «Один раз», – ответила.

– Хотите верьте, хотите нет – после выпускного всего только один раз за – сколько там получается – шестнадцать лет. Нынешним летом, в конце июня, числа уж не вспомню, конечно. Ни с того ни с сего Алёша пришёл вдруг ко мне в школу. Посидели с ним в учительской, чаю попили, он вернул книжку мне, которую в выпускном ли, в десятом ли классе брал, сборник стихов Дениса Новикова; я и думать о ней забыла за столько лет. О чём говорили? Как ни странно – о болдинской осени. Ещё одна книжка у него с собой была – он взял мне показать, поделиться или похвалиться; сказал, купил с полгода назад у букиниста. Ну как книжка – брошюра в полтора десятка, около того, страниц. «Объявление Министерства внутренних дел о признаках холеры, способах предохранения от оной и ея врачевания». Самым замечательным в ней не признаки оной и не рекомендации, конечно, оказались, а год издания – 1830-й. Понимаете? Держишь в руках листки, и чувство такое, будто запечатанный конверт из той самой осени…

Элли помолчала. Кажется, для неё это действительно было чем-то необыкновенным.

– Он тогда, помню, с восхищением даже каким-то завистливым, что ли, говорил о том, как у Пушкина нечеловечески ловко получалось: в самые непростые периоды полной отлучённости от всего, что так для него важно: от общества, от всей блестящей светской круговерти, к которой он так привык, – в михайловской ссылке (друзья-то, Вяземский, Жуковский – те вообще переживали, что он там сопьётся в своём медвежьем углу); и от будущей свадьбы, с которой, непонятно, то ли наконец всё срослось, то ли, напротив, вот-вот сорвётся всё, – это время как раз в Болдине, как у него получалось спрессованное напряжение, дикий стресс, по-нынешнему говоря, преображать в творческий импульс и головокружительной интенсивности работу. Ну, меня беседа наша удивила тогда – я не припоминаю за Алёшей какого-то особо трепетного отношения к Пушкину в школьные годы. Он и сейчас говорил без запала, спокойно, размеренно, кому-то показалось бы – равнодушно… Но в глубине, мне почудилось, было то, чего я также не помнила за ним раньше, – какая-то странная, сильная и уверенная в своей силе правота. Право быть и право говорить от своего имени. О чём угодно, например, о том, как выставленные вокруг неумолимые, непреодолимые холерные карантины и отрезанное, отчуждённое от всего мира одиночество – как они вдруг, совершенно парадоксально становятся наивысшим образцом человеческой свободы.

«Свободы, – повторил я про себя. – Вот оно что, свобода».

– Да, и я ещё подумала тогда, когда он ушёл, мы не виделись пятнадцать лет, а он вообще ничего не спросил о моей жизни и ни слова не рассказал о своей. Оставил мне, правда, антикварную свою брошюрку в подарок, это я оценила.

– А вообще часто вас бывшие ученики навещают? – спросил я её перед прощанием. – Из Алёшиного класса, может, кто-нибудь?

– Разве они бывают бывшими? – улыбнулась Элли; потом задумалась и ответила совсем без улыбки, покачав головой. – Первые год-два как-то бывает, заглядывают. Потом уже реже, конечно. Реже, да.

Озирающийся не благонадёжен

Всё это, признаться, уже порядком стало… нет, не докучать, а утомлять. Сильнее всего Белкину вдруг захотелось снова сесть в самолёт из Кёльна до Москвы, предвкушая смену аэропорта и пересадку до Петербурга, взяться за отзыв для Зайцева и ничего иного не знать, не видеть, не помнить и не обдумывать. Нельзя ли, Элохим, сжалиться не локально, подкидывая решение мелкой загадки, а глобально, одарив всеобщим избавлением?

Но немедленно в голове снова возникла вся цепочка событий, как на экране проявились неотвеченные вопросы, и вновь прозвучал голос Воловских: «А к паролю мы бы пристегнули всё прочее».

Философ пришёл в совершенное уныние от таких слов. Всё прочее пристегнулось настолько плотно, что теперь вполне могло бы и отстегнуться.

В некотором отупении Белкин сидел в метро, механически удаляя фотографии в телефоне – как и все, он страдал от наплыва идиотских картинок и якобы смешных видеозаписей, которые ему присылали добрые знакомцы, вероятно, желая его потешить. Потом вспомнил, что Воловских со своей историей обрушился на него так сильно, что он, Белкин, не пересмотрел те немногочисленные фотографии, которые сделал в Кёльне. Захотел отвлечься, открыл в телефоне другую папку – и тут же наткнулся на два снимка последней записки Алексея. Непонятным образом они полностью забылись. Стал изучать.

Приблизил фотографию, стал внимательно рассматривать слова, написанные Алёшей. Ничего экстраординарного не заметил. Потом перелистнул на другую фотографию, обратную сторону записки. Счёт из ресторана. Что-то в нём было не то… Может, дата? Воловских говорил: «Накануне». Нет, день правильный. И час вполне соответствует – без десяти восемь, ранний вечер. Воловских ещё сказал, что они «немного покушали». Ах, ну вот и странность нашлась. Чутьё не подвело: счёт явно чужой. Даже если они не «немного» поели, а нормально, всё равно количество заказанных блюд и напитков никак не соответствовало двум людям – трапезничало, судя по счёту, человек десять, а то и больше. И сумма к оплате соответствующая.

Белкин, благо уже держал телефон в руках, мгновенно переключился на телефонную книжку и немного прокрутил вниз до буквы «В». От звонка Воловских его уберегло только то, что поезд в эту секунду ехал на максимальной скорости, шум стоял изряднейший, говорить затруднительно. А через секунду энтузиазм пропал. Звонить перехотелось начисто.

Итак, Алёша спёр чужой счёт. Зачем? Почему? Случайно или намеренно? Или Воловских вновь соврал, и их за столом сидело не двое, а больше? Но тогда кто те другие? Очередная загадка. Что мог бы ответить старик? Ничего вразумительного, естественно. Заохает, запричитает. Или будет, как зеркало, отражать его, Белкина, мысли и слова.

Очередная загадка. До крайности надоело.

Белкин направлялся на работу. От «Василеостровской» до факультета пешком чуть ближе, метров на триста, но если он ехал из дома, от «Международной», получались две пересадки на метро (новую станцию с переходом всё обещают, но строить не начнут, вероятно, никогда). Поэтому он всегда выходил на «Адмиралтейской» – до неё можно доехать по прямой. В холодное время прогулка по Дворцовому никакой радости не приносит, конечно, туристические красоты с детства приелись и не утешают, но пока тепло и даже солнце, и…

Бессмысленно это с кем-либо обсуждать. Фарида шепчет: распутаешь. Но смогу ли? Если всерьёз говорить. Всё как-то осложняется изо дня в день.

Вышел на «Адмиралтейской» (не уехал, задумавшись, дальше – уже достижение!), злобно сунув телефон в карман. Он тут же завибрировал: звонок. Белкин панически вздрогнул, но обошлось: всего лишь позвонила Лина Петровна, напомнила, что сегодня кафедра. За время разговора поток стремящихся наверх иссяк. Поезд в другую сторону ещё не подъезжал, и на эскалатор Белкин вступил в гордом одиночестве, что позволило ему с лёгким матерком вслух громко выдохнуть.

– От всей души сочувствую вам, Борис Павлович, – вдруг раздался смутно знакомый голос сзади.

Белкин испугался до чрезвычайности. Обернулся – сразу за ним стоял Александр Фигнер в неизменном чёрном костюме.

– Утро доброе. Я Фигнер, помните?

«Забудешь тебя», – мрачно подумал Белкин. Но вместо ответа скептически поднял брови, дескать, ну-ну, и дальше что?

– Знаете, Борис Павлович, – продолжил Фигнер, – вы, конечно, по Ветхому Завету специалист, но я бы хотел вам кое-что напомнить из Нового.

Философ молча смотрел на Самуиловича, оставаясь ступенькой выше и не намереваясь спускаться. Фигнер тоже не изъявлял желания поравняться с Белкиным.

– Помните, у Луки написано, что Христос велел одному из своих учеников: «Следуй за мной»? А тот ответил, позволь, мол, Господи, похоронить отца.

Белкину хотелось заметить, что он помнит не только про мёртвых, которые должны хоронить своих мертвецов, но и то, что об этом писал как Лука, так и Матфей. Однако не стал открывать рот. А Фигнер как ни в чём не бывало продолжал:

– Мне вот кажется, что вы живы, Борис Павлович. И не то чтобы вам нужно идти и благовествовать – хотя, учитывая род ваших занятий, почему нет, – но уж в любом случае вам не стоит тратить себя на тех, кто не отмечен тем же, чем отмечены вы. О чём я только что вам сказал.

Первый эскалатор постепенно кончался – дальше нужно было пройти по промежуточному вестибюлю и встать на второй.

– У Луки ещё написано о том, что озирающийся назад не благонадёжен для Царства Божьего. Помните?

Белкин всё помнил. Но по-прежнему молчал. Они зашагали по вестибюлю. Белкин праздно обнаружил, что существенно выше и стройнее своего собеседника, что его иррационально обрадовало.

– А у Матфея, – обнаружил верные познания Фигнер, – помните, что за этими словами последовало?

Белкин качнул головой.

– Жаль, но неважно, к тому же вы всегда можете вернуться к тем стихам, – улыбнулся Александр Самуилович. – Я пойду, до свидания!

Но не ушёл, а напротив – даже чуть ближе наклонился к нему на ходу:

– И кстати, счастливо вам оставаться, а я в отпуск улетаю завтра.

– Куда? – на автомате зачем-то спросил Белкин.

– В Сирью, – как-то странно, одними губами, ответил его спутник, – развеяться.

После чего мгновенно ускорился и первым оказался на втором эскалаторе. Когда сам Белкин добрался до автоматической лестницы и поднял глаза к зияющему где-то далеко-высоко выходу, на эскалаторе никого не было.

«Или он в Севилью сказал?..» – подумалось.

Сзади накатила толпа.

На улице Белкин снова вытащил телефон и позвонил в деканат.

– Лина Петровна, у нас же на кафедре есть Священное Писание?

Обычно он на лекции приносил Библию с собой, но сегодня она ему была, по идее, не нужна – нынешние занятия христианства вообще не касались.

– Да, Борис Павлович, вам подготовить к лекции?

– Вы могли бы мне вслух прочесть кусочек? Мне бы прямо сейчас, очень нужно.

– Конечно, что и где посмотреть?

– Евангелие от Матфея, восьмая глава.

– Минуту… Открыла. Что там?

– Я не помню номер стиха… Посмотрите, где там Иисус говорит о мёртвых и их мертвецах?

– Да… Двадцать первый стих. «Другой же из учеников Его сказал Ему: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего». Двадцать второй стих. «Но Иисус сказал ему: иди за Мною, и предоставь мёртвым погребать своих мертвецов». Это то, что нужно?

– Отлично. А дальше?

– Двадцать третий. «И когда вошёл Он в лодку, за Ним последовали ученики Его». Двадцать четвёртый. «И вот, сделалось великое волнение на море, так что лодка покрывалась волнами; а Он спал». Двадцать пятый. «Тогда ученики Его, подойдя к Нему, разбудили Его и сказали: Господи! спаси нас, погибаем». Двадцать шестой. «И говорит им: что вы так боязливы, маловерные?» Достаточно? Борис Павлович? Борис Павлович?

– Да? Ох, простите, Линочка Петровна…

– Читать дальше?

– Ради Бога простите. Достаточно. Извините.

– Да что вы извиняетесь?

– Я задумался, а вы старались…

– Так это же хорошо, что задумались, думать – ваша работа.

– Да, наверное… До скорого, я приду минут через пятнадцать. Извините ещё раз, Лина Петровна…

Он закончил разговор, одновременно кладя телефон в карман и чуть не падая в обморок от очередного открытия: снова Лина. Опять!!! Она-то каким боком к истории Алёши примешана? Неужели?

И вдруг он успокоился.

И выпрямился.

И даже приосанился.

И зашагал бодрее.

Стало ясно: дело – бесперспективно. История, любая история, не может иметь финала. Она всегда неисчерпаема, работает по принципу бесконечного ряда домино, а может, коготка, который увязает, но ни в коем случае не по принципу верёвочки, которая вьётся, но конец будет. Не будет конца. Верёвочка, как Вселенная, безгранична и всё время расширяется, то есть удлиняется, и в результате обязательно приведёт Белкина, например, к собственным родителям. Или к главе городского округа Большого Камня. Или к митрополиту Смоленскому и Дорогобужскому. Что это будет значить? Ровным счётом ничего.

Нерадивый Христов ученик хотел похоронить отца, который, конечно же, на тот момент не умер. Ученик намеревался вернуться в дом к старику-отцу и дождаться, пока тот мирно отойдёт. Но он, ученик, был избран. Как раз о том и говорил Иисус. Мёртвые не могут никого хоронить, конечно же. Мёртвыми Он назвал тех, кто не с Ним.

Невозможно помыслить о сравнении себя с Христом. И с Его учеником. Но Белкин совершенно точно не может и не будет хоронить Алексея Андреева, какую бы симпатию он к нему ни питал. И заниматься Владимиром Воловских, который формально жив, он тоже не может, хоть бы тот назначил ему ежемесячную зарплату. Белкин сделал всё, что смог, и он, в отличие от старика, жив по-настоящему, а не формально.

Тайны в самом деле копятся с невероятной скоростью. То, что Белкин разгадал пароль от андреевского ноутбука, – подлинное чудо. Но это случайность, Элохим, мы же понимаем. Точнее, не случайность, а Твоя милость. Кое-что удалось выяснить, кое о чём догадаться. Многое из узнанного действительно важно – по крайней мере, для Воловских. Но дальнейшая работа превратится в драку ради драки. Какая разница, украл ли Алексей чужой счёт из ресторана, случайно прихватил, или старик соврал, а их было там тринадцать человек? Что изменится, если мы внезапно выясним, с какой целью он подарил учительнице старую брошюрку? Положа руку на сердце, имеет ли сейчас значение причина, по которой бедный Алёша в припадке тоскливого полубезумия придумал себе близнеца Близнецова и написал за него несколько стишков? И откуда он выкопал эту фамилию? Ответы узнать страшно любопытно, но любопытство бессмысленно, бесцельно, выхолощенно, оно ни к чему не ведёт.

Если бы Алексей исчез в Петербурге – существовала бы надежда, что он найдётся. Либо он сам, либо его останки. Оставалась бы надежда. Микроскопическая. Но на что надеяться исчезнувшему в ночном египетском море? Точнее, на что надеяться тем, кто его ищет?

То, что «все лгут», – полбеды.

Каждый думает только о себе. Непереносимо.

И Алёша ничем от них не отличался – иначе бы и вёл себя со всеми по-другому. Фарида, несомненно, попала в цель: он не мог быть таким хорошим. Он действительно был так себе. Просто его окружали совсем слепые люди, которые даже не замечали, что он невнимателен, не особо воспитан и очень эгоистичен. Хотя, конечно, все замечали, что он – серая мышка. Но разве это про Алёшу? Это про них. Таким образом все пытались намекнуть на свою исключительность. За счёт Алёши, благо он не ответит. И он отражается в тех, кто рассказывает мне о нём, как в кривых зеркалах. Не потому, что они хотели бы нарочно как-то его исказить, а просто потому, что поверхность отражения изогнута их собственной природой.

Велика, велика вероятность, что он исчез именно там, в ночном море. Но возможно ли отыскать в нём маленького человека усилиями ещё пары маленьких людей, если целый пропавший самолёт не могут найти тщаниями нескольких государств? Никоим образом.

И нельзя найти движущие силы. Алёша вполне мог войти в море, как вошли в лодку ученики Христовы – вслед за Учителем. Но кто тогда учитель Алексея?

Ни за одним вопросом нет ответа. Это как в детстве на математике – сначала учили, что делить на ноль нельзя. Просто нельзя. Через год-другой оказалось, что не то чтобы нельзя; можно, но бессмысленно. Потому что решения нет. После знака «равно» – пустота и темнота. А ещё позже выяснилось, что и решение есть; впрочем, только для одного случая: когда делишь ноль на ноль. Но и тогда задавай этот вопрос, не задавай – а ответа не будет, потому что он: неопределённость. Что угодно. Любой ответ окажется правильным, но это не будет значить ничего. Так и я, деля свою сегодняшнюю ночь на ту последнюю Алёшину, получаю опять неопределённость. Любой ответ может подойти, но никогда не будет он ни единственным, ни окончательным. Ну и кому он нужен?

Контуры действительности размываются, всё покрывает белый шум.

Темно.

Темно и гулко.

И чуть тревожно.

Никто не отражается в воде. Нет никого.

Всё, всё вокруг безвидно и тщетно, и мрак над пропастью.

Девятнадцатое

Другой так же стоит сейчас перед раскрытым окном. Смотрит в быстро густеющие с той стороны сумерки. Он видит: огромное море, крошечный человек, частица вечернего пейзажа на ещё хранящем солнечный жар пляжном песке, – и я, запутанный с ним волею судеб, вижу. Стой – с той стороны подступающей тьмы слышу я. Мироздание здесь неподвижно, прозрачно и отчётливо, как под резцом гравёра.

Прежде оконные створки раскрывались наружу, и мир был другим. Прежде книга и день писались от руки – неприметно растут тени в комнате; продвигается по листу чернильный след, заполняя собой всё странное пространство от края до края; песчинка, лёгкая, как пушинка, падает к песчинке в колбе часов; верный пёс и большая кошка, свернувшись, дремлют у ног, – где я видел такую картину летнего вечера? Прежде день человеческий был рукописью, и каждая книга – медленным сокровищем, что берегли и читали в семье поколение за поколением. Прежде я рос ребёнком и искренне удивлялся тому, сколь бесконечны протянутые вдаль вокруг меня прошлое и будущее.

А потом начинается что-то вроде биографии. Хотя уж какая тут биография – смешок один, три строчки нонпарелью. Но… А что если нам чуть иначе взглянуть? – у биографии, как и у, скажем, географии, есть не только внешние длина с шириною, но и внутренняя глубина: вот сидит, например, человек дома месяц, в единственной своей координате, выбираясь раз в неделю до ближайшего магазина, и для стороннего взгляда всё домашнее время его – просто лакуна, ничто, меньше чем пустота; но для него самого, может статься, дни эти окажутся самыми важными, самыми подлинными во всей его долгой или короткой, какой бы она ни оказалась, жизни – от самого раннего, робкими проблесками данного прошлого до самого последнего, едва мерцающего в наступившей темноте будущего его.

Близнецов, большой любитель экзотики, утверждал, что вся наша жизнь – это разворачивающаяся от эпохи к эпохе рэнга. Был в средневековой японской поэзии такой любопытный жанр коллективного творчества. Один мастер складывал начальную строфу-трёхстишие. Другой дописывал к ней своё двустишие – так, чтобы вместе они составляли цельную по смыслу строфу из пяти стихов. Затем третий (или опять первый, если дело ограничивалось диалогом двух поэтов) писал новое трёхстишие, связанное по смыслу теперь с двустишием второго. Следующий опять сочинял двустишие, связанное с трёхстишием предыдущего, и так далее, далее, да… Традиционная для японцев лаконичность каждого отдельного фрагмента вместе с неожиданными поворотами, сменой ракурса от строфы к строфе позволяла зайти сколь угодно далеко по отношению к изначальной теме. Так вот, наш добрый друг считал, что рэнга, цепочка нанизанных строф, – прекрасная метафора для всей разворачивающейся во времени человеческой культуры. В которой мы, наследуя, а затем и оставляя наследство, участвуем – подозреваем мы о собственном участии или нет.

Прошлое и будущее сходятся не в точке настоящего, а где угодно. Потому что нет точки настоящего, потому что всякое облачко времени пересекается с любым другим, и никакое одно не выделено из целого, не выделено ничем – кроме границ нашего физического зрения. Всё время – единый, огромный, прозрачный, антрацитовый шар, в котором мириады искорок движутся во все мыслимые и немыслимые стороны по установленным для них линиям. Но мы знаем, что теперь, теперь, когда всё ясно нам обоим, мы вольны повернуть куда угодно.

Однако движение «к» всегда есть и движение «от». И поэтому культура, и человек, и жизнь разворачиваются, но одновременно и сворачиваются. Рождение есть умирание есть рождение. Где всё, что можем мы обозреть, до чего сможем дотянуться – одна бесконечная рэнга.

Тысячелетия назад, когда человек превратился в меру всех вещей, став мерилом истины и лжи, мы были совсем другими, хотя это мы – не более чем кокетство, какие тут могут быть мы? Что от нас осталось? Разве что хромосомный набор да наличие высшей нервной деятельности. Что, кроме физиологии, объединяет меня, стоящего в нынешний час на вершине, с каким-нибудь древним греком, не говоря о кроманьонцах? Человек научился лгать. Человек научился скрывать ложь. Человек научился выдавать ложь за правду. Человек научился не отличать ложь от истины. Так кто же теперь мера всех вещей? Протагор, ты мёртв!

Впрочем, кое-что ещё осталось. Рука, качающая колыбель. Колыбели, конечно, тоже очень сильно видоизменились, но их суть от века одна: младенец спит, а мать следит за его сном – либо бережёт, либо убаюкивает.

Это, конечно, если мать, так сказать, имеется.

Так выходит, что мы всё время во что-то впутаны, ввязаны, включены в какие-то собственные и чужие списки и ведомости, в границы установленных правил и регламентов, в тесноту причинно-следственных и кредитно-долговых отношений, в мелкое, суетливое – как на ускоренной перемотке – мельтешение. Только два опыта остаются, которые человек всегда переживает в одиночестве. Которые невозможно разделить с кем бы то ни было – сновидение и умирание. Всё остальное, что мы полагаем нашим, всегда разделено с другими.

Однако во всей немыслимо разросшейся сети связей – парадоксальным образом – все мы, непрестанно сообщаясь друг с другом в тесноте, темноте и обиде настоящего, прижатые пространством и временем один к другому, как в салоне маршрутки или в утреннем метро, в действительности все мы разделены расстояниями, которые не измерить и в световых годах.

И мёд её вкус, и полынь – тайной этой свободы. Потому что мы навсегда снаружи один от другого, каждый надёжно укрыт от любых, и самых близких, гостей. Взыскующий меня, как бы далеко, долго и внимательно он ко мне ни шёл, обнаружит в воображаемых комнатах моего дома лишь образы меня, археологические черепки чужих голосов обо мне, ссылки на них, репосты ссылок, комментарии к репостам… До какого бы предела он ни добрался, но и в самом конце любых концов ничто не откроет ему первоисточника. То, что он найдёт на месте меня, – лишь восковая фигура. И всё бы оно ничего – да ведь и мне ровно так же никогда не пробраться к другому сквозь все неисчислимые скорлупки человеческой матрёшки. Ни к кому – даже к отцу. Даже к маме.

Может быть, ты приснишься мне ещё один раз? Привидишься? Я так часто думал о тебе, что врос в тебя, запутался с тобой, мне действительно сложно отделить зёрна от зёрен. Или плевелы от плевел: как составные части наших жизней ни назови, они окажутся одинаковыми по своей ценности, как раз поэтому, возможно, мы и слились навсегда, хоть ты этого даже не заподозришь. Я усну, ты придёшь, и всё встанет на свои подлинные места.

Но что ты мне скажешь? Вероятнее всего, ничего. Впрочем, нет, всё не так. Слово твоё прозвучать могло бы, но я в скудоумии своём и духовной слабости не могу его представить. А значит, в моей картине мира говорить придётся мне. Лучше всего было бы, конечно, промолчать, но, увидев тебя хотя бы и во сне, я не смогу удержаться.

Я замыслил сочинить всю эту историю в ту минуту, когда брёл под лёгким одеялом по ночной пустыне, оставив за спиной пограничный пункт между ещё-усталостью и уже-сном, когда в расшитом небесной механикой таком глубоком здесь небе вдруг разглядел третий опыт одиночества для человека, тот опыт, что сродни сновидению и умиранию, – творение. Сочинение. Письмо. Тем-то ведь и хорош дневник, что позволяет воображению вписать в собственную жизнь даже самую невероятную историю. И вот, представилось мне: я вдруг исчез; искали меня и не нашли; но – отсутствующий там, в будущем, меж ними – я тем самым смог заглянуть в развёрнутые к нашему прошлому взгляды-зеркала тех, с кем был близок, кто был когда-то дорог и долог в пролетевшие юркими птицами годы жизни моей. Их прошлое и будущее, да и они сами, оказываясь в моей воле податливыми, как воск, будут теперь такими, какими я их написал. Сотканные из алфавита нашего и грамматики Мнемозины свидетели, их плоть, облик, речь, их дни и ночи я сохранял в облаке, доступном лишь мне одному. Я смотрел на себя их глазами и видел разное. Кто-то и ещё остался за их спинами, сгустки тьмы, заготовки человека – персонажи, коим не нашлось у меня имени и лица. Те, кто пока ждёт своего времени, своего внимательного и верного им взгляда.

И лишь одно маленькое зеркало не отражает ничего – то, которое восемь лет назад, такой же глубокой ночью, я сам завесил чёрным платком небытия.

Так кому же – тебе ли, огромное, безвидное море ночное, впадающее в ночное небо? тебе ли, глядящему с той стороны листа на крошечного человека, стоящего на вершине? – скажу я в нагорной, пустынной своей исповеди о том, как хотелось бы, конечно, бросить всё и остаться, то есть уехать куда-нибудь в окраинные земли ойкумены, чжурчжэни, где живут ойраты и прочие иркуты. О том, как проходишь, и никто тебя не узнаёт. И как ужасно хочется сейчас мороженого – такого слегка подтаявшего, большого куска мягкого пломбира, в вазочке и с домашним вареньем.

И как воображение, преображение, пробуждение, что там, не разобрать, рисует ночную акварельку: над тёмным спокойным морем кружит низко белая чайка. Прохладная вода касается ступней – и отступает, открывая мокрый песок для другого шага. И накатывает опять, сглаживая неглубокий след.

Content

Григорий Аросев, Евгений Кремчуков
Деление на ночь

Часть первая. Дневник путешествия в август

Первое

Вначале

Второе

Имена

Третье

И воззвал

Четвёртое

В пустыне

Пятое

Приглашение

Слова

Часть вторая. Поручение

Проповедник

Шестое

Запись кончалась на Стрелке, с рассветом. В поисках Сифа

Седьмое

День рождения в июне

Восьмое

Нуар

Девятое

Ребёночек

Десятое

Сумасшедший

Одиннадцатое

Начало

Часть третья. Ложь

Двенадцатое

Дурное дело

Тринадцатое

Птицы

Четырнадцатое

Год одиннадцатый

Пятнадцатое

Конверт между книгами

Шестнадцатое

Воскресенье

Семнадцатое

Недоверие американца

Восемнадцатое

Озирающийся не благонадёжен

Девятнадцатое