Генри Киссинджер

Годы в Белом доме. Том 2

Henry A. Kissinger

WHITE HOUSE YEARS

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK), Ltd.

Фотоматериалы предоставлены фотоагентством «ООО Галло Имиджес РУС» (Getty Images).

© Henry A. Kissinger, 1979

© Перевод. В. Верченко, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Часть первая

1971 год

I

Американо-советские отношения: прорыв на двух фронтах

Во время короткого промежутка затишья Андрей Андреевич Громыко прибыл в Вашингтон в октябре 1970 года, и Ричард Никсон имел первую встречу в качестве президента с советским руководителем. Кризисы Сьенфуэгоса и Иордании были позади. Переговоры по договору об ОСВ было запланировано возобновить 2 ноября, переговоры по Берлину были начаты снова, и, несмотря на советский обман на Кубе и Ближнем Востоке, ставшая почти идефикс одержимость Никсона встречей на высшем уровне в Москве не спадала. В А. А. Громыко мы встретили искусного мастера, министра иностранных дел, который формировал политику для политбюро, не имевшего значительного опыта в знании внешнего мира, и который должен был управлять международными делами сверхдержавы из бюрократических джунглей, имея в качестве единственной силовой базы в них свою собственную компетенцию. Он был из числа выживших. Он пережил сталинский период, эпоху Молотова в Министерстве иностранных дел и изменчивую, как «американские горки», хрущевскую дипломатию. Ему было всего 34 года, когда его сделали послом в Соединенных Штатах Америки в 1943 году. Он был министром иностранных дел с 1957 года, когда сменил Дмитрия Трофимовича Шепилова после короткого пребывания на посту постоянного представителя в Организации Объединенных Наций с 1946 по 1949 год. В Овальном кабинете он встречался с Франклином Рузвельтом и каждым американским президентом после него.

Цена выживания включала пребывание в роли объекта для грубых шуток любого, кто занимал пост высшего советского руководителя. Хрущев и Брежнев в этом плане не отличались друг от друга. Хрущев однажды хвастался перед иностранным гостем, что, если Громыко прикажут сесть на брус льда со спущенными брюками, он это сделает без вопросов, пока ему не прикажут прекратить. Юмор Брежнева, хотя и не такой грубый, был в том же роде. Никто из них не ставил под сомнение, что одной из главных заслуг Громыко была буквальная преданность выполнению приказа в качестве гибкого инструмента деспотичной власти.

Лицо Громыко всегда расплывалось в улыбке, когда он становился объектом такой жестокой шутки. Только глаза оставались настороженными и слегка меланхоличными, как у гончего пса, который терпел необъяснимые прихоти своего хозяина и подчинял их своей собственной воле. Через все это Громыко пронес замкнутый вид своего рода достоинства. Он был преданным и сговорчивым, но не подобострастным. И непременно цель всегда достигалась там, где его компетенция определяла ход дискуссии. Он стал незаменимым движителем советской внешней политики, превосходным советским дипломатом, хорошо проинформированным, уверенным в себе и неуступчивым. Он никогда не приступал к переговорам, не изучив предмет обсуждения. Вначале он мало что знал о стратегических вооружениях, но изучил их настолько хорошо, что мог, в конечном счете, проводить затяжные боевые действия даже по самым незначительным вопросам. На самом деле для Громыко не было незначительных вопросов; каждый пункт продавливался с бесстрастным упорством, разрушая все разделительные линии и позволяя ему проталкивать то, что никогда не приняли бы за что-то существенное. Он однажды заставил меня вести дискуссию целый день о том, как подсчитывать количество советских ракет, которые не имеют никакого отношения ни к одному известному типу советских ракет или программ. Это было, по сути, с технической точки зрения абсурдом, хотя с точки зрения логики абсолютно безупречно. Это был доводящий до сумасшествия теоретический аспект, фактически не имевший никакого смысла, но, если его затронуть, он должен быть исследован на предмет подводных камней. (На этот раз обошлось без них. Вопрос был снят с переговоров на следующем заседании.) В другой раз Громыко заявил, что каждый из новых запланированных стратегических бомбардировщиков Соединенных Штатов, В-1, должен учитываться как три стратегических вооружения в общем подсчете на переговорах по ОСВ. Когда его спросили, почему, он задумался, а затем заявил, что он быстрее и появится над СССР раньше В-52. Представлять скорость в качестве стратегического критерия было совершенно новой идеей. Громыко был в замешательстве, когда ему объяснили, что В-1 был намного тихоходнее, чем ракеты, которые считаются только поштучно. В итоге он отказался от такого рода аргументации, сделав великодушный жест, но все же умудрился представить это как ценную уступку, за которую ему что-то полагается.

Обычно Громыко знал все нюансы предмета; это было равноценно самоубийству – вести с ним переговоры, без записей и не владея вопросами обсуждения. Он был неутомим и невозмутим. Когда он выходил из себя, всем было известно, что это тщательно спланировано. Довольно любопытно, но это снимало злость и напряженность. Его выходка никогда не носила характер личного выпада. У него была исключительная память, дававшая ему возможность накапливать каждую уступку, какой бы крохотной она ни была, которую, по его мнению, мы делали, – или даже просто намекали. Потом она становилась бы стартовой позицией на следующем раунде переговоров. Громыко не верил в гениальные ходы или значительные маневры. Присущая ему внутренняя осторожность и внутренняя политика Москвы не позволяли в это верить. До того как подняться в состав политбюро в 1973 году, он был исполнителем, а не творцом политики. После этого он стал намного влиятельнее и заметно увереннее в себе; ближе к концу моего пребывания на своем посту он, не задумываясь, даже станет поправлять Брежнева, если будет считать, что его шеф сбился с установленного пути.

Метод переговоров Громыко становился почти стереотипом. Он казался отражением национального характера и русской истории. Как Россия расширялась на протяжении столетий, постепенно заполоняя территории на плоской равнине, окружающей первоначальное Великое княжество Московское, так и Громыко предпочитал устойчивое давление смелому ходу. Он кропотливо накапливал минимальные достижения, пока они не превращались в важное отличие. Он рассчитывал на нетерпеливость своего партнера по переговорам, чтобы заполучить преимущество, которое никаким другим способом приобрести не мог бы. Он придерживал собственные уступки, по возможности, до самого последнего момента, почти всегда ближе к самому концу последнего запланированного заседания переговоров. Не было смысла тратить их попусту, как представляется, так он размышлял, пока имелась малейшая вероятность того, что противная сторона может уступить раньше. Ведя переговоры с неопытными переговорщиками, – а в сравнении с Громыко большинство переговорщиков были неопытными, – использовать такую технику было чрезвычайно эффективно. Когда, однако, кто-то это усваивал, то такая тактика оказывалась обреченной на провал. В конечном счете, становилось ясно, что, если можно охранить свое самообладание на достаточно долгое время, то Громыко раскроет, что у него в загашнике гораздо больше, чем был готов в этом признаться.

Если это было возможно, то Громыко даже само начало переговоров пытался выторговывать. Имеется в виду, что он уже требует уступок в качестве платы только за то, чтобы сесть за стол переговоров. А после этого начинает пытаться измотать своего противника за этим столом бесконечными пререканиями по поводу «общих принципов». Как только они согласованы, он будет пытаться повторно разбирать этот вопрос, уже пререкаясь по поводу проведения его в жизнь. Предварительные договоренности, таким образом, зачастую имеют тенденцию рассыпаться в ходе толкования их значения. Что бы ни говорил неодобрительно Громыко об увязках в принципе, он свято верил во взаимную увязку друг с другом каждой детали переговоров. Он предлагал каждую уступку в зависимости от ситуации, какого-либо продвижения по какой-то другой теме. И только после того как этот тяжелый процесс продемонстрирует ему, – а может быть, что важнее всего, его начальникам, – что лимон уже выжат настолько, что сделался совершенно сухим, Громыко станет продвигаться к решению вопроса, часто весьма и весьма быстро.

А затем берет верх внутренняя подозрительность, осложненная врожденной ненадежностью самой системы и бюрократической структуры, в которой он жил. Только раз этот мастер переговоров выдаст какие-то свои эмоции – на последней стадии переговоров, после того как соглашение, по сути, завершено. Тогда Громыко, судя по всему, оказывается во власти беспричинного страха, вызванного тем, что его партнер по переговорам совершит в последний момент некий трюк и обманет его. Он спешит с подписанием – показывая, что огромная напряженность прошедших месяцев и лет все-таки сказывается на его самообладании. Или, не исключено, он опасается злословия своих коллег, если сложное принятие решений оказывается напрасным. Прежние издевки в таком случае становились бы парадоксальным отражением полного отсутствия уверенности в себе, страхом быть обманутым в итоге, несмотря на самые неимоверные усилия.

Несомненно, стиль Громыко выработал благодаря советской системе. Он был слишком опытным, чтобы не знать, что какие-то предложения, которые он выдвигал, нереализуемы, даже при его упорной настойчивости. Но, вероятнее всего, он мог бы убедить своих начальников, а позже своих коллег по политбюро, только благодаря череде затянувшихся тупиков. Большая гибкость, возможно, представлялась подозрительной, подобно идеологической нечистоплотности или простой мягкотелости.

Каждый участник переговоров должен решить, в какой момент предельно допустимая выгода не стоит утраты доверия, вызванной всякими проволочками и мелкими затягиваниями, что уже фактически становится равнозначно бесчестному поведению. Непрофессионалы думают о великих дипломатах как о хитроумных людях; но умный дипломат понимает, что не может позволить обманывать своего партнера по переговорам. В конечном счете, репутация надежности и честности является важным качеством. Те же самые участники переговоров встречаются снова и снова; их способность работать друг с другом подрывается, если дипломат получает репутацию уклончивого или двуличного человека. Но в советской системе отсутствует поощрение за дальновидную сдержанность. Посему Громыко, как правило, действует, выторговывая уступки по мелочам, требуя при этом за свои минимальные изменения в позиции как можно более высокую цену. Он предпочитает бизнес не оптом, а в розницу – меньше риска. Для Громыко каждые переговоры были табула раса, некоей «чистой доской», когда все начиналось как бы заново. Все начиналось так, как будто не было никакой предыстории, и не устанавливалось никаких требований, никаких обязательств на будущее. Доверие, если оно вообще что-то значило, зависело от баланса интересов, который должен был определяться с нуля на каждых переговорах.

После 1973 года причина моих попыток удержать Москву от ближневосточных переговоров была частично геополитической, а частично заключалась в советском стиле ведения переговоров. Я был убежден в том, что прогресс в ближневосточной дипломатии зависел от подвижности, от сохранения позиций сторон сравнительно открытыми до тех пор, пока эти страны изучали не только правовые, но и психологические значения сказанного. Но я знаю, что Громыко, будь он вовлечен в это дело, предложил бы некий документ с бесконечными юридическими статьями, а затем педантично прорабатывал бы их одну за другой. Даже при советской доброй воле (которую я не принимал как саму собой разумеющуюся) это была дорога в тупик, к ветированию самых радикальных элементов, а следовательно, к взрыву, в конечном счете.

Порой тактика Громыко оставляла неприятное впечатление. Временами он – или те, кто принимал политические решения, – переигрывали сами себя. Абсолютный отказ пойти на риск, желание заполучить любую выгоду из переговоров привели к тому, как я уже продемонстрировал, что советские руководители упустили возможность проведения встречи на высшем уровне в 1970 году, когда наши переговорные позиции были слабыми, или в 1971 году до нашего объявления о пекинском саммите. Если бы Советы ответили в 1970 году, они, по крайней мере, осложнили бы реализацию нашей китайской инициативы и помешали бы нашей свободе маневра на Ближнем Востоке. Если бы Кремль прекратил свою игру в кошки-мышки в связи со встречей на высшем уровне весной 1971 года и объявил дату, его переговорные позиции значительно усилились бы. Наши многолетние критики и некоторые кремленологи возложили бы вину за любой тупик на переговорах с Москвой на наши шаги в направлении Пекина. А продолжив прессовать нас, Кремль по собственной оплошности предоставил полную свободу нашей дипломатии двигаться в направлении как Пекина, так и Москвы.

В то же время Громыко мне все больше нравился, и я стал даже уважать его. В рамках своей системы, которую представлял, он был честен. Он был человеком слова. Бывало очень трудно убедить его согласиться с чем-то, но он всегда придерживался согласованных с ним условий – или в случае необходимости изменения курса делал это с видимым смущением. Несмотря на его мрачный вид, он обладал прекрасным чувством юмора, хотя американский стиль острословия на первых порах ему не давался. Мы встретились в первый раз на приеме, устроенном президентом для глав делегаций в Организации Объединенных Наций в сентябре 1969 года. Громыко подошел ко мне и сказал: «Вы просто вылитый Генри Киссинджер». Я ответил: «Вы просто вылитый Ричард Никсон». Ему понадобилось несколько секунд на реакцию, особенно если учесть, что сопровождающие его лица не спешили улыбаться, пока он не дал отмашки. Через год он уже обрел свой стиль. Когда мы обсуждали с ним, через какой вход он должен пройти в Белый дом на встречу с Никсоном, Громыко сказал, что ему без разницы: охранники отдадут ему честь и пропустят его через любой вход, у которого он появится, кто может остановить президента? Чтобы убедиться в том, что все – особенно его коллеги – поняли, что это была шутка, он рассмеялся от души смехом, похожим на смех уличного Санта-Клауса.

Во время московского саммита 1972 года наши ксерокопировальные приборы сломались. Зная о репутации оруэлловской вездесущности КГБ, я спросил Громыко на встрече в Кремле в нарядном Екатерининском зале, не может ли он сделать несколько копий для нас, если мы протянем некоторые документы прямо к люстрам. Громыко ответил, не задумываясь ни на секунду, что, к сожалению, камеры были установлены еще царями, они годились для фотографирования людей, но не документов.

Его любимой словесной эквилибристикой было двойное или даже четверное отрицание. «Не исключено» для него было убедительным подтверждением согласия. Когда дела шли плохо, его лицо приобретало такой вид жалобного уныния, что так и тянуло в порыве сострадания ему уступить. Но более всего он бывал упорным в отношении любого курса, которым шел, используя любой аргумент, который у него находился под рукой. Однажды мы спорили вокруг двух сравнительно незначительных параграфов одного документа. Громыко настаивал громогласно, что параграфы – все параграфы – должны составляться как крещендо, то есть все время повышаясь, как бы кричать вплоть до кульминационного последнего предложения. Дав ему возможность выиграть по этому пункту, я столкнулся с ним с аналогичным аргументом по следующему параграфу. Громыко сухо ответил, что некоторые параграфы должны формулироваться в диминуэндо, то есть с понижением силы звучания, как бы шептать. Я дал ему шанс. Он не смог заполучить их оба. Он предпочел крещендо в обоих параграфах.

Без всякого сомнения, Громыко был одним из способнейших дипломатов, с которыми я имел дело. В какой-то период он одновременно вел переговоры по ограничению стратегических вооружений, предупреждению возникновения случайной войны, Берлину, торговле и множеству других менее значимых соглашений. Он показал себя высококвалифицированным, терпеливым и дисциплинированным переговорщиком. Он владел всеми этими темами, но не владел большим даром предвидения и не предлагал какую-то убедительную модель мирового порядка, однако этого не делала и система, которую он представлял. В его предназначение или в концепцию его собственной роли не входило ставить главные вопросы. Да он и не выжил бы так долго, если бы это делал. Чжоу Эньлай, обладая чувством культурного превосходства представителя древней цивилизации, смягчал острые углы идеологической враждебности, используя легкость манеры общения и кажущуюся непринужденной способность проникать в самую суть проблемы. Громыко как представителю страны, которая никогда не господствовала, кроме как при помощи грубой силы, не хватало этой уверенности в себе. Он должен был проверять свой характер и выдержку при каждом контакте. Было довольно легко недооценить его. Его напористость бульдозера была преднамеренным методом действий, а не индикатором его тонкости и искусности. Он защищал свою страну в бурные и смутные времена; он маскировал свои слабости; он продвигался к своим целям. Он не смог достичь окончательного величия, но достиг важных целей и редко совершал ошибки, которых можно было бы избежать. Не так уж много министров иностранных дел, кому следует отдать такую дань уважения.

В октябре 1970 года я начинал свои первые шаги в общении с Громыко. Он прибыл в Вашингтон во время короткого периода надежды. После официального прекращения дела Сьенфуэгоса казалось, что советско-американские отношения улучшатся. Переговоры по Берлину и контролю над вооружениями были запланированы. Накал на Ближнем Востоке ослабевал. Казалось, что имеется согласие в принципе по времени и повестке дня встречи на высшем уровне. Хотя советский ответ 25 сентября привел к переносу саммита на 1971 год, это, с точки зрения готовности Никсона, не мешало получить выгоды от раннего оповещения до ноябрьских выборов. Никсон также хотел убедиться в том, что планирование предстоящего саммита останется в рамках канала Белого дома. Он попросил меня изучить эти возможности с Добрыниным до его встречи с Громыко и особенно обеспечить все так, чтобы не допустить, чтобы Громыко обмолвился об этом в беседе с Роджерсом, который тоже будет присутствовать. То есть, чтобы не проговориться, что мы вели обсуждение вопроса о встрече на высшем уровне с апреля, поскольку государственный секретарь узнал об этом только несколько недель назад.

Скоро стало очевидно, что подозрения и напряженность лета и осени сказались на обеих сторонах. Предварительная встреча с Добрыниным 17 октября приобрела несколько саркастически желчный характер. В дополнение к своим традиционным проповедям относительно американских ошибок он сказал, что Громыко прибыл для того, чтобы узнать о том, приняли ли мы решение занять жесткую позицию. Я сказал ему, что он увидит готовность президента изучать перспективы более счастливого будущего. Речь, с которой президент планировал выступить в Организации Объединенных Наций через несколько дней, будет составлена в примирительных тонах. Добрынин отметил, что Громыко будет готов обсуждать встречу на высшем уровне с президентом.

Перед встречей президента с Громыко я написал ему памятную записку по принципиальным вопросам. Встреча проходит, как я отмечал, в момент небывалой чувствительности в американо-советских отношениях. Нам необходимо спросить себя относительно действий Советов на Ближнем Востоке, их военной вылазки на Кубе, их продолжающегося наращивания стратегических вооружений, их политики избирательной разрядки, направленной на отделение нас от европейцев. У нас нет никаких веских доказательств относительно конкретных подходов советских руководителей, маневрирования, которое должно происходить с их стороны накануне съезда партии и распределения власти среди советского руководства. Я советовал не делать никаких попыток стравливать одну фракцию в Кремле с другой; мы не знали достаточно хорошо ситуацию, чтобы натравливать «голубей» против «ястребов». Лучшее, что мы могли бы получить из наших отношений с Советским Союзом, это соблюсти собственные интересы и дать возможность Советам определиться со своими. Пока еще рано говорить на данном этапе пребывания президента на своем посту о достижении фундаментального прогресса, но это, совершенно очевидно, несовместимо с неослабевающим давлением в пользу односторонних преимуществ и постоянных усилий использовать «горячие точки», что характерно для советской политики на современном этапе.

На встрече 22 октября между Громыко и Никсоном присутствовали Роджерс, я и Добрынин (и переводчики с обеих сторон). Громыко озвучил те же жалобы, что Добрынин обрисовал 17 октября. Никсон – частично потому, что он хотел оставить открытой возможность встречи на высшем уровне, а частично потому, что это было в его стиле, – отвел все обвинения самым обычным способом, подчеркнув важность поиска областей согласия, особенно в переговорах по ОСВ и торговле. Провели обзор ситуации на Ближнем Востоке, в вопросе о Берлине, европейской безопасности и Вьетнаме. Громыко не представил ничего нового, а Никсон подтвердил американскую позицию. На встрече обстановка была более сердечная, чем раньше, но никакого прорыва по существу.

К концу встречи, однако, Громыко поднял тему, которую с нетерпением ждал Никсон: идея проведения встречи на высшем уровне. Со своим обычным мастерством двойного отрицания Громыко допустил, что мысли президента по этому вопросу не противоречили мыслям советского руководства. Он предложил, чтобы встреча была организована в какое-то время после апреля 1971 года в Москве. Никсон ради записывающего беседу сотрудника Государственного департамента сделал вид, что расценивает эту информацию как новое для него и весьма важное предложение. Никсон согласился, что саммит в Москве станет значительным событием; действительно, тема становилась так часто объектом неверного истолкования, что решение провести саммит не должно обрушиться на неосведомленную общественность и конгресс путем утечки. Он поэтому рекомендовал как можно раньше объявить об этом. Но Громыко не был бы в течение 15 лет министром иностранных дел, если бы соглашался на что-то просто так. Он намеревался использовать перспективу встречи на высшем уровне, чтобы оказать еще большее на нас давление по делам, представляющим предмет озабоченности для Советского Союза, таким как Берлин. Он стал возражать. Он не имел в виду, что объявление о встрече на высшем уровне должно быть сделано сегодня или завтра. Он возвращается в Москву 29 октября. Вскоре после этого можно было бы согласовать время объявления между ними. Никсон, не желая продолжать обсуждать эту тему в присутствии большой группы лиц, предложил показать Громыко свое убежище в здании исполнительного управления. Там, вдали от этой группы, находившейся в Овальном кабинете, он объяснил Громыко, что все приготовления к саммиту должны проводиться между Добрыниным и мной.

На следующий день Никсон выступил с важной речью в Организации Объединенных Наций, сделав акцент на американо-советские отношения. Не преуменьшая разногласия, Никсон занял примирительную и обнадеживающую позицию, как я и сказал Добрынину перед этим. Никсон подчеркнул наши постоянные темы: что в ядерный век классический образчик использования напряженности для извлечения односторонних выгод слишком опасен, что Соединенные Штаты хотели двигаться от эры конфронтации к эре переговоров, что мы готовы к урегулированию ожидающих своего решения вопросов на основе взаимности. Москве предоставлялся выбор между конфронтацией и переговорами; сам Никсон явно предпочитал последнее.

В тот день Никсон послал меня к Добрынину, который находился в Нью-Йорке, сопровождая Громыко в Организации Объединенных Наций, чтобы сделать еще одну попытку по поводу объявления о встрече на высшем уровне. Мы хотели бы объявить о саммите 29 или 30 октября из Сан-Клементе, как я сказал Добрынину. Не надо быть большим специалистом в области американской политики, чтобы понять этот совершенно очевидный маневр, проводимый так близко к нашим выборам в конгресс. Добрынин тут же предупредил о плохой связи (удивительное заявление для сверхдержавы) и медленном принятии решений. Но, в конце концов, он смилостивился и пообещал доложить Громыко и в Москву, имея в виду ускорить ответ.

Примирительная речь Никсона в ООН тем временем была тепло принята. Газета «Крисчен сайенс монитор» 24 октября переложила бремя ответственности на Советы: «Президент констатирует неотъемлемое мышление нынешней американской дипломатии. Мы аплодируем его ответственному призыву на высоком уровне. Мы требуем от московских лидеров аналогичного ответа». «Нью-Йорк таймс» 25 октября, отметив, что мы находимся «на перепутье», сказала, что ответ Москвы на новые вопросы Никсона «содержит ответ не только на разрядку, но и на будущее мира во всем мире».

Но отношениям не суждено было улучшиться в значительной степени. Второстепенные вопросы, как представляется, возникали почти постоянно один за другим и омрачали ситуацию. Вначале два американских генерала на маленьком самолете «Бичкрафт» 21 октября заблудились в районе турецко-советской границы и приземлились на территории Советского Союза. Никто не оспаривал тот факт, что незадачливые офицеры действовали непреднамеренно. Советские руководители, однако, не только «смотрели дареному коню в зубы», но и посчитали возможным отпустить их только за наличные. Добрынину дали указание поднять вопрос об освобождении осужденного за шпионаж советского агента Игоря Иванова. Идея обменять двух генералов, не имевших ничего общего с разведкой, на осужденного шпиона вызвала одно раздражение, тем более что Добрынин знал, что Соединенные Штаты уже рассматривали возможность освобождения Иванова. Затем в ноябре литовский моряк Симас Кудирка попытался сбежать со своего советского траулера на борт катера береговой охраны США во время переговоров о рыболовстве у берегов Массачусетса. Ошеломленный командир судна береговой охраны позволил советскому моряку забраться на борт и отправил Кудирку обратно. Это привело в ярость Никсона и меня, но все закончилось задолго до того, как кто-то из высокопоставленных официальных лиц узнал об этом деле или смог как-то помешать. (Позже оказалось, что Кудирка имел законные основания просить американское гражданство. Ему позволили эмигрировать в Соединенные Штаты после личного ходатайства президента Форда о нем перед Брежневым.)

Но реальная причина советской отчужденности была в другом. Мотивация Никсона относительно раннего объявления о визите была совершенно очевидна и носила политический характер. Советы не совсем ошибались, когда считали, что время не очень подходит с точки зрения внешней политики. Политбюро не хотело встречи на высшем уровне до решения вопроса о Берлине, и оно боялось, что, если дата саммита будет согласована, то у нас не будет достаточных мотивов продолжать эти переговоры. Еще одной и, вероятно, решающей причиной колебания Советов был неурегулированный характер взаимоотношений внутри советского руководства. После того как был свергнут Хрущев в 1964 году, Советским Союзом правил триумвират в составе Брежнева, Косыгина и Подгорного. Вплоть до почти конца 1971 года все наши связи высокого уровня с Советским Союзом проходили с Косыгиным. По мере приближения съезда партии все очевиднее стало доминирование Брежнева, но мы по-прежнему исходили из того, что принимать Никсона будет премьер-министр Косыгин. Громыко не высказал возражений, когда Никсон упомянул имя Косыгина в том контексте. Пока Москва не разобралась со своими внутренними приоритетами, политбюро станет проявлять осторожность, чтобы не подвергать риску свое единство во время саммита.

В конечном счете, советское руководство по-прежнему пока еще не исчерпало все возможности по выборочной разрядке в Европе. Ослабляя напряженность в отношениях с западноевропейскими союзниками, продолжая жесткую линию в отношении нас, Москва рассчитывала поддержать раскол среди западного альянса. В той мере, в какой нас обвиняли за напряженность, НАТО могло бы быть представлено в Европе как препятствие на пути к миру, которое превратило дружбу с Соединенными Штатами скорее в источник опасности, чем безопасности. Избирательная разрядка была способом поддержки европейского нейтрализма.

Через пять дней после разговора между Никсоном и Громыко Добрынин дал мне ответ на предложение о скорейшем объявлении. Подтверждалось советское желание провести встречу на высшем уровне. Содержалось согласие с президентом в том, что саммит должен быть тщательно подготовлен. Добрынин и я должны приступить к работе по этой теме немедленно. Время визита и соответствующее оповещение о нем как часть этой подготовительной работы, разумеется, будет обсуждаться. Но 30 октября со всей очевидностью слишком рано для такого события. Советское руководство отвергает «опасения» Никсона по поводу возможности утечек. Оно убеждено, что при таком небольшом числе осведомленных лиц об обсуждении вопроса о саммите не может быть такой опасности. В такой несколько пренебрежительной манере Советы обошли заходы Никсона.

Но если советские руководители полагали, что время работает на них, то они не совсем верно рассчитали. Они не могли завершить свою германскую политику без сотрудничества с нами, потому что парламент ФРГ затянул бы ратификацию восточных договоров без урегулирования вопроса о Берлине, а мы установили такую взаимозависимость с улучшением отношений между Москвой и Вашингтоном. Несколькими неделями спустя Кремль начал понимать, что его стратегия выборочной разрядки также не срабатывает. В середине декабря 1970 года он оказался неожиданно лицом к лицу с опасностью беспорядков в собственном дворе.

Польские бунты

Народное творчество утверждает, что революции случаются тогда, когда условия становятся отчаянными. Реальная жизнь, воспринимаемая со времен Токвиля, такова, что большая часть беспорядков возникала, как раз когда условия, как представлялось, улучшались. Полностью задавленные обычно слишком деморализованы, чтобы бунтовать. Насильственные перемены более всего вероятны, когда правительства становятся очень уверенными в себе, когда население чувствует, что у него появилось какое-то пространство для маневра, и когда имеет место некоторый прогресс, который подтверждает это ожидание.

Так случилось в Польше. 7 декабря 1970 года Брандт признал новые границы с Польшей и отказался от претензий Германии на возврат территорий к востоку от линии Одер-Нейсе. Он отправился в Варшаву для подписания договора, поклонился памятнику Героям гетто в Варшаве, а также совершил трогательный исторический визит в Аушвиц. Польский партийный руководитель Владислав Гомулка подумал – правильно, – что договор с Бонном снимет постоянный кошмар польского народа относительно ирредентистских настроений Германии, направленных на воссоединение утраченных земель. Он считал – ошибочно, – что сможет использовать свою новообретенную популярность для решения хронических экономических невзгод Польши. Неэффективные в своей основной массе отрасли промышленности Польши увеличили выпуск продукции, но стали затовариваться ненужной продукцией до тех пор, пока к 1970 году их запасы не достигли в общей сложности поразительных 50 процентов валового национального продукта. Плохие урожаи два года подряд усугубили обстановку, приведя к нехватке потребительских товаров и продовольственному кризису. Безработица усилила напряженность. В начале 1970 года 200 тысяч «избыточной» рабочей силы были уволены. Эти факторы вместе взятые привели к тому, что Польша с 1966 по 1970 год имела самые слабые темпы роста реальной заработной платы во всей Восточной Европе.

13 декабря, меньше чем через неделю после подписания западногерманского договора, польский режим поднял цены на мясопродукты в общей сложности от 10 до 33 процентов. Первые признаки беспокойства проявились в Гданьске на балтийском побережье. Протесты рабочих привели к массовым беспорядкам, которые распространились на два близлежащих города – Сопот и Гдыню. К 15 декабря работники судоверфей в Гданьске пошли маршем на партийные комитеты. Два дня спустя потребовались танки для подавления волнений в порту Щецин. 18 декабря демонстрации распространились на шахтерский город Катовице. 20 декабря Гомулку сменил на посту партийного секретаря Эдвард Герек, сказавший народу, что волнения были вызваны «поспешными концепциями экономической политики», которые «мы устраним». 23 декабря польский парламент назначил Петра Ярошевича премьер-министром вместо Юзефа Циранкевича. Он немедленно приказал заморозить цены на продовольствие на два года.

Эти драматические события столкнули нас с двумя проблемами. Самая непосредственная, ставшая в центре дискуссий в американском правительстве, состояла в том, как мы могли бы реагировать в случае подавления Советами польских волнений военным путем. К сожалению, почти 30-летняя послевоенная история не оставляла сомнений в том, что у нас имелось немного возможностей для военного вмешательства, что подтверждали исследования на случай чрезвычайной ситуации. Если мы не смогли бы упредить советское подавление, то у нас было мало средств не допустить его.

В отличие от моей точки зрения во время чешского кризиса 1968 года, я был убежден, что Советы будут крайне сдержанно вести себя в плане проведения военной оккупации страны такого размера и важности, как Польша. Самым важным аспектом польских бунтов были уроки, которые Советы могли бы извлечь из них. Советская политика стремилась поощрять западноевропейский отход от Соединенных Штатов, но, поощряя активизацию национальной политики Германии, Советский Союз пробуждал аналогичные национальные тенденции в Восточной Европе. Соглашение, решающее одну из национальных внешнеполитических проблем Польши на двусторонней основе с Бонном, подталкивало польское правительство на снятие внутренних проблем на национальной основе и тем самым ставило Советский Союз лицом к лицу с центробежными тенденциями в его империи в Восточной Европе. Я считал, что польские бунты подтолкнут Москву к Соединенным Штатам. 21 декабря я написал президенту:

«Советские руководители вполне могут также оказаться склонными посчитать, что восточная политика дестабилизирующе действует на Восточную Европу. К примеру, они могут посчитать, что договор с Германией привел Гомулку к выводу о том, что он может навязать населению непопулярный рост цен. Таким образом, Москва, не исключено, тоже захочет сделать паузу в своих отношениях с Бонном…

В то же самое время, если разрядка в отношениях с Бонном, по крайней мере на время, замедлится, советские руководители, если они предпочтут сохранить какие-то перспективы в плане разрядки напряженности, могут оказаться склонными к демонстрации некоторого улучшения отношений с нами».

Таким образом, к середине декабря 1970 года переговорные позиции между нами и Москвой, на мой взгляд, изменились. Мы фактически оказались в самом сильном положении с того времени, когда Никсон пришел к власти. Мы преодолели дела со Сьенфуэгосом и Иорданией; мы продемонстрировали нашу решимость оказывать сопротивление нажимам; Москва почувствовала хрупкость своего господства над Восточной Европой. И у нас был предохранительный клапан, о котором Кремль еще не знал. Примерно за десять дней до этого мы получили первое прямое сообщение от китайского руководства, предлагающее переговоры на высоком уровне.

Представив свою памятную записку, я провел несколько обстоятельных бесед с президентом относительно сложившейся ситуации. Я сказал ему, что настал момент, чтобы испытать канал между Добрыниным и мной. Я предположил, что Советы, возможно, созрели для того, чтобы нарушить тупик по ряду переговоров, из которых особенно важными были переговоры по ОСВ и Берлину, поскольку договор ОСВ оказал бы влияние на наш оборонный бюджет, а Берлин проверил бы на прочность нашу союзническую сплоченность.

Я сказал, что мы вновь должны будем столкнуться со становящимся почти ритуальным ежегодным наступлением конгресса на наш оборонный бюджет, символом чего стала противоракетная система (ПРО), которая также являлась нашим переговорным козырем на переговорах по ОСВ. Это заметно по тому, что начинают мобилизацию аналогичные с предыдущими боями силы, а боевые окопы сейчас заполняются теми же самыми лицами, столь привычными к конфронтации, что все стало концом конца. Ежегодно приглашаемая делегация представителей научных и академических кругов появится на слушаниях в конгрессе, все они будут выступать против ПРО как неэффективной, так и угрожающей стратегической стабильности программы. Повторение всего этого так до сих пор и не прояснило, как обе стороны подобной критики могут существовать одновременно. Ведущие сенаторы подхватят вызов выдвижением резолюций, предписывающих порядок осуществления наших развертываний или наши переговорные позиции, – это было переносом вьетнамского синдрома на другие области политики. «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» представят в качестве сопровождения выходящие раз в две недели передовые статьи. Наша оборонная программа будет сокращена вначале самой администрацией, чтобы предупредить нападки со стороны конгресса, а затем вновь уже самим конгрессом, утверждающим таким образом свои прерогативы и стремящимся соответствовать мифу, с упорством маньяка распространяемому различными группами борцов за мир, который звучит так: только в случае ослабления конгрессом наших военных кругов наше правительство будет вести себя ответственно и прекратит войну во Вьетнаме. По соглашению с Советами или на основании решения конгресса, но, так или иначе, мы приближались к одностороннему завершению программы ПРО.

Но если бы такое случилось, Советы утратили бы всякие стимулы для прекращения наращивания наступательных вооружений. Именно поэтому президент и я настаивали на увязке ОСВ с программой ПРО для того, чтобы заморозить советское развертывание наступательных вооружений[1]. Министерство обороны не только поддержало, но и продавливало это предложение. В декабре 1970 года я настоял на том, чтобы президент начал переговоры по этому вопросу. Если бы мы не сделали это, нажим со стороны конгресса мог бы заставить нас утратить все рычаги давления на советское наращивание стратегических сил.

Я сказал президенту, что, как полагал, по Берлину соглашение потребует парламент ФРГ в качестве платы за ратификацию договоров канцлера Брандта с Москвой. А это требовало нашего одобрения как одной из оккупационных держав (Соединенные Штаты, Советский Союз, Великобритания и Франция) и, не исключено, нашей активной дипломатии. Наша главная роль сдерживала националистические подводные течения восточной политики; она также побуждала Советы искать нашей поддержки. Я описал проблемы Советов в памятной записке Никсону:

«Советы, возможно, серьезно задумались над тем, что они не могут идти на мартовский съезд партии, когда их западная политика находится в плачевном состоянии, – отсутствие прогресса в вопросе о Берлине, отсутствие движения в ратификации договоров с ФРГ, отсутствие перспектив получения экономической помощи от Западной Германии – и при понимании того, что мы играем ключевую роль в этом все более сложном переплетении вопросов».

В то же самое время у нас был большой интерес к делу улучшения жизни в Берлине: сохранить моральный дух населения и особенно устранить этот постоянный предлог для советского шантажа. К сожалению, переговоры по Берлину застряли в лабиринте бюрократических и околоюридических проволочек. Каждое предложение должно проходить через громоздкий механизм четырех держав, что, между прочим, исключало страну, более всего заинтересованную в исходе решения этого вопроса, Федеративную Республику Германия, официальные представители которой присутствовали только на заседаниях союзной консультативной группы. С учетом трудностей обговаривания каждого предложения внутри каждого правительства, затем между западными державами и в итоге с Советами в этом деле особых успехов не наблюдалось. Каждое изменение требовало недель, необходимых для разрешения противоречий, понятных только нескольким юристам, странная специализация которых заключалась в заумном предмете в виде Потсдамского соглашения 1945 года и его последующей юридической истории.

Для нас переговоры представляли особенную сложность. С одной стороны, мы могли бы добиться улучшения доступа в Берлин и ввели бы восточную политику в многосторонние рамки только в том случае, если бы были готовы выдержать длительный тупик. Это заставило бы Советы задуматься над тем, что им нужно соглашение по Берлину больше, чем нам. В какой-то степени мы уже этого добились. С другой стороны, в случае игнорирования и попустительства длительное затягивание, не предлагающее надежду на решение, очень сильно подрывало бы американо-германские отношения. Мы могли стать этакими мальчиками для битья, обвиненными Брандтом в блокировании его политики и осужденными его оппонентами за то, что мы позволили ему выбиться слишком сильно вперед из общих рядов. Если бы случился еще один Берлинский кризис, ответственность пала бы на нас. Нам постоянно твердили советские дипломаты, что Франция и Федеративная Республика Германия обвиняли нас в медленном продвижении на переговорах по Берлину. Хотя советское намерение было явно предназначено для того, чтобы посеять раздор между нами, в сообщении, несомненно, была крупица правды. Наши союзники не гнушались тем, чтобы направить советский гнев на нас, а Франции, как представляется, особенно хотелось, чтобы ее обхаживали.

Умонастроение Брандта проявилось в письме, написанном им Никсону 12 декабря, в котором он настаивает – не без доли критики – на ускорении переговоров по Берлину. Брандт рекомендовал, чтобы переговоры переходили в «непрерывную конференцию». В таких обстоятельствах мы могли предотвратить выход переговоров по Берлину из-под контроля только в том случае, если собирались играть активную роль. Любая другая позиция могла бы завершиться либо опасными уступками, либо Берлинским кризисом. У меня была другая причина, выходящая за рамки тактического урегулирования переговоров, которая состояла в том, чтобы испытать гибкость политики взаимного сдерживания. Вопреки всяческим потрясениям и кризисам, несмотря на мою твердую приверженность делу недопущения советских геополитических завоеваний, я чувствовал морально-политическое обязательство исследовать различные возможности сосуществования, несмотря на все неблагоприятные перспективы. Каждый политический руководитель обязан продемонстрировать на деле своему народу реальное положение дел и показать, что он прилагает максимум усилий для того, чтобы избавить человечество от ядерного холокоста, общего всесожжения. Скептики были озабочены тем, чтобы подобная политика, вводя в заблуждение свободные народы в плане реальной опасности, не подрывала их готовность защищать себя. Раскол, вызванный вьетнамской войной, увел меня в противоположном направлении. «Мирный вопрос» стали эксплуатировать некоторые люди, полные решимости подорвать доверие к правительству и, возможно, сплоченность общества. Им нельзя было оставлять злонамеренную монополию. Если мы собирались оказать сопротивление советскому экспансионизму, то должны были, как ни парадоксально, продемонстрировать, что все мирные инициативы были исчерпаны. Я в то время сохранял, и по-прежнему сохраняю, уверенность в том, что свободные народы могут достичь и того и другого, рассматривать свою безопасность через призму сильной обороны, одновременно изучая неопределенные перспективы достижения мира. И действительно, если они не в состоянии следовать к обеим целям, они не достигнут ни одной.

В долгосрочной перспективе я полагал, что период международного спокойствия должен был бы принести больше проблем Советскому Союзу, чем нам, поскольку его сплоченность отчасти поддерживалась постоянными ссылками на внешнюю угрозу. Длительный период мира, как я был убежден, приведет в действие больше центробежных тенденций в тоталитарных государствах, чем в промышленно развитых демократиях. Стагнация в экономике, неспокойствие среди национальных меньшинств и инакомыслие будут поглощать все больше энергии Советов. Геополитические перспективы Советского Союза станут все более и более проблематичными по мере усиления Китая и заживления в Японии травмы от поражения. Время не обязательно будет на советской стороне.

Я стал проверять свои догадки относительно того, что советские руководители могли бы быть готовы к серьезным переговорам, в продолжительном разговоре с Добрыниным, состоявшемся 22 декабря, два дня спустя после того, как написал Никсону о польском восстании. Я подтвердил нашу убежденность в том, что недавний политический курс Москвы несовместим с налаженными отношениями: обман в Сьенфуэгосе и постоянные попытки испытать на прочность пределы нашего понимания в этом деле; советская агрессивность на Ближнем Востоке; провокации в берлинских коридорах; задержка с освобождением двух заблудившихся генералов. Необходимо принятие фундаментального решения. Если политика отвоевывания мелких преимуществ будет продолжена, булавочные уколы легко превратятся в раны, подозрительность может усилить нежелание идти на контакт в случае возникновения кризиса. Но существовала возможность более конструктивных отношений. Я предложил, чтобы мы использовали наш канал связи для урегулирования некоторых неразрешенных вопросов на основе строгой взаимности. Что-то должно и непременно выйдет из наших переговоров, кроме взаимных обвинений.

Поскольку у Добрынина не было никаких указаний, он мог только в обобщенном виде излагать установленную советскую позицию в примирительной форме. Но он согласился с необходимостью растопить лед. Он заверил меня в том, что его правительство настроено на достижение понимания с Соединенными Штатами. Он согласился и с тем, что нам следует провести ревизию переговорных материалов и найти области возможного проявления гибкости.

6 января Добрынин оставил ноту в моем кабинете в Белом доме. Я был в Сан-Клементе с президентом. В характерной форме в ней подразумевалась уступка после выражения жалобы. Громыко специализировался на двойном отрицании в дипломатической переписке, как, впрочем, и в личных беседах. На этот раз жалоба заключалась в том, что Соединенные Штаты не выполняют обязательство, якобы взятое Никсоном во время его беседы с Громыко. Никсон сказал, что Соединенные Штаты не смогут проявить больше гибкости по Берлину, пока Советы не примут органическую связь Берлина с Федеративной Республикой Германия. Москва тем временем сделала дельфийское высказывание, которое можно было бы интерпретировать как признание неразрывной связи, однако без расшифровки ее характера или каких-либо советских обязательств в плане их уважения и соблюдения. В ноте Громыко указывалось на это высказывание как на ошеломительную уступку, открывающую возможности ведения переговоров по «всем вопросам… в виде своего рода пакета». Советы не настолько глупы; высказывание Никсона было из рода метафорических украшений, при помощи которых главы правительств избегают влезать в решение серьезных оперативных вопросов. Но какими бы ни были намерения Никсона, – а его главный мотив состоял в том, чтобы проскочить через берлинскую часть его справочного материала без принятия какого-либо обязательства, – принесенная Добрыниным нота в своей замысловатой форме показывала, что они готовились изменить свою позицию. До сего времени они настаивали на том, чтобы берлинские переговоры были сосредоточены на сокращении деятельности Западной Германии в этом городе в ответ всего лишь на подтверждение существующего статуса. Теперь они намекали на готовность двигаться к советским гарантиям доступа и улучшения жизни в Берлине. На этой основе уже можно было вести серьезные переговоры.

Я рекомендовал Никсону, чтобы мы дали позитивный ответ, в котором следовало бы настаивать на советских гарантиях доступа и четко определенном правовом статусе Западного Берлина. И я предложил увязать переговоры по Берлину с прогрессом на переговорах по договору ОСВ. Его, в свою очередь, мы сделали бы зависимым от советской готовности заморозить наступательные вооружения. Никсон одобрил эти рекомендации. Добрынина отозвали в Москву для срочных консультаций. Это могло означать, что советские руководители либо хотели быть недоступны из-за кризиса, который, как они знали, был неизбежен, либо они хотели избежать ответа на запрос, либо они действительно занялись серьезным анализом политики. Последняя гипотеза была более вероятной в данном случае; Добрынин отложил свой отъезд на 24 часа для получения нашего ответа на зондаж по Берлину.

После моего возвращения из Сан-Клементе я встретился с Добрыниным утром 9 января 1971 года в советском посольстве. Двухчасовая встреча оказалась решающей. Я выдвинул новые предложения по двум темам, которые обсудил и уточнил с Никсоном в принципе. Первой был наш ответ по Берлину. Я сказал Добрынину, что бессмысленно втягиваться в абстрактное толкование беседы между Громыко и Никсоном. Мы хотели две вещи от Советского Союза: во-первых, облегчить доступ в Западный Берлин и, во-вторых, получить советские гарантии по новым процедурам доступа. Мы не хотим, чтобы свобода Берлина зависела от доброй воли восточногерманского режима, на который у нас практически нет рычагов воздействия. Если советские руководители будут четко соблюдать свои обещания по этим двум вопросам, мы напрямую смогли бы подключиться к переговорам по Берлину. Мы были бы готовы провести предварительные переговоры по нашему каналу, и если бы они пошли хорошо, то заполнили бы их итогами созданный механизм четырех держав. Это неизбежно привело бы к консультациям с западногерманскими официальными лицами; мы не достигли бы никакого взаимопонимания с Советами без предварительного одобрения со стороны Бонна. Я предложил, как ясно дал понять во время последующего разговора, возможность намного ускорить темпы переговоров, но не давать все больше уступок.

В том, что касается ОСВ, то я предложил преодолеть тупик в связи с увязкой между ПРО и ограничениями наступательных вооружений[2],[3]. Я сказал Добрынину, что мы приняли бы советское предложение о проведении переговоров по договору о ПРО, при условии, если Советы немедленно начнут переговоры об ограничении стратегических вооружений. Оба вида переговоров должны были бы завершиться одновременно. Ограничение наступательных вооружений состояло бы из договоренности о том, что ни одна сторона не начинает создавать новые МБР наземного базирования, пока идут переговоры. Мы были бы готовы выдвинуть позже новое предложение о ракетах, запускаемых с подводных лодок. Результаты могли бы быть выражены в обменных письмах между президентом и Косыгиным (все еще считавшимся у нас партнером Никсона на переговорах).

По ОСВ и Берлину я предложил механизм упрощения сложного аппарата, который создавал тупиковые ситуации и вызывал неизбежное недовольство со стороны общественности. Любые успешные переговоры должны базироваться на балансе взаимных уступок. Но как добиться такого баланса – это весьма сложный процесс. Последовательность, в какой делаются уступки, становится очень важной. Все может провалиться, если каждый шаг должен отстаиваться самостоятельно, а не в рамках общей мозаики еще до проявления ответного взаимного шага. На начальных формирующихся стадиях переговоров в силу этого секретность становится жизненно важным элементом, как это поняла администрация Картера, когда ее усилия по открытой дипломатии подорвали несколько многообещающих инициатив. Очень часто важным элементом становится и скорость. Каждый вид переговоров достигает критической точки, когда они быстро двигаются к завершению или переходят в стадию застоя. Такое случается, когда высшие уровни правительства должны сами участвовать в них, чтобы преодолеть бюрократическую инерцию. Я предложил Добрынину механизм и заверения в секретности и скорости.

Добрынин задал несколько острых вопросов. Интересуясь этим, он также пытался добиться прорыва по Ближнему Востоку, но я остановил его. Я не считал, что условия для этого созрели. К этому времени Добрынин уже знал меня довольно хорошо, чтобы не питать иллюзий по поводу моих намерений провести два вида переговоров – по Берлину и по ОСВ – в тандеме. А я узнал достаточно о советской системе, чтобы быть уверенным в том, что советское руководство могло действовать решительно и быстро, когда хотело. Добрынин пообещал дать ответ быстро. Уверен, что это было из тех обещаний, которые непременно будут выполнены. Добрынин вернулся менее чем через две недели. 23 января он пришел в комнату Карт в Белом доме весь преисполненный энтузиазма. Политбюро, как он сообщил, изучило наши предложения с большим интересом. Он встретился со всеми высшими руководителями и может сказать мне, что условия для встречи на высшем уровне сейчас просто блестящие. (Я на самом деле не затрагивал этот вопрос 9 января, но Добрынин, несомненно, видел некоторые выгоды в разыгрывании предполагаемого желания Никсона для игры на публику.) Советские руководители предпочитали бы июль или август; сентябрь, тем не менее, тоже подошел бы. Разумеется, вначале нужно добиться какого-то прогресса. Но все сейчас были преисполнены оптимизма. Разродившись советской концепцией увязки, Добрынин обратился к нашей. Советские руководители были в восторге от того, что я хочу сам принять участие в переговорах по Берлину. Им говорили Брандт и Бар, что из всех американских руководителей я лучше всех понимаю ситуацию в Германии. (Это, возможно, так и было; в то же самое время Москва, должно быть, решила, что игра на моем тщеславии не помешает.) Хотя официальные позиции не будут выдвигаться до фактического начала переговоров, Добрынин мог сказать мне сейчас, что предложение о том, чтобы Советский Союз предоставил какие-то гарантии, серьезно изучено Москвой. Как он сказал, становится ясно, что на Москву оказывается давление с целью достижения скорейшего соглашения по Берлину. Она пришла к пониманию того, что никогда не получит вожделенные европейские договора до тех пор, пока не будет достигнута договоренность по Берлину. И придется за это заплатить определенную цену.

Что касается договора ОСВ, то Добрынин не был настолько определенным. Однако имелась хорошая возможность того, что Москва примет идею объединения оборонительного договора с замораживанием наступательных вооружений. Он поднял ряд практических вопросов. Один был настолько же сложным, насколько и затруднительным. В какой из многих версий проектов по ПРО, выдвинутых либо на переговорах по договору об ОСВ или в конгрессе, мы заинтересованы на самом деле. Я мог только с запинкой сказать, что мы сами еще не решили. Это был один из тех случаев, когда правда не столь желательна. Советам было непросто разобраться в позиции нашего конгресса (трехступенчатая система, защищавшая МБР), в нашем официальном предложении по ОСВ (национальные командные органы, то есть Вашингтон и Москва) и в личных убеждениях нашего главы делегации на переговорах по ОСВ (которые представляли собой полный запрет). Я дал ясно понять, что переговоры по ОСВ будут корректироваться с шагами на переговорах по Берлину.

Советские дипломаты никогда не упускают возможность обратиться к бесконечному списку советских предложений. Теория, думаю, такова, что никто со всей определенностью не скажет, когда партнер по переговорам может по рассеянности или по невнимательности пойти на уступку. По меньшей мере, руководство в Москве, как представляется, требовало ощутимое подтверждение того, что его представитель не потерпел неудачу из-за недостатка напористости. После того как я вновь избавился от всех старых заготовок Добрынина – Европейской конференции по безопасности и Ближнего Востока в качестве ведущих тем, – мы согласились встречаться на регулярной и систематической основе, согласно установленным мной подходящим процедурам.

Я включился в два вида переговоров почти богословско-теологической сложности. Берлин затрагивал жизненно важные интересы трех других наших союзников и Советского Союза, и по нему работали уже два установившихся форума. Вопрос о договоре по ОСВ затрагивался на официальных переговорах, поочередно проводимых в Хельсинки и Вене и подкрепленных неимоверно большим количеством технических и основных комитетов, часть которых я возглавлял. И если бы мы не проявляли большую осторожность, могли бы взорваться все предохранители.

Канал начинает действовать

К концу 1970 года я уже проработал с Никсоном почти два года; мы помногу говорили почти ежедневно, прошли через все кризисы в теснейшем сотрудничестве. Он все больше и больше был склонен перепоручать мне тактическое управление внешней политикой. Примерно в течение первого года я представлял обычно на одобрение Никсона краткое содержание того, что предполагал сказать Добрынину или северным вьетнамцам, к примеру, перед каждой встречей. Он редко менял что-либо из этого, хотя так же редко не делал каких-то жестко звучащих наставлений. К концу 1970 года Никсон больше не нуждался в такого рода памятных записках. Он предпочитал уже одобрять стратегию, обычно устно; он, как правило, почти никогда не вмешивался в повседневное претворение задуманного в жизнь. После каждого раунда переговоров я представлял ему большую памятную записку и анализ. У Никсона, таким образом, были все возможности определять, выполняются или нет все его пожелания. Но я не могу вспомнить ни одного случая после 1971 года, когда он изменил бы ход переговоров, если они уже были в действии. Я знал, к чему стремился Никсон. Мы совместно определяли стратегию. Он не считал, что дирижер должен показывать, что один играет на всех инструментах в оркестре.

Но если я был уверен в поддержке со стороны Никсона, то совершенно не мог так сказать об остальном правительстве. Риск любых переговоров в большом бюрократическом механизме состоит в том, что те, кто исключен из этого, могут всегда заявить, что сделали бы все лучше, и чем меньше кто-то вовлечен в дело, тем больше подвергается искушению критики. Не подключенные к процессу взаимной притирки могут подчеркнуть максимальные цели; не будучи в курсе препятствий, могут списывать каждую уступку на отсутствие твердости или умения вести переговоры. Методика, которую я изобрел, усиливала решительность на переговорах, но затрудняла очень сильно выработку консенсуса по поводу результата переговоров.

И потом, существовала проблема овладения той или иной темой. У меня был слишком небольшой аппарат для того, чтобы вести одновременно два вида переговоров. Контроль над межведомственным аппаратом служил в качестве дополнительной поддержки. Он позволял мне использовать бюрократическую систему, не раскрывая наши цели. Я, бывало, выдавал как плановые задания те вопросы, которые на самом деле были предметом переговоров. В таком духе я мог узнавать мнение ведомств (как, впрочем, и необходимые справочные материалы) без формального «согласования» моей позиции с ними. То, что я предлагал Добрынину, отражало аппаратный консенсус, и было, вероятно, тверже, чем была бы официальная позиция на переговорах. Это объяснялось тем, что ведомства обычно занимали более жесткие позиции на межведомственных встречах по планированию работы, на которых можно получить репутацию радетелей бдительности без какого-либо риска, чем во время подготовки к конференции, в которой всегда найдутся ведомства, имеющие большую заинтересованность в успехе.

Такого рода чрезвычайные процедуры президент сделал по существу необходимыми, потому что не только не доверял своему кабинету, но и не хотел отдавать его членам прямые распоряжения. Никсон опасался утечек и уклонений при установлении строгой дисциплины. Но он был настроен решительно добиваться своих целей; таким образом, он поощрял процедуры, которые вряд ли стали бы рекомендовать в учебниках по государственному управлению и которые работали тайно, а не напрямую в рамках существующих структур. Это действовало деморализующим образом на бюрократию, и она, будучи отрезанной от процесса, реагировала особым подчеркиванием независимости и своеволия, что заставляло Никсона обходить ее в первую очередь. Но это срабатывало; получался тот уклончивый сорт кропотливого планирования и четкой артикуляции, от которых зависит успешная политика. В 1971 и 1972 годах эти методы привели к прорывам в вопросе об ОСВ, открытии Китаю, соглашении по Берлину, встречах на высшем уровне в Пекине и Москве без каких бы то ни было осечек. Результаты следовало судить по их заслугам, хотя признаю, что цена была уплачена в соответствии с достижениями, и не считаю, что это следовало бы повторить. В случае с ОСВ официальные переговоры шли на основе требуемых периодических президентских указаний. Отсюда, я знал мнение ведомств как в виде абстрактного планирования, так и в отношении к конкретным переговорам. Было совершенно очевидно, что давление в пользу заключения соглашения только по одной ПРО нарастало внутри самого правительства. Несколько членов переговоров по договору ОСВ открыто отстаивали это. Представитель Министерства обороны договорился бы об одном соглашении по ПРО, если бы была увязка с замораживанием только одних тяжелых ракет, оставив все остальные ракеты не замороженными. Джерард Смит ратовал за запрещение ПРО или защиты органов национального командования в обмен на некоторые ограничения не уточненных видов наступательных вооружений, но такой подход с точки зрения использования козырей затруднял проталкивание любой программы ПРО в конгрессе, который не очень-то хотел тратить деньги на то, что подлежало бы демонтажу. Государственный департамент склонялся к соглашению об одной только системе ПРО, но был не очень-то готов настаивать на этом. Короче говоря, если бы мне удалось добиться успеха в увязке договора по ПРО с замораживанием всех стратегических ракет, я был бы весьма уверен в своих позициях, потому что добился бы большего, чем отстаивали ведомства.

С Берлином было намного сложнее управляться. Юридические позиции формировались на протяжении десятилетий Берлинского кризиса. Обремененные наслоениями традиций и с трудом достигнутого консенсуса, они не могли быть просто изменены президентским решением. Наша политика должна была вырабатываться по согласованию с тремя союзниками, ни один из которых не позволил бы прежним обвинениям о вмешательстве со стороны США встать на пути обвинения нас в излишней гибкости.

Продвигаться дальше без полной поддержки со стороны Брандта было невозможно, а для этого мне необходимо было встретиться с близким советником Брандта Эгоном Баром. Но в какой-то момент переговоры с Советами должны завершаться на форуме четырех великих держав. Поэтому мне также было необходимо заручиться сотрудничеством со стороны нашего посла в Бонне Кеннета Раша, который в силу занимаемой должности вел официальные переговоры по Берлину с нашей стороны.

Раш занял посольскую должность через частную промышленность; его последним важным постом была должность президента и директора корпорации «Юнион Карбайд». Никсон знал его, потому что он преподавал в юридической школе Университета Дьюка, хотя в то время он не встречался с Никсоном. Он был близким другом Джона Митчелла, в то время генерального прокурора. Это оказалось одним из лучших назначений Никсона. Спокойный, обладающий аналитическим умом, вдумчивый, Раш вел сложную роль в Бонне весьма тонко и умело.

Проблема Бара была схожа с моей. Ему приходилось иметь дела с переговорами, о которых не знало Министерство иностранных дел. С учетом давних бюрократических традиций в Германии это было гораздо труднее осуществлять в Бонне, чем в Вашингтоне. Ни один нормальный канал связи не казался заслуживающим достаточного доверия. Не мог Бар и просто прибыть в Вашингтон под тем или иным предлогом, не вызвав имевших место в прошлые годы споров относительно его юрисдикции. Государственный департамент стал бы настаивать на участии в наших беседах, а западногерманское Министерство иностранных дел попросило бы направить ему отчет. Для того чтобы обойти все эти проблемы, я отправил курьера в Бонн 27 января с личными письмами Бару и Рашу. Я сказал Бару, что мы готовы принять предложения канцлера ускорить переговоры по Берлину; следовательно, настоятельно необходима наша с ним встреча. Я рассчитывал, что он прибудет, имея полные полномочия от канцлера. В качестве открытой цели его поездки я дал инструкции курьеру передать приглашение вице-президента (в качестве председателя национального космического совета) принять участие в запуске космического корабля «Аполлон-14» на Луну 31 января 1971 года. Прими Бар это предложение, я принял бы участие в этом мероприятии, а затем организовал бы его перелет в Нью-Йорк, и мы могли бы переговорить в самолете. Бар немедленно принял предложение, отправившись в Вашингтон в течение 24 часов. Там я уклонился от встречи с ним, а встретился во время перелета на мыс Кеннеди 30 января.

Письмо Кену Рашу было вручено тем же посланцем. Для оправдания поездки Раша в Вашингтон я организовал телефонный звонок от его друга Джона Митчелла. Он в качестве предлога использовал желание обсудить политические назначения с послом. Государственный департамент утвердил поездку Раша на «консультации», и я встретил его вечером 3 февраля в вашингтонских апартаментах Митчелла в Уотергейте, до сего времени пока еще мало кому знакомом жилом комплексе.

Я проинформировал Добрынина о своих действиях (его правительство, несомненно, узнало бы так или иначе от Бара), добавив, что Москва могла бы что-то выдвинуть для того, чтобы придать всем участникам некое чувство доверия. К моему удивлению, Добрынин появился в течение 24 часов с предложением того, от чего Советский Союз раньше полностью отказывался. Советы настаивали на том, что процедуры доступа касались только двух Германий; нашим требованием в случае возникновения проблемы было бы наличие нормальных процессов международного права в отношении Восточной Германии, которую мы даже не признавали. Следовательно, мы мало что могли бы сделать в плане реализации своих требований. До сего времени Советы пытались использовать ненадежное географическое положение для того, чтобы повысить международный статус Восточной Германии, отвергая всякую ответственность за возможные осложнения в плане доступа. А теперь они предлагали, что при каждом новом урегулировании по Берлину каждая из четырех великих держав имела бы право обратить внимание остальных на нарушения – неубедительная и пока еще неудовлетворительная ссылка на ответственность четырех великих держав. Пока это был только предварительный шаг к существенным советским гарантиям. Но любой знакомый с тактикой Громыко знал, что он никогда не начинает с излишне щедрых изначальных позиций.

Ухищрения с Баром сработали, и 30 января мы, как и планировалось, прибыли на мыс Кеннеди на запуск ракеты на Луну. Я всегда считал, что наблюдение за запусками в космос больше подходит детям. Но был глубоко потрясен в ту ночь, когда наша небольшая группа посетила в полночь ракету «Сатурн-5». Для находящихся в выгодном положении зрителей, расположившихся за километры от стартовой площадки, стоящая одиноко ракета без опорных подставок не выглядела так потрясающе. Но по мере приближения к ней она становилась гигантской в своих размерах, превращая нас в карликов, и нам было как-то стыдно за самих себя.

Я знал о дебатах, которые велись вокруг пользы космических программ. Чувству приключенчества ранних этапов пришло на смену препирательство по поводу национальных приоритетов. Но я считал, что нам нужны космические программы, помимо сугубо научных доводов, потому что общество, которое не стремится за горизонты, вскоре сузит их само. Довод о том, что надо вначале разрешить все наши проблемы на Земле, прежде чем устремляться за пределы нашей планеты, навечно прикует нас к земле. В мире не будет никогда мира без проблем. Они превратятся скорее в навязчивую идею, чем в вызов, пока человечество не станет постоянно расширять свой кругозор. Колумб никогда бы не открыл Америку, если бы Европа в XV веке действовала в соответствии с необременительным лозунгом о том, что ей нужно вначале решить все собственные проблемы. И, как это ни парадоксально, эти проблемы стали бы неразрешимыми, а Европа задохнулась бы в растерянности. Вера дала движущие силы для такой переменчивой одиссеи человечества. Но как и о чем мечтают в технократический век? Как человек восстанавливает веру, которая заставляла небольшие крестьянские общества строить соборы со шпилями, устремленными в небеса, крупные монументальные здания, для завершения строительства которых требовались столетия, сохраняющие в камне свидетельства их настойчивости и размаха устремлений? Никто не мог знать, что мы обнаружим в космосе: Луна была только первым маленьким шагом. Я помнил слова одного астронавта, который говорил мне, что самый жуткий момент настал, когда он вступил в капсулу подъемника. Впервые не было операторов. Все пребывало в тишине, когда его вскоре собирались запустить в путешествие, из которого, как он знал, мог и не вернуться самостоятельно. И он почти запаниковал.

И мне казалось, что в то время как я стоял там, на мысе Кеннеди, со своей дочкой Элизабет, которой в то время было 10 лет, и сыном Дэвидом, которому тогда было 8 лет, нас как бы накрыло, каждого по-своему, чувство одиночества. Они будут жить в мире, субъективно отличающемся от моего; их восприятие реальности носит совершенно иной характер. Я знал только национальные границы, когда был ребенком. Космос был за пределами моего воображения. О телевидении и мысли не было. Они же оба будут менее сдержанными и более прозаичными. Горизонт не стал бы их пределом, каким он был для меня. Как ни странно, но их физические возможности достижения чего-либо, скорее всего, будут сопровождаться ослаблением их воображения. Мое поколение было воспитано на книгах, заставлявших читателя вызывать в воображении собственную реальность. Реальность моих детей представлялась им ежедневно на телевизионных экранах, и они могли впитывать ее пассивно. И, тем не менее, они жили в мире, в котором путешествия на сотни миллионов километров определялись ускорением, приданным в первые десять секунд, которое затем по большей части не менялось, – такое понятие было за пределами моего воображения в их возрасте.

Что бы ни случилось, как я полагал, сейчас я был в числе тех, кто имел власть придавать изначальное ускорение, превращая будущие поколения в участников путешествий, которые они сами не выбирали. Если наша цель была ошибочной, даже самый опытный навигатор не был бы в состоянии исправить ее. Наша задача состояла в том, чтобы взять на себя ответственность и найти траекторию к миру, в котором еще никто не бывал. Но у нас также была опасность проскочить в некий вакуум. Наши самые важные решения будут заключаться в том, начинать или нет наше путешествие, а решающим качеством, которое нам требовалось, была вера в будущее, созданная отчасти благодаря акту о приверженности этому делу.

Пока астронавты, вызвавшие такие размышления, направлялись к Луне, Бар и я отправились обратно в Нью-Йорк и в приватной обстановке небольшого военно-транспортного самолета «Джет стар» проговорили весь путь о Берлине. Бар выступал за ускорение переговоров и был полон энтузиазма по поводу моей готовности подключиться к решению этого вопроса. Но теперь могли ли мы, от имени глав наших правительств, вести важные переговоры, о которых не знали наши собственные министры иностранных дел, – и как мы могли помешать Советам настраивать четыре западные великие державы одну против другой? Поскольку я знал, что Бар был в тесном контакте с советскими дипломатами, я настоял на том, чтобы мы информировали о каждом контакте с советскими или восточногерманскими представителями по Берлину, и по остальным вопросам мы договорились о сложном процессе проведения консультаций. Бар и Раш вместе должны были сформулировать предложения по трем направлениям – процедура доступа, гарантии и действия Федеративной Республики Германия в Берлине – и прозондировать реакцию наших союзников. Я затем смогу обсудить их с Добрыниным, после чего Раш или Бар вынесут их на официальные каналы. Вопреки всему трехмерные шахматы заработали. В течение семи месяцев мы добились соглашения, которое выдержало испытание временем.

Все вопросы с Кеном Рашем были улажены на нашей встрече вечером 13 февраля в апартаментах Джона Митчелла. Раш согласился с тем, что, возможно, ни один план не сработает в конкретных временных рамках. Если тупиковая ситуация окажется излишне затянувшейся, Брандт попытается сам ее взломать, обвинив нас в не претворенных в жизнь Германией национальных чаяниях и, не исключено, начав новый и более независимый национальный курс. Раш усомнился в том, сможем ли мы справиться с Берлинским кризисом и сопутствующими внутренними волнениями в Германии, когда все еще продолжалась война во Вьетнаме.

Оставалось только установить канал связи. ЦРУ, разумеется, оставалось доступно. Раш считал, что главный резидент не мог не ввести в курс дела кого-нибудь из своих подчиненных, кроме того, он был довольно близок к кому-то из посольского персонала. Но, что важнее всего, резидент не мог посещать очень часто Бара для получения или передачи посланий, не вызывая подозрений. Мой заместитель Ал Хэйг нашел решение. Он разработал совместно с офицером по связи с ОКНШ капитаном ВМС Рембрандтом Робинсоном сложную цепь специальной связи по каналам военно-морских сил с офицером ВМС во Франкфурте. Она была установлена руководителем военно-морских операций адмиралом Элмо Зумволтом, позже ставшим ярым противником такого рода дипломатии. Офицер во Франкфурте был описан мне в памятной записке от Хэйга как «полностью надежный» и свободный от любых «обязательств перед нашим посольством или какими-либо другими разведывательными или ведомственными интересами». Чем он занимался во Франкфурте, я даже представить себе не мог и не собирался интересоваться, что и было очень хорошо. В любом случае, офицер ВМС, имея специальные телефонные номера от Бара и Раша и свой собственный, стал важным звеном. Телеграммы Государственного департамента о Берлине постоянно становились достоянием гласности, у них была слишком большая разметка о рассылке. Передачи по каналам связи ВМС никогда этим не страдали. И мы были признательны за то, что нас не коснулось эта осложнение, потому что к началу февраля как ОСВ, так и Берлин уже были готовы к секретным переговорам.

Переговоры по ОСВ и соглашение от 20 мая

Когда я стал рассматривать возможности прорыва по договору об ОСВ с Добрыниным, официальные переговоры, которые возобновились в Хельсинки в начале ноября, оказались в тупике, точно так же, как и наши внутренние дебаты. Существовала формальная договоренность в нашем правительстве о том, что Соединенные Штаты будут стоять на своем последнем предложении от 4 августа 1970 года, которое ограничивало бы обе стороны «согласованным количеством» ракет и бомбардировщиков и ограничивало бы количество советских тяжелых ракет 250 единицами (количеством, которое к концу 1970 года Советы уже превзошли). Как я уже отмечал, многие члены делегации на переговорах по ОСВ были в приватном порядке не очень тверды в отстаивании этих предложений.

В том, что касается ПРО, наши позиции на переговорах были в полной неразберихе. Советы приняли наше предложение системы, ограниченной органами национального командования (ОНК), на которую не получали финансирования от конгресса. Мы запрашивали конгресс о финансировании трех площадок, которые, однако, не включали национальную столицу. Расхождение между нашей переговорной позицией и конкретной программой все больше расширялось. Сенатор Джон Стеннис сказал Джерарду Смиту в октябре, что вопрос о ПРО «портит» все дебаты о расходах на оборону.

Для того чтобы очистить бюрократические записи, я запросил Смита по закрытым каналам, согласен ли он с тем, чтобы ограничения оборонительных и наступательных вооружений оставались взаимоувязанными. Ответ Смита был не без двусмысленности. Фактически он оставлял открытыми все возможности для запрета ПРО на переговорах и полное закрытие программы ПРО конгрессом. Его личное возражение по-прежнему касалось необходимости раздельного соглашения по ПРО, что Советы вновь предлагали в декабре. Тем не менее он настаивал на том, что «моментальный» отказ принесет ненужные волнения. Президент, возможно, захочет «пересмотреть» свою политику неприятия отдельного соглашения по ПРО. В итоге вопрос о ПРО вновь возник внутри самой администрации.

Действительно, дебаты относительно позиции по договору об ОСВ начали сливаться с приобретающими почти религиозный характер ежегодными выступлениями против ПРО. В очередной раз стало нарастать давление со стороны общественности. 17 января 1971 года «Нью-Йорк таймс» приняла за нас советское предложение по ПРО, осудив настойчивое желание президента увязать наступательные и оборонительные вооружения. 26 января самая первая кандидатура на пост президента на выборах от Демократической партии сенатор Эдмунд Маски объявил о своем вкладе в дело поощрения советской гибкости. Во время своего недавнего визита в Москву он сказал премьеру Косыгину, и это было подтверждено сенатором, что «в Соединенных Штатах есть круги, которые хотят урезать расходы США на вооружения». Сенатор не считал это вредным для нашей внешней политики – от кандидата на пост президента сказать советскому премьеру, что влиятельные члены конгресса стремятся сократить нашу оборону: «Поскольку я могу говорить об этом с трибуны в сенате, я не вижу никаких треклятых причин, почему я не могу сказать это же самое Косыгину»[4].

Направленная против ПРО кампания получила непреднамеренный импульс после того, как министр обороны Лэйрд сообщил, что Советы, как ему показалось, замедлили создание новых МБР. Это было воспринято многими как один из множества других советских «сигналов», при помощи которых неуверенные в себе товарищи в Кремле намекали на свои намерения. Это была непонятная концепция, учитывая повторяющиеся отказы, при помощи которых те же самые советские руководители били дубинкой по нам по всем вопросам, представлявшим реальный интерес для них. Так называемый советский сигнал воодушевил Джерарда Смита на письмо на имя президента с предложением объявить остановку дальнейшего развертывания по программе ПРО в качестве знака нашей доброй воли. В случае возобновления создания Советами ракет мы были бы совершенно вправе продолжать нашу собственную ракетную оборонную программу. Эта тема с разными вариациями была повторена в комментариях в конгрессе и СМИ. 1 февраля сенатор Хьюберт Хамфри потребовал в сенате заморозить американские программы ПРО и РГЧИН. «Без какого-либо ущерба для нас самих, – заявил Хамфри, – и при абсолютной гарантии нашей собственной безопасности – мы можем прекратить нашу часть гонки ядерных вооружений в ответ на действия, уже предпринятые Советским Союзом»[5]. К марту советские «сигналы» испарились. Оказалось, что Советы всего лишь приостановили создание СС-9 с тем, чтобы начать производство нового поколения межконтинентальных баллистических ракет СС-18[6], продолжая сооружать пусковые шахты для ракет СС-11. На самом деле в 1971 году Советами было сделано больше ракетных запусков, чем за предыдущие десять – без одного года – лет. Этот факт ни на йоту не облегчил давления в пользу сокращения расходов на оборону. Никто из тех, кто просил ответить на советский «сигнал» сдержанности, не просил нас отреагировать на советское наращивание.

Шумиха, направленная на прекращение программы ПРО и замедление темпов реализации других программ, продолжалась на протяжении всей весны. 3 февраля на закрытых слушаниях сенатского комитета по международным делам сенатор Фрэнк Черч призвал президента принять «в качестве первого шага соглашение только по одной программе ПРО». Уильям Фостер, директор агентства по контролю над вооружениями и разоружением при президенте Джонсоне, 26 февраля призвал к «полному запрещению развертывания, производства и испытания системы ПРО»[7]. К концу марта сенаторы Хамфри, Гарольд Хьюз и Джордж Макговерн объединились в призыве к заключению одного только соглашения по ПРО. Сенатор Стюарт Саймингтон предложил взаимную заморозку систем ПРО и утверждал, что это сделает РГЧИН ненужными. Сенатор Маски обещал провести закрытые слушания в апреле.

5 апреля «Нью-Йорк таймс» одобрила сделанное ранее сенатором Маски предложение о том, что Соединенные Штаты отказываются от «Посейдона» и «Минитмен-3» и соглашаются на взаимное прекращение развертывания систем ПРО, – лишая нас одним ударом всех стратегических программ. 6 апреля сенатор Маски присоединился к своим коллегам в отстаивании соглашения, ограничивающего или запрещающего ПРО в качестве первого шага. К началу мая критика с этой стороны усилилась вместе с обвинениями в том, что администрация преднамеренно затягивает дела с переговорами по ОСВ с тем, чтобы продолжать свою гонку вооружений. Сенатор Саймингтон зашел так далеко, что обвинил администрацию в «преднамеренном планировании не заключать вообще никакого соглашения в области контроля над вооружениями»[8].

Утверждение администрации о том, что ПРО является полезным «переговорным козырем», подверглось острой критике. Сенатор Фулбрайт, председатель сенатского комитета по международным делам, утверждал, что «аргументация с переговорным козырем» ошибочна и служит только целям эскалации гонки вооружений. Газета «Крисчен сайенс монитор» 12 мая обвинила администрацию в утроении ударной ядерной силы США, в то время как Советы ничего не размещали – странное заключение в свете советского наращивания темпами по 200 ракет в год на протяжении почти десятилетия. «Вашингтон стар» сообщала 13 апреля о том, что формируется новая коалиция против расходов с целью сокращения от шести до восьми миллиардов долларов оборонного бюджета. Сенатор Уильям Проксмайер начал эту кампанию, выступив против стратегического бомбардировщика В-1, новых авианосцев и подводных лодок, как и против истребителей F-14 и F-15, а также вертолетов «Шайенн».

Не было, короче говоря, ни одной новой американской системы вооружения, которая не попадала бы под яростный огонь со стороны СМИ и конгресса. Одновременно сенатор Майк Мэнсфилд направил свою ежегодную резолюцию относительно вывода половины американских войск из Европы. Она потерпела поражение с небольшим перевесом голосов после весьма отчаянной борьбы (описана в Главе III).

В итоге конгресс сократил 3 млрд долларов из запрошенной администрацией суммы. В документе мы запросили на закупки вооружения сумму, несколько превышающую запрошенную в предыдущем году, или 73,5 млрд долларов в сравнении с 68,7 млрд долларов. Но это означало намного меньше расходов на вооружения, поскольку рост расходов на 4,6 млрд долларов больше означал необходимость только уложиться в повышение заработной платы с учетом перехода к добровольческой армии, а остальное поглотила инфляция. В 1971 году, как и в предыдущем году, администрации повезло с сохранением основы для последующего расширения путем поддержания медленной, но постоянно продвигавшейся программы для бомбардировщика В-1 и размещающихся на подводных лодках ракет «Трайдент», а также современного тактического самолета. Таким образом, мы едва-едва поддерживали наши переговорные позиции по договору ОСВ. Но опасность была реальной, и заключалась она в том, что рано или поздно та или иная программа падет жертвой безостановочного наступления со стороны конгресса.

В такой именно атмосфере внутренние дебаты предыдущего года возобновились вновь. На заседании СНБ 27 января 1971 года одни деятели, представленные Государственным департаментом и агентством по контролю над вооружениями и разоружением, заявляли, что переговоры по ОСВ получат толчок только благодаря замедлению программы ПРО. Другие (подобно мне) придерживались как раз противоположной точки зрения, состоящей в том, что американская программа ПРО была важна с точки зрения любых надежд на принятие Советами ограничений на наступательные вооружения. Мел Лэйрд и ОКНШ хотели продолжать работать с программой ПРО «Сейфгард», распространяемой на четыре площадки, хотя только две были фактически построены, а строительство одобренной третьей площадки на базе ВВС в Миссури «Уайтмен» еще не начиналось. Дискуссии продолжались с переменным успехом еще один месяц по вопросу о том, надо ли нам увязывать нашу позицию на переговорах по ОСВ с фактической позицией по программе ПРО.

Никсон, в конечном счете, вылил ушат холодной воды на эту дискуссию в марте. Он был убежден, и правильно, в том, что конгресс убьет идею с ОНК как средство запретить все программы ПРО. В итоге было принято президентское решение 11 марта продолжить реализацию системы «Сейфгард» на четырех площадках и привести нашу позицию на переговорах по ОСВ в соответствие с этим. Сопротивление ратующих за запрещение ПРО или защиты органов национального командования было настолько мощным, что это решение не было передано Советам нашей делегацией на переговорах по ОСВ до тех пор, пока из моего аппарата не стали их постоянно бомбить запросами и не направили им новые официальные указания от 22 апреля.

Мои переговоры с Добрыниным должны расцениваться именно с учетом такого фона. Советы, должно быть, подвергались мощному искушению пересидеть нас, чтобы пожать плоды наших внутренних дебатов, которые могли бы освободить их от необходимости идти на какие-либо ответные шаги. 4 февраля Добрынин подтвердил, что политбюро согласно в принципе обсуждать привязку соглашения о ПРО с замораживанием размещения наступательных ракет. Но кажущаяся уступка стала всего лишь входным билетом на переговоры, проводимые с характерной для Москвы тактикой «американских горок» чередования то взлетов, то падений, то наступления, то отступления, неохотно сделанных уступок, проталкиваемых вновь и вновь. А переговоры и дальше продолжали осложняться в силу того, что стратегия Громыко на 180 градусов отличалась от моей. В то время как я делал упор на Берлине для того, чтобы ускорить прогресс на переговорах по ОСВ, Громыко притормаживал переговоры по ОСВ, чтобы ускорить дискуссии по Берлину.

10 февраля Добрынин подтвердил понимание относительно увязки ограничения наступательных и оборонительных вооружений. Если оба соглашения не могут обсуждаться одновременно, Советы рассмотрят замораживание наступательных развертываний в зависимости от результатов переговоров. В том, что касается ПРО, Добрынин высказался за предпочтение варианта с органами национального командования.

При нормальных переговорах все дела были бы закончены. Можно было бы пойти от соглашения в принципе к выработке сравнительно простого документа, отражающего решение провести переговоры по ограничению наступательных и оборонительных вооружений одновременно. Технические команды затем приступили бы к своей работе до тех пор, пока не понадобилось выйти из тупика посредством резолюции на политическом уровне. Но с Кремлем ничто не срабатывает так просто. Теперь мы столкнулись с советской тактикой, которая заключалась в том, чтобы вначале продать принцип, а затем попытаться продать этот же товар, но уже в виде самого существа вопроса. Вероятно, с целью демонстрации мускулов, – а более правдоподобно, то для выполнения некоего бюрократического плана, составленного несколько месяцев назад, – Советы направили еще одну плавучую базу для подводных лодок в Сьенфуэгос с предсказуемой реакцией. 22 февраля я вызвал Добрынина и потребовал немедленно ее убрать. Никаких переговоров не будет, пока база находится на Кубе (она отбыла вскоре после этого). В то же самое время я вручил Добрынину проекты обмена письмами между Никсоном и Косыгиным, излагающими понимание того, что переговоры по ограничению наступательных и оборонительных вооружений будут проводиться одновременно. Эти проекты были подготовлены сотрудниками моего аппарата, на основе межведомственных дополнительных материалов к дискуссиям по ОСВ. Но на этом все застопорилось. На встречах 26 февраля и 5 марта Добрынин радостно заявил, что все его руководители покинули Москву и готовятся к предстоящему XXIV съезду партии. В силу этого им трудно сосредоточиться на такой сложной теме, как переговоры по ОСВ. Я не мог не высказаться по этому поводу, что они, как представляется, не видят трудностей в том, чтобы заниматься такой даже более сложной и запутанной темой, как Берлин, по которой не проходит и недели, как они шлют какие-то детальные сообщения из Москвы.

Время наступало решающее, причем все осложнялось нашими собственными процедурами. Официальные переговоры по ОСВ были возобновлены в Вене 15 марта. Нам нужно было сформулировать новые указания, которые ни на гран не должны были отходить от того, что происходило на переговорах по специальному каналу. В то же самое время Никсон был охвачен страхом, что Джерард Смит, а не он сам, получит все лавры за кажущийся неизбежным прорыв в увязке наступательных и оборонительных ограничений. На президента было обрушено достаточно ударов из-за Вьетнама и Камбоджи, чтобы не подвергнуться человеческим чувствам – желанию испить чашу победителя за инициативы, которые ассоциируются с миром. Я вновь заверил Никсона, что такой прорыв произойдет в Вене только в том случае, если Москва преднамеренно предпочтет обойти президентский канал связи, и не только по этому вопросу, но и по всем остальным. Это будет судьбоносное решение, и оно будет противоречить советским интересам, по крайней мере, до тех пор, пока на чаше весов будут восточные договора Брандта. По-прежнему партизанская война продолжалась, когда Добрынин 12 марта вручил мне советский проект, в котором делался шаг назад относительно принципа одновременности наступательных и оборонительных ограничений. В нем содержался призыв к заключению соглашения по ПРО в «этом году» в привязке к национальным столицам (в качестве ОНК); наступательные ограничения будут обсуждены после достижения такого соглашения и только «в принципе». Это повторение старой официальной позиции на переговорах по договору об ОСВ не могло быть серьезным. У Добрынина было что-то в запасе. Предложение было выдвинуто советским руководством в качестве окончательного подтверждения самим себе, что оно ни на что не пойдет. Не было смысла в специальном канале, если он всего лишь дублировал тупик на низком уровне. Как только я отверг предложение Добрынина, он раскрыл все свои карты: он не попросил время на консультации с Москвой, – что было бы вполне естественно, если бы первый план был серьезным, – но предложил, чтобы мы попытались совместить советский и американский проекты и попробовать преодолеть расхождения. Со всей очевидностью Добрынин получил некоторую свободу действий, но никогда бы не предложил переработку проектов по своей собственной инициативе.

15 марта мы встретились, чтобы обменяться новыми проектами. Добрынин передал мне сокращенный вариант своего проекта от 12 марта. В нем не было изменений в советской позиции, настаивающей на том, что соглашение по ПРО предшествует наступательным ограничениям. В нем отсутствовал принцип относительно того, что система ПРО будет ограничена двумя столицами. Наш вариант продолжал увязывать наступательные и оборонительные ограничения, что было моей главной целью.

Я встретился с Добрыниным на следующий день в попытке объединить два варианта. То, что получилось в результате, стало ближе к нашим принципиальным требованиям. Будут даны указания двум делегациям на переговорах по ОСВ для «немедленного» достижения соглашения по ПРО. А дополнено это будет замораживанием «стратегических наступательных вооружений», как МБР, так и БРПЛ. Модернизация и замена будут разрешены, но только оружием той же самой категории. Другими словами, советские тяжелые ракеты (СС-9), которые мы рассматривали как угрозу нашим размещенным на суше ракетным силам «Минитмен», будут заморожены на нынешнем уровне.

25 марта я направил Добрынину то, что на дипломатическом языке называют «устной нотой»[9], – написанное, но не подписанное сообщение, статус которого приравнивается к высказанному слову и которое, таким образом, может быть легко дезавуировано. В нем излагалось наше мнение по необходимым процедурам. Условия соглашения по ПРО и замораживания наступательных вооружений должны быть обсуждены на переговорах одновременно и завершены в одно и то же время. (Я оставлял характер ограничений в системе ПРО на усмотрение делегаций на переговорах.) Разрешенными уровнями стали бы количества вооружения в действии или в процессе производства на дату вступления в силу замораживания.

На следующий день, 26 марта, Добрынин принес советский ответ на наш проект от 16 марта, который в нем ни принимался, ни отвергался. Принцип замораживания стратегических наступательных вооружений был принят, но детали подлежали обсуждению после достижения соглашения об оборонительных вооружениях. В загадочном мире советской дипломатии, в которой любые уступки должны быть сделаны с минимумом любезности, это подразумевало компромисс: что соглашение будет обсуждено последовательно, но подписано одновременно. Этого мы не могли принять. Как только станет известно о существовании соглашения по ПРО, на нас станут оказывать непреодолимое давление в плане его подписания. А как только мы его подпишем, заморозка наступательных вооружений испарится. (Даже если мы и не подпишем его, конгресс никогда не проголосует за выделение средств на программу ПРО, так что идеальный исход, с советской точки зрения, было бы нереализуемое соглашение по ПРО, согласно которому Соединенные Штаты отказывались в одностороннем порядке от своих программ.)

Мы продвигались, но мучительно мелкими шагами. Я не оставлял сомнений в том, что мы будем настаивать на принципах ноты, врученной днем ранее. Добрынин дал понять, что его руководители не имели возможности изучить ее. К счастью, он вскоре будет в Москве для того, чтобы лично их проинформировать, поскольку его только что вновь вызвали на консультации. В стиле, к которому я уже стал приспосабливаться, Москва замедляла переговоры в дальнейшем простым устранением своего переговорщика.

Все это время официальные переговоры по договору ОСВ продолжались в Вене, добавляя дополнительные сложности, потому что наши участники переговоров были не в курсе специального канала связи. В конце марта Джерард Смит рассуждал по закрытому каналу со мной о том, что он зашел бы так далеко, насколько это было возможно, пока не получит полномочия включить системы передового базирования в обсуждения за столом переговоров. Пол Нитце, представляющий Министерство обороны, предложил, чтобы мы приняли запрет на ПРО в обмен на замораживание и, в конечном счете, на сокращение советских тяжелых МБР (СС-9). Во внутреннем плане давление на нас продолжало нарастать с тем, чтобы мы приняли советское предложение об одной только программе ПРО. Журнал «Тайм», газета «Вашингтон пост» и сенатор Маски были в числе сторонников этой идеи. Сенатор Саймингтон сравнил программу ПРО «Сейфгард» с компанией, производящей парашюты, которая рекламирует так: «если он не сработает, отправьте его обратно, и мы вернем вам другой»[10]. Справедливости ради следует сказать, что наш секретный стиль переговоров сделал нас уязвимыми в плане этого давления. Наши критики не знали, что мы можем добиваться большего. С другой стороны, если бы они знали, то давили бы на нас, чтобы мы приняли текущие советские предложения, которые мы все еще пытались улучшить.

И действительно, поскольку общественные дебаты по наступательным вооружениям были сосредоточены на сдерживании только новых наступательных программ, которые имелись у нас, развертывание ракет с разделяющимися боеголовками (РГЧИН), Соединенные Штаты постоянно находились на грани того, что их могут заставить сдаться, – до любого соглашения по ОСВ, – по двум системам стратегических вооружений, которые мы строили.

На счастье, 23 апреля Добрынин вернулся из Москвы и освободил нас от неприятностей. Он вручил мне ноту, в которой в преднамеренно холодном стиле советских переговорщиков принималось наше предложение о том, что ограничения наступательных вооружений могут быть обсуждены до завершения соглашения о ПРО. Это было хорошее определение одновременности, хотя и оформленное в виде присущего Громыко двойного отрицания. Мы достигли нашей первоочередной цели; Советы, однако, отозвали в типичной для них манере прежнюю уступку: соглашение должно зависеть от нашего принятия системы ПРО, привязанной только к национальным столицам. И, тем не менее, вновь политбюро разбазарило моральный капитал без какой-либо перспективы что-то заработать. Добрынин должен был бы знать, – даже если Громыко не очень-то хотел принять, – что ОНК был прошлогодней нежданной радостью. С другой стороны, Советы не пошли бы так далеко, если бы не хотели пройти оставшийся путь. 26 апреля в еще одной вербальной ноте я предложил выход из создавшегося положения, рекомендовав, чтобы решение о характере площадок, разрешенных в соглашении о ПРО, было вынесено на последующие переговоры. Однако эта нота предупреждала Советы о том, что американская позиция будет базироваться на системе, которую мы фактически создавали (то есть оборона ракетных площадок), а не каких-то гипотетических системах, сосредоточенных на столицах. Добрынин не мог отказаться от получения очков в ведущемся споре, все-таки Советы принимали только наше прошлогоднее предложение о ПРО. Я признал эту слегка неудобную правду, но дал ясно понять, что мы не изменим свою позицию ни на йоту.

По мере нашего приближения к соглашению 2 мая дикий инцидент прервал наши усилия. Владимир Семенович Семенов, глава советской делегации на переговорах по ОСВ, неожиданно выдал Смиту во время частного обеда то самое предложение о соглашении по ПРО, ограниченной столицами, после замораживания МБР, обсуждение которого должно было быть проведено после заключения соглашения по ПРО, что было отвергнуто мной шесть недель назад. Другими словами, Семенов выдвинул старую советскую позицию после того, как Добрынин согласился на одновременное решение вопросов. Поскольку это выходило за пределы того, что Советы прежде согласились уступить в Вене, и Смит не мог знать, что ему предлагают то, что мы уже отвергли и улучшили, он посчитал, что находится на грани большого прорыва. Он потребовал принять предложение, – тем самым показывая, какой силы давление мы выдержали, если бы переговоры сохранялись только по официальным каналам. Вплоть до сегодняшнего дня я не понимаю, что Громыко рассчитывал сделать таким маневром. Вероятно, он не мог не поддаться соблазну использовать нашу систему двойного канала и дал согласие на изучение пределов, насколько далеко могли бы зайти наши официальные переговоры. Не исключено, что он пытался проверить, мог ли президент твердо отстаивать программу, которую я выдвинул. Вполне вероятно, что он хотел предоставить Семенову возможность что-то предпринять, а Семенов, в свою очередь, захотел доказать, что он сумеет действовать получше Добрынина. (Не следует полагать, что советская система более устойчива к бюрократической внутренней борьбе, чем наша; по всей вероятности, она более подвержена опасности заражения.)

Каковы бы ни были причины, но шаг Семенова, как и нараставшие сомнения относительно доброй воли Советов, фактически разрушили президентский канал. Этот шаг также дал старт официальному рассмотрению в рамках наших ведомств, что вскоре распространилось и на СМИ, и на конгресс, которые стали давить с целью принятия этого «компромисса». Я находился в Палм-Спрингс якобы на отдыхе, а на самом деле для подготовки к поездке в Китай. По этой причине я попросил Ала Хэйга вызвать Добрынина. У Добрынина не было никакого стоящего внимания объяснения. Он указал, что Семенов выдвинул «старое» предложение, как будто это могло каким-то образом оправдать этот маневр. Добрынин пообещал направить дела в контролируемое русло.

Несколько дней спустя – 9 мая – Семенов возобновил атаку, в качестве повода выбрав на этот раз организованную австрийским правительством поездку на судне, дабы продемонстрировать свою приверженность обходу секретного канала. Семенов отвел Смита в сторону и предложил сосредоточиться в «этом году» на достижении соглашения по ПРО, после которого состоятся интенсивные переговоры по наступательным вооружениям. Размещение МБР будет приостановлено «на какой-то период», пока идут эти переговоры. (Теперь он перешел от позиции шестинедельной давности к предпоследней позиции. Он по-прежнему настаивал на последовательных переговорах и продолжал исключать ракеты, запускаемые с подводных лодок.) Смит был настроен радостно-торжествующе в связи с новым явным «прорывом». Я оказался перед дилеммой. Я вряд ли мог сказать Смиту, что ему сбывают потерявшие товарный вид вещи, что предложение Семенова было отменено лучшим предложением в рамках канала, о котором он не имел представления. Самое лучшее, что я мог сделать, так это предложить Смиту вернуться в течение недели для рассмотрения сделанного предложения.

Тем временем, я решил попытаться закончить дела с Добрыниным. В делах с Советами непременно достигается некий момент, когда важно грубо дать понять, что уже достигнуты все пределы гибкости и что пришло время либо все урегулировать, либо прекратить переговоры. Это более сложное дело, чем просто проявить «твердость». Если подвести черту слишком рано, Советы фактически прервут переговоры. Если черта будет подведена слишком поздно, они, возможно, больше не поверят, что проблема была действительно серьезной. Успех на переговорах – это дело времени, и больше всего это важно в делах с Москвой.

То, что позже превратилось в преднамеренное приспособление, которое мы станем использовать больше одного раза, было вызвано создавшейся необходимостью – или советской неповоротливостью – в мае 1971 года. Как только Смит вернулся в Вашингтон, предложение Семенова стало предметом официального межведомственного рассмотрения. Оно выходило из-под контроля президентского канала. 11 мая у меня состоялся довольно резкий разговор с Добрыниным. Советы, как я ему сказал, наверное, считают, что могут играть сразу по нашим двум каналам, причем один против другого. И действительно, у нас вполне могли бы возникнуть трудности с тем, чтобы убедить ведомства, что Добрынин уже сделал уступку в том, что фактически было и без этого достижимо. Но он не должен сомневаться по поводу того, что рано или поздно воля президента и моя способность контролировать бюрократический механизм приведут дела туда, куда нам надо. Я сказал ему, что ценой будет утрата доверия в серьезность неофициального прямого канала. Гнев президента по поводу того, что он может подразумевать только как умышленный маневр, направленный на то, чтобы лишить его доверия, будет небывалым. Я потребовал ответ на наше предложение от 26 апреля в течение 48 часов. В противном случае мы перенесем всю эту тему на переговоры по официальным каналам. Мы сделаем то же самое и с переговорами по Берлину. 12 мая Добрынин принес ответ. Советский Союз отказался настаивать на системе ОНК. Была принята одновременность переговоров по ограничению и наступательных, и оборонительных систем. К 15 мая мы согласились сделать объявление 29 мая и обговорили текст личных обменных писем между Никсоном и Косыгиным.

Этот успех вызвал мучения у Никсона, поскольку теперь ему приходилось сообщать своему государственному секретарю, что переговоры продолжались несколько месяцев без его ведома и были на грани завершения официальным соглашением. Его первым порывом было заявить, что неожиданный контакт с Советами неожиданно привел к прорыву. (Таким было объяснение, данное семь недель назад моей поездке в Пекин.) Я отсоветовал давать объяснения, которые не будут зафиксированы в записях и которые злонамеренные советские переговорщики могли бы использовать в своих интересах. Следующая идея Никсона была такова: предположить, что он написал Брежневу в январе и только что получил ответ. Это тоже я отсоветовал по практически тем же причинам. В конечном счете, Никсон выдержал неловкость, позволив Холдеману раскрыть известие его старому другу. Позже свалившиеся на Холдемана поношения не должны были умалить ту стойкость, с какой он разруливал многие такие неблагодарные и унизительные ситуации. Роджерс принял предложенное объяснение – несуществующее письмо Брежневу – с вызывающим уважение самообладанием.

Задачу проинформировать Джерри Смита оставили мне. Это не было приятным поручением. Какими бы ни были мои расхождения со взглядами Смита на политику, я уважал его профессионализм и преданность. Для него точно было бы болезненно оказаться исключенным из кульминационного процесса многих лет труда. Было бы слишком рассчитывать на то, что наш главный переговорщик согласится с тем, что переговоры по официальным каналам были всегда намного более длинными. Я сомневаюсь, смогли ли бы мы сохранить нашу окончательную позицию, будучи лицом к лицу с давлением со стороны общественности, заставляющей нас уступать. Я показал Смиту все обмены с Советами и записи моих бесед. Смит вел себя вежливо и сдержанно. Хотя он позже в частном порядке выразил понятную горечь, когда такое поведение могло умалить первое крупное достижение Администрации Никсона в отношениях между Востоком и Западом, он поставил национальное единство на первое место, в ущерб своим личным чувствам.

В полдень 20 мая 1971 года Никсон вышел к пресс-корпусу, аккредитованному при Белом доме, и выдал то, что стало первым из многих сюрпризов того года. Он зачитал текст объявления, сухие (и несколько запутанные) слова которого вряд ли воздавали должное трудной работе предыдущих шести месяцев и его подлинному значению:

«Правительства Соединенных Штатов и Советского Союза, рассмотрев ход своих переговоров об ограничении стратегических вооружений, согласились сосредоточиться в этом году на выработке соглашения по ограничению размещения противоракетных систем (ПРО). Они также согласились, что одновременно с заключением соглашения об ограничении систем ПРО они договорятся об определенных мерах в отношении ограничения наступательных стратегических вооружений».

Но ничему не суждено было идти гладко на этих переговорах с Советами. Едва только было опубликовано согласованное заявление, как меня проинформировали о том, что советское агентство новостей ТАСС опубликовало иную версию, подразумевающую, что обсуждение наступательных ограничений пройдет «после» вместо «одновременно с» соглашением по ПРО. Другими словами, мы столкнулись с попыткой провести через нас прежнюю советскую позицию в форме пресс-релиза. Когда я привлек к этому внимание Добрынина, он, запинаясь, заявил, что ТАСС сделало свой собственный перевод с русского текста (необычное объяснение, с учетом того, что изначальное заявление обсуждалось на английском языке). К сожалению, как утверждал Добрынин, сейчас слишком поздно связываться с Москвой из-за разницы во времени. Я сказал ему, что проведу брифинг по вопросу об объявлении через два часа. Я либо затрону тему советского двуличия, либо представлю согласованный текст как первый важный шаг в направлении улучшения отношений. Выбирать предстоит ему. Гениальным решением посла было получить правильный текст на английском языке, отпечатанный на машинке советского посольства. Он оказался под рукой вовремя для специалистов по кризису доверия, которые уже готовили свою тяжелую артиллерию. Это, возможно, было в первый раз, когда пресс-релиз на советском бланке распространялся из пресс-центра Белого дома.

Прорыв 20 мая внешне носил процедурный характер. Он решал, что наступательные и оборонительные ограничения будут заключаться одновременно[11],[12]. Но за соглашением скрывалось нечто большее, чем в словах, которые объявили о нем. Первым делом мы раскрыли перед политбюро суть нашей позиции по переговорам по ОСВ. Соглашение по ОСВ 1972 года подтвердило то, что подразумевало понимание мая 1971 года: Советы фактически приняли замораживание новых стартов стратегических ракет; они согласились осуществить промежуточные ограничения тяжелых ракет; фактически отказались от своего утверждения о том, что необходимо учитывать количество наших самолетов, размещенных за пределами страны. А мы поставили их в известность о том, что запускаемые с подводных лодок ракеты должны быть ограничены или учтены. В дополнение к этому нам удалось обойти наше прошлогоднее опрометчивое предложение по ОНК. Короче говоря, окончательное соглашение, согласованное на переговорах год спустя, отражало по своим базовым параметрам обмены, приведшие к объявлению 20 мая.

Долгое время спустя после подписания соглашений об ОСВ в мае 1972 года стало модно критиковать их якобы «неравенство». Правда, что замораживание сохраняло в течение пяти лет количественный разрыв между советскими и американскими ракетами, который образовался в предшествующее десятилетие. Но в результате решений наших предшественников не существовало ни одной американской программы, которая могла бы в любом случае создавать новые ракеты, по крайней мере, на протяжении пяти лет. Мел Лэйрд указывал на заседании СНБ на то, что самой ранней датой появления запланированных нами новых подводных лодок был 1977 год. Как оказалось, это был излишне оптимистичный прогноз, с опозданием, по крайней мере, на два года. В промежутке администрация отстаивала разработку новых программ – «Трайдент», В-1, «Минитмен-3», ПРО и РГЧИН – перед лицом активной и голосистой оппозиции в конгрессе. Замораживание в количественном выражении, таким образом, не привело к прекращению никаких американских программ. В действительности приостановлены были продолжавшиеся советские программы, предусматривавшие размещение более 200 МБР и БРПЛ ежегодно. В обмен на это мы приняли ограничение по системе ПРО, что было нашей козырной картой на переговорах и что наш конгресс был почти готов зарубить так или иначе.

То, что мы этого добились, несмотря на очевидные слабые переговорные позиции, – мы, в конце концов, были не в состоянии утверждать с уверенностью, что можем быстро все нарастить, если соглашение не получилось бы, – объясняется несколькими факторами. Советское руководство предпочло не использовать внутреннее давление, вызванное Вьетнамской войной; оно пришло к такому решению не из этакой благотворительности, а в силу признания, что наш специальный канал мог предоставить ему единственный шанс для фундаментального соглашения в течение первого срока президентства Никсона. И эти руководители с опаской относились к тому, что считалось «непредсказуемостью» Никсона, – что на самом деле было его способом проталкивать какой-либо вопрос, – и не хотели делать ставку на очевидные внутренние неурядицы, непрочную основу которых в Америке Добрынин, например, понимал лучше, чем кто-либо из наших критиков.

Важнее было то, что Советы не могли рисковать, создавая кризис в отношениях с нами, если хотели заключения Берлинского соглашения или ратификации договоров с ФРГ. Эта увязка никогда не афишировалась, но со всей очевидностью отражалась на ходе наших переговоров. (К примеру, в течение недели, когда Семенов совершил свою бестактность, я попросил Раша отложить встречу с советским послом в Бонне под каким-либо предлогом на две недели.) И не было никакой вероятности того, что западногерманский парламент ратифицировал бы восточные договора Брандта в условиях продолжения «холодной войны». У нас были собственные основания для осложнения напряженности в отношениях между Востоком и Западом, но мы были готовы идти на риск создания такой перспективы в надежде на соглашение по ОСВ, которое мы считали отвечающим потребностям нашей безопасности.

Во внутреннем плане соглашение от 20 мая дало нам некоторую передышку. На короткое время утихли критики, утверждавшие о недостаточной приверженности администрации делу мира; передышка приостановила дебаты по вопросам обороны на весь оставшийся срок пребывания Никсона на своем посту. Как только стало ясно, что ОСВ, вполне вероятно, завершится успехом, давление с целью установления различного рода мораториев пошло на убыль. ПРО оставалась в зачаточном состоянии, но это было неизбежно в течение года. И действительно, мы заработали на ней больше, чем могли бы предположить, после того как сенатский комитет по вооруженным силам в мае 1971 года проголосовал за ограничение размещения системы двумя площадками даже при отсутствии соглашения по ОСВ.

Внутри самого правительства соглашение от 20 мая к тому же стало вехой, подтверждавшей доминирование Белого дома во внешнеполитических делах. В течение первых двух лет контроль Белого дома сводился к формированию политики, теперь он распространялся и на ее реализацию. Одновременно шли переговоры по трем важным инициативам, о которых обычный бюрократический аппарат даже не был в курсе дела: соглашение по ОСВ от 20 мая, переговоры по Берлину и открытие Китаю. Я уже указывал, что не считаю, что этот алгоритм поведения непременно должен быть закреплен в правовом плане. Но следует также подчеркнуть, что ведомства мало что делали для того, чтобы вызвать доверие к себе со стороны президента. Их стремление воспользоваться отсутствием особого желания со стороны Никсона включаться в прямую конфронтацию заставляло его ввязываться в бесконечную партизанскую войну, чтобы обойти собственных подчиненных, которых он никогда не рассматривал как своих. Что предшествовало чему – подозрительность на протяжении всей жизни Никсона или недоверие к нему у правительства, укомплектованного оппозицией на протяжении предшествующих десятилетий, – это вопрос, сравнимый с извечным вопросом о курице и яйце. Никсон, – которому я помогал, – нашел свой собственный метод решения проблем. Он, несомненно, подрывал ведомственную мораль. Для отдельных представителей, таких как Смит, это было несправедливо и унизительно. Это действовало на нервы сотрудникам СНБ, у которых была одна-единственная обязанность оказывать всяческое содействие проводимым одновременно трем важным переговорам в разгар лаосской операции. Много энергии потребовалось и для обслуживания дублирующих каналов. Но Никсон считал, что при его убеждениях и его личности и таких подчиненных он не мог добиться результатов каким-то иным путем.

Что касается понимания от 20 мая, то у президента были все причины беспокоиться о том, что по обычным каналам потребовались бы месяцы, а наши ведомства тем временем спорили бы по поводу трех вариантов ПРО и нескольких опций замораживания, а также позволили бы утечку своих любимых схем для того, чтобы предопределить их решение. Советы постоянно продавливали бы соглашение по одной только системе ПРО и успешно мобилизовали бы мощное давление на нас со стороны СМИ, научных кругов и конгресса с тем, чтобы мы приняли его. Фактическая увязка переговоров по Берлину и ОСВ со всей очевидностью была бы потеряна в случае отсутствия возможности точной отладки шагов двух совершенно разных бюрократических аппаратов, каждый из которых был убежден в том, что его задача достаточно трудная и заслуживает по существу оправданного самостоятельного процесса.

Соглашение от 20 мая также сыграло не очень существенную роль в наших китайских инициативах. Оно продемонстрировало Пекину, что у нас есть подход к Москве, в то же время у нас есть и возможность показать, что мы понимаем главные китайские озабоченности. Мы использовали пакистанский канал для того, чтобы проинформировать китайских руководителей относительно нашего решения и мотивов его принятия, давая тем самым понять, что отвергаем все устремления в плане установления кондоминиума. Соглашение от 20 мая, в конечном счете, стало первыми состоявшимися американо-советскими переговорами на президентском уровне – предшественником многих других в предстоящие годы. Два ядерных гиганта начали делать пробные осторожные шаги – при многих падениях и подъемах – в направлении определения нескольких основных правил сосуществования.

Берлинские переговоры

Переговоры с Советским Союзом по Берлину также велись по двум, секретному и официальному, каналам, но Берлин превзошел даже ОСВ по своей запутанности и непонятной лексике. Если на переговорах об ОСВ мы полностью сами контролировали свою позицию, то по Берлину мы должны были иметь дело не только с Советским Союзом, но также поддерживать партнерство с Великобританией и Францией как с оккупационными державами, с Федеративной Республикой Германия как с самым заинтересованным союзником, а также с западноберлинским правительством. Последнее, в конце концов, представляло людей, возможность которых жить свободно ставилась на карту. Более того, переговоры за годы обросли налетом многолетних споров по поводу юридических терминов. Чуть ли не каждая тема обсуждений, от точной формы штампа на пропуске до правового статуса всего города, оспаривалась в перебранке с Советами в 1950-е и 1960-е годы. Любая инициатива должна была состязаться с длинным наследием накопившихся юридических формулировок; нужно было обойти проволочки, чинимые главным советским переговорщиком Петром Андреевичем Абрасимовым, советским послом в Восточной Германии, который был не дипломатом, а функционером Коммунистической партии, весь опыт которого ограничивался делами с восточными европейцами. Он был слишком безапелляционным и жестким даже по советским меркам. И никак не мог принять того, что не может выдать указания западным переговорщикам.

Западные переговорные позиции были в основном неблагоприятными. Дорожная, железнодорожная и воздушная связь с Западным Берлином могла легко стать объектом посягательства со стороны Советов и восточных немцев, прекращения доступа могли быть настолько обыденными, что к ним трудно было придраться, и, тем не менее, по своему совокупному воздействию они очень сильно угрожали бы свободе Берлина. Западным берлинцам запрещалось посещать Восточный Берлин. Отсутствовала телефонная связь. Железнодорожное и дорожное обслуживание для гражданских лиц контролировалось Восточной Германией, которую мы даже не признавали в то время. В техническом плане военное движение проходило через контролируемые Советами пункты пропуска, но даже это было фикцией, поскольку на самом деле восточногерманские часовые контролировали ворота, в то время как советский офицер отдыхал в закусочной по соседству на случай возникновения какого-либо спора.

«Западные сектора» – термин, всегда используемый союзниками для подчеркивания, что Берлин по-прежнему является единым городом, находящимся под оккупацией четырех держав, – в экономическом плане находились на содержании Западной Германии. И действительно, ФРГ сделала особое усилие как при правительстве христианских демократов, так и при правительстве социал-демократов в Бонне для того, чтобы установить политическое, а также и экономическое присутствие в Берлине. Эти усилия были поддержаны и поощрялись тремя западными державами. Тем не менее, для поддержания оккупационного статуса, который являлся единственной юридической основой требовать ответа от Советов по Берлину, который три западные державы никогда не признавали, а ФРГ никогда не утверждала, что Западный Берлин является ее частью. Поэтому в интересах Соединенных Штатов было установить советские правовые обязательства, которые позволили бы добиться более нормализованного доступа в Западный Берлин и между Западным и Восточным Берлином, разделенными на протяжении десяти лет Стеной друг от друга.

В течение десяти лет уязвимость Берлина рассматривалась Советами как возможность ее эксплуатации, но не как стимул к урегулированию. Мы в 1971 году столкнулись с озабоченностью Москвы и желанием заполучить ратификацию восточных договоров Брандта. В силу того, что восточной политике был присущ односторонний характер ощутимых преимуществ, – в конце концов, Бонн принимает раскол страны в ответ на всего лишь улучшение в политической атмосфере, – благоприятное соглашение по Берлину должно было предоставить одно в обмен на другое. В силу этого Москва оказывалась в парадоксальной ситуации, когда ее просили сделать уступки, не оправданные местным балансом сил, ради достижения целей по другим важным для нее делам. То был классический случай увязки. Практическим последствием такой увязки, однако, было то, что в процессе мы оказались ответственными за конечный успех политики Брандта.

Подлежали урегулированию два важных вопроса:

• западные державы хотели получить советские (а не восточногерманские) гарантии того, что их доступ в Берлин будет носить льготный характер и не будет иметь никаких препятствий;

• Федеративная Республика Германия хотела, чтобы Советы признали важные политические связи между нею и Берлином для того, чтобы снять традиционные предлоги коммунистического давления на Западный Берлин.

Советский Союз начал четырехсторонние переговоры с нападок на эти оба вопроса с традиционным акцентом на нюансы; выдвинул свою позицию-максимум с тактикой кувалды. В том, что касается доступа, Советы отрицали какую-либо свою причастность; они настаивали на том, что маршруты, пересекающие Восточную Германию, не входят в сферу их контроля или влияния. Это вопрос обсуждения между двумя Германиями. Если Советы как одна из оккупационных держав не несет никакой ответственности, тогда, согласно советскому подходу, ее не несут и западные союзники. Доступ гражданских в Берлин, таким образом, становится сугубо внутригерманским делом. Любой кризис должен быть разрешен как внутригерманское дело.

Что же касается «федерального присутствия» – советская позиция была сама простота. Советы потребовали ни много ни мало как полного уничтожения каких бы то ни было признаков «незаконной» активности Бонна в городе, по поводу чего они представили целый перечень нарушений. В присущей ему манере Абрасимов потребовал, чтобы вопрос о федеральном присутствии был урегулирован первым, только после этого будет обсуждаться вопрос о доступе. Как представляется, Советы хотели использовать переговоры, чтобы превратить Западный Берлин в «свободный город», давление по этому поводу вызвало крупный кризис в 1958–1959 годах, а затем снова в 1961 году. Это был повтор их тактики с ОСВ, в соответствии с которой Советы также хотели разрешить вопрос огромнейшей важности для Москвы – ПРО – до перехода к делам, на которых настаивали мы. Какой смысл Советы вкладывали, выдвигая предложение, принятия которого Брандт не смог бы пережить, навсегда осталось загадкой.

Очередной шаг, который Советы попытались сделать, когда я оказался лично вовлечен в дела в феврале 1971 года, состоял в виде попытки обойти согласование в рамках четырех держав. Восточногерманский чиновник Михаэль Коль появился в Бонне для переговоров о нормализации отношений между Восточной Германией и ФРГ. Я установил секретный канал через представителя ВМС, о чем было сказано ранее, чтобы держать Бара из ФРГ, нашего посла Кена Раша и меня на связи друг с другом. И я использовал этот канал на первых порах для того, чтобы предупредить Бара, чтобы он не поддался искушению и не позволил Советам использовать его при проведении обманного маневра на всегерманском форуме.

Мой следующий шаг состоял в том, чтобы обсудить 10 февраля с Добрыниным проект предложения, выдвинутый западными державами на четырехсторонних переговорах 5 февраля. В нем подчеркивался беспрепятственный доступ, подкрепленный советскими гарантиями. В том, что касается федерального присутствия, проект предлагал, что конституционные органы, такие как парламент, избирающий президента, больше не будут встречаться в Берлине и что западногерманские министерства будут представлены одним представителем ФРГ в Берлине. Это была не такая уж большая уступка, поскольку представительства оставались бы, а этот институт помогал Советам сохранить свое лицо и с ним они могли иметь дело. Все, что отдельно не прописано, считалось бы разрешенным.

Кен Раш был центром всего этого дела. Он информировал меня на предмет моих переговоров с Добрыниным; поддерживал тесные отношения с другими западными союзниками с тем, чтобы позиции союзников оставались совместимыми; он также должен был сдерживать склонность Бара к односторонним усилиям и попытку представить себя перед Советами единственным, кто идет на уступки. И Рашу необходимо было все это совершать, не ставя в известность собственный Государственный департамент. Это был весьма странный способ руководить правительством. Чудо состоит в том, что все работало, по большому счету, благодаря умению Раша не терять присутствия духа.

Добрынин начал с того, что стал настаивать на регулировании процедуры доступа двумя Германиями, а потом неожиданно откопал компромисс: Советы выразят свою ответственность за доступ в форме односторонней декларации по поводу того, какой, по их пониманию, будет восточногерманская точка зрения. Это заявление затем будет вставлено в общую гарантию всего соглашения. Я должен был признать, что прозвучало это как вполне отличная возможность, поскольку представляло собой фактически точный западный запасной вариант, который уже обсуждался по официальным каналам. (Мне даже показалось, что в ответ на мое принятие советского компромисса, что фактически случилось на встрече 10 февраля, Советы приняли нашу отступную позицию, которая была передана Москве из какого-то иного источника.)

Когда я уведомил Бара и Раша о моем разговоре с Добрыниным, они оба подтвердили, что такая гарантия была бы приемлема для западных союзников при условии, что процедуры доступа, которые получали такие гарантии, были достаточно детализированы для улучшения жизнеспособности Берлина. Добрынин прореагировал 22 февраля предложением ко мне внести подробный комплект процедур доступа. Это довело Бара и Раша до безумия в работе над выработкой проекта, что было осложнено частыми искажениями при передаче длинных текстов, которые в виде телеграмм переправлялись мне по нашему секретному каналу. Их проект представлял собой некий сплав различных позиций союзников и в силу этого был бы, по всей вероятности, приемлем на форумах с участием союзников. 26 февраля я передал этот документ Добрынину.

15 марта Добрынин возобновил свой призыв к дальнейшим западным уступкам по федеральному присутствию в Берлине. Я сказал, что мы не можем выйти за рамки согласованной с союзниками позиции, переданной в феврале. О готовности Советов к прогрессу свидетельствовало то, что Добрынин немедленно предложил компромисс: какое-то советское присутствие в Западном Берлине – например, консульство – в ответ на советские гарантии доступа. Это представлялось согласием с федеральным присутствием, выдвинутым союзниками 5 февраля.

Ничто не работает так просто в советской системе. К 18 марта Москва передумала, или некий элемент в советской бюрократии потребовал подтверждения, что больше ничего не будет предоставлено. Добрынин вручил мне полный детальный советский проект соглашения по Берлину, в котором на самом деле была отозвана большая часть уступок, сделанных в течение предыдущего месяца. Он попросил меня высказать мое мнение перед тем, как Москва предложит этот текст на четырехсторонние переговоры 26 марта. Было просто невозможно разобраться со всеми этими не доступными пониманию юридическими вопросами в большом документе за такое короткое время. С другой стороны, официальная передача четверке не имела такого уж решающего значения; главное значение этого проекта состояло в том, чтобы четырехсторонние переговоры продолжались.

После консультаций с Рашем и Баром я ответил Добрынину 22 марта. Я был не в состоянии предложить встречный проект, да и не хотел втягиваться в детальные переговоры по советскому документу, который приведет к тому, что переговоры будут вестись о наших уступках. Для того чтобы побудить Советы встать на нашу точку зрения, – что, как я полагал, они сделали бы, – я выдвинул после консультаций с Рашем ряд общих принципов. Во-первых, любое соглашение должно подтверждать связи Берлина с Федеративной Республикой Германия и советское признание власти западных держав в Западном Берлине. Во-вторых, в положениях документа в части доступа должна быть заложена прочная гарантия со стороны Советского Союза о том, что доступ в Берлин по земле, как гражданских лиц, так и военных, должен осуществляться беспрепятственно. В-третьих, должно иметь место советское обязательство относительно улучшений в доступе между двумя частями города. В-четвертых, соглашение должно обозначить, что формой представительства Западного Берлина за рубежом будет ответственность трех держав – это было равнозначно положению о том, что Западной Германии будет разрешено представлять Берлин, поскольку западные державы делегируют свои полномочия Бонну. И, в-пятых, любое понимание относительно советского официального присутствия в Западном Берлине должно достигаться вне рамок четырехстороннего соглашения. Это было сделано для того, чтобы не допустить отмены Советским Союзом положений относительно доступа под предлогом, что были созданы помехи для выполнения консульских функций в Западном Берлине. Я вручил Добрынину памятную записку, излагающую в довольно подробной форме практическое значение этих взглядов.

Добрынин и я пришли к мысли относительно закрытых переговоров между Абрасимовым и Рашем. Это была одна из тех идей, которые было легче задумать, чем осуществить на практике. Абрасимов был в Восточном Берлине, Раш – в Бонне. Они встречались только на четырехсторонних встречах. Для любого из них вступить в контакт с другим означало оказаться заметным для средств массовой информации в связи с пересечением пунктов пропуска вдоль стены. И для них встреча в закрытом режиме, даже на полях четырехсторонних заседаний, вызвала бы вопросы со стороны других послов – не говоря уже о необходимости сообщить по официальным каналам в Государственный департамент, тем самым вызвав требование Вашингтона относительно полного отчета о происходящем.

Мы полагали, что мы преодолели все трудности, и назначили встречу на 25 марта. П. А. Абрасимов либо не понимал взаимных обязательств по двухканальной системе и их значения, либо желал попридержать канал с участием Добрынина (или и то, и другое вместе), зато это сделал В. С. Семенов. Он выступил с предложением о закрытой встрече с Рашем по головным каналам, вызвав массу разных домыслов в Вашингтоне. Затем он так же таинственно отменил свою просьбу. Его встреча с Рашем была переназначена на следующий раунд четырехсторонней встречи 16 апреля. Абрасимов в этот раз возложил вину за неудачу на то, что Раш покинул встречу раньше времени. Это была явная отговорка, поскольку Раш предупредил всех о том, что должен устроить обед для Бостонского эстрадного оркестра в Бонне в тот вечер. Всегда происходило нечто, лежащее на глубине, может быть, это было соперничество между советским Министерством иностранных дел (которое представлял Добрынин) и партийным аппаратом (представленным Абрасимовым). Или, более того, Громыко посчитал, что его мартовский проект потерпел поражение и никогда не послужит основой для переговоров, и он выбрал этот путь для его отзыва. Вполне и вполне вероятно, что Советы не доверяли одному каналу Абрасимов – Раш и хотели найти такой форум, который включал бы и Бара, которому они, конечно, доверяли. Какова бы ни была причина, но когда я предложил Добрынину 23 апреля, чтобы советский посол в Бонне Валентин Михайлович Фалин заменил бы Абрасимова, он охотно с этим согласился. В Бонне Фалин, Раш и Бар могли встретиться, не привлекая к себе внимания. С точки зрения Громыко, это, возможно, давало дополнительные преимущества сохранения всего в рамках мидовских каналов.

Стало очевидно, что мне снова нужно встретиться с Эгоном Баром. В очередной раз нам нужно было найти место, которое оправдывало бы нашу совместную встречу. Мы выбрали Бильдербергскую конференцию, неформальное ежегодное мероприятие европейских и американских политических лидеров и ведущих бизнесменов, которая была запланирована на 24–25 апреля в Вермонте. Там, в лесной местности, – в окружении пикетов левацких группировок, которые подозревали таких радикальных спонсоров, как Дэвид Рокфеллер и Джек Хайнц, в том, что они продают Америку теневому интернационализму, – Бар и я рассмотрели ход переговоров. Он сделал гениальное предложение: чтобы обе стороны отказались от юридического подтверждения своих позиций и вместо этого стали бы работать над описанием своих обязанностей и обязательств. Я согласился, оговорив необходимость обсуждения этого с Рашем, при условии, что процедуры доступа будут сформулированы самым подробным образом, чтобы исключить в дальнейшем какое-то недопонимание.

Я проверил подход Бара на Добрынине в понедельник 26 апреля. Он принял с готовностью, которая позволяла предположить, что он слышит его не в первый раз. Я не знал ни одного советского дипломата, – включая Громыко, – который принял бы новое важное предложение без отправки его в Москву. Не всегда было достаточно ясно, сколько каналов задействовано на самом деле и кто был главным переговорщиком. Я был уверен в том, что у Бара есть полномочия, настаивая на том, чтобы Раш попросил личного одобрения Брандтом как процедуры, так и содержания документа. Он получил это 30 апреля.

3 мая явно под советским нажимом ярый сталинист Вальтер Ульбрихт был заменен в качестве партийного лидера в Восточной Германии Эрихом Хонеккером якобы по состоянию здоровья. О Хонеккере говорили как о более гибком человеке, – признавая, что в коммунистической Восточной Германии это было крайне относительным понятием.

Фалин, Бар и Раш встретились в первый раз 10 мая. После этого центр внимания переговоров по закрытым каналам сместился на их встречи, а я и Добрынин преодолевали любые возникавшие тупики. Каждый из трех главных участников переговоров сообщал обо всех отдельных разговорах с кем-то из тройки другому (по крайней мере, в теории), что было единственным средством предотвращения хаоса. Огромное количество телеграмм зачастую перегружало канал спецсвязи. ВМС взяли на себя больше, чем ожидали, когда соглашались быть в качестве связников. Это себя оправдало.

10 мая Фалин, Раш и Бар встретились снова. Следуя моим указаниям и собственным убеждениям, Раш выказал сопротивление давлению со стороны Бара, направленному на то, чтобы передать детальные предложения по процедурам доступа и федеральному присутствию без согласования с остальными союзниками. Раш настаивал на предварительном проведении встречи с рабочей группой западных оккупационных держав. Мы рассчитывали, что они одобрят новый подход в принципе; мы не предвидели никаких трудностей в получении их согласия на детальную процедуру доступа, особенно если они были выдвинуты Бонном. Бар выступил против того, чтобы все это делать в присутствии Фалина, настаивая на немедленном вручении предварительных предложений. Раш вновь поступил мудро и проявил упорство. В итоге рабочая группа выступила с новым подходом, который был представлен как плановый документ, а не документ к переговорам.

Имелась еще одна недельная отсрочка, когда Раш по моему указанию отложил запланированную на 19 мая встречу в ответ на поведение Семенова, пытавшегося обойти наш канал во время переговоров по ОСВ. После прорыва в области ОСВ 20 мая я дал возможность этому процессу продолжаться. Фалин 4 июня последовал обычной советской переговорной технике отхода от того, что он уступил 27 и 28 мая, чтобы всего лишь 6 июня снова все восстановить. Остальная часть июня ушла у Раша, Бара и Фалина на составление проекта этих невероятно сложных, взаимосвязанных друг с другом документов, которые и составляли итоговое соглашение по Берлину. Каждая из этих встреч заканчивалась соглашениями, которые я просматривал от имени президента, и некоторыми спорными моментами, которые я разбирал с Добрыниным. На этой стадии главным усилием с советской стороны была попытка ограничить значение ее гарантий доступа вставками оговорок и уточнений типа «в пределах их зоны компетентности» или туманными ссылками на «каноны международного права». Это давало бы им возможность позже спорить о том, что представляет собой их зона компетентности или какое положение международного права было бы применимо к процедурам доступа через суверенную территорию.

Затор неожиданно рухнул, потому что берлинские переговоры превратились в одну из тех возможностей, по поводу которых Громыко, казалось, почти охватила паника из-за мысли, что как бы они не завершились неудачей, когда подавали все признаки успеха. Он решил пошантажировать нас и заставить пойти на скорейшее заключение, обусловив окончательное согласие на встречу на высшем уровне заключением Берлинского соглашения. Случилось ли это по той причине, что он действительно был обеспокоен, или просто хотел заполучить какие-то дополнительные бонусы в Кремле за снайперскую меткость, последствия оказались совершенно противоположными его намерениям. Как только стало очевидно, что в сентябре никакого саммита не будет, я постарался отложить заключение Берлинского соглашения на время после объявления о моем визите в Пекин. Это сняло бы все советские попытки использовать открытие Китаю в качестве предлога для начала нового раунда кризисов. У меня все завершилось успешно, но с некоторыми трудностями. Даже Раш, как и все переговорщики, был настолько охвачен перспективой заключения соглашения, что с большой неохотой встретил затягивание (не зная, разумеется, его причин). И поскольку западные союзники заметили ослабление советской позиции на официальных четырехсторонних заседаниях, они тоже давили с целью скорейшего заключения.

7 июля посол Фалин вернулся из Москвы, где он находился для консультаций, и сказал Бару и Рашу с бесстрастным лицом, что, к его удивлению, Громыко одобрил все уступки, сделанные в июне. Ему не понадобилось обращаться к Косыгину и Брежневу через голову Громыко. Даже такие скептики, как я, мозг которых и представить себе не мог лица Громыко, узнавшего о месячной квоте важных уступок, сделанных впервые его подчиненным, который к тому же еще угрожал предпринять какие-то шаги за его спиной в случае необходимости, не могли сомневаться в том, что Советы имели в виду достичь скорейшего заключения соглашения по Берлину.

Раш получил еще одно совершенно непонятное указание от меня: отложить окончательный раунд переговоров на период после 15 июля. Когда о моей поездке в Пекин было объявлено, Бар проинформировал меня о том, что русские в Бонне реагировали весьма эмоционально, но что они, тем не менее, будут продолжать переговоры по Берлину. Это не было одолжением, просто им намного нужнее было Берлинское соглашение, чем нам. Но это оказалось очень полезной информацией, которая показывала, что опасения наших кремленологов по поводу того, что открытие Пекину испортит наши отношения с Москвой, неверны. События подтвердили этот изначальный вывод, так как через девять дней после того, как я дал указание Рашу продолжать работу, он и Бар урегулировали последний спорный вопрос.

Советы смирились с распространением консульской защиты со стороны ФРГ в отношении жителей Западного Берлина и правом западных берлинцев путешествовать с западногерманскими паспортами. В ответ мы согласились с инструментом, нужным исключительно для спасения лица, пойдя на открытие советского консульства в Западном Берлине. Оно не помогло советской теории разделения Западного Берлина от ФРГ, поскольку советские консульства существовали в западногерманских городах. (За почти десять лет действия Берлинского соглашения советское консульство в Западном Берлине не играло никакой важной роли.)

В конце дня Раш с оправданной гордостью сообщил по закрытому каналу связи: «Направляется проект предварительного соглашения, мне все еще трудно поверить, что он по-прежнему приемлем для нас. Проект подлежит окончательному одобрению Вами, Громыко и Брандтом соответственно. …Мы получили вчера от Фалина практически все, что мы хотели». И он был прав. Если раньше полностью отсутствовала правовая основа доступа, то теперь процедуры доступа были прописаны в мельчайших деталях, вплоть до таких технических аспектов, как использование запечатанных контейнеров для промышленных товаров. Если раньше Советский Союз умывал руки в связи с доступом в Берлин, утверждая, что это является суверенной обязанностью восточных немцев, то теперь он давал гарантии доступа. Федеральное присутствие в Западном Берлине несколько сократилось – особенно в плане деятельности, которую союзники никогда и не признавали, в частности, происходящие каждые четыре года выборы федерального президента. Но Советский Союз признал в принципе, что связи между ФРГ и Берлином могут «поддерживаться и развиваться», – тем самым создавая правовую основу укрепления экономических и культурных связей между Бонном и Берлином. Соглашение давало право Западной Германии представлять Берлин в международных соглашениях или органах и позволяло берлинцам путешествовать по западногерманским паспортам. Текст проекта в значительной степени соответствовал целям, установленным проектом четырех держав, выдвинутым 5 февраля, фактически повторяя его в основных своих положениях.

Но заключение соглашения в секретном порядке между нами, ФРГ и Советами усугубляло бюрократическую проблему, вызванную наличием нашей системы двух каналов. Так или иначе, но мы должны были проследить, чтобы наш собственный Государственный департамент не осложнил все дела. Более того, соглашение должно быть ратифицировано на четырехстороннем форуме, в котором участвуют дипломаты, тонко чувствующие свои прерогативы представителей оккупирующих держав. Кроме того, скорость, с какой «переговоры» неожиданно продвинулись, была непонятна для тех, кто в течение десятилетия мирился с тупиковыми ситуациями. Проблема не была непреодолимой, поскольку многие элементы согласованного проекта были почерпнуты из плановых документов рабочей группы, но и это не было обычным. Раш и Абрасимов сумели выдвинуть не противоречащие друг другу положения, в то время как Бар предложил более трудные положения при нашей поддержке. Пока все шло хорошо. Но как только официальные четырехсторонние переговоры возобновились 10 августа, они уже шли под прямым руководством бюрократического аппарата, который был полон решимости подтвердить свой характер. Неожиданно Раш получил указания по каналам Государственного департамента, приказывающие ему по-иному изложить разделы, которые уже были согласованы по закрытым каналам. Изменения не носили принципиального характера, но все-таки они вызвали опасения у Бара относительно того, что мы, дескать, делаем все, чтобы нас обвиняли в том, что нам нельзя доверять. Я, в свою очередь, пожаловался Добрынину по поводу грубого поведения Абрасимова, особенно в отношении английского посла, который заводился с полоборота. 18–19 августа, казалось, проблемы были окончательно преодолены. Полное согласие союзников было достигнуто. Раш отправил торжествующую телеграмму по закрытому каналу, утверждая, что планы бюрократов «были сорваны»[13].

Истина заключалась в том, что они просто пробудились и стали что-то понимать. В третий раз за три месяца переговоры были завершены, и в них не принимали участия представители обычной бюрократии, а фактически были даже не в курсе их существования. Нет такого соглашения, которое не могли бы довести до краха профессионалы, не участвовавшие в переговорах по нему. Немецкий отдел Государственного департамента не пошел так далеко; в конце концов, английский и французский послы приняли текст соглашения. Роджерс просто отозвал Раша на двухнедельные консультации с тем, чтобы департамент мог провести «углубленный анализ».

Мы были в очень трудном положении. Нам нужно было убедить почти параноидально настроенные Советы в том, что отсрочка не имеет особого значения, и, тем не менее, вряд ли можно было сказать Государственному департаменту, что у него нет оснований рассмотреть соглашение такой важности. Мы не могли гарантировать, что какой-нибудь бюрократический придира не заставит нас вновь поднять вопросы, которые были уже урегулированы дважды с Советами, вначале на уровне встреч Раш-Бар-Фалин, а затем вновь на четырехсторонних переговорах на уровне послов с Абрасимовым. Безумные телефонные звонки между президентом, Роджерсом, Холдеманом и Митчеллом (как со старым другом Раша) шли один за другим. Как обычно, Холдеману было поручено задание все уладить. Брандт – по моему предложению – вступил в полемику с веским письмом к Никсону, в котором одобрил соглашение как «крупное достижение». Оно будет использовано в работе с Роджерсом. У Никсона имелся гений для придумывания объяснений случившегося факта. Он обратился за помощью к своему государственному секретарю на том основании, что европейцы были недовольны экономическими мерами Никсона от 15 августа, установившими 10-процентный добавочный налог на импорт, который нам был необходим для того, чтобы позволить им что-то сделать по-своему в обмен на это (имея в виду, что он не имеет ничего общего с заключением соглашения). После встречи с Рашем 25 августа Роджерс начал менять свое отношение. Последним актом пьесы стало президентское приглашение Раша в Сан-Клементе 27 августа. Оно завершилось пресс-конференцией, во время которой Раш объявил, что он завершил окончательный анализ с президентом и что соглашение представляет собой «крупный триумф внешней политики президента Никсона». Этим был положен конец нашим внутренним пререканиям.

Было еще одно странное отступление, еще одна коммунистическая игра с переводами: восточные немцы выдали текст, который значительно отличался не только от английского и русского вариантов, но также от западногерманского. Французы, однако, отказались присоединиться к давлению на русских, чтобы те заставили восточных немцев подчиниться – французский посол Жан Сованарг в гневе покинул помещение одной встречи. Французская позиция базировалась на отказе французской стороны придать немецкому языку статус официального. Доставляя радость французам, такой подход к соглашению, касающемуся преимущественно немецких дел, представлялся весьма и весьма любопытным. Но, как часто происходит в дипломатии, исключительно абсурдная формула положила конец этому противоречию. Только французский, советский и английский тексты считались «официальными». Переговоры завершились при наличии такой аномалии, как отсутствие авторитетного немецкого текста соглашения, определяющего статус бывшей столицы Германии, выполнение которого в большой степени будет находиться в руках немцев.

Четырехстороннее соглашение по Берлину было официально подписано 3 сентября 1971 года. Кеннет Раш, мастерские усилия которого сделали это возможным, заплатил за напряжение усилий физическим коллапсом, от которого он отходил несколько недель. Если у берлинских переговоров и был герой, то это был Раш. Он сохранял веру среди наших союзников; придерживал нетерпеливость Бара; проводил переговоры с двумя типами советских послов (в Берлине и Бонне) с большим умением и с полной свободой действий. Без него наши усилия никогда не достигли бы такого замечательного успеха.

Лишенный каких бы то ни было эмоций подход к советским отношениям теперь со всей очевидностью начинал приносить свои плоды. Мы начали показывать, что учет национального интереса является лучшим способом выхода из тупиковых отношений между Востоком и Западом, чем призывы к смене умонастроений. Увязка работала, даже если ее отвергали разные теоретики. Мы вели в тандеме переговоры по ОСВ и Берлину и в значительной степени добились наших целей. И, разумеется, Советы были умеренно удовлетворены уступками со стороны Брандта. Только любители верят в односторонние сделки.

В итоге встреча на высшем уровне

Как переговоры по ОСВ, так и берлинские переговоры в качестве своего контрапункта содержали основную тему мелодии – попытку организовать встречу на высшем уровне. Мы поднимали вопрос в 1970 году, но смогли продвинуть перспективы встречи не далее общего предложения, впервые представленного Добрыниным 25 сентября 1970 года, позже подкрепленного сообщением Громыко Никсону о том, что подходящей датой была бы дата в конце лета 1971 года. Громыко, однако, воздержался передать официальное приглашение, а Добрынин продолжал избегать определения даты. Со всей очевидностью Советы считали перспективу встречи с их руководителями чрезвычайно сильным благом для нас, достойным того, чтобы продаваться снова и снова по высокой цене.

И только 23 января 1971 года, когда я согласился обсудить Берлин по закрытому каналу с Добрыниным, подготовка к такому саммиту ускорилась. Добрынин стал более конкретным по срокам его проведения, всегда избегая окончательной конкретизации. Несомненно, если я увязал Берлин с ОСВ, то Советы увязали Берлин с встречей на высшем уровне. Проблема стратегии Москвы состояла в том, что одновременно мы также спокойно готовили вторую встречу на высшем уровне в Пекине, и это делало наши переговорные позиции намного сильнее, чем казалось.

Добрынин возвращался к вопросу о встрече в верхах еще несколько раз в феврале, подтверждая осень как время встречи, но не был готов обсуждать какие бы то ни было приготовления. После этого тема саммита исчезла из нашей повестки дня, потому что советское руководство якобы было занято XXIV съездом партии. В конце марта Добрынин отправился на одну из своих частных консультаций в Москву, по этой причине осень снова ускользнула. Ангел-хранитель, должно быть, следил за нами, потому что мы не были готовы к саммиту.

Партийный съезд установил лидирующее положение Брежнева. Я написал президенту в середине апреля о том, что, по моему мнению, Брежнев превратился в доминирующую личность. Я сделал из этого выводы о неоднозначных перспективах:

«…по важным вопросам по существу между нами Брежнев почти определенно считает себя действующим с позиций значительной силы. Его склонность к уступкам, по всей видимости, будет ограниченной, соответственно, поскольку он будет рассчитывать переждать нас и дать возможность «вопросу мира» сделать свое дело здесь по мере приближения выборов.

Тем не менее, в итоге можно было бы сделать такое рациональное суждение о том, что: а) Брежнев имеет некоторую свободу маневра для подлинных переговоров и б) имеет стимул для некоторой стабилизации отношений с нами для того, чтобы достичь своих внутренних целей и установить полный контроль над центробежными тенденциями в его собственной империи».

Никсон написал на полях: «У нас будет ответ через 30 дней».

Ответ, однако, показал, что Советы точно так же не были готовы принимать однозначные ясно выраженные решения при новом руководстве, как это было и при старом. Они хотели встречу на высшем уровне, но также хотели подстраховаться, используя ее для того, чтобы оказывать давление на нас во время берлинских переговоров. Они хотели новых отношений, но не доверяли нам настолько, чтобы опираться на наше завершение переговоров, что было в общих интересах и к чему обе стороны приложили массу усилий, потратили много времени. Таким образом, 23 апреля Добрынин предложил сентябрь, но увязал открыто встречу на высшем уровне с соглашением по Берлину. Я отреагировал резко, настаивая, что мы не приемлем никаких условий (в этом не было ни грана лицемерия со стороны одного из главных исполнителей теории увязки). Добрынин, используя мои собственные аргументы в плане увязки против меня, настаивал на том, что Москва говорит о реальности, а не об обусловленности. Я был менее всего признателен Добрынину за то, что он оказался таким способным учеником. 26 апреля – за день до окончательного подтверждения приглашения от Пекина – я предупредил Добрынина и попросил не играть с саммитом. В следующий раз при обсуждении речь пойдет о том, что Добрынин должен быть готов сделать объявление.

Следующий раз пришелся на 8 июня в Кэмп-Дэвиде, куда я пригласил Добрынина для общего разбора состояния американо-советских отношений. Он несколько заискивающе утверждал, что рассчитывает на переизбрание Никсона, а затем использовал этот аргумент, предположив, что нет никакой спешки со встречей на высшем уровне. Она произойдет в порядке вещей после завершения берлинских переговоров. Это был мелкий и совершенно лишний маневр, потому что Громыко должно было быть известно, – несмотря на эпические сказки Фалина, – что мы идем к скорому завершению.

К тому времени планирование моей поездки в Пекин активно продвигалось вперед. В Кэмп-Дэвиде 8 июня я был больше озабочен тем, что Советы определятся с саммитом раньше того времени, чем когда я смогу найти взаимоприемлемую дату. Мне меньше всего хотелось, чтобы публичное оповещение об американо-советском согласии провести встречу на высшем уровне случилось, пока я нахожусь на пути в Пекин. По этой причине я попросил Добрынина дать мне определенный ответ к концу июня (я должен был отбыть 1 июля в 12-дневную азиатскую поездку). Так или иначе, сентябрь не будет вероятным сроком проведения саммита. Добрынин, без сомнения, полагал, что определение мною крайнего срока свидетельствует о нетерпении, которое жалко будет не использовать. Фактически же это было отражение разумной перестраховки в игре, природу которой Советы еще не понимали.

5 июля, пока я был в Бангкоке и только через четыре дня собирался прибыть в Пекин, Москва отклонила сентябрь, дату, которую она же сама изначально и предлагала. Заместитель Добрынина Воронцов довел ответ до сведения Хэйга, который позвонил Лорду в 15.00, пытаясь говорить эзоповым языком (который даже неграмотное дитя смогло бы расшифровать). Советская нота не только откладывала встречу на высшем уровне, но и выдвигала дополнительные условия. В ней признавалось, что в последнее время наметилось движение в обсуждении некоторых вопросов (имея в виду Берлин). «В то же самое время по-прежнему отсутствует полная ясность относительно того, смогут ли соглашения быть достигнуты так быстро, как этого хочется». Советы предложили взаимоприемлемое время ближе к концу 1971 года. Дату для объявления следует «определить» на дополнительных переговорах – другими словами, новая задержка. В конце сообщения был абзац, предполагавший, что Советы обусловливали проведение саммита не только Берлином, но также и американской сдержанностью в целом (возможная отсылка к Вьетнаму): «Необходимо, чтобы обе стороны в своей деятельности не позволяли себе ничего, что делало бы ситуацию неблагоприятной для подготовки и проведения встречи и могло бы ослабить шансы получения позитивных результатов на этой встрече».

Я телеграфировал Хэйгу, высказав мнение о том, что нота Воронцова имеет свои преимущества. Мы теперь можем проводить саммиты в том порядке, который нас устраивал больше всего. Советскому Союзу будет гораздо труднее обвинить нас в вероломстве в связи с нашим открытием Пекину (не решающий фактор, но полезный). И если Советы по-прежнему хотели продолжать с организацией московского саммита, – что я полагал вполне вероятным, – он произойдет в обстоятельствах, при которых баланс интересов будет более ощутим. Как уже отмечалось, я также дал указания Кену Рашу в Бонне замедлить берлинские переговоры в течение двух недель.

Мы не могли полностью игнорировать совет всех ведущих правительственных экспертов по Советскому Союзу в том плане, что открытие Китаю могло бы привести к ужесточению советской политики. Хотя я был не согласен с этим суждением, но считал необходимым подстраховаться на случай своей ошибки. 15 июля, примерно за 45 минут до объявления о моей поездке в Пекин, мы направили сообщение советским руководителям через Воронцова, скромно напомнив советскому правительству о «стечении обстоятельств, предшествовавших объявлению». Мы подтвердили нашу готовность продолжать улучшать отношения. Мы подчеркнули, что объявление от 15 июля не направлено против какой-либо страны; однако мы готовы к любым последствиям.

Причин для волнения не было никаких, как научил нас наш собственный предыдущий анализ советских мотиваций. Советские руководители не бросают вызовов факторам, они приспосабливаются к ним. Они не собирались толкать нас безвозвратно на китайскую сторону. Они подсчитали, что у них есть много того, что можно нам предложить. Короче, Кремль нехотя, но сыграл свою роль в отношениях в «треугольнике», несомненно, в ожидании возможности рассчитаться сполна, но не получив никакого выбора в силу логики событий.

Когда я увидел Добрынина 19 июля, через четыре дня после того, как мир узнал о том, что Никсон собирается в Пекин, он был сама слащавость. Он теперь ратовал за московский саммит. Вопрос в том, будет ли эта встреча раньше встречи в Пекине? Я представил ответ как мое личное мнение, сказав, что встречи на высшем уровне должны проводиться в порядке, в каком о них была достигнута договоренность, – ровно эту точку зрения я высказал в Пекине. Добрынин, – несомненно, имея большие проблемы в Москве из-за того, что не смог предусмотреть нашего шага, – выразил сожаление о том, что мы не предупредили его заблаговременно. Подумав, он признал, что просить об этом было бы слишком. И он продолжал интересоваться воздействием советского отказа от сентябрьской даты на визит Никсона (не исключено, чтобы переложить часть вины на своих начальников). Его тон и поведение изменились с момента объявления о моем визите в Китай. Теперь, когда у нас были явно иные варианты, раздражающее чередование кнута и пряника исчезло. Как он утверждал, мы совершенно неправильно истолковали их ноту от 5 июля. Она стала результатом всего лишь проблем с графиком. Она не отражает недостаток интереса к встречам на высоком уровне. Поскольку советские руководители посещают Францию в октябре, предложение ноября или декабря представляло собой в основном предпочтение сугубо процедурного характера. Я посчитал, что нет необходимости напоминать ему о выдвигавшихся условиях или об игре в кошки-мышки, которая велась год и два месяца.

Новая советская тактика была очевидна. Она состояла в том, чтобы продемонстрировать, как я говорил, что в дипломатии «треугольника» Пекин дал нам ход, но не стратегию. Москва могла предложить конкретные выгоды. Как Брежнев изложит это позднее, Никсон отправился «в Пекин на банкеты, а в Москву делать дела». Таким подходом Москва пыталась дать понять Пекину, что у него нет реальных вариантов: враждебное отношение к Москве привело к массированному наращиванию на границе; попытка открыть каналы для Вашингтона приведет только к тому, что Москва продемонстрирует еще раз, что она представляет собой сторону с гораздо бо́льшими возможностями.

Не было никаких оснований выводить Советы из заблуждения относительно их уверенности в себе. Когда две коммунистические державы соревнуются за хорошие отношения с нами, это только на пользу делу мира. В этом главная суть стратегии «треугольника». Наш путь через этот лабиринт состоял в том, чтобы играть честно со всеми сторонами. С геополитической точки зрения нашим интересам противоречило, чтобы Советы доминировали над Китаем или чтобы Китай откатился обратно к Москве. Мы не собирались, следовательно, ничего предпринимать, чтобы содействовать советским планам ослабления Китая. Действительно, если бы произошло самое худшее, то я был убежден, что мы не должны смотреть равнодушно в случае советского нападения на Китай, – точка зрения, которую разделяло немного моих коллег.

С другой стороны, мы не хотели спровоцировать возможность такого развития событий. Китайско-советские трения развивались по своей внутренней логике; они были созданы не нами, и они не могли управляться нами напрямую. Каждый из коммунистических противников непременно почувствует на себе влияние наших действий; каждый будет пытаться толкать нас в желательном для него направлении; каждый будет определять свои отношения с другим частично с учетом собственных оценок наших намерений и действий. Но пытаться манипулировать ими значит сделать нас их заложниками. У нас не было таких возможностей, чтобы разжигать конфликт, о происхождении которого нам было неизвестно. И попытка сделать это была бы похожа на то, чтобы подбить обе стороны шантажировать нас поочередно.

Нам приходилось идти по узкой дорожке. Мы приводили бы те аргументы Советскому Союзу, которые, как мы считали, в наших национальных интересах. Но мы не подадим никаких поощрительных сигналов в возможности установления кондоминиума и будем отвергать любые попытки со стороны Москвы добиваться гегемонии над Китаем или где-либо еще. Мы будем информировать Китай о наших переговорах с Советским Союзом, и будем делать это весьма подробно, мы будем принимать во внимание мнение Пекина. Мы не станем заключать никакого соглашения, нацеленного против китайских интересов. Но мы не позволим Пекину иметь вето в отношении наших действий. Мы тщательно следовали этим принципам для обеих сторон с самого начала взаимоотношений в «треугольнике», – хотя в силу того, что Москва была более сильной стороной, мы информировали ее не так точно и не так часто.

В начале августа 1971 года я рекомендовал президенту начать прямой контакт с Брежневым. До этого редкие обмены между высшими руководителями велись с Косыгиным. Но съезд партии четко определил, – и Добрынин это подчеркнул, – что отныне Брежнев начнет проявлять растущий интерес к внешней политике. 5 августа, таким образом, было направлено письмо от Никсона Брежневу, – составленное моими сотрудниками и мною, – в котором очерчивались основные элементы нашей политики в отношении Советского Союза. В нем подтверждалась тема, которую мы подчеркивали с момента инаугурации Никсона: что прогресс в наших отношениях требовал конкретных решений, из которых договор по ОСВ был одним из самых важных. Затем в нем в общих чертах описывались наши взгляды на другие вопросы в соответствии с устоявшимися направлениями. Подчеркивалось, что мы продолжим нормализацию отношений с Китаем не как политику, направленную против Советского Союза, а в соответствии с нашей концепцией стабильного мирового порядка.

После этого шаги в наших отношениях ускорились. Тон советских сообщений значительно смягчился. Ушли в прошлое условия предыдущих трех месяцев или пункты договора, предусматривающие отказ от взятых обязательств в зависимости от общего американского поведения. 10 августа Советы передали официальное приглашение президенту Никсону посетить Москву в мае или июне 1972 года. Советская нота показывала, что СССР «приветствовал» нормализацию отношений между Пекином и Вашингтоном с предупреждением о том, что все зависит от дальнейшего хода развития этих отношений. Притворяясь, что им все равно, авторы ноты утверждали, что Советы не подвержены «преходящим расчетам, независимо от того, какими важными они ни представлялись бы». Но точно так же, как мы могли разрушить отношения в рамках «треугольника», пытаясь использовать их в своих интересах, так и Советы не смогли бы избежать их последствий, заявляя о своем безразличии к этому.

Тот факт, что Москва, независимо от того, что она заявляла открыто, понимала реалии, стал очевиден во всем том, что за этим последовало. После объявления о поездке президента в Пекин неурегулированные вопросы по Берлину были разрешены к нашему удовлетворению за одну неделю. Соглашение о предотвращении случайного возникновения войны, предусматривающее срочную связь в случае технических неисправностей, но очищенное от всяких антикитайских подтекстов, было заключено в конце августа. Оно было подписано 30 сентября в Вашингтоне во время ежегодного визита Громыко на Генеральную Ассамблею Организации Объединенных Наций. Тон во всех наших других делах изменился кардинально. Сосуществование, – по крайней мере, на какой-то период времени – устанавливалось не в результате неожиданных моральных прозрений, а в результате потребностей международного баланса, который мы помогали формировать.

17 августа я сказал Добрынину, что мы принимаем приглашение на встречу на высшем уровне. Оставшаяся часть месяца ушла на проработку проекта объявления, в котором, как и в том, что прозвучало в Пекине, делалось все, чтобы ни одна из сторон не выглядела в роли просителя. Добрынин и я 7 сентября окончательно договорились о нейтральной формулировке, которая демонстрировала, что достигнут достаточный прогресс в американо-советских отношениях, позволяющий руководителям двух стран встретиться во второй половине мая 1972 года в Москве. Объявление должно было быть сделано 12 октября после визита Громыко в Вашингтон.

Громыко прибыл в Овальный кабинет 29 сентября 1971 года, лучась от радости, все двойные негативы указывали в позитивном направлении. Он объявил, что Москва рассматривает американо-советские отношения главными для мира во всем мире, Брежнев берет это под свой личный контроль. Громыко обозначил новый подход к Ближнему Востоку; Советский Союз был бы готов вывести боевые подразделения из Египта в случае окончательного урегулирования (подробнее будет обсуждено в Главе XI). Громыко зашел настолько далеко, что предложил передать послание в Ханой. Он подтвердил заинтересованность в быстром и успешном завершении переговоров по договору об ОСВ.

Точно так, как и год назад, было обговорено, что еще до встречи Никсон заберет Громыко в свое убежище в здании исполнительного управления. Было важно, чтобы он так сделал, поскольку никто в нашей бюрократии не знал пока, что встреча на высшем уровне была согласована, и уж тем более текст объявления. Никсон возвращается после закрытой встречи, весь светясь от радости, чтобы сказать своему государственному секретарю, что он с Громыко только что урегулировали планы для московского саммита, создав впечатление, что Громыко привез приглашение, и что Никсон принял его сразу же, и что они оба совместно обсудили объявление. (Это произвело двойной эффект: Никсон обретал роль главного переговорщика, и одновременно снималось напряжение между Роджерсом и мною.) Громыко сыграл свою роль в некотором недоумении, но с каменным лицом и апломбом, которые сопровождали его на протяжении десятилетий бесконечно более фатальной политики Кремля.

Я встретился с Громыко на следующий день в советском посольстве. Атмосфера была небывало сердечной. Больше не было никаких проволочек относительно взаимоотношения между наступательными и оборонительными ограничениями в вопросах об ОСВ; напротив, Громыко не оставил сомнений в том, что Москва сделает все от нее зависящее, чтобы завершить оба соглашения вовремя к встрече на высшем уровне. Громыко первым сообщил, что предстоящий визит советского президента Подгорного в Ханой проводится по инициативе северных вьетнамцев. Он интересовался, сможем ли мы смириться с «нейтральным» правительством в Сайгоне, исключающим коммунистов, как и Нгуен Ван Тхиеу. Я ответил, что мы не станем свергать Тхиеу в порядке урегулирования, но мы открыты для политического процесса, в котором все силы могут принять участие после достижения урегулирования. Громыко сделал вид, что это повторение нашей официальной позиции представляет собой нечто новое, заслуживающее для передачи Ханою. Учитывая, что у нас были прямые каналы выхода на северных вьетнамцев, я не видел смысла в советском посредничестве, при котором мы никогда не были бы уверенными в том, правильно ли понял посредник все тонкости или имел тот же самый интерес, что и мы, при передаче точной информации. Я же реанимировал идею, стоявшую за миссией Вэнса двухлетней давности. Я предложил отправить кого-то в Москву для участия в переговорах с высокопоставленными северными вьетнамцами, если Ханой видел какие-то перспективы скорейшего урегулирования.

Это предложение оказалось перед дилеммой с бюрократической точки зрения. С момента моей секретной поездки Советы проявляли готовность принять меня с визитом в Москве с целью подготовки саммита, желая одинакового подхода в сравнении с Пекином. (А поскольку я совершил секретную поездку в Пекин, они хотели, чтобы я совершил секретную поездку и в Москву!) Громыко первым сделал приглашение. О нем было сообщено в письменном виде 1 декабря. Оно также отражало реальную потребность. Встречи на высшем уровне являются заведомо плохим поводом для переговоров. В них самих содержится предельный срок, протокольные рамки, и, если они должны завершиться успехом, любое важное соглашение должно быть разработано заблаговременно. А при организационной структуре нашего правительства я был переговорщиком, который мог бы быть самым решительным.

Никсон согласился в принципе с моим визитом в Москву, но не видел никакой возможности осуществить его и сохранить отношения с Роджерсом. В этом отношении он был совершенно прав. Я разделял его мнение и никогда не настаивал на визите вплоть до самого последнего времени, когда северовьетнамское наступление не обрушилось на нас за семь недель до планируемой встречи на высшем уровне и не привело к тому, что контакт с Брежневым становился настоятельно необходимым. Никсон не пускал Роджерса в Москву почти три года, частично потому, что хотел быть первым самым высокопоставленным американцем, отправившимся туда, частично потому, что со временем он и Роджерс редко обменивались мнениями для выяснения позиций друг друга по тем или иным вопросам. Но послать меня, – если этого не требовали события, – стало бы ненужным нанесением травмы.

Предложение для переговоров на высоком уровне по Вьетнаму в Москве было не более успешным, чем инициатива по миссии Вэнса, – за исключением того, что на этот раз мы получили официальный ответ. 16 октября нам официально сказал Добрынин, что Ханой предпочитает иметь дело с нами скорее напрямую, чем через Москву.

В течение всего 1971 года мы отражали продолжающиеся настойчивые просьбы от наших экономических ведомств ослабить ограничения на торговлю с СССР. Наша стратегия состояла в том, чтобы использовать уступки в сфере торговли в качестве политического инструмента, прекращая их предлагать, когда советское поведение носило авантюрный характер, и предлагая их в дозированной форме, когда Советы вели себя правильно. В целом мы ратовали за проекты, которые требовали достаточно времени на их завершение, чтобы у нас сохранялся рычаг воздействия на советское поведение. Мы установили план-схему для американской фирмы по продаже зуборезных станков для одного советского завода по производству грузовиков гражданского назначения на реке Кама на два года, чтобы ослабить сильное давление со стороны наших экономических структур и конгресса. Мы получали множество писем с угрозами от ярых антикоммунистов, пока они не увидели, что под угрозой находятся наши прибыли. После согласия Советов с компромиссом от 20 мая по ОСВ сделка по этому заводу была быстро одобрена. Некоторые другие проекты, связанные с КамАЗом, были приостановлены до тех пор, пока не был достигнут прорыв по Берлину после объявления о моей поездке в Китай. Часть проектов была вновь заблокирована во время индийско-пакистанского кризиса. Питер Дж. Петерсон, помощник президента по международным экономическим вопросам, разработал эффективную схему координации шагов, которая подчинила все такого рода экономические решения нашей внешнеполитической стратегии. Он выполнял эту же роль со всей присущей ему способностью и ловкостью, когда стал министром торговли в 1972 году.

Именно таким образом нам удавалось тогда сохранять темп нашей работы, кульминацией которой в 1971 году стало объявление президентом Никсоном 12 октября о встрече на высшем уровне в Москве в мае 1972 года. Год, который начинался застоем, стал свидетелем открытия Китаю, потепления отношений с Москвой, заключения соглашений по Берлину и предотвращения случайного возникновения войны, а также прорывом в переговорах по ОСВ. Вьетнам мог бы быть включен в список достижений этого года. Он по-прежнему довлел над страстями многих, но теперь меньше представлял собой национальную навязчивую идею, идефикс, а больше был схож с болезненным наследием на пути к разрешению. Ханой не мог помочь, но мог оказаться под воздействием того, что два великих коммунистических союзника теперь каждый в отдельности улучшали свои отношения с Вашингтоном, несмотря на войну в Индокитае. Это должно было непременно улучшить наши переговорные позиции. Помимо этого, наши различные инициативы начали развеивать кошмар о том, что Вьетнам подорвет дух и веру нашего народа. Мы показали, что Америка остается способной на великие дела, несмотря на все трудности. Мы могли видеть в перспективе новый международный порядок, отражающий реальности и чаяния нашего времени, достигнутый благодаря нашему видению и нашей самоотверженности.

Все это случилось в значительной степени благодаря настойчивости Никсона, с моей помощью, при контроле над внешней политикой со стороны Белого дома. В 1971 году мы взяли в свои руки не просто планирование, но также и претворение в жизнь важных инициатив. Я здесь констатировал, что не считаю используемые методы желательными чисто в теоретическом плане. Разумеется, их не следует использовать на постоянной основе. Но президенту трудно предпринимать какие-то новые шаги, преодолевая «систему». Министерства и ведомства предпочитают действовать на основе консенсуса. Им нравится проводить политику на основе согласования документов и получения разрешений, в результате чего совершенно не понятно, кто побеждает – а также в каком направлении двигаться. Они демонстрируют склонность к восприятию современного. Они избегают конфронтации друг с другом, со СМИ или конгрессом. Когда с ними спорят, они не уклоняются, однако, от политической войны против президента при помощи утечек и, в экстремальных случаях, подталкивая конгресс на оказание нажима. Все президенты считали необходимым находить какие-то пути для того, чтобы избежать удушения от бюрократической инерции под видом процедуры согласования или от экономических ведомств, добивающихся своих целей без каких-либо политических установок. Нет сомнения в том, что Никсон дошел до крайности в попытке добиться своего доминирования. Было много преданных сотрудников ведомств, готовых прийти на помощь. Но, как показали ситуации с китайскими инициативами, переговорами по ОСВ и на Ближнем Востоке, многие наши концепции оказывались противоречащими сложившимся стереотипам.

Тот факт, что Никсон предпочел скорее обходить этот процесс, чем наводить порядок, отражал особенности его характера. Это не меняет проблемы, с которой столкнулся бы любой новаторски мыслящий президент. И Никсон заслуживает большой похвалы за твердые решения, принятые перед лицом огромнейшего давления со стороны общественности, за его стратегическое мышление, за его одиночные усилия, за его храбрость и готовность к риску не только в условиях войны, но и в мирных условиях. Его управленческий подход был весьма странен, а человеческие жертвы неприемлемы, тем не менее, история должна также отметить тот фундаментальный факт, что были достигнуты крупные успехи, казавшиеся недостижимыми при выполнении обычным порядком.

У нас не было иллюзий по поводу советских мотиваций. Но я не принимал тогда, и не принимаю сейчас, предположения о том, что нас бы непременно обыграли Советы в политическом соревновании. На самом деле соревнование могло бы быть выдержано во внутреннем плане, только если бы мы не побоялись прозондировать перспективы сосуществования. Только после этого мы были в состоянии противостоять вызовам как единый народ. Никакой другой курс не дал бы нам такой возможности сомкнуть наши ряды. Готовились ли Советы к переговорам или к конфронтации, наша задача оставалась одной и той же: Соединенные Штаты должны были бороться за мир, но они должны были быть уверены в том, чтобы стремление к миру отражало чувство справедливости и не превратилось в паническое бегство с односторонними уступками.

Мы использовали эру переговоров для достижения наших целей обеспечения мира и защиты свободы. Вот что я написал Никсону в отчете о моей беседе с Громыко 30 сентября:

«Мы можем полагать, что Советы, даже следуя этой новой «позитивной» линии, будут преследовать собственные национальные интересы, выторговывая уступки для своих друзей и, нормальным образом, пробивая себе тактический путь. Но перспективы и взаимосвязь Ваших двух встреч на высшем уровне дает нам полезный рычаг. Если правильно разыграем наши карты, мы можем рассчитывать на некоторые конструктивные результаты».

II

Стычка: индийско-пакистанский кризис 1971 года

Причины трагедии

При каждой администрации случается какое-то событие, которое ярко проявляет пределы человеческой прозорливости. В год неопределенности по Вьетнаму, открытия Китаю и развивающихся отношений с Советским Союзом меньше всего наша администрация хотела бы столкнуться с кризисом в Южной Азии. И как бы для того, чтобы подчеркнуть элемент случайности во всем нашем планировании, оно, это событие, было вызвано, ни много ни мало, циклоном.

Индийский субконтинент, на юге граничащий с Индийским океаном, на севере упирающийся в Гималаи, а на западе в горы Гиндукуш, которые сливаются с небесами, решив перекрыть вздыбившиеся массы, и превращающийся на востоке в болота и реки Бенгалии, существовал на протяжении тысячелетия как отдельный мир. Его северные равнины летом плавились от лишающей сил жары и страдали от невообразимого холода зимой. Его весь утопающий в буйной растительности юг располагает к спокойной и размеренной жизни. Населяющие его говорящие на разных языках народы свидетельствуют о волнах завоевателей, которые обрушивались на них через горные перевалы из соседних пустынь, а иногда и из-за моря. Ханьцы, монголы, греки, персы, могулы, афганцы, португальцы и, наконец, англичане создавали империи, а затем исчезали, оставляя массы не помнящих ни о пришедших, ни об ушедших.

В отличие от Китая, который так успешно переустанавливал собственную матричную основу права и культуры на захватчиков, что они становились неотличимыми от китайского народа, Индия возвышалась над иностранцами не при помощи их привлечения, а отделения от себя. Захватчики могли сооружать потрясающие монументы в знак своей собственной важности, как бы для того, чтобы уверить самих себя в своем величии, сталкиваясь с почти полным равнодушием, но индийские народы выжили, создавая взаимоотношения, характеризующиеся полным неприятием иностранного влияния. Подобно Ближнему Востоку, Индия является родиной великих религий. И все же, в отличие от Ближнего Востока, эти религии не были религиями экзальтации, они проповедовали выносливость. Они вдохновляли человека не пророческими видениями мессианских свершений, а представляя свидетельства хрупкости человеческого существования. Они предлагали не личное спасение, а утешение в неизбежности судьбы. Там, где каждый человек с рождения отнесен к той или иной категории, его несостоятельность никогда не бывает личной, его качества испытываются его способностью выдержать свое предназначение, а не сформировать свою судьбу. Кастовая система не нравится цивилизациям, полным решимости добиваться полной самореализации в своей единственной жизни. Она обеспечивает чрезвычайную способность к восстановлению сил и дает утешение на более длинную перспективу. Религия индуизма – это гордая и самодостаточная религия, не принимает новообращенных. Можно либо родиться в лоне этой религии, либо навсегда быть лишенным ее утешения и гарантированного положения. Иностранные завоевания не имеют никакого значения в свете такой полной замкнутости. Эта религия не дает неиндийцам никакого статуса в индийском обществе, что предоставляет возможность индийской цивилизации выжить, а временами даже и процветать на протяжении столетий иностранного правления. Конечно, так много вторжений должно было оставить сугубо человеческое, а не только архитектурное наследие. Мусульманские завоеватели, представлявшие привлекающую на свою сторону религию, предлагали массовое обращение в ислам как путь для индусов, принадлежащих к низшим кастам, смягчить свои условия существования. Они добились только частичного успеха, поскольку новообращенные мусульмане теряли даже то уважение, которое обеспечивал их статус принадлежности к низкой касте. Так были посеяны семена религиозной ненависти, раздиравшей субконтинент на протяжении прошлых поколений.

Великобритания была в числе одних из самых последних завоевателей, заменивших мусульманских Великих Моголов и некоторых индуистских правителей на севере и посадивших местных индуистских правителей на юге, – осуществив этот цикл, как казалось, на века. Однако в одном важном аспекте завоевание Великобритании было иным. Правда, что оно стало возможно как раз в силу того, что англичане заменили один комплект правителей другим по образцу, который стал традиционным. Психологической основой этого стало то, что концепция государственности еще не существовала. Но именно Британия наделила субконтинент – в дополнение к существовавшим религиозным, культурным и географическим проявлениям – еще и политическим самосознанием. Англичане впервые представили однородную структуру правления, административного управления и права. Затем они показали западные ценности национализма и либерализма. Как ни парадоксально, но внедрение ими самими ценностей национализма и демократии привело к тому, что англичане оказались «чужаками», к трансформации культурных проявлений в политическое движение. Индийские руководители, получившие подготовку в британских школах, требовали для своих народов ценности их правителей. А нерешительность сопротивления со стороны Великобритании показывала, что она потерпела поражение в нравственном сражении еще до начала участия в физическом.

По мере появления перспектив обретения государственности разноязычные национальности, которые осели в Индии из-за вторжений извне, теперь оставались один на один со своим растущим как на дрожжах народонаселением, своей гнетущей бедностью и, прежде всего, сами с собой. Почти треть общего населения представляли собой мусульмане, которые концентрировались в Западном Пенджабе и Восточной Бенгалии, но имея важные вкрапления по всей Индии. Многие из этих народов, до сего времени бывшие изгоями в индийском обществе, посчитали неприемлемым жить в светском государстве, в котором доминируют те, кто веками презирал их. Британским решением в 1947 году стало разделение по религиозным водоразделам.

Таким образом, были рождены, среди немыслимого ужаса и межплеменных беспорядков, государства Индии и Пакистана. Последний был составлен из двух частей: Западного, в котором доминировал Пенджаб, и Восточного, Бенгалии[14], отделенных друг от друга тысячами километров индийской территории, эти части не имели общего языка и удерживались вместе не общей экономикой или историей, а исламом и общим страхом индусского господства. Само существование Пакистана было вызовом индийским националистам, они, подобно другим руководителям движений за независимость, мечтали предъявить притязания на всю территорию, которой правила бывшая колониальная держава. И Индия видела в соседнем мусульманском государстве потенциальную угрозу собственному единству. Поскольку более 50 млн мусульман оставалось под господством Индии, то либо они рано или поздно станут заявлять о своих правах на собственное национальное существование, либо так или иначе создание Пакистана было на самом деле без особой необходимости навязано англичанами, о чем некоторые индийские националисты не уставали заявлять. Со своей стороны, Пакистан, осознавая, что даже индусы, принадлежащие самой низкой касте, считали себя частью системы выше мусульманской, смотрел на своего более крупного соседа со страхом, с недовольством и временами с ненавистью.

Немного старых соседей имеют так мало общего, несмотря на их соседство на протяжении нескольких столетий, как эти мудреные и сложные индусы и более простые и более прямолинейные мусульмане. Это отражается в контрастности их архитектуры. Тонко вырезанные индуистские храмы имеют укромные местечки и углы, чьи кажущиеся бесконечными детали не передают какого-то единого вида и не имеют какого-то общего значения. Мечети и форты, которыми мусульмане усеяли северную треть субконтинента, просторны, изящны и романтичны, их великолепное богатство контрастирует с пышущей жарой сельской равниной, их бесчисленные фонтаны отражают стремление к отделению от суровой окружающей действительности и ностальгию по менее сложным регионам, откуда выдавили их создателей.

В 1950-е и 1960-е годы Америка, не имевшая понятия о погруженности этих новых стран в самих себя, попыталась сформировать их в соответствии с собственными представлениями. Мы приняли за чистую монету заявление индийского премьер-министра Джавахарлала Неру выступать в качестве нейтрального нравственного арбитра в мировых делах. Мы едва ли заметили, что это была именно та политика, при помощи которой слабая страна стремится добиваться влияния, не соответствующего ее мощи, или что Индия редко соотносила международные претензии с готовностью брать на себя какие-то риски, за исключением субконтинента, на котором она видела свое предназначение. А мы рассматривали Пакистан просто как потенциального военного союзника против коммунистической агрессии. Никто не понимал, что большинство пакистанцев считало своей реальной угрозой безопасности Индию, именно ту страну, которую мы поместили в пантеон абстрактной морали и которая, в свою очередь, рассматривала наше вооружение Пакистана как вызов, подрывая нашу попытку заботиться о своем протеже.

В одно и то же время мы переоценили возможности получения политического одобрения со стороны Индии и неправильно оценили цель военных усилий Пакистана. Мы оказались сверхчувствительны к «мировому мнению», которое Индия якобы представляла. Но мы также пытались подключить Пакистан к концепции сдерживания, которую он не разделял. Правовое обязательство в отношении совместной обороны, как предполагалось, должно было представлять сдерживающий фактор по отношению к коммунистической агрессии, даже когда члены предполагаемого альянса мало что могли сделать для того, чтобы подкрепить силы друг друга или имели мало общих целей. Пакистан стал нашим союзником по Организации договора Юго-Восточной Азии (СЕАТО) и Организации центрального договора (СЕНТО)[15]. Пакистан в силу этого имел право на получение военной помощи от США, которая предназначалась для использования против коммунистической агрессии, но, как подозревала Индия, предназначалась для иных более вероятных целей.

Военные альянсы, сформированные во времена администрации Эйзенхауэра, вызывали противоречия в Америке, когда демократическая оппозиция нападала на них как на примеры чрезмерного акцентирования на военные соображения. Индия была в особенном почете у американских либералов, видевших в ее приверженности демократии основу национального партнерства, а в успехах ее подающей надежды экономики отповедь коммунистическим утверждениям, что они представляют то, за чем будущее. Неудивительно, что после смены администрации в 1961 году интерес Вашингтона к Пакистану охладел весьма заметно; на смену устным заверениям в американской защите все больше стали приходить растущие поставки военного снаряжения. (Увеличение этих заверений вернулось и стало нас преследовать в 1971 году.) И все это время Индия настойчиво и умело работала над тем, чтобы подорвать военные отношения между Пакистаном и Соединенными Штатами даже после того, как создала собственную значительную военную индустрию и установила взаимоотношения с Советским Союзом по существенным военным поставкам.

Индийско-пакистанская война 1965 года дала нам предлог в какой-то степени освободиться от обязательств. Соединенные Штаты прекратили поставки всех видов военного оборудования обеим сторонам (эта политика была в какой-то мере пересмотрена в 1966–1967 годах, чтобы позволить передачу нелетальных видов вооружения и запасных частей ко всем видам военного снаряжения). Кажущееся равное отношение было обманчивым; практическим последствием стало нанесение ущерба Пакистану, поскольку Индия получала большую часть своих вооружений либо из коммунистических государств, либо из собственных арсеналов. Президент Джонсон, зная об односторонней направленности этих действий, обещал организовать передачу в Пакистан некоторых устаревших видов американских танков через такие третьи стороны, как Турция. Но он так и не завершил эту передачу, частично потому, что не хотел использовать сокращающуюся поддержку в конгрессе на то, что могло бы показаться ему не очень важным решением, а частично потому, что третьи стороны сами передумали соглашаться участвовать в этой сделке.

Мой собственный опыт с субконтинентом должен был предостеречь в отношении накалившихся там страстей. В январе 1962 года, пока я еще был формально консультантом при президенте Кеннеди, Информационное агентство Соединенных Штатов Америки организовало цикл лекций для меня по субконтиненту. Наш посол в Индии Джон Кеннет Гэлбрейт, один из моих хороших друзей, не был ни капли обеспокоен по поводу воздействия на его предположительно чувствительных и миролюбивых подопечных профессора Гарварда, чьей главной заявкой на известность в то время была книга под названием «Ядерное оружие и внешняя политика»[16]. Я быстро успокоил его, оказавшись втянутым в дела Пакистана после моего прибытия в аэропорт Дели. На неизбежной пресс-конференции я ответил на вопрос относительно Кашмира, как я полагал, дав очень дипломатичный ответ, – что не знаю достаточно хорошо о нем, чтобы сформировать какое-то свое суждение. Когда меня спросили о начинающемся флирте Пакистана с Китаем, я неохотно признался в неведении относительно этих дел, что в свете преобладающего мнения о присущей Китаю агрессивности казалось верхом глупости. Поэтому высказался в том плане, что не мог себе представить, чтобы Пакистан делал такие глупые вещи. Руководители Пакистана уже чувствовали себя подвергнутыми дискриминации, потому что какой-то профессор Гарварда был назначен послом в Дели, в то время как для Исламабада годился только «карьерный» дипломат. Но они были слишком осмотрительны, чтобы критиковать личного приятеля Кеннеди. Мое интервью в аэропорту неожиданно оказалось очень удачным. Оно дало возможность пакистанской прессе проявить свое недовольство в отношении другого гарвардского профессора и менее связанного с Кеннеди. Мое признание в невежестве относительно Кашмира было превращено в символ американского безразличия. Использование слова «глупый» в одной фразе со словом «Пакистан», – даже просто для того, чтобы отрицать, что Пакистан глуп, – превратилось в национальное оскорбление. Но был один плюс. Кампания в пакистанской прессе моментально превратила меня в значимую фигуру в Индии. Так, в 1962 году, по крайней мере, обвинение состояло в том, что я больше склоняюсь в сторону Индии.

В конечном счете, дела успокоились и все устаканилось, так что я смог показаться в Пакистане во время той же поездки. Я немедленно продемонстрировал, что не утратил контакта с реальностью. Вернувшись в Пешавар после экскурсии на Хайберский перевал, я попал в засаду одного пакистанского журналиста, спросившего меня, видел ли я какие-нибудь признаки активизации пуштунов[17]. Исходя из теории о том, что субконтинент был лишен моих остроумных замечаний довольно долгое время, я ответил так: «Я бы не признал активизацию пуштунов, даже если бы в результате получил удар по своей физиономии». Получившийся в итоге заголовок «Киссинджер не признает Пуштунистан» вызвал официальный афганский протест в Вашингтоне, но, по крайней мере, сделал из меня кратковременного героя в Пакистане. Неизвестно, чего еще я смог бы добиться, если бы в порыве страсти к путешествиям посетил Афганистан. Но ЮСИА решило, что у него есть нечто большее, чем тратить деньги на культурный обмен, и что мне с моими талантами лучше оставаться дома.

Таким образом, мне следовало бы лучше узнать этот регион, прежде чем втягиваться в безумные дела субконтинента в 1971 году.

Когда Администрация Никсона пришла к власти, цель нашей политики на субконтиненте состояла в том, чтобы всего-навсего избежать дополнительных осложнений на нашу голову. На протяжении нелегких 25 лет сосуществования Индия и Пакистан провели две войны. Мы старались поддерживать добрые отношения с ними обеими. Никсон, мягко говоря, был менее восприимчив к индийским заявлениям относительно морального лидерства, чем кто-либо из его предшественников. На самом деле он рассматривал мнение, что он считал действия своих предшественников этаким якобы угодничеством перед Индией, ярким примером либеральной придурковатости. Но это не помешало ему осуществить умеренно успешный визит в Дели в 1969 году во время мирового турне. Он быстро отказался от своего представления о толпах, по сравнению с мнением Эйзенхауэра в 1956 году. Прием был сдержанным; толпы были вполне в разумных пределах; обсуждения носили, как их назвали бы языком коммюнике, «конструктивный и деловой» характер. Никсон выступил с очень ярким тостом на обеде, отдал дань уважения мудрости Махатмы Ганди и вдумчиво рассуждал о природе мира в современном мире.

Но Никсон и г-жа Индира Ганди, индийский премьер-министр и дочь Неру, не были предназначены судьбой друг для друга в личном плане. Ее мнение о своем почти наследственном нравственном превосходстве и угрюмое молчание разбудили присущие Никсону подспудные чувства неуверенности в себе. Ее отношение к Никсону сочетало презрение к символу капитализма, очень популярное в развивающихся странах, с намеком на то, что не все предосудительные вещи, которые она слышала о президенте от своих интеллектуальных друзей, являются ложью. Комментарии Никсона после встреч с ней зачастую носили нецензурный характер. С другой стороны, Никсон понимал руководителей, действующих на основе лишенной сантиментов оценки национального интереса. Если кому-то удавалось пробиться сквозь жесткую риторику уверенного в своей правоте человека, то можно было понять, что г-жа Ганди не имела себе равных в деле хладнокровной оценки разных элементов власти. Политические отношения, по своему существу, в силу этого были гораздо лучше, чем личные.

Каковы бы ни были личные мнения-сомнения Никсона относительно премьер-министра, Индия продолжала получать значительную поддержку в конгрессе и в самом его правительстве на протяжении первого срока работы его администрации. Г-жа Ганди еще не успела разочаровать американцев своим ядерным испытанием и претензией на авторитарное правление. Эмоциональные связи с самой многонаселенной демократией в мире сохранялись. Крупные суммы по программе помощи предлагались администрацией и проходили через конгресс при минимальной оппозиции. За период с 1965 по 1971 год Индия получила 4,2 млрд долларов американской экономической помощи, примерно 1,5 млрд долларов из них пришлись на годы правления Никсона.

Если Индия согревалась теплом конгресса, а президент испытывал к ней полное равнодушие, то ситуация с Пакистаном была совершенно противоположной. Пакистан был одной из стран, в которых Никсона принимали с уважением, когда он еще не был у власти. И он никогда не забывал этого. А грубоватые, прямолинейные военные правители Пакистана были гораздо ближе ему, чем сложные и явно высокомерные руководители Индии из числа представителей высшей касты брахминов. С другой стороны, Пакистан никогда не пользовался такой популярностью и симпатией в Америке, как Индия, по крайней мере, в формирующих общественное мнение группах. Он не представлял принципы, которые американцы могли бы обозначить как «прогрессивные» лозунги и пацифистски звучащую нравственность самой крупной в мире демократии. Более того, Индия была намного больше и имела население, превосходящее население Пакистана в четыре-пять раз. Таким образом, существовали весьма трезвые расчеты в отношении преимуществ, которые мы отдавали нашим отношениям с Индией.

Никсон произвел немного изменений в унаследованную им политику на субконтиненте, за исключением принятия более теплого тона в отношении к Пакистану. Мы с ним – как единственные высокопоставленные официальные лица – были глубоко признательны за роль Пакистана в качестве канала связи с Китаем. Это была услуга, за которую руководители Пакистана, к их чести, никогда не требовали никакой взаимности или специального отношения. Единственным конкретным жестом, который сделал Никсон, – и это тоже было в порядке сохранения обещания, сделанного его предшественником, – явилось одобрение летом 1970 года небольшого пакета военного снаряжения для Пакистана. Это должно было стать «одноразовым исключением» в эмбарго на американские вооружения. В него входили около 20 самолетов и 300 бронетранспортеров, но не было ни танков, ни артиллерии. Пакет был на сумму 40–50 млн долларов (или несколько больше, в зависимости от типа выбранных самолетов). Индия, которая увеличивала свои военные закупки в среднем до 350 млн долларов в год, – почти в 10 раз больше этой суммы, – подняла бурю протеста. В то же самое время Индия обвиняла нас во вмешательстве в ее внутренние дела, потому что некоторые из сотрудников нашего посольства – вероятно, самого многочисленного посольства в нашей дипломатической службе – периодически встречались с оппозиционными лидерами. Это не являлось выполнением спланированной Вашингтоном стратегии, а представляло собой естественную деятельность в стране с наличием свободных институтов; это было странное обвинение для руководителей демократической страны. Но буря вскоре все-таки разразилась.

К 1971 году наши отношения с Индией достигли состояния раздраженно напускной сердечности, подобно супружеской паре, которая и разводиться не желает, и жить вместе не может. Наши отношения с Пакистаном были отмечены сверхъестественной дружбой, у которой было мало конкретного содержания. На субконтиненте, по крайней мере, альянс с Соединенными Штатами не представлялся дающим значительные выгоды по сравнению с неприсоединением.

В начале 1971 года ни один из наших руководящих политических деятелей не думал, что субконтинент попадет в число приоритетов в нашей повестке дня. Казалось, он не требовал никаких немедленных решений, кроме ежегодных программ помощи и усилий по ликвидации последствий трагических естественных бедствий в конце 1970 года. Он оказался идеальной темой для долгосрочных исследований. Я дал указание подготовить три таких документа в конце 1970 года. Два касались советской военно-морской мощи в Индийском океане и вытекающих последствий, третий анализировал нашу долгосрочную политику в отношении Индии и Пакистана, включая цели Советского Союза и коммунистического Китая, и взаимосвязь между ними. Каждое из этих исследований не требовало никакого срочного решения на довольно большую перспективу; не было расчетов и в плане какого-либо серьезного кризиса.

Два циклона

С самого начала своего создания Пакистан стремился к обретению надежной законности. Ни одно правительство после смерти основателя государства не пробыло полный срок на своем посту. Каждая смена власти происходила путем того или иного переворота: военное правительство сменялось гражданским и, наоборот, при доминировании военных. 1970 год, как ожидалось, будет годом конституционного правительства. Выборы должны были в итоге пройти в декабре. Президент Пакистана Яхья Хан нанес визит Никсону в октябре во время празднования 25-летия создания Организации Объединенных Наций, когда Никсон передал ему уже описанное здесь послание для Чжоу Эньлая. Я воспользовался возможностью, чтобы спросить Яхья Хана, что случится с полномочиями президента после выборов. Яхья Хан был предельно откровенным. Он предвидел образование множества партий как в Западном, так и в Восточном Пакистане, которые будут постоянно бороться друг с другом внутри каждой части страны, а также между собственно этими двумя частями. В силу этого президент останется арбитром политики Пакистана.

Перед тем как его предсказание подверглось проверке, разрушительный циклон обрушился на Восточный Пакистан 12–13 ноября. Согласно большинству отчетов, как я написал Никсону, это было крупнейшей катастрофой столетия в плане разрушения собственности и человеческих жертв, как предполагалось, около 200 тысяч человек погибло. Всесторонняя программа по оказанию помощи, которую Никсон приказал осуществить, могла только затронуть внешнюю сторону страданий. Усилия по восстановлению носили хаотичный и неэффективный характер. Оппозиция обвинила правительство Яхья Хана в полной некомпетентности и даже хуже того. Политическая буря, разразившаяся в конце, оказалась даже более разрушительной, чем природная.

То ли циклон выкристаллизовал оппозицию центральному правительству и усилил чувство горести и самоидентичности Восточного Пакистана, то ли сам Яхья Хан неверно оценил повсеместные настроения, но состоявшиеся 6 декабря выборы превратились в плебисцит по вопросу о том, как Яхья Хан справился с кризисом, и оказались катастрофой для военных правителей. «Авами лиг», или Народная лига, боровшаяся за автономию Восточного Пакистана, завоевала 167 из 169 мест, за которые велась борьба на Востоке, получив большинство и в национальной ассамблее, где насчитывалось 313 мест. Ее лидер шейх Муджибур Рахман (известный как Муджиб), в силу этого, неминуемо должен был стать бесспорной фигурой в Восточном Пакистане и иметь мощное влияние во всей стране. Политическая драма обрела свое напряжение, когда сравнительно доминирующие позиции занял в Западном Пакистане Зульфикар Али Бхутто, лидер пакистанской народной партии. Выступая против военного правления, Бхутто был сторонником сильного центрального правительства и единого Пакистана. Он яростно сопротивлялся настойчивому стремлению Муджиба к автономии Восточного Пакистана, и в этом он мог непременно рассчитывать на поддержку военных. (Действительно, он вполне мог придерживаться этой позиции, чтобы оказаться более приемлемым для военных.) «Авами лиг» выдвинула программу из шести пунктов для достижения полной автономии в качестве провинции для Восточного Пакистана, которая оставляла за центральным правительством некоторые неясные обязанности только в области внешней политики и обороны. Каждая из двух частей Пакистана, согласно этой программе, имела бы свою валюту, отдельные счета для валютного обмена, собирала бы свои налоги и устанавливала бы собственную бюджетно-налоговую политику, а также содержала бы свои милицейские и полувоенные подразделения. Яхья Хан и Бхутто отвергли это как означающее отделение. Патовая ситуация – или кризис – оказалась неизбежной.

16 февраля 1971 года я запросил межведомственное исследование альтернативных вариантов на случай попытки Восточного Пакистана отколоться; 22 февраля я отправил свой анализ президенту:

«[Муджибуру и Бхутто] пока не удалось сделать хотя бы начальные шаги для установления неофициального консенсуса в отношении новой конституции. Президент Яхья Хан остается приверженцем передачи своего военного правительства гражданским политикам, однако он стоит на том, что не намерен возглавить весь этот процесс раскола Пакистана. …[Муджиб] сейчас планирует продолжать выдвижение своих требований фактической автономии Восточного Пакистана и, если ему это не удастся, – что вполне вероятно, – то он собирается объявить независимость Восточного Пакистана».

Яхья Хан оказался между своим нежеланием объединиться совместно с Бхутто и своим неприятием псевдонезависимости Восточного Пакистана, которой требовал Муджиб. Он отложил созыв национальной ассамблеи, назначенной на начало марта, чтобы дать политическим лидерам больше времени на улаживание своих разногласий, но этот шаг еще больше настроил Восток против. В конце концов Яхья Хан назначил ассамблею на 25 марта, утверждая, что два гражданских антипода, столкнувшись с тупиковой ситуацией, которая могла бы расколоть страну, предпочтут компромисс. И в этом рассуждении, как оказалось, Яхья Хан ошибался. Несомненно, Бхутто был одним из умнейших людей в пакистанской политике, он также отличался гонором и сильной волей. Позднее Бхутто возглавит восстановление своей расчлененной страны с мастерством и смелостью государственного деятеля. В начале 1971 года он опасался, что компромисс навлечет на него гнев тех самых масс в Западном Пакистане, поддержка которых привела его на порог власти. Муджиб, со своей стороны, уже не мог остановить силы, которые сам выпустил на свободу. Он еще меньше был намерен идти на компромисс, чем Бхутто, и был более расположен верить своей собственной риторике. Подобно персонажам греческой трагедии каждый из этих популярных пакистанских руководителей отказывался позволить другому перейти порог, за которым лежала власть для них обоих; они уступили бы необходимости, но не друг другу.

По мере усиления напряженности наше правительство рассмотрело разные варианты. Старшая группа анализа собралась 6 марта для рассмотрения межведомственного исследования, которое я запросил 16 февраля. Сложилось общее мнение, состоявшее в том, что Пакистан не сможет удержать Восточную часть силой. Я ясно дал понять ведомствам, что президент не захочет вступить в конфронтацию с Яхья Ханом, но что Белый дом не стал бы возражать, если бы были предприняты усилия другими странами отговорить его от применения силы. Если Пакистан расколется, то это должно произойти в результате его внутренней динамики развития, а не американского нажима. Все ведомства согласились с тем, что Соединенным Штатам не следует втягиваться в это дело. Такой же была политика Великобритании, чья история взаимоотношений в регионе была гораздо богаче.

В течение марта мы были свидетелями растерянности, которая предшествует началу большинства кризисов. В важной речи 7 марта Муджиб едва не дошел до полного раскола с Западным Пакистаном, но потребовал прекратить действие военного положения и возвращения к народному правлению, давая ясно понять, что его целью остается «освобождение» Восточной части. Яхья Хан объявил, что вылетает в Дакку, столицу Восточного Пакистана, на переговоры с Муджибом 15 марта. Тем временем в Индии в начале марта премьер-министр Ганди с большим преимуществом победила на индийских всеобщих выборах. До того времени события в Пакистане представляли собой внутренние проблемы дружественного государства; у нас была своя точка зрения, но эти события не были вопросом внешней политики. Будучи занятой избирательной кампанией и событиями, последовавшими сразу после нее, г-жа Ганди проводила политику невмешательства. Вплоть до середины марта постоянный глава индийского министерства иностранных дел Т. Н. Кауль говорил нашему послу в Дели Кеннету Китингу, что Индия хочет, чтобы Пакистан оставался единым. 17 марта индийский посол в Вашингтоне опытный Л. К. Джха говорил в таком же смысле и мне. Ни один из них не дал понять, что Индия стала бы рассматривать неприятности в соседнем Восточном Пакистане как оказывающие влияние на ее собственные жизненно важные интересы.

Но иногда нервы государственных деятелей сдают. Не будучи в состоянии следовать ходу событий, они пытаются ускорить их и выходят из себя. Так было с Яхья Ханом, который со своей менее чем 40-тысячной армией решил установить военное правление над Восточным Пакистаном с населением в 75 млн человек, подавить «Авами лиг» и арестовать шейха Муджибура Рахмана.

После этого кризис в Пакистане превратился в международный.

Военное столкновение

Что подтолкнуло Яхья Хана на его необдуманный шаг 25 марта, целиком так и неизвестно. Без сомнения, что бенгальское население насмехалось над пакистанскими солдатами, набранными исключительно из Западного Пакистана. Вариант автономии Муджиба представлялся совершенно неотличимым от независимости. Почти все страны будут бороться за свое единство, даже если в недовольном районе в подавляющем большинстве настроения за отделение. Так было во время нашей Гражданской войны, так было в отношении Нигерии к Биафре или Конго по отношению к Катанге. Пакистан был, однако, уникален в том, что откалывающаяся провинция была отделена от Западного Пакистана тысячами километров индийской территории. Не было никакой вероятности того, что небольшая военная сила, сохраняющая лояльность одной части страны, могла бы навсегда удержать население в 75 млн другой части. Некогда естественная поддержка со стороны бенгальцев единого Пакистана испарилась, целостность Пакистана перестала существовать. Непременно должно было возникнуть независимое бенгальское государство, даже без индийского вмешательства. Вопрос состоял только в том, каким образом должно было это случиться.

Мы не хотели в это вмешиваться, если бы могли, как это сделали англичане. Мы даже получали сообщения о подозрениях западных пакистанцев в том, что якобы могли бы приветствовать независимый Восточный Пакистан, но ни англичане, ни мы не хотели превращаться в козлов отпущения за раскол страны. У нас почти не было средств для оказания воздействия на ситуацию. Более того, мы были очень заинтересованы в сохранении доброй воли со стороны Пакистана. Он был нашей главной связкой с Пекином; а Пакистан был одним из самых близких союзников Китая. Мы направили послание в декабре через Пакистан, принимая идею относительно направления американского эмиссара в Пекин. В марте и апреле все больше множились признаки того, что китайский ответ вот-вот последует. Апрель был месяцем пинг-понговой дипломатии.

На этой начальной стадии кризиса преобладало общее мнение в правительстве США избегать опрометчивых и поспешных действий, даже в кругах тех, кто ничего не знал о нашей китайской инициативе. На заседании ВГСД 26 марта я повторил собственную точку зрения, что все прогнозы говорят о том, что гражданская война приведет очень и очень быстро к независимости части страны. Представитель Государственного департамента отметил, что Великобритания не желала вмешиваться и оказывать давление на Пакистан. Я сказал моим коллегам: «Я разговаривал с президентом накоротке перед вторым завтраком. Он склоняется к такой же позиции, что и все остальные. Он не хочет ничего предпринимать. Он не хочет оказаться в положении, когда его могли бы обвинить в поощрении раскола Пакистана. Он не расположен к очень активной политике».

И, тем не менее, давление в пользу активной политики стало нарастать. Возникло общее и оправданное негодование, когда в апреле стали появляться сообщения о пакистанских бесчинствах в Бенгалии. Наш генеральный консул в Дакке направлял телеграммы в Вашингтон, настаивая на объявлении открытой американской позиции против пакистанских репрессий. Остальные члены генконсульства подписали аналогичное сообщение в начале апреля. Госсекретарь Роджерс сказал мне, что считает «возмутительным», что его дипломаты пишут петиции, а не отчеты. Однако здесь действовал излюбленный способ подчиненных, старающихся предрешить варианты действий их начальников, когда телеграммам специально давалась разметка по низкой шкале и, соответственно, они получали широкий доступ. Утечки в конгресс и прессу были неизбежны. Пакистанский издатель, посетивший Восточный Пакистан, написал отчет очевидца об убийствах военными в лондонскую «Санди таймс». Наш посол в Дели Кеннет Китинг докладывал в Вашингтон, что он «глубоко потрясен резней» и «серьезно озабочен уязвимостью Соединенных Штатов в связи с наносящими ущерб их репутации ассоциациями с правлением военного террора». Он настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты срочно открыто и ярко осудили «эти зверства», лично вмешавшись и заявив об этом Яхья Хану, отменив наше «одноразовое исключение», и немедленно прекратили всякие военные поставки Пакистану.

Мы столкнулись с настоящей дилеммой. Соединенные Штаты не могли закрывать глаза на зверские репрессии со стороны военных, в которых тысячи гражданских были убиты и от которых миллионы убежали в Индию, спасая свои жизни. Не было сомнений в том, что пакистанские военные применяют методы силового воздействия. Но Пакистан был нашим единственным каналом выхода на Китай. Если он будет перекрыт, то понадобятся месяцы для поиска альтернативы. В дополнение ко всему проблема обрушилась на Вашингтон как раз в разгар очередного цикла беспорядков из-за Вьетнама. Массовая кампания неповиновения была запланирована на 1 мая. Для некоторых наших критиков наше молчание по поводу Пакистана, – причины которого мы не могли никак объяснить, – стало еще одним признаком общей моральной бесчувственности правительства. Они и представить себе не могли, что правительство могло разрываться между противоречащими друг другу императивами; кое-кто был очень заинтересован в том, чтобы подорвать позицию своего правительства по первому попавшемуся под руку вопросу в расчете на то, что это подорвет наши усилия во Вьетнаме. Администрация реагировала в таком же мелочном духе; было определенное достоинство в обвинении в моральной бесчувственности. Никсон приказал перевести нашего генерального консула из Дакки; он высмеял Китинга за то, что тот «подпал под влияние индийцев». Трагической жертвой войны во Вьетнаме стала возможность разумных дебатов по вопросам внешней политики.

Государственный департамент стал действовать по собственной инициативе, желая упредить события. Не зная о китайской инициативе, а также находясь под большим влиянием своей проиндийской позиции, Госдепартамент в начале апреля, – не согласовав дело с Белым домом, – пошел на установление нового эмбарго на продажу вооружений Пакистану: он отложил выдачу новых лицензий на продажу боеприпасов и прекратил возобновление лицензий, срок которых истек; приостановил поставку позиций из запасов министерства обороны и подвесил исполнение пакета по «одноразовому исключению» 1970 года. В итоге были прекращены поставки Пакистану вооружений примерно на 35 млн долларов, а реализовано было из поставок только на сумму примерно в 5 млн долларов. (Эти 5 млн стали спорным делом в отношениях с конгрессом в начале июля.) Государственный департамент начал также прикрывать оказание экономической помощи Пакистану, и вновь без согласования с Белым домом, с помощью искусного инструмента, представляющего собой заявление о том, что наши существующие программы не могут быть эффективными по всей стране из-за гражданской войны. Мой эксперт из аппарата СНБ Хал Саундерс написал мне, что Государственный департамент отходит от позиции беспристрастности и переходит к разрыву с пакистанским правительством, однако «они не признаются сами себе в том, что делают. Они оправдывают свой шаг техническими обоснованиями».

Любой хорошо знакомый с подходами Никсона не мог сомневаться в том, что это противоречит его пожеланиям; а те, кто не знаком с его отношением, должны были бы проконсультироваться с Белым домом. Приоритета президентских прерогатив было достаточно для того, чтобы объяснить подход Никсона (и мой) позже в этом году. На протяжении всего апреля моей главной задачей было взять под свой контроль процессы в правительстве, имея перед собой две цели: сохранить канал связи с Пекином и сохранить возможность политического решения проблемы в Пакистане. К тому времени Исламабад был не только местом контакта, но также и вероятным местом моего отбытия в Китай. Но стали появляться признаки того, что предложенное Индией разрешение несомненного бремени миллионов бенгальских беженцев вело не к тому, чтобы они вернулись, а скорее к усилению разделения Пакистана (или в любом случае одна цель совпадала с другой). 31 марта индийский парламент единогласно выразил искреннюю «симпатию и поддержку» бенгальцам. Не позднее 1 апреля я уже докладывал президенту о том, что «индийцы, как представляется, избрали курс открытых дипломатических действий и скрытых акций, которые усилят уже и без того достигшую высокого уровня напряженность на субконтиненте и которые чреваты риском возникновения более широкого и более серьезного международного кризиса». 14 апреля в Калькутте было создано бангладешское правительство в изгнании. К середине апреля мы получили сообщения о том, что Индия готовит бенгальских беженцев к повстанческой борьбе в Восточном Пакистане (так называемых мукти-бахини). К концу апреля мы узнали, что Индия готова пропустить первые 2 тысячи этих повстанцев в Восточный Пакистан.

Я рассматривал политику сдержанности как правильную по существу, вне какой бы то ни было связи с Китаем. Так или иначе, но стратегия Администрации Никсона по гуманитарным вопросам заключалась в том, чтобы не бросать вызов суверенитету, что, непременно, было бы отвергнуто, а применить все наше влияние без конфронтации со стороны общественности. Оглядываясь назад в прошлое, я полагаю, что мы порой осуществляли этот в основном правильный подход излишне педантично, что настраивало против наших потенциальных сторонников. В случае с Пакистаном это казалось уместным, потому что его правительство было нашим союзником, и он, как мы были убеждены, вскоре должен был узнать тщетность своего курса. Мы решились убедить Яхья Хана пойти на автономию, посоветовав ему, как другу, предпринять шаги, которые он, несомненно, отверг бы, если бы потребовали предпринять их открыто. Как я написал президенту 29 апреля, центральное правительство «могло бы признать необходимость пойти на предоставление более широкой автономии с тем, чтобы заполучить необходимое сотрудничество со стороны бенгальцев. Мы, как представляется, столкнулись, таким образом, с периодом перехода к более широкой автономии Восточного Пакистана и, вероятно, независимости, в конечном счете». И, тем не менее, как я отмечал, политика Индии намеренно ведется против такого урегулирования: «Готовя и вооружая сравнительно небольшие силы бенгальского сопротивления, Индия может помогать сохранять активное сопротивление на плаву и увеличивать шансы на продолжение партизанской войны. Все свидетельствует о том, что индийцы намерены идти именно таким курсом».

Следуя нашей традиционной процедуре, я попросил Государственный департамент в апреле предложить варианты в процессе подготовки решения президента, какой должна быть наша политика в разворачивающемся кризисе. Широкое политическое решение создало бы определенные рамки для урегулирования вопросов оказания конкретной военной и экономической помощи Пакистану. Это было особенно необходимо в свете того факта, что Госдеп уже стал действовать в выбранном им самим направлении. Как обычно, Госдепартамент разместил предпочитаемый им вариант между настолько абсурдными альтернативами, что они никак не могли служить хоть какой-то базой политики. (Одно предложение, например, включало всемерную поддержку Яхья Хана. Это не отражало ни убеждение Белого дома, ни возможный курс действий.) Я отделил одну рекомендацию из ряда вариантов, предложенных Госдепом. Для того чтобы отреагировать на пожелания конгресса и общественности, я предложил, чтобы президент утвердил несанкционированное действие Государственного департамента начала апреля относительно перекрытия канала поставки вооружений, разрешив отправлять только запасные части и нелетальное оборудование. Я также настоял на том, чтобы экономическая помощь использовалась как пряник для получения политических уступок, «чтобы предпринять серьезные усилия, нацеленные на то, чтобы помочь Яхья Хану прекратить войну и установить такое решение, которое носило бы переходный характер к восточнопакистанской автономии». Никсон одобрил мои рекомендации 2 мая и добавил написанную от руки пометку: «Внимание всем. Не набрасывайтесь все сейчас на Яхья. РН».

Но перед нами возникло сразу три препятствия: политика Индии, наши собственные общественные дебаты и недисциплинированность нашей бюрократии.

18 мая, – когда мы уже довольно далеко продвинулись на стадии подготовки вместе с Исламабадом секретной поездки в Пекин, – г-жа Ганди предупредила Пакистан в открытом выступлении о том, что Индия «в полной мере готова к войне, если ситуации вынудит нас это сделать». Индийские послы предупредили Англию и Францию о том, что Индия «может быть вынуждена действовать во имя своего национального интереса» из-за потока беженцев, число которых на то время оценивалось в 2,8 млн человек[18]. Проблема беженцев была действительно громаднейшей; опасность межобщинных столкновений невозможно было отрицать. Но проходили недели, и мы все больше стали подозревать, что г-жа Ганди наметила для себя более крупные возможности. По мере нарастания изоляции Пакистана в международном плане она, как представляется, больше всего стремилась добиться унижения Пакистана, вероятно, пытаясь распространить центробежные тенденции с Восточного на Западный Пакистан. Когда Соединенные Штаты согласились взять на себя большую часть расходов на оказание помощи беженцам, Индия стала тут же настаивать на том, что проблема беженцев неразрешима без политического урегулирования. Но условия Индии для такого урегулирования расширялись с каждой неделей. Когда Соединенные Штаты предложили смягчить голод в Восточном Пакистане, Индия – вместе со многими людьми в самих Соединенных Штатах – потребовала, чтобы программа оказания помощи беженцам осуществлялась международным агентством. Предлогом для такого заявления была якобы забота о справедливом распределении, но таким образом были бы созданы помехи для завоевания пакистанским правительством кредита доверия среди собственного населения.

В мае 1971 года мы узнали из доселе считавшихся достоверными источников о том, что г-жа Ганди заказала планы на молниеносные удары «израильского типа» по Восточному Пакистану. И у нас были неоспоримые свидетельства того, что Индия распределяет самолеты и перебрасывает боевые подразделения и бронетехнику к границам. Никсон отнесся к сообщениям со всей серьезностью и 23 мая приказал, что, если Индия начнет такого рода атаку, экономическая помощь США Индии будет прекращена. Я собрал заседание ВГСД 26 мая для рассмотрения политики на случай войны. Примерно в это же время мы узнали о том, что индийские военные руководители посчитали предложенный г-жой Ганди удар по Восточному Пакистану слишком рискованным. Они опасались китайского вмешательства, военной помощи Пакистану со стороны других стран (особенно со стороны Ирана), неопределенности с возобновлением поставок советского оружия и вероятности того, что весь Пакистан, вероятно, должен быть оккупирован для того, чтобы довести войну до завершения. Индийские военачальники настаивали на том, чтобы, самое меньшее, выждать до ноября, когда погода в Гималаях затруднила бы китайское вмешательство.

Пока г-жа Ганди действовала систематически с тем, чтобы устранить эти возражения, и ждала выпадения снега в горах, у нас наступила хоть какая-то передышка. (Я должен подчеркнуть, что многие в правительстве Соединенных Штатов не доверяли этим сообщениям, в отличие от меня; многие высокопоставленные официальные лица рассматривали индийский удар как невозможный.) Мы использовали этот перерыв прежде всего для того, чтобы активизировать помощь беженцам; изначально выделенные весной 2,5 млн долларов в итоге увеличились в десятки раз до 250 млн долларов. В то же самое время мы настояли на том, чтобы Пакистан предпринял шаги по политическому урегулированию, требуя, чтобы Яхья Хан вначале интернационализировал усилия по оказанию помощи в Восточном Пакистане, а затем выдвинул политическое предложение. И мы рекомендовали сменить военного губернатора в Восточном Пакистане на гражданское лицо; нам удалось обеспечить общую амнистию, которая распространялась на все лица, еще не обвиненные в конкретном уголовном преступлении.

28 мая Никсон направил письма г-же Ганди и Яхья Хану с изложением нашей политики. Письмо Яхья Хану не было таким уж сильным; оно отражало нашу потребность в Яхья как в канале связи с Пекином. Но не оставляло сомнений в том, что мы ратовали за политическое, а не военное решение проблемы Восточного Пакистана. Никсон признал готовность Яхья Хана признать интернационализацию оказания помощи беженцам. Он поддержал Яхья в том, чтобы тот продолжил курс «политического урегулирования»: «Я также заметил с удовлетворением Ваше публичное заявление об амнистии беженцев и приверженности передачи власти избранным представителям. Я уверен, что Вы претворите эти заявления в жизнь». Никсон призвал к сдержанности в отношениях Пакистана с Индией; он считал «абсолютно жизненно необходимым» восстановить условия в Восточном Пакистане, что «смогло бы привести к возвращению беженцев с индийской территории, как можно быстрее».

Параллельное письмо президента г-же Ганди от 28 мая подчеркивало наше желание уменьшить поток беженцев в Индию и помочь облегчить павшее на Индию бремя путем оказания финансовой и технической помощи. Никсон информировал ее о наших усилиях оказать воздействие на Яхья Хана:

«Мы предпочли работать преимущественно посредством тихой дипломатии, как мы проинформировали Вашего посла и министра иностранных дел. Мы обсуждали с правительством Пакистана важность достижения мирного политического урегулирования и восстановления условий, при которых поток беженцев прекратился бы, а сами беженцы могли бы вернуться в свои дома. Я полагаю, что такой подход подразумевался, во всяком случае, в какой-то мере, во время пресс-конференции президента Яхья 24 мая и особенно в его открытом принятии международной помощи, предложении об амнистии всем беженцам и обязательстве передать власть избранным представителям».

Никсон похвалил Индию за жизнеспособность ее демократии и за ее социально-экономический прогресс, а также добавил скрытое предупреждение по поводу применения военного решения вопроса: «Друзья Индии были бы разочарованы, если бы этот прогресс был прерван войной». 3 июня я объяснил нашу стратегию Кеннету Китингу. Я был убежден в том, что Восточный Пакистан, в конце концов, станет независимым. Наша политика состояла в том, чтобы «дать возможность фактам самоутвердиться».

В июне индийский министр иностранных дел Сваранг Сингх прибыл в Вашингтон с тем, чтобы настоять на прекращении как военной, так и экономической помощи Пакистану. Индия все больше демонстрировала нам дилемму типа «Уловки 22». Утверждалось, что огромнейший поток беженцев рано или поздно вынудит Индию предпринять решительные меры. Но в то же самое время Индия не предпримет ничего для того, чтобы сдержать – на самом деле она готовила, вооружала и поддерживала – повстанцев, проникновение которых с индийской территории обеспечивало состояние разлада, приводившего к увеличению беженцев. Несмотря на объявление Яхья Ханом об амнистии, Индия ставила возвращение беженцев в Восточный Пакистан в зависимость от политического урегулирования там. Но Индия оставляла за собой право определять то, что составляло приемлемое политическое урегулирование на суверенной территории соседа. В середине июня г-жа Ганди объявила, что Индия не согласится ни с каким решением, означавшим «гибель Бангладеш». Другими словами, условием, при котором Индия воздерживалась от каких бы то ни было действий, являлся раскол Пакистана. При таком развитии событий, когда автономия отвергается, беженцы поощряются, а их возвращению создаются препятствия, Индия делала все возможное, чтобы нарастающий кризис стал неизбежным.

Многие в нашей стране все представляли совершенно по-иному. К сожалению, дебаты стали приобретать некую долю желчности и нотки сомнения, характерные для вьетнамских дебатов. А администрация, у которой было что сказать и сделать, ничем не помогала, ведя в игру в молчанку. Конгрессмен Корнелиус Галлахер из Нью-Джерси, председатель подкомитета палаты представителей, озабоченного этой проблемой, после посещения индийского лагеря беженцев заявил на заседании палаты 10 июня о том, что Индия «продемонстрировала просто невероятную сдержанность» в свете навалившегося на нее бремени беженцев. (Это было спустя три недели после угрозы г-жи Ганди начать войну.) 17 июня «Нью-Йорк таймс» устроила администрации разнос, назвав наше открытое заявление с призывом к сдержанности с обеих сторон «запоздалым»; наш призыв будет бесполезным, говорилось в газете, пока мы не будем слова сочетать с делами, то есть прекращать всю американскую помощь Пакистану до тех пор, пока не наступит полное политическое примирение в Восточном Пакистане. Газета также похвалила г-жу Ганди за проявление «значительной сдержанности» при столкновении с такой поразительной проблемой беженцев.

А потом произошло одно из медийных событий, из-за которых маленькие факты становятся заменителями более крупных дебатов, фокусирующихся на отдельных вопросах, а по ходу дела извращающих возникшие проблемы. 22 июня «Нью-Йорк таймс» поместила материал о том, что пакистанское грузовое судно готовится отплыть из порта Нью-Йорка с грузом военного снаряжения для Пакистана, как представляется, в нарушение официально объявленного запрета со стороны администрации. Затем было сообщено о втором судне с военными грузами на борту, направляющемся в Пакистан. В прессе и конгрессе было проявлено негодование, его поддержали также и из Индии. На следующий день «Нью-Йорк таймс» выступила с обвинением в том, что поставки стали «злоупотреблением доверием» американского народа и конгресса, а также и Индии, подрывающими «еще больше» американскую надежность. Сенатор Стюарт Саймингтон сказал, что это было сделано либо по неведению, либо было преднамеренным обманом. Объявление Госдепа 24 июня о том, что Вашингтон предоставляет дополнительно 70 млн долларов Индии для беженцев, утонуло в сообщениях о третьем пакистанском грузовом судне, отплывшем из Нью-Йорка в Карачи с военным снаряжением на борту.

Обвинения в двуличности правительства не стихли после разъяснений о том, что все обсуждаемое снаряжение было закуплено в соответствии с лицензиями, одобренными до введения запрета, и, таким образом, с юридической точки зрения уже было вне нашего контроля, а третье судно отплыло за четыре дня до вступления в силу решения Госдепа об отзыве лицензий[19]. И еще один пример кризиса доверия, так радостно воспринимавшегося в период вьетнамской войны. Мы никого не могли убедить ни в том, что у нас просто отсутствует механизм отслеживания уже выданных лицензий, ни в том, что количество «бесконтрольной утечки» было настолько минимальным, что не могло оказать какого-либо воздействия на военный баланс на субконтиненте в целом и в Бенгалии в частности. «Вашингтон пост» 5 июля едва сдерживала свое возмущение. Это была «удивительная и позорная история… [которая] должна читаться в контексте нынешнего противоречия по поводу документов Пентагона, и дает общественности право знать, а правительству право скрывать. Перед нами классический пример того, как система работает по-настоящему. Скрытые от контроля со стороны общественности, чиновники из правительства снабжали оружием Пакистан, на ясном глазу и упорно говоря общественности о том, что поставки прекращены».

Ирония в том, что «кризис доверия» был создан Государственным департаментом, опрометчивые действия которого в деле с эмбарго так обозлили Белый дом. Ведомство, работавшее по большому счету в согласии и реагировавшее на критику со стороны средств массовой информации и конгресса, непреднамеренно стало центральным объектом этой критики.

Кризис нарастает

Незадолго до моего отбытия в Азию Яхья Хан обнародовал 28 июня план передачи политической власти гражданским лицам. Разработанная специалистами новая конституция должна была быть опубликована в течение четырех месяцев; члены «Авами лиг», которые не связаны с отделением, будут иметь право принимать участие в правительстве. Яхья Хан не объяснил, на какую категорию руководителей это может распространяться.

Когда я был в пути, то получал пугающую информацию о том, что Советский Союз наконец-то увидел стратегические возможности для себя. Отбросив всяческую прежнюю осторожность, он проинформировал Индию о своем одобрении партизанских операций в Восточном Пакистане и пообещал ей защиту от китайских репрессалий. Конфликт приобретал новый и зловещий характер. (Это случилось задолго до нашей китайской инициативы.)

В посещении Дели у меня было два частично противоречащих друг другу задания. Одно состояло в том, чтобы подготовить Индию осторожно к новостям относительно моего визита в Китай. Отметив дипломатию пинг-понга и нашу двухлетнюю историю заходов в области торговли и поездок, я подчеркнул, что мы непременно будем продолжать улучшать наши отношения с Пекином. С другой стороны, мы со всей серьезностью отнесемся к неспровоцированной китайской атаке на Индию. Если такое мое замечание, сделанное по своей воле, так полностью и не озадачило моих собеседников, оно могло дать им короткий момент этакого поощрения, – хотя этот момент эйфории, со всей очевидностью, закончился с объявления 15 июля моей поездки в Китай.

Нам следует подождать воспоминания моих собеседников, чтобы посмотреть, посчитали ли индийские министры мои заверения самым лучшим, что мы могли сделать с учетом наших ограниченных возможностей, или увидели в них попытку ввести их в заблуждение. Большую часть времени беседа в Дели была посвящена кризису в Восточном Пакистане. Я докладывал президенту:

«Нарастает чувство неизбежности войны или, по крайней мере, распространенного применения силы между индусами и мусульманами, и необязательно в силу чьих-то желаний, а потому, что в итоге они опасаются того, что сами не знают, как ее избежать…

Я заверил [г-жу Ганди] в том, что весь смысл нашей политики заключается в том, чтобы сохранить достаточно влияния, чтобы настаивать на создании условий, которые позволили бы беженцам вернуться обратно, хотя мы не стали бы обещать какие-то конкретные результаты. Я спросил, сколько еще времени, по ее мнению, остается до того, как ситуация превратится в неуправляемую, и она ответила, что эта ситуация сейчас не управляется никак и что они удерживают ее одной только силой воли».

Беседы с индийскими руководителями фактически шли по заведенному в течение предыдущих недель ритуалу. Как и во множестве случаев с индийским послом Джха в Вашингтоне, я пытался заверить их в том, что Соединенные Штаты очень стремятся поддерживать добрые отношения с Индией. Мы не выступаем против бенгальской автономии, и мы уверены в том, что можем поддержать благоприятное развитие ситуации, если будем иметь дело с Яхья Ханом как другом, а не с очередным мучителем. Я пригласил г-жу Ганди с визитом в Соединенные Штаты для обстоятельного обзора индийско-американских отношений с президентом Никсоном.

Но г-жа Ганди и ее министры не были настроены на примирительный лад. Приглашение в Вашингтон было отклонено. Они признавались в своем желании улучшить отношения с Соединенными Штатами, но изо всех сил обвиняли нас в обмане по поводу наших продаж вооружения Пакистану. Резкий характер этих жалоб не был ослаблен рядом фактов: что почти все поставки вооружения в Пакистан были прекращены, включая «одноразовое исключение», и что единственными видами, которые все еще поставлялись, были небольшие партии, лицензии на которые были выданы до вступления в силу запрета. У Индии не могло быть серьезной озабоченности из-за этого мизерного потока; он автоматически закончился бы после истечения срока лицензий. По нашим оценкам, на самом деле ничего не осталось бы на прокачке после октября. Г-жа Ганди даже призналась мне, что вопрос заключался не в количестве, а в символике. Другими словами, Индия хотела добиться деморализации Пакистана путем явного разрыва с Соединенными Штатами. На меня давили в плане прекращения не только военной, но также и всей экономической помощи. Индийские руководители явно не считали странным, что страна, которая дистанцировалась от большинства наших внешнеполитических целей во имя неприсоединения, просила нас разорвать все связи с союзником из-за того, что, согласно международному праву, является внутренним конфликтом. Американский вклад в оказание помощи беженцам к июлю достиг 100 млн долларов; но это не удерживало г-жу Ганди от расширения сферы ее критики, включающей критику всей 24-летней истории нашей политики в отношении Пакистана. Я покинул Дели с убеждением в том, что Индия зациклилась на применении силы в разборке с Пакистаном. Она всего лишь выжидала подходящий для этого момент. Возможность свести счеты с соперником, который изолировал себя в силу собственной близорукости, была слишком большим искушением.

Во время моего визита в Исламабад я был очень занят предстоящим путешествием в Пекин. Но у меня состоялось несколько бесед с президентом Яхья Ханом и государственным министром по иностранным делам Султан Ханом. Я просил их выдвинуть всеобъемлющее предложение, которое содействовало бы возвращению беженцев домой, и не давать Индии предлог для развязывания войны. Я настаивал на том, чтобы Яхья Хан и его коллеги сделали шаг дальше в деле интернационализации программ оказания помощи, согласившись на контроль со стороны Организации Объединенных Наций в ее распределении. И я рекомендовал как можно скорее назначить гражданского губернатора в Восточный Пакистан. Яхья обещал рассмотреть эти предложения. Но в основном он не обращал внимания на стоящие перед ним угрозы и не был готов противостоять актуальным потребностям. Он и его единомышленники не принимали во внимание, что Индия может планировать войну; и даже если так, то будь это, они были убеждены в победе своих сил. Но когда я спросил, как можно более тактично, об индийском превосходстве в численности и вооружениях, Яхья Хан и его коллеги ответили с бравадой об историческом превосходстве мусульманских воинов.

Просто нельзя отрицать тот факт, что военные руководители Пакистана были захвачены врасплох процессом, оказавшимся выше их понимания. Они и представить себе не могли вариант расчленения своей страны; а те, кто мог, не могли себе представить какого-либо способа выжить политически при такой катастрофе. Они не понимали психологической и политической изоляции, в которую сами загнали свою страну жестоким подавлением. Они соглашались чисто теоретически с тем, что им нужна всеобъемлющая программа, чтобы избежать вставших перед ними дилемм. Но их определение понятия «всеобъемлющего» было слишком скупым, крючкотворческим в юридическом плане, излишне заформализованным и выдававшимся мелкими частями. А в результате вышло так, что никогда за время кризиса Пакистан так и не смог выдвинуть платформу, на основании которой мог бы занять четкую международную позицию. В действительности его разовые уступки, хотя в своей совокупности и оказавшиеся вполне значимыми, сыграли на руку Индии. Они понимали, что что-то идет не так, но не могли предложить убедительное средство для излечения. Яхья Хан оказался в трагическом тупике. Будучи обвиненным со стороны консервативных единомышленников в том, что подвергает риску единство страны, а со стороны иностранного общественного мнения в том, что жестоко подавляет свободомыслие, он проявил нерешительность, зайдя слишком далеко с точки зрения своих консерваторов, не очень далеко с точки зрения мирового общественного мнения, особенно американского.

На обеде в мою честь вечером накануне отбытия в Пекин у меня была возможность пожурить Яхья Хана за создавшуюся неразбериху. «Все называют меня диктатором», – прорычал Яхья в грубой имитации манеры королевской военной академии в Сандхерсте. «Разве я диктатор?» – спрашивал он каждого гостя, как американского, так и пакистанского, по очереди. Каждый выражал с разной степенью искренности свой протест, говоря, что, разумеется, Яхья не был диктатором. Когда он подошел ко мне, я сказал: «Я не знаю, г-н президент, за исключением того, что для диктатора Вы провели паршивые выборы».

Назревший кризис, естественно, всплыл во время моих бесед в Пекине. Обрисованные Чжоу Эньлаем перспективы почти ничем не отличались от бытовавшего мнения в Вашингтоне. Он очень просто считал Индию агрессором; он провел час нашего времени, отведенного на беседу, подробно излагая свою версию китайско-индийских столкновений в 1962 году, которые, по его утверждениям, были спровоцированы индийскими захватами. Чжоу Эньлай утверждал, что Китай не останется безразличным, если Индия нападет на Пакистан. Он даже попросил меня передать проявление китайской поддержки Яхья Хану – жест, предназначенный для Вашингтона, поскольку у Пекина в Исламабаде был посол, вполне способный передавать послания. Я ответил, что Соединенные Штаты поддерживают традиционные связи с Пакистаном, и мы были признательны за его участие в организации открытия Китаю. Мы будем продолжать поддерживать дружественные отношения с Индией, но мы будем активно выступать против любых индийских военных действий. Наше осуждение, однако, не может принять форму военной помощи или военных мер в пользу Пакистана.

Я вернулся в Вашингтон в предчувствии катастрофы. Индия, по моему мнению, почти непременно нападет на Пакистан вскоре после окончания монсуна, сезона дождей. Хотя я был уверен в том, что нам удастся подтолкнуть Исламабад к автономии Восточного Пакистана, но сомневался в том, что Индия даст нам время и тем самым упустит шанс, который может не повториться, чтобы рассчитаться со страной, чье существование индийские руководители считали таким оскорбительным. В таком случае мог начать действовать Китай. Советский Союз мог бы воспользоваться ситуацией, чтобы преподать урок Пекину. Для нас завязка на Пакистан, – чего настойчиво требовали наши СМИ и конгресс, – ускорила бы опасность; это дало бы Индии еще более сильное оправдание ее удара. Угрозе подверглась бы и инициатива Китая. В то время, до визита Никсона в Пекин, у нас не было никакой возможности узнать, каким твердым приверженцем открытия Вашингтону на самом деле является Китай.

Никсон созвал СНБ на совместное заседание, назначенное на 16 июля, на следующий день после того, как он объявил о своей поездке в Китай. Это был знак того, как серьезно он отнесся к этому кризису. Он попросил меня обобщить все вопросы. Я сказал, что Индия, как представляется, тяготеет к войне. Я не считал, что Яхья Хан имел представление относительно своевременного решения политических проблем, чтобы предупредить индийское нападение. С другой стороны, 70 тысяч западнопакистанских военнослужащих (их число возросло с месяца марта) не смогли бы удержать 75 млн восточных пакистанцев в течение длительного времени. Наша цель должна состоять в таком развитии событий, которое привело бы к независимости Восточного Пакистана. К сожалению, это вряд ли случится своевременно, чтобы помешать индийскому нападению. В силу этого необходимы срочные меры для того, чтобы остановить и повернуть вспять поток беженцев и тем самым устранить предлог для войны.

Не согласных с моим анализом не было. Роджерс дополнил своими выводами о том, что Индия делала все, что было в ее силах, чтобы помешать возвращению беженцев. Никсон сделал вывод о том, чтобы мы попросили пакистанцев сделать максимум возможного по вопросу о беженцах. Мы не станем одобрять индийское нападение; если Индия использует силу, будет прекращена всяческая американская помощь. Должны быть предприняты все усилия для того, чтобы избежать войны.

23 июля пакистанский посол Ага Хилали проинформировал нас о том, что его правительство приняло наше предложение относительно установления контроля со стороны ООН над переселением беженцев, чтобы гарантировать неприменение против них никаких репрессий. Яхья Хан также согласился с нашими рекомендациями о назначении гражданского администратора для наблюдения за оказанием помощи беженцам и их переселением. Я настоятельно посоветовал Хилали ускорить свои действия.

К сожалению, Индия ничто из этого не приняла. Сами причины того, что делало стратегию сосредоточения внимания на беженцах такой привлекательной для нас, заставляли Индию вставлять палки в колеса. Не далее как 15 июля индийский посол Джха сказал нам, что Индия не может принять предложения, направленные на недопущение партизанской активности с ее территории. 16 июля индийский министр иностранных дел Кауль сказал нам, что Индия не примет сотрудников ООН на своей стороне границы даже для решения вопроса о беженцах. Это вновь было чем-то типа «Уловки 22». Все соглашались с тем, что условием для политического прогресса в Восточном Пакистане было возвращение пакистанской армии в казармы, что было одной из причин того, почему мы настаивали на назначении гражданского администратора. Но не было никакой возможности побудить пакистанскую армию так сделать до тех пор, пока ее соседка вела партизанскую войну против нее, – и заявляла о своей решимости расширять военные действия. Пакистан соглашался поставить дело переселения беженцев под контроль со стороны ООН. Но это нельзя было осуществить, если беженцы даже знать не будут о предложении Пакистана, поскольку сотрудникам ООН запрещены любые контакты с ними в Индии, в ходе которых можно было бы объяснить их перспективы в случае возвращения. В условиях отсутствия наблюдателей со стороны в этих лагерях мы даже не были уверены в фактическом числе беженцев.

На двух заседаниях старшей группы анализа 23 и 30 июля обсуждалась именно эта дилемма. Ни по одному вопросу – за исключением, возможно, Камбоджи – раскол между Белым домом и ведомствами не был таким глубоким, как по вопросу об индийско-пакистанском кризисе летом 1971 года. Ни по одной другой проблеме не было проявлено такого пренебрежения однозначными президентскими директивами. Государственный департамент контролировал механизм исполнения. Никсон поручил мне обеспечение выполнения этой политики и информирования его в случае несогласия с ним. Но то, с чем мы столкнулись, было постоянное внутреннее сражение по поводу кажущихся обычными вещей, каждая из которых казалась слишком маловажной и просто представлялась технической деталью, чтобы поднимать ее перед президентом. Но их аккумулирование в итоге и определяло бы собственно курс национальной политики. Никсон не был готов подмять под себя государственного секретаря по позициям, которые представлялись ему незначительными оперативными вопросами; а это предоставляло Государственному департаменту свободу интерпретировать директивы Никсона в соответствии с собственными приоритетами, тем самым искажая установленный президентом курс.

Никто не мог говорить с Никсоном и более пяти минут, чтобы не услышать от него о том, как сильно он не доверяет индийской мотивации, как он озабочен советским вмешательством и, более всего, как он не хочет подвергать риску открытие Китаю необдуманным позерством. Никсон постоянно требовал, чтобы мы настраивали Пакистан на политическое разрешение конфликта, проявляя больше понимания, чем демонстрируя нажим. У Государственного департамента были все основания на противоположную точку зрения: что широкомасштабное давление со стороны общественности сделает Пакистан более уступчивым. Отношения между Белым домом и Госдепом осложняло стремление Госдепа провести в жизнь свою точку зрения, когда президент выбрал совершенно иной курс. Например, в начале сентября мы через пакистанцев обнаружили, что Государственный департамент в приватном порядке начал переговоры с ними для того, чтобы прекратить даже то сведенное до минимума количество военного оборудования, на которое была выдана лицензия 25 марта. Белый дом считал, что Пакистан проходит через мучительный процесс раскола, и принимал во внимание эти мучения своего старого союзника, ограниченные перспективы его руководства и переживаемые им внутренние удары. В силу этого мы хотели избежать объявления официального эмбарго, хотя на самом деле наши действия именно это и означали. Государственный департамент больше переживал критику у нас дома и был не склонен настраивать враждебно Индию. Мой кошмар заключался в том, что усилие по умиротворению Индии приведет к войне. Как я сказал на заседании старшей группы анализа 30 июля: «Мы должны побудить Яхья Хана восстановить в значительной степени участие народа Восточного Пакистана. Но часы войны бегут в Индии быстрее, чем часы политического урегулирования. Мы настроены решительно предотвратить войну». Еще 27 июля я сказал президенту, что Госдеп начинает перекрывать даже нашу экономическую помощь Пакистану: «Если что-то и побудит индийцев совершить нападение, то это полная беспомощность Пакистана». Чем бы ни завершились дебаты, факт есть факт, Никсон оставался президентом, а ведомства после выражения своих позиций должны выполнять не только свои дела, но и руководствоваться духом президентских решений, даже в случае своего несогласия и даже перед лицом критики извне или со стороны конгресса за такие действия.

Проблема обострилась из-за какой-то одной аномалии, возникшей в результате давно позабытой реорганизации Государственного департамента, в ходе которой субконтинент оказался в ведении ближневосточного бюро, чья юрисдикция заканчивалась восточными границами субконтинента. Исключались дела в Восточной Азии и любые соображения, связанные с Китаем. Высокопоставленные официальные лица, которые, не исключено, и осознавали озабоченности Китая, были исключены из процесса открытия Пекину. Следовательно, в Госдепе не было никого, кто чувствовал бы себя полностью ответственным за «значение Китая» или полностью понимал бы логику событий, – то была цена, которую мы платили за нестандартный метод администрирования. В ходе межведомственных дебатов мой аппарат часто подвергался критике за одержимость в деле «защиты поездки в Китай», как будто он отстаивал идею в какой-то степени нестоящего дела. Ни в одном ведомственно-аппаратном анализе индийско-пакистанского конфликта того периода не обращалось внимания на воздействие нашего поведения в отношении Китая. Пекин не отвергался нашей бюрократией. Его просто игнорировали. Пропасть в восприятиях между Белым домом и остальным правительством становилась очевидной в документе с изложением разных вариантов, предложенном на рассмотрение старшей группы анализа 23 июля. В нем содержалась рекомендация о том, что, если Китай вмешается в индийско-пакистанскую войну, Соединенные Штаты должны увеличить военную помощь Индии и координировать свои действия с Советским Союзом и Великобританией. Ничего более противоречащего внешней политике президента нельзя было и представить.

Никсон вкратце изложил на своей пресс-коференции 4 августа, что мы не собираемся подключаться к давлению со стороны общественности на Пакистан: «Это будет совершенно контрпродуктивно. Это входит в дела, которые мы станем обсуждать только по закрытым каналам». Несмотря на это, почти все оперативные предложения со стороны бюрократического аппарата были нацелены на усиление давления на Пакистан. Я спросил на заседании старшей группы анализа 30 июля: «Что противник сделал бы с Пакистаном? Мы уже прекращаем оказание военной и экономической помощи ему. Президент неоднократно говорил о том, что мы должны быть ближе к Пакистану, но каждое предложение, содержащееся в документе, ведет в совершенно противоположном направлении от его указаний».

Как я упоминал, Госдеп вышел с предложением о том, чтобы оставшиеся от 3 до 4 млн долларов по каналу военной помощи были отменены в соответствии с соглашением с Пакистаном. Основанием для этого служило то, что это облегчало бы нам сохранение и поддержание экономической помощи. Я неохотно согласился, хотя считал, что это недостойный ответ на помощь Пакистана в деле с Китаем. Переговоры по «очистке» этого канала заняли два месяца. В итоге они были завершены в начале ноября, болезненно для Пакистана, но как раз вовремя для того, чтобы создать «добрую атмосферу» к визиту г-жи Ганди. Но не успел Пакистан согласиться на переговоры о полном прекращении продажи вооружений, как начались перебои с экономической помощью. Не было заключено ни одного нового кредита на цели развития на протяжении всего 1971 года. Как я ядовито заметил 8 сентября на встрече старшей группы анализа, Государственный департамент выдал нам полностью «вычищенную» трубу поставок вооружений в обмен на такую же «очищенную» политику экономической помощи.

И ни один из этих маневров не решал главного вопроса. Я был убежден в том, что Восточный Пакистан станет независимым государством Бангладеш сравнительно скоро. Но Яхья Хан не был в состоянии завершить это до октября или ноября, когда индийцы могли вероятнее всего совершить нападение. Отсюда я полагал настоятельно необходимым предпринять масштабное усилие, чтобы немедленно смягчить проблему беженцев и использовать все наше влияние в направлении установления конституционного правления как можно быстрыми темпами, какие могла бы выдержать пакистанская политическая структура. Конституционное правительство, в свою очередь, почти со всей вероятностью привело бы, по меньшей мере, к установлению автономии Бангладеш и, в конечном счете, к его независимости. По этой причине мы умножили наш вклад в виде оказания помощи, выделив на эти цели примерно 90 млн долларов Индии и свыше 150 млн на мероприятия по оказанию помощи под международным контролем голодающим в Восточном Пакистане, чтобы повернуть вспять поток беженцев. Мы назначили способного сотрудника нашего агентства международного развития Мориса Уильямса для координирования всей помощи беженцам со стороны США.

Но все было бесполезно. Наши действия опередило преднамеренное ускорение напряженности со стороны Индии. 24 июля Кауль вновь отверг идею присутствия сотрудников ООН на индийской стороне границы. 4 августа посол Джха отверг предложение заместителя государственного секретаря Джона Ирвина, чтобы Индия установила контроль над действиями повстанцев со своей территории. Джха сделал новое предложение – о том, что Соединенные Штаты выдвинут инициативу и установят контакт с бангладешскими беженцами в Калькутте. Когда мы это сделали, как будет описано дальше, контакт был оборван из-за учиненных Индией помех.

Советско-индийский договор о дружбе

9 августа, как гром среди ясного неба, появился Советско-индийский договор о дружбе.

Мы вначале узнали из газет о том, что советский министр иностранных дел Громыко завершил визит в Дели подписанием 20-летнего договора о мире, дружбе и сотрудничестве. Его общие положения не могли скрыть его стратегического значения. Он содержал обычные статьи относительно вечной дружбы, невмешательства в дела друг друга и о сотрудничестве в экономических, научных, технических и культурных делах. Но важнее всего было то, что обе стороны давали обязательство консультироваться на регулярной основе «по важным международным проблемам», оказывающим влияние на обе стороны. Решающее значение имело положение статьи IX, которая призывала высокие договаривающиеся стороны воздерживаться от предоставления какой-либо помощи любой третьей стороне, участвующей в вооруженном конфликте с другой стороной, и обязывала каждую сторону немедленно приступить к взаимным консультациям в целях принятия «соответствующих эффективных мер» в случае, если одна из сторон явится объектом нападения или угрозы нападения.

Первоначальная реакция нашего правительства была удивительно полной оптимизма. Разведывательные оценки, наверное, подсознательно окрашивали на основе давних восприятий Индию как пацифистскую страну, стоящую вне силовой политики. Да и нелегко было принять предположение о том, что дочь Неру целенаправленно подталкивала неприсоединившуюся Индию к фактическому союзу с СССР. Отсюда, оценка от 11 августа заключалась в том, что г-жа Ганди сопротивляется течению общественного мнения, склоняющегося в пользу решительного столкновения. Советы якобы опасались, что она могла оказаться вынужденной вопреки ее предрасположенности признать Бангладеш и, таким образом, вызвать объявление войны Пакистаном. Подписанием договора, как далее объясняли аналитики, СССР обеспечивал ее дипломатический успех, который помог бы ей проводить ее политику умеренности и сдержанности. В ответ Советский Союз оставался бы уверенным в том, что индийская территория не будет использована в качестве враждебного плацдарма.

Оглядываясь назад, понимаешь, что ничего глупее этой оценки придумать было нельзя. То был классический пример того, как предвзятое мнение формирует оценки разведслужб. Никаких реальных перспектив создания какой-то иностранной базы на индийской земле не было, совершенно ни одной, чтобы она могла привести к экстраординарному отходу от прежнего индийского поведения и советской предосторожности. Мы знали, что главным сдерживающим элементом военного конфликта был страх военных стратегов Индии, что война, которую Советы не одобряли, истощила бы советскую линию снабжения и подтолкнула бы Китай на вторжение. Советско-индийский договор о дружбе был предназначен для снятия этих страхов, а потому объективно он усиливал опасность войны. Советский Союз воспользовался стратегической возможностью. Искушение продемонстрировать китайскую слабость и унизить друга, как Китая, так и Соединенных Штатов, оказалось слишком велико. Если Китай не предпримет ничего, он покажет себя слабым; если Китай попытается повысить ставки, он рискует получить ответные меры с советской стороны. При наличии договора Москва бросала зажженную спичку в пороховую бочку.

В день объявления о подписании договора я участвовал в официальном завтраке с индийским послом по его просьбе. Л. К. Джха работал в Вашингтоне в трудный период. Он был превосходным аналитиком американской политической жизни. Он понимал международную политику без каких-либо сантиментов. По крайней мере, в отношении меня он никогда не использовал задиристый тон морального превосходства, с которым индийские дипломаты иногда испытывали на прочность, если не доброжелательность, то, по меньшей мере, долготерпение своих собеседников. Он умело доводил до прессы индийский вариант той или иной проблемы. Я всегда мог находить следы его воздействия, читая разные материалы, и было неприятно осознавать, когда мы оказывались по разные стороны баррикад. (Предполагалось, что я тоже могу работать с прессой. По индийско-пакистанскому вопросу Джха превзошел меня.) И, тем не менее, я был высокого мнения о Джха и даже был расположен к нему. Я часто с ним встречался, на мероприятиях или для обмена идеями – частично по той причине, что я считал Индию важной в мировых делах, независимо от того, соглашались мы или нет со всеми проявлениями ее политики, частично по той причине, что я всегда получал от него трезвый анализ.

На этот раз Джха принес письмо от г-жи Ганди президенту. Она возлагала вину за напряженность полностью на Пакистан. В ее письме не упоминалась наша существенная экономическая помощь беженцам или шаги примирения, на которые мы подталкивали правительство в Исламабаде. Вместо этого г-жа Ганди посвятила много времени сделанному ею выводу о том, что мы обманули Индию в плане нашей политики поставок вооружений и фактически разожгли всю напряженность на субконтиненте продажей оружия Пакистану в период с 1954 по 1965 год. Она вновь отвергла размещение сотрудников ООН на индийской территории. Ни словом не упомянув о договоре с Советским Союзом, она намекнула на то, что принимает приглашение посетить Вашингтон, которое я передал ей от имени Никсона, когда посетил Дели в июле. К этому примиренческому жесту был приложен список обвинений, не оставляющий никаких сомнений в том смысле, кто будет представлен виноватым, когда оба лидера встретятся.

Послу Джха было поручено дать официальные разъяснения по договору. Весьма интересно, но его отчет полностью противоречил критике, содержавшейся в передовой, согласно которой мы подтолкнули Индию в объятия Советов как к последнему отчаянному средству спасения. Он подтвердил именно то, что я и подозревал, – что договор с Советами не был реакцией на американскую политику в индийско-пакистанском кризисе, а тщательно распланированной индийской стратегией, которая была в стадии подготовки на протяжении больше года. Я никогда не понимал, почему Джха стал считать это утешительным сообщением. (Аналогичное высказывание сделал мне Добрынин.)[20] Я ответил, что, читай буквально, договор это дело второстепенное, хотя его трудно примирить с неприсоединением Индии. Нас взволновала возможность того, что Индия могла прийти к заключению о своей свободе действий по отношению к Пакистану. Я недвусмысленно дал понять и предупредить, что война между Индией и Пакистаном отбросит на пять лет назад индийско-американские отношения. Неважно, что послу говорили другие люди в администрации, я хотел, чтобы он понял, что военная интервенция в Восточный Пакистан повлечет за собой большую вероятность прекращения помощи Индии. Нет причин для ссоры между Соединенными Штатами и Индией по поводу проблемы, решение которой представляется предопределенным. Мы относимся к Индии со всей серьезностью как к мировой державе; мы стремимся к поддержанию добрых отношений. Восточная Бенгалия, несомненно, обретет независимость, если мы только дадим шанс случиться неизбежному. Мы хотим, чтобы это произошло мирным путем. Джха отрицал, что договор с Советами несовместим с неприсоединением. Он избегал любой дискуссии по индийско-пакистанским вопросам, утверждая, что визит г-жи Ганди даст нам такую возможность. Я предупредил еще раз относительно попытки урегулировать вопрос путем войны; эволюционный процесс при нашей поддержке непременно приведет к самоопределению Восточной Бенгалии.

Однако Индия не была заинтересована в эволюционном развитии событий. А Яхья Хан не уловил грозящую ему опасность. Захваченный водоворотом событий, вышедшим за пределы его понимания и возможностей, он осложнил нашу задачу одним из тех свирепых шагов, при помощи которых отчаявшиеся люди пытаются уверить самих себя в том, что они по-прежнему имеют свободу действий при принятии решения. 9 августа режим Яхья Хана объявил о том, что Муджибура Рахмана будут тайно судить за измену. Я никогда не понимал, что надеялся совершить Яхья Хан этим ходом. Он неизбежно должен был вызвать даже еще большее давление в мире против себя и разжечь непримиримость со стороны Индии. Г-жа Ганди моментально разослала письма протеста мировым лидерам. 11 сенаторов и 58 членов платы представителей потребовали, чтобы Соединенные Штаты заставили Пакистан проявить сострадание. 11 августа госсекретарь Роджерс передал американскую озабоченность послу Хилали.

11 августа я организовал для президента встречу старшей группы анализа для того, чтобы преодолеть бюрократические проволочки, устраиваемые из-за подозрений в том, что я вкладываю свои собственные предпочтения в распоряжения президента. Никсон сделал сильное заявление примерно в том же духе, что во время заседания СНБ 16 июля. Он хотел реализации масштабной программы оказания помощи беженцам; мы предпримем все от нас зависящее для облегчения их страданий. Он считал, что большая часть нападок СМИ политически мотивирована. Для его критиков Пакистан превращается в нечто похожее на Вьетнам, который прекращал играть свою роль в результате открытия Китаю. Он не стал защищать действия Яхья Хана; они, однако, никак не оправдывали войну. Никто не должен сомневаться в решимости Никсона прекратить помощь Индии, если она нападет. Поведение Советов напомнило ему об их поведении на Ближнем Востоке в 1967 году, когда они дали ход событиям, которые вышли из-под контроля. Не будет никакого публичного удара по пакистанскому правительству в плане проведения политической эволюции, и, как сказал президент: «мы будем решать политическую проблему в приватном порядке».

Таким был наш курс. 14 августа Никсон направил письмо Яхья Хану, настаивая на том, чтобы он ускорил процесс национального примирения путем упора на программу оказания помощи беженцам и оказание поддержки избранным представителям Восточного Пакистана. Такие меры, как писал Никсон, «будут важны для противодействия разрушительной угрозе повстанчества и восстановления мира в Вашей части мира. Они также ускорят наступление того дня, когда Соединенные Штаты и другие страны смогут возобновить в соответствии с пересмотренным планом национального развития работу по оказанию помощи экономическому развитию Вашей страны, которое было так трагически осложнено и замедлилось в результате недавних событий».

Несмотря на дипломатическую вежливость, содержание письма было совершенно ясным: устойчивая экономическая помощь была увязана с передачей власти избранным представителям. Мы фактически просили во имя дружбы самоопределение для Восточного Пакистана. Наше главное отличие от Дели заключалось в его требовании таких темпов изменений, которые могли бы подорвать единство даже Западного Пакистана.

Контакты с представителями правительства в изгнании из Бангладеш

Мы также учли предложение Джха относительно прямых контактов между Соединенными Штатами и бангладешскими изгнанниками в Калькутте. Это привело к бесполезному трехмесячному стремлению к политическому урегулированию, которое могло бы чем-то и завершиться, если бы Индия и бенгальцы хотели этого. 30 июля некий г-н Кайюм, избранный член «Авами лиг», тесно связанный с бангладешским правительством в изгнании, обратился в наше консульство в Калькутте, чтобы сказать, что он уполномочен установить контакты с Соединенными Штатами. Он вернется за ответом через две недели. Консульство сообщило об этом заходе по каналам Госдепа.

Мы посчитали, что этот контакт может носить взрывоопасный характер, если информация о нем всплывет в Исламабаде, – и были вынуждены предположить, что Индия имела бы все стимулы для его афиширования. Тем не менее, посоветовавшись с президентом, я одобрил предложение Госдепа о том, чтобы наше консульство приняло Кайюма и провело зондаж готовности «народной лиги» вести переговоры с пакистанским правительством. (Указания по этой инициативе были подготовлены ближневосточным бюро Госдепа и согласованы с Белым домом.) Кайюм появился, как и обещал, 14 августа. Он подтвердил, что, если Муджибу будет позволено принять участие в этих переговорах, его группа может согласиться на нечто меньшее, чем полная независимость в случае, если Исламабад примет «шесть пунктов» «Авами лиг». Он выразил надежду на то, что Соединенные Штаты будут содействовать такой эволюции. На второй встрече спустя несколько дней Кайюм отметил, что, когда Индия официально признает Бангладеш, даже это предложение, сделанное исключительно для спасения лица, будет больше невозможно.

Мы не считали, что можем продолжать дальше, не поставив в известность Яхья Хана. В то же самое время калькуттские контакты могли бы дать возможность подтолкнуть Исламабад к политическому решению. Госдеп дал указание послу Джозефу Фарлэнду рассказать Яхья Хану о наших контактах в Калькутте и о возможности урегулирования, основанном на «шести пунктах». Фарлэнда попросили избегать каких бы то ни было рекомендаций, но смысл демарша едва ли ускользнул от внимания Яхья Хана. Правительства обычно не передают предложения от изгнанников, находящихся вне закона в собственных странах.

Реакция Яхья Хана, на удивление, была благоприятной. Признав тот факт, что сам загнал себя в западню, он искал выход. Он приветствовал наш контакт в Калькутте, прося при этом только держать его в курсе. Он даже принял предложение Фарлэнда об организации посредничества для секретных контактов между его правительством и бенгальскими изгнанниками.

Когда 27 августа Кайюм проявил интерес к упрощению контактов, мы сделали один шаг вперед. 4 сентября Фарлэнд предложил Яхья Хану, чтобы мы связались с «министром иностранных дел» якобы для того, чтобы проверить отсутствие обмана со стороны Кайюма. Мы сказали бы ему о готовности Яхья подключиться к секретным переговорам. Это было необычное предложение для президента дружественной страны о том, что мы свяжемся с «министром иностранных дел» движения, которое он запретил как мятежное, официальным лицом, должность которого подразумевала как минимум конституционную перемену, если не измену. С такой трудной ситуацией оказался готов смириться Яхья Хан.

Яхья Хан также принял наше предложение и по другим областям. 1 сентября он назначил гражданского губернатора Восточного Пакистана, сменив ненавистного администратора военного положения. 5 сентября Яхья Хан распространил амнистию, ранее предложенную в отношении беженцев, на всех граждан, за исключением тех, против кого были возбуждены уголовные дела. (Это исключало, однако, Муджибура Рахмана.) Примерно в то же самое время Яхья Хан заверил нашего координатора по оказанию помощи в том, что смертный приговор в отношении Муджиба не будет приведен в исполнение. 1 октября Никсон объявил, что запросит дополнительно 250 млн долларов на оказание помощи беженцам, увеличив наш вклад почти вдвое, по сравнению с общей суммой, которая приходилась на остальной мир.

Самый верный способ усилить кризис состоит в том, чтобы отвергать все инициативы другой стороны, не предлагая ничего взамен. Это был курс Индии. Ни одно правительство не предлагает свои окончательные уступки с самого начала, и оно, может быть, даже не знает, как далеко будет готово зайти, пока не пойдет хоть какой-то процесс переговоров. Это конкретно имело прямое отношение к обеспокоенным военачальникам Пакистана в 1971 году. Они к тому времени уже знали, что их жестокое подавление Восточного Пакистана, начавшееся 25 марта, было, говоря словами Талейрана, хуже, чем преступление: это ошибка. И все же они выступали за единый Пакистан всю свою жизнь; для них было невозможно принять отделение половины их страны. Яхья Хан опасался как войны, вызванной его собственной негибкостью, так и свержения, опирающегося на обвинение в том, что он совершил слишком много уступок. Столкнувшись с этой дилеммой, он попытался передать власть гражданскому правительству как можно скорее, передав ему всю ответственность за полный разгром в итоге. Одновременно он надеялся оттянуть конфликт, совершив некоторые уступки, пытаясь при этом не допустить беспорядков в Западном Пакистане.

Г-жа Ганди, однако, не имела никакого намерения дать возможность руководителям Пакистана так легко справиться с вставшей перед ними дилеммой. Она знала, что коль скоро обсуждения между Пакистаном и «народной лигой» начались, возможен какого-то рода компромисс. Индия могла бы в таком случае утратить контроль над происходящими событиями. Г-жа Ганди не собиралась идти на такой риск. У нее больше могло и не быть такой ситуации, когда Пакистан оказался в невыгодном для себя положении, Китай находится перед лицом проблем внутренних беспорядков (дело Линь Бяо), Соединенные Штаты расколоты из-за Вьетнама, а Советский Союз почти безоговорочно на стороне Индии. 1 сентября мы узнали, что индийские вооруженные силы были приведены в состояние общей боевой готовности. Как и ожидалось, Пакистан прореагировал 4 сентября, направив дополнительные войска на передовые позиции вблизи границы между Западным Пакистаном и Индией. 9 сентября подразделения единственной бронетанковой дивизии Индии и независимая бронетанковая бригада выступили к границам с Западным Пакистаном. 16 сентября поступило сообщение о том, что Индия запланировала проникновение дополнительно еще около 9 тысяч партизан из отрядов мукти-бахини в Восточный Пакистан начиная с первых чисел октября.

В то же самое время наши контакты с бангладешскими представителями в Калькутте начали постепенно прекращаться. 9 сентября наш консул встретился с Кайюмом для организации встречи с бангладешским «министром иностранных дел». Но Кайюм теперь потребовал не только немедленного освобождения Муджиба, но и немедленного ухода пакистанской армии из Восточного Пакистана, а также гарантий безопасности Бангладеш со стороны Организации Объединенных Наций. 14 сентября Кайюм сказал нам, что его «министр иностранных дел» видит мало смысла в такой встрече. Он отнес такую непредрасположенность к слежке со стороны индийского правительства, которое, по его словам, было настроено с опаской в отношении контактов с Соединенными Штатами. 21 сентября Яхья Хан показал свою обеспокоенность, спросив Фарлэнда о наших контактах в Калькутте. Он надеялся, что Фарлэнд будет продолжать держать его в курсе дела относительно дальнейшего развития событий. Фарлэнду было довольно ясно дано понять, что он мог бы рекомендовать своему начальству, чтобы нашему консулу разрешили встретиться с «временно исполняющим обязанности президента» бангладешского правительства в изгнании, если министр иностранных дел будет недоступен.

Но в Калькутте все признаки свидетельствовали об обратном. 23 сентября Кайюм послал посыльного сказать нашему консулу, что индийскому правительству стало известно о его контактах с нами и оно официально предупредило о необходимости прекратить их. Мы ответили предложением о встрече с «временно исполняющим обязанности президента». Кайюм появился вскоре после этого и подтвердил то, что сказал его посланец: Индия хочет, чтобы все контакты осуществлялись через Дели.

В то же самое время индийцы говорили нам совершенно противоположное – по крайней мере, в отношении беженцев. Когда бы мы ни предлагали совместные американо-индийские программы оказания помощи, нам давали избитый ответ о том, что эта тема должна обсуждаться с бангладешскими представителями в Калькутте. Нас можно простить за то, что мы подозревали, что они просто увиливают от ответа. Индийцы настаивали на том, чтобы мы разговаривали с бенгальскими представителями в изгнании, которые, в свою очередь, избегали контактов на высоком уровне под предлогом недовольства со стороны индийцев.

27 сентября Джо Сиско попытался выправить сложившуюся сумятицу, предложив Джха прямые переговоры между представителями Пакистана и Бангладеш без выдвижения каких бы то ни было условий. Джха отказался. Он притворился, что не видит никакого продвижения в этом предложении (даже несмотря на то, что такие переговоры подразумевали признание Бангладеш и, в конечном счете, независимость). Он прибегнул к беспроигрышному варианту, который, как он знал, не мог быть немедленно претворен в жизнь: что любые переговоры с бангладешскими представителями включают Муджиба с самого начала и нацелены на немедленное объявление независимости. (На данный момент освобождение Муджиба представляло большую проблему. Военное правительство не могло заставить себя начать переговоры с таким унизительным обратным ходом. С другой стороны, ему должно было быть совершенно ясно, что любые переговоры, которые оно начало бы с «Авами лиг», не продлились бы долго, пока их руководитель не был бы освобожден из тюрьмы.)

На следующий день бангладешский «министр иностранных дел» в итоге встретился с нашим консулом в Калькутте; он сказал, что переговоры бесполезны до тех пор, пока Соединенные Штаты не используют свое влияние, чтобы исполнить «пожелания» бенгальцев, включающие полную независимость, свободу Муджибуру Рахману, американскую помощь и нормальные отношения. А чтобы не было никакого искушения пойти на уступки, Кайюм вернулся 3 октября с выросшим набором «пожеланий». Он хотел, чтобы Советский Союз принял участие в переговорах. Он не видел необходимости в уступках, поскольку индийская армия отвлечет на себя пакистанские войска на границе, дав повстанцам возможность окончательного установления контроля над страной. 16 октября Кайюм исключил возможность встречи между нашим консулом и «временно исполняющим обязанности президента» Бангладеш, процитировав индийские возражения. 20 октября еще один высокопоставленный бангладешский чиновник Хоссаин Али сказал нашему консулу, что его организация не заинтересована в передаче посланий Яхья Хану. Самым очевидным решением является освобождение Муджиба и немедленная независимость Бангладеш. К концу октября индийская пресса открыто предупреждала против проведения бенгальцами переговоров с «иностранными представителями». Короче говоря, усилие поддержать переговоры между правительством Пакистана и правительством Бангладеш в изгнании кончилось ничем.

Г-жа Ганди прибывает в Вашингтон

Одновременно с этим мы предприняли все усилия, чтобы прийти к пониманию с Индией. В своих беседах с послом Джха я повторял свою постоянную тему. Мы рассматривали индийские и американские долгосрочные интересы как совпадающие. Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы превратить визит г-жи Ганди в поворотный пункт в наших отношениях. 25 августа, 11 сентября и 8 октября я подчеркивал, что Соединенные Штаты не настаивают на том, чтобы Восточная Бенгалия оставалась частью Пакистана. Напротив, мы приняли автономию как неизбежность, а независимость как возможность. Война бессмысленная; Бангладеш начнет свое существование к весне 1972 года, если будет дан шанс нынешним процессам. Мы меняем свои методы, но не цели. Если г-жа Ганди готова к основательному улучшению наших отношений, она увидит в нас доброжелательного партнера. Если она использует свой визит в качестве прикрытия для индийского военного удара, наши отношения не восстановятся в скором времени. Государственный департамент получил указание следовать аналогичной линии. 7 октября я сказал на встрече вашингтонской группы специальных действий, что, если Индия примет эволюционный процесс развития событий, она достигнет большинства своих целей с нашей помощью. «Если они станут сотрудничать с нами, мы смогли бы работать с ними по 90 процентам их проблем, вроде освобождения Муджиба или получения какой-то степени автономии для Бангладеш, и эти шаги в итоге привели бы к тому, что они получили бы все».

В отличие от наших внутренних критиков Джха отлично понимал, что мы не были настроены против Индии; он рассчитывал на это с тем, чтобы ограничить нашу реакцию на все то, что со всей очевидностью планирует сделать Индия. Индия продолжала использовать в своих интересах невыносимое бремя беженцев, число которых, по некоторым оценкам, составляло от 7 до 8 млн человек. И все же Индия не содействовала их возвращению после объявленной Яхья Ханом амнистии, не хотела сотрудничать в сдерживании этого потока или позволить размещение сотрудников ООН в лагерях с целью информирования беженцев об амнистии. Она не брала на себя ответственность за ту долю хаоса, которую вносили бенгальские партизаны. Хотя их набирали на индийской территории, готовили индийские офицеры, вооружали индийским оружием и поддерживали индийской артиллерией с индийской стороны границы, Индия утверждала, что они не находятся под ее контролем. Дели даже отказался обещать, что партизаны не будут вмешиваться в поставки по программе помощи беженцам. Угрозы войной становились все очевиднее. Джха сказал мне 8 октября, что Индия начнет действовать к концу года, если ее условия не будут приняты. Аналогичные заявления были сделаны американским дипломатам в Дели министром иностранных дел. Индия намеренно установила такой короткий окончательный срок, что он обязательно привел бы к развалу конституционной структуры Пакистана.

Советский Союз играл крайне поджигательскую роль. Заявляя постоянно о своей приверженности миру, он определял условия, которые ничем не отличались от условий, выдвигаемых Дели, и в силу этого являлся поддержкой для Индии, что гарантировало столкновение. Подтверждая постоянно о своей новоприобретенной преданности делу разрядки, он использовал начальные проявления улучшения отношений с нами не для того, чтобы не допустить взрыва, а отвести всяческие последствия от себя. Москва во всех отношениях действовала как пироманьяк, который хочет пожинать лавры за то, что вызвал пожарных из пожарного депо на пожар, который он сам и учинил.

Мое первое обсуждение индийско-пакистанского кризиса с Добрыниным состоялось 19 июля, вскоре после моей секретной поездки в Пекин. Добрынин, излучая умиротворение, спросил моего мнения. Я ответил, что мы ратуем за политическую эволюцию, потому что война не может быть локализована. Добрынин сказал, что таково и советское мнение. Москва поддерживала политические цели Индии, но активно отговаривала от военных авантюр. Мы встретились вновь 17 августа после подписания Советско-индийского договора о дружбе. Добрынин дал мне такое же толкование, что и Джха несколько ранее, настаивая на том, что договор находился в стадии подготовки в течение длительного времени. Не лучше чем Джха, он объяснял, почему заранее обдуманное намерение должно устранить нашу озабоченность. Он сказал, что договор не направлен против кого бы то ни было. (Это, как я отметил, обычный примирительный ход дипломатии, при помощи которого дипломаты дают формальные заверения тем, кого они хотели бы держать в напряжении. Это такой элегантный способ предположить, что имеются возможности совершить нечто похуже этого.) Я предупредил, что мы будем реагировать остро на военный вызов. Ответом Добрынина было сообщение о том, что Советский Союз настаивает на мирном решении.

К сожалению, советские действия все больше вступали в противоречие с этими заверениями. Ближе к концу августа мы получили неопровержимое доказательство того, что вместо сдерживания индийцев Москва обещала использовать свое вето в Организации Объединенных Наций, если Индия предстанет перед Советом Безопасности как агрессор. Более того, если Пакистан или Китай нападут на Индию, Советский Союз отреагирует воздушной доставкой военного оборудования. Другими словами, Советский Союз почти предоставил г-же Ганди карт-бланш. Опубликованные отчеты о визите г-жи Ганди в Москву в конце сентября подтверждали такую трактовку. Премьер Косыгин вместе с г-жой Ганди призвали Яхья Хана устранить напряженность, – возложив всю вину полностью на Пакистан. Косыгин заявил, что скорейшее политическое урегулирование важно для предотвращения войны – самое сильное одобрение, делавшееся когда-либо Кремлем индийской стратегии. Визит советского президента Подгорного в Индию в начале октября еще больше обозначил советскую поддержку.

29 сентября Никсон встретился с Громыко в Вашингтоне и сказал ему, что наши две страны имеют взаимный интерес в том, чтобы отговорить Индию от развязывания войны. Громыко никак не отреагировал. Действительно, было желательно избежать войны. К сожалению, его твердым убеждением было то, что риск войны заключался более всего в провокации со стороны пакистанцев. Он не дал никаких подтверждений в пользу интересного суждения о том, что явно слабая страна, отрезанная от всех поставок вооружения, по всей вероятности, могла напасть на более мощную страну. Не объяснил он и причины, по какой мы не могли рассчитывать на период до марта, чтобы посмотреть, что можно было бы сделать после передачи власти в гражданские руки в Пакистане.

9 октября я настойчиво пытался получить советскую помощь для того, чтобы помешать инфильтрации 40 тысяч партизан в Восточный Пакистан, после того, как мы получили тревожные сообщения о том, что это должно случиться. Президент, как я сказал Добрынину, придает большое значение предотвращению войны. Добрынин был сам доброта, – но помочь ничем не мог. Советы взывали к обеим сторонам, по его словам, но индийцы становятся все более неуправляемыми. Я сказал, что мы готовы действовать совместно с СССР с тем, чтобы разрядить кризис. Это предложение никогда не было принято. Возможность Индии унизить Пакистан представляла собой также и возможность Советского Союза унизить Китай. У Москвы были все мотивы повысить ставки. Пакистан был более слабой страной. Соединенные Штаты, которые могли бы уравновесить баланс, были не в состоянии помогать Пакистану из-за установленного ими самими эмбарго на поставки оружия, а также навеянного Вьетнамом страха любого участия в делах за границей и почти единодушного мнения в конгрессе и СМИ о том, что Индия может быть оправдана за любые действия, которые она могла бы предпринять. А Китай был временно парализован своими внутренними трудностями.

На протяжении всего октября Администрация Никсона подвергалась ураганному огню критики. 5 октября сенатский комитет по международным делам проголосовал за приостановку всей экономической и военной помощи США Пакистану. Многие сенаторы требовали еще более жестких мер. Этот подход был обобщен в передовой статье 22 октября в «Вашингтон пост»:

«Американская позиция остается позорной. На днях Государственный департамент выдал слабый призыв к сдержанности с обеих сторон. Это был призыв, который выглядит карикатурным в силу двух фактов, когда одна сторона, Пакистан, почти полностью ответственна за угрозу миру, а Соединенные Штаты являются сторонником – в деле поставки оружия, иных поставок, оказания политической поддержки и т. п. – этой стороны. Фактически опасность миру на субконтиненте не основана на традиционных разногласиях между Индией и Пакистаном, а упирается в политику Пакистана экспортирования своих внутренних политических проблем – в виде беженцев – в Индию. Американского лидерства в предоставлении помощи беженцам просто недостаточно. Оно должно сопровождаться жесткими политическими усилиями, направленными на то, чтобы Пакистан прекратил преследовать свой собственный народ».

То, что Пакистан должен быть обвинен за организацию кризиса, было бесспорно. Но к октябрю главной проблемой был вопрос о том, как исправить изначальную ошибку и избежать войны с последствиями, намного выходящими за рамки субконтинента. Советская цель в свете нашей инициативы по Китаю состояла в том, чтобы унизить Пекин и продемонстрировать тщетность усилий Пакистана по поиску опоры или в Китае, или в Соединенных Штатах в качестве союзников. Более того, если бы Индия стала действовать по такой тактике, это вполне могло бы распространиться на Ближний Восток, где Египет, который тоже имел договор о дружбе с Москвой, угрожал в так называемый год принятия решения урегулировать свои жалобы путем войны. Я считал, что открываются зловещие перспективы для Ближнего Востока, когда Советы могли бы указать на Южную Азию как свидетельство эффективности войны и слабость Соединенных Штатов.

7 октября я созвал заседание ВГСД в ситуационной комнате Белого дома с целью обдумать, что можно предпринять для того, чтобы остановить скатывание к войне. Возникла рефлекторная озабоченность в связи с возможностью китайского вмешательства; кое-кто из участников предложил сделать формальное предупреждение Пекину, которое имело бы в качестве единственного практического результата устранение еще одного из сдерживающих Индию элементов. Однако встреча завершилась довольно миролюбиво. Госдеп предложил, чтобы мы попросили как Индию, так и Пакистан отвести свои вооруженные силы от границ; к Москве и Тегерану обратились бы за поддержкой этой идеи. Обеим странам вновь было бы дано ясно понять, что война приведет к прекращению американской помощи. Пакистану была бы выражена поддержка в случае начала диалога с избранными бенгальскими руководителями – не очень-то тонкий намек на необходимость пересмотра его подхода к Муджибу. Госдеповский план был одобрен.

Если смотреть с точки зрения ретроспективы, то становится очевидным, что мы слишком переоценили влияние на Индию угрозы прекращения помощи. В силу сложности принятия решений и влияния того, что уже продано и находится в пути, прекращение помощи никогда не бывает таким уж хирургически точным. Индия подсчитала, – как и оказалось, правильно, – что могла бы опираться на то, что будет идти по инерции вплоть до прекращения, пока новая перемена политического климата не даст возможность возобновить такую помощь.

Наш первый заход был сделан в отношении Яхья Хана, результаты были обнадеживающие. 11 октября он принял наше предложение о взаимном отводе войск с границ. Теперь он выдал нам график политического урегулирования. Он созовет новую национальную ассамблею до конца года и вынесет на нее конституцию. Вскоре после созыва национальной ассамблеи он передаст власть гражданскому правительству. Провинциальные ассамблеи соберутся как в Западном, так и в Восточном Пакистане. Восточный Пакистан будет иметь большинство в гражданском национальном правительстве (фактически гарантирующее исход, сравнимый с бенгальскими чаяниями). Он вновь пообещал, что смертный приговор Муджибу не будет исполнен; гражданское правительство сможет решить его будущее в течение трех месяцев. 16 октября наш поверенный в делах в Исламабаде встретился с Бхутто, который согласился с тем, что ведущие позиции в новом правительстве должны отойти Восточному Пакистану. Муджиб мог бы играть активную роль. Теперь почти не оставалось сомнений в том, что Восточный Пакистан был бы в состоянии решать свое будущее после ухода Яхья Хана.

Результаты в Индии были менее благоприятными. 12 октября посол Китинг встретился со Сваранг Сингхом и получил знакомый перечень индийских жалоб. Соединенные Штаты не используют свое влияние на Исламабад в достаточной мере; усилия по началу диалога с бангладешскими представителями в изгнании стали некоей отговоркой, чтобы обойти Муджиба. Взаимный отвод войск, как указал министр иностранных дел, неприемлем, но односторонний пакистанский уход с границ был бы полезным, и Индия могла бы пересмотреть свой подход, если бы пакистанцы на самом деле ушли. Сингх не объяснил, как Пакистан мог отвести войска, в то время как индийская армия скопилась на его границах и давала возможность проникновения тысяч партизан.

Узнав об этих отказах, Никсон дал указание Хэйгу 19 октября «сделать еще один заход в отношении индийцев». Еще до исполнения этого указания индийский министр обороны в очередной раз отверг взаимный отвод войск, на этот раз 20 октября на встрече с Мори Уильямсом. Нет никакой опасности, как зловеще добавил индиец, случайного столкновения.

18 октября посол Бим в Москве представил Громыко наше предложение о взаимном выводе войск. Это было подкреплено предупреждением, сделанным Хэйгом Добрынину, о необходимости поддержать озабоченность Никсона. 23 октября мы получили советский ответ. Он был идентичен ответу Дели. Единственным эффективным способом избежать войны было немедленное освобождение Муджиба и «скорейшее политическое урегулирование в Восточном Пакистане». Взаимные отводы войск полагались полезными только в контексте «комплекса (других) мер». Несомненно, Москва не собиралась сотрудничать в достижении сдержанности.

Угроза войны тем временем приобретала собственный импульс. 18 октября индийская армия и флот были приведены в состояние самой повышенной боеготовности. Столкновения на востоке нарастали. 1 ноября индийская армия предприняла важное действие для того, чтобы заставить замолчать пакистанские артиллерийские батареи, которые, как они утверждали, обстреляли индийскую территорию. (Учитывая то, что пакистанские войска на востоке числом были менее примерно один к пяти и вынуждены были вести партизанскую войну, причин начинать враждебные действия было не так уж много.) 6 ноября после переговоров между Никсоном и Ганди мы узнали, что небольшие подразделения регулярной индийской армии начали переходить границу Восточного Пакистана уже 30 октября. 1 ноября начались поставки по воздуху советского военного снаряжения в Индию. Советский заместитель министра иностранных дел Николай Павлович Фирюбин посетил Дели в конце октября; пресса в Индии сообщала, что он настаивал на сдержанности. Ему, предположительно, помогал в этом последовавший вскоре с визитом маршал Павел Степанович Кутахов, заместитель министра обороны и главнокомандующий советскими военно-воздушными силами.

Мы сделали еще одно усилие по снижению напряженности до прибытия г-жи Ганди в Вашингтон. Посол Фарлэнд получил указание предложить, чтобы Пакистан рассмотрел, в конечном счете, вариант одностороннего отвода войск от границ, и побудить Яхья Хана пойти на самую крайность в проявлении гибкости в осуществлении политических перемен. 2 ноября Фарлэнд передал Яхья Хану письмо от Никсона, которое содержало довольно прозрачные намеки:

«Я знаю о том большом внимании, которое Вы уделяете привлечению в максимальной степени участия в политической жизни избранных представителей народа Восточного Пакистана. Я также считаю, что Вы согласны с тем, что этот процесс имеет огромное значение для восстановления тех условий в восточном крыле Вашей страны, что покончат с потоком беженцев в Индию и приведут к достижению политического урегулирования среди всего народа Пакистана».

К нашему удивлению, Яхья Хан согласился на односторонний отвод войск. На следующий день его посол в Вашингтоне повторил предложение на встрече со мной, при том условии, что г-жа Ганди согласится вывести индийские войска «вскоре после этого». Яхья принял далее тот факт, что о полном осушении трубы военных поставок в Пакистан могло бы быть объявлено в связи с ее визитом – унизительная уступка, которую он сделал вполне благосклонно. Яхья Хан был готов, в итоге, провести обсуждения с некоторыми руководителями «Авами лиг» или некоторыми бангладешскими лидерами в Индии, не обвиненными в крупных преступлениях, и он сказал, что рассмотрел бы идею встречи с кем-нибудь, назначенным Муджибом. Если мы хотели идти дальше, нам следовало бы подождать прихода гражданского правительства, – на то время менее двух месяцев, по графику Яхья Хана. 3 ноября Бхутто сказал Фарлэнду, что переговоры с бангладешскими представителями, – включая Муджиба, – имели большое значение; через два месяца Бхутто, вполне возможно, станет руководителем, если не главой, нового гражданского правительства в Пакистане.

Таков был контекст, без всякого сомнения, двух самых неудачных встреч, которые когда-либо состоялись у Никсона с иностранными руководителями, – его беседы 4 и 5 ноября с премьер-министром Индирой Ганди. Дело было не в том, что участники были настроены воинственно, или что взяли невежливый тон. На самом деле они старательно придерживались условностей, приличествующих таким встречам. Главы правительств редко открыто выражают свои разногласия. Они совершенно не хотят закреплять тупик, из которого у них нет намерения выбраться, – это было бы равнозначно признанию либо отсутствия опыта ведения переговоров, либо нерешительного поведения. Неспособность глав правительств прийти к единству мнений имеет тенденцию найти свое отражение в монологах, которые не имеют отношения к тому, что было сказано противоположной стороной и в многозначительных паузах молчания, во время которых обе стороны, несомненно, обдумывают политические последствия складывающегося тупика. Или еще так, – как это случилось во время переговоров между Никсоном и Ганди, – ключевой вопрос и вовсе был отложен.

Президент и премьер-министр сидели в двух креслах с подголовниками по обе стороны от камина в Овальном кабинете, далее расположились глава секретариата кабинета министров П. Н. Хаксар и я на диванах, стоящих рядом с каждым креслом. После того как фотокорреспонденты сделали спешно свои снимки и были выдворены из кабинета, г-жа Ганди начала с высказывания своего восхищения по поводу того, как Никсон решал дела с Вьетнамом, и с китайской инициативой с видом профессора, расхваливающего слегка отстающего студента. Ее похвала утратила какую-то часть лоска, когда она самодовольно выразила удовлетворение тем, что с Китаем Никсон сделал то, что Индия рекомендовала в течение последнего десятилетия. Никсон реагировал с вежливостью пьяного человека, что говорило тем, кто знал его, что его возмущение и обида находятся под контролем только благодаря его нежеланию втягиваться в прямые разногласия.

Никсон не обратил внимания на снисходительную манеру г-жи Ганди. После ее ухода он стал издеваться над ее морализаторством, которое считал тем более раздражающим, что, как он подозревал, в достижении своих целей она фактически испытывает даже еще меньше угрызений совести, чем он. Он считал ее в действительности хладнокровным проводником силовой политики. 11 августа Никсон признался на заседании старшей группы анализа, что на месте г-жи Ганди он, наверное, проводил бы аналогичный курс. Но он не был на ее месте – и в силу этого пытался выиграть время. Он, как и я, хотел избежать столкновения, потому что знал, что война, какой бы она ни была, поставит под угрозу наш геополитический план, и мы оба пришли к выводу о неизбежности автономии Восточного Пакистана, но, может быть, через несколько более длинный отрезок времени, чем предполагала Индия. (Фактически Индия никогда не предлагала конкретный график, постоянно намекая, что вчера уже было поздно.)

Г-жа Ганди, которая была настолько важной, насколько и снисходительной, не питала иллюзий по поводу того, на что был способен Никсон. Она сталкивалась со своими противоречивыми видами прессинга. Ее парламент, через две недели начинающий очередную сессию, жаждал крови. Хотя она сама внесла немало в атмосферу кризиса, к этому времени он приобрел уже собственный стартовый момент, который, если она не овладеет им, мог бы подмять ее саму. Неприязнь к Никсону, выраженная в ледяной формальности ее манер, была, вероятно, осложнена нелегким признанием того, что этот человек, которого все ее воспитание вынуждало презирать, воспринимал международные отношения в манере, неприятно близкой к ее собственной. Это не означало, что она лицемерила, как считал Никсон. Это предполагало, что она осознавала пропасть, существовавшую между ее действиями и ее ценностями. Скорее, для нее ее интерес и ее ценности были неразделимы.

Мое собственное мнение о г-же Ганди было схоже с мнением Никсона, главное отличие состояло в том, что я не воспринимал ее снисходительность по отношению лично к самому себе. Позже Никсон и я были обвинены в предвзятом отношении к Индии. Это было полным недоразумением; серьезная политика должна опираться на анализ, а не на чувства. Надо признать, что, как и предполагал, я не нашел в индийской истории или индийском поведении в отношении собственного народа или соседей уникального чувства моральной ответственности. На мой взгляд, Индия выжила в своей бурной и неспокойной истории благодаря необычной тонкой чувствительности в понимании, а затем и манипулировании психологией иностранцев. Мне эти нравственные притязания индийских руководителей представлялись отлично приспособленными к использованию комплексов вины либерального, немного социалистического Запада. Они были непременным оружием движений за независимость, которые были слабыми в физическом смысле и которые использовали этические категории колониальной державы для того, чтобы парализовать ее. Они были бесценны для новой страны, стремящейся отстаивать международную роль, которую она никогда бы не смогла установить одной только силой.

Г-жа Ганди была сильной личностью, которая непреклонно блюла национальный интерес Индии с присущей ей целенаправленностью и ловкостью. Я уважал ее мощь, даже когда ее действия вредили нашему национальному интересу, но не мог согласиться с индийскими заявлениями о том, что мы можем «потерять» дружбу со стороны Индии навсегда, если не станем поддерживать ее гегемонистские устремления на субконтиненте. Я был уверен в том, что, какими бы ни были сиюминутные страсти, мы не смогли бы никогда «потерять» навсегда Индию, как мы не могли и навсегда «завоевать» ее на свою сторону. По-моему, меньше всего г-жа Ганди стала бы соблюдать наши интересы, действуя против нас. Она ни за что не отказалась бы от неприсоединения, от которого зависели все ее переговорные позиции, включая, по крайней мере, появление возможности двигаться в сторону Соединенных Штатов. Когда она считала, что того требуют интересы Индии, г-жа Ганди сотрудничала с нами, не проявляя никаких сантиментов, как она сейчас добивалась расчленения Пакистана. Она восстановила бы наши напряженные отношения весьма быстро сразу после прекращения непосредственной ссоры. Как ни парадоксально, но чем больше была напряженность, тем больше у нее было стимулов восстановить, по крайней мере, видимость нормальных отношений. Так оно и случилось.

Но в ноябре 1971 года отношения по-прежнему продолжали ухудшаться. Все причины, которые заставляли Никсона тянуть время, вели к тому, чтобы г-жа Ганди форсировала события. Неизбежное появление Бангладеш, – что мы считали аксиомой, – ставило Индию перед болезненными долгосрочными проблемами. Прежде всего, в силу того, что Бангладеш была, по сути, Восточной Бенгалией, отделенной только по религии от самого беспокойного и самого сепаратистски настроенного штата Индии – Западной Бенгалии. У них были общими язык, традиции, культура и, что важнее всего, непостоянный национальный характер. Станет ли Бангладеш националистическим или радикальным государством, оно со временем усугубило бы центробежные тенденции Индии. Мог бы быть создан прецедент образования других мусульманских государств, вырезанных на этот раз из Индии. Как только оно становилось бы независимым, его мусульманское наследие, в конечном счете, могло бы привести к сближению с Пакистаном. Все это диктовало лишенным сантиментов творцам политики в Дели, что его рождение должно сопровождаться мощной демонстрацией индийского превосходства на субконтиненте.

Нарастающие уступки со стороны Яхья Хана осложняли проблему г-жи Ганди. Если бы она была уверена в неискренности Яхья Хана, в том, что не будет никакого гражданского правительства, что Муджиб не будет освобожден, что Восточный Пакистан не станет вначале автономией, а затем независимым через несколько месяцев, она все разыграла бы как по нотам и использовала бы провал нашей программы в качестве предлога для столкновения. Как раз почти стопроцентная точность благоприятного исхода придавала срочность ее действиям. Гражданское правительство могло бы вывести Пакистан из изоляции. Переговоры между представителями Бангладеш и Пакистана ограничили бы, если не совсем прекратили, способность Индии ускорять события. Индия должна начать действовать до того, как события пойдут по такому сценарию. Г-жа Ганди собиралась воевать не потому, что она была убеждена в нашем поражении, а потому, что она опасалась нашего успеха.

Разговор между Никсоном и Ганди, таким образом, превратился в классический диалог глухих. Оба руководителя не смогли услышать друг друга не потому, что они не понимали друг друга, а потому, что они слишком хорошо понимали друг друга. Никсон подчеркнул свою убежденность в том, что в результате неизбежно будет автономия Восточного Пакистана, ведущая к его независимости. Мы просили только одного: график, который не обрушил бы единство Западного Пакистана, чье правительство было уже в процессе передачи в руки гражданских. Никсон перечислил все то, чего удалось добиться Соединенным Штатам путем убеждения: предотвращение голода в Восточном Пакистане, интернационализация оказания помощи беженцам, назначение гражданского губернатора в Восточном Пакистане, объявление амнистии, обещание не казнить Муджиба, согласие на односторонний вывод пакистанских войск из района границы и, что очень важно, готовность Яхья Хана вести переговоры с некоторыми бенгальскими лидерами. Война в таких обстоятельствах просто не будет понята Соединенными Штатами и не будет принята в качестве решения проблем, серьезность которых мы не отрицаем.

Г-жа Ганди выслушала то, что фактически было одним из лучших выступлений Никсона, с равнодушным безразличием. Она не поддержала ни один из упомянутых им пунктов, хотя некоторые из них – такие как предложение Пакистана об одностороннем выводе и готовность Яхья Хана вести переговоры с бангладешскими руководителями – она лично слышала в первый раз. Уступки Пакистана не представляли для нее никакого существенного интереса. Ее действительной манией был сам по себе характер сути Пакистана, а не несправедливости, совершавшиеся в некоторых частях той измученной страны. Игнорируя вопросы, вызвавшие кризис, она преподала урок истории Пакистана. Она отрицала, что выступала против его существования, но ее анализ мало помогал тому, чтобы опровергнуть такое мнение. Как она утверждала, ее отец был обвинен за то, что признал разделение страны. И, по ее мнению, доля правды была в часто предъявляемом обвинении, что Индия была создана руководителями национального движения за независимость, в то время как Пакистан был сформирован сотрудничавшими с британцами коллаборационистами, которые, как только стали «независимыми», отправили в тюрьму подлинных борцов за независимость. Пакистан был непрочной структурой, держащейся вместе на ненависти к Индии, которая подвергалась ударам со стороны каждого нового поколения пакистанских лидеров. Условия в Восточном Пакистане отражали тенденции, применимые ко всему Пакистану. Ни Белуджистан, ни Северо-Западная пограничная провинция по-хорошему не принадлежали Пакистану; они также хотели и имели все основания на бо́льшую автономию; они никогда не должны были быть частью изначального урегулирования.

Вряд ли можно было рассчитывать, что этот исторический урок снимет обеспокоенность в связи с индийскими намерениями. В лучшем случае он не имел отношения ко всем этим вопросам, а в худшем был угрозой единству даже Западного Пакистана. Г-жа Ганди так настойчиво подчеркивала присущие со времени основания дефекты Пакистана, тем самым давая понять, что ограничение ее требований отделением Восточного Пакистана равнозначно индийской сдержанности; продолжающееся существование Западного Пакистана отражало индийскую терпеливость. Она отнеслась к уступкам Яхья Хана 2 ноября как к не имеющим никакого значения. Она не выступила против одностороннего вывода войск Пакистаном, но отказалась сказать, последует ли Индия этому примеру, пообещав официальный ответ на следующий день. Никсон заверил премьер-министра в том, что она может рассчитывать на то, что мы используем все наши усилия для того, чтобы смягчить этот кризис, включая поддержку скорейшего политического урегулирования. Но стальная леди отложила все такого рода дискуссии на следующую встречу.

После обеда я вновь затронул уступки Яхья Хана в беседе с ее секретарем Хаксаром. Я заверил его в том, что мы будем подталкивать гражданское правительство, которое должно быть в скором времени сформировано, в направлении бенгальского самоопределения. Я предвидел наступление автономии в Восточном Пакистане к марту, а независимости вскоре после этого. Я предложил, чтобы мы работали вместе по согласованному графику. Хаксар не проявил никакого интереса.

Беседа между Никсоном и г-жой Ганди на следующий день подтвердила несбыточность мечтаний об американо-индийских отношениях. Г-жа Ганди вообще не упомянула ни разу Пакистан. Вся встреча была посвящена обзору положения в мире, при котором г-жа Ганди задавала острые вопросы относительно нашей внешней политики в разных районах мира, как будто субконтинент был единственным уголком мира и стабильности на земном шаре. Она раздавала нам высокие баллы повсюду, кроме того региона. Никсон, со своей стороны, был вполне готов проигнорировать тему предыдущего дня, частично по той причине, что страшно не любил неприятные сцены, а частично потому, что правильно решил, что это был способ г-жи Ганди отклонить разные варианты, предложенные нами. Это было классической демонстрацией того, почему главы правительств не должны вести переговоры по спорным вопросам. В силу того, что тупики, в которые они заходили, были непреодолимыми, а их стремление избегать точности усугубляло дело. Таким образом, визит г-жи Ганди закончился без прогресса ни по одному нерешенному вопросу или даже по образу действий, при помощи которого можно было бы его добиваться.

К 10 ноября новости о проникновении индийских войск в Восточный Пакистан – согласно одному подтвержденному сообщению, два батальона – больше нельзя было игнорировать, имелся риск пакистанских ответных мер. Сиско вызвал и пакистанского, и индийского послов и потребовал проявления максимальной сдержанности. Новый пакистанский посол Н. А. М. Раза пообещал, что его правительство будет избегать всяких провокационных действий. Джха отрицал какое бы то ни было индийское участие в этом; мы не могли опровергнуть эту ложь, не раскрыв наш разведывательный источник. В первой половине ноября мы получили сообщения о том, что некоторые индийские официальные лица высказывались относительно возможности войны еще до конца месяца. Они ошиблись всего на одну неделю.

Я созвал встречу ВГСД 12 ноября. Государственный департамент предложил надавить на Яхья Хана, чтобы он выступил с другой политической программой-максимум как способом «помощи (ему) выбраться из затруднения, не прибегая к войне», как отметил один из представителей Госдепа. К сожалению, единственными уступками, которые он еще не успел сделать, было немедленное освобождение Муджибура Рахмана и объявление независимости половины его страны – уступки, которые он считал унизительными, а посему предоставленными на усмотрение гражданского правительства, которое будет установлено в ближайшее время. Больше нечего было предложить, чтобы избежать безудержного втягивания Индии в конфликт. Единственным подходом, у которого был небольшой шанс сработать, стал бы угрожающий демарш по отношению к Дели; никто не хотел выдвигать это предложение. Я сказал моим коллегам вновь, что мы поддержали бы политическую эволюцию, но ни за что не стали бы поддерживать индийскую стратегию такого наращивания темпов действий, которого Западный Пакистан не смог бы пережить:

«Если г-жа Ганди хочет найти выход, мы должны попытаться предоставить ей этот выход. Но мы сломали себе хребет, стараясь спасти ее. И что она сделала в ответ? Она не приняла ни одного предложения, которые мы выдвигали. Она говорила дружеские слова о нашем президенте, но они никакого отношения не имели к тому, что он говорил. Она просто-напросто пыталась загнать нас в позицию главного злодея. Вопрос сейчас в том, как нам сдержать ее, предоставив ей две трети того, что она желает, и дав возможность использовать предоставленное в качестве основы для следующего шага?»

Время для взаимных обвинений, однако, прошло. Мы столкнулись с кризисом, имея всего несколько инструментов воздействия, помимо увещевания. И поэтому мы вернулись к телеграфному аппарату. Мы продолжили проверку Яхья Хана на гибкость в отношении Муджиба. Госдеп также послал свои депеши с рекомендациями относительно сдержанности. Индия даже не попыталась хоть как-то отреагировать. Она пожаловалась, что наши демарши ставили ее в один ряд с Пакистаном. Индийская дипломатия, получив большую часть уступок, которые она требовала, сосредоточилась на том, чтобы ее посол интересовался статусом одного условия, которое, как она знала, не могло быть выполнено в короткие сроки: освобождение Муджиба и признание его в качестве единственного представителя на переговорах с Пакистаном.

Я сделал свое дело на встрече с пакистанским министром иностранных дел Султаном Ханом, который находился с визитом в Вашингтоне 15 ноября. Этот приличный и способный человек провожал меня в Исламабаде в Пекин всего четыре месяца назад. А теперь я должен был требовать от него, как можно тактичнее, продемонстрировать максимальную гибкость в отношении Муджиба. Он ответил, что, по его мнению, нынешнее военное правительство достигло предела в своих уступках. Однако как только будет сформировано гражданское правительство, примерно через шесть недель, вопрос будет пересмотрен. Яхья Хан лично высказался примерно так же в беседе с послом Фарлэндом 18 ноября, подчеркнув, что его главной целью является выполнение его графика для установления гражданского правительства: «Если гражданское правительство затем захочет иметь дело с Бангладеш через Муджиба или иным образом, это будет делом гражданского правительства, и меня совершенно не будет касаться. Я достигну своей цели, передав власть обратно народу».

Я разговаривал дважды с Добрыниным – 15 и 18 ноября. В обоих случаях предупреждал, что продолжающиеся воздушные поставки советского оружия вносят дополнительные трения. Добрынин вежливо отвечал, что фактически Советский Союз рекомендует проявлять сдержанность. 19 ноября я обсуждал с Джха график, согласно которому полная автономия будет достигнута в Восточной Бенгалии к марту. Он просто не обратил на это внимания.

Перспективы сохранения мира уменьшаются, когда потенциальный агрессор видит победный приз в пределах досягаемости, имеет подавляющее превосходство на земле и воспринимает намеченную жертву изолированной, деморализованной и безоружной. 22 ноября развернулась первая стадия полномасштабной войны на субконтиненте, хотя прошла почти неделя, прежде чем Индия признала это, и все наши ведомства оказались готовыми столкнуться лицом к лицу с ее последствиями.

Война между Индией и Пакистаном

22 ноября я докладывал Никсону:

«Пакистанцы сегодня заявляют по радио, что Индия «без официального объявления войны развернула повсеместное наступление против Восточного Пакистана». …Индийцы называют эти сообщения «абсолютной ложью». …В настоящий момент у нас нет независимых свидетельств, но представляется очевидным, что произошел крупный инцидент».

Кризисы всегда начинаются как недоразумение, этот больше, чем все иные. Пакистанский посол не имел никакой информации; госсекретарь Роджерс, у которого, как и у меня, не было лучшего источника, мог только отмечать противоречивые сообщения. Никсон был полон стремления привести в исполнение свою угрозу, повторяемую с мая: прекратить оказание помощи Индии. Для того чтобы отвести от себя внутреннюю критику, он хотел объявить это как прекращение помощи обеим воюющим сторонам, будучи в курсе, что помощь Пакистану к тому времени уже иссякла. Я рекомендовал ему отложить принятие решения на время после проведения встречи ВГСД, созванной на вторую половину дня. Я скептически относился даже к объявлению прекращения помощи Пакистану, если бы оказалось, что Индия является агрессором. Такое решение было бы слишком цинично, в Пекине его могли бы неправильно понять. Никсон был за любой подход, который принес бы больше вреда Индии.

У меня не было сомнений в том, что мы сейчас являемся свидетелями начала индийско-пакистанской войны, и что начала ее Индия. Несмотря на популярные мифы, большие воинские подразделения не начинают боевые действия случайно; в действие их приводят чьи-то приказы. Никаким помутнением рассудка нельзя оправдать невероятность того факта, что 70 тысяч пакистанских солдат, уже втянутых в партизанскую войну, напали бы на 200-тысячные индийские войска, или что пакистанские военно-воздушные силы, состоящие из 12 самолетов в Восточном Пакистане, напали бы на 200 индийских самолетов, противостоящих им. Не было попыток даже хоть как-то соблюсти законность. У меня в мыслях не было никаких сомнений – и уж тем более у Никсона – в том, что Индия повышала свои требования постоянно и преднамеренно с тем, чтобы помешать урегулированию. Бесспорно, пакистанские репрессии в Восточной Бенгалии были зверскими и недальновидными. И миллионы беженцев оказали громадное воздействие на индийскую экономику. Но то, что привело к войне, по мнению Никсона и моему собственному, выходило за рамки проблемы беженцев. Причиной была решимость Индии использовать кризис для того, чтобы установить свое господство на субконтиненте.

Однако наша главная озабоченность не ограничивалась субконтинентом. Советский Союз мог бы одернуть Индию, но предпочел не делать этого. Он фактически активно поощрял войну, подписав Договор о дружбе, оказывая дипломатическую поддержку максималистским требованиям Индии, осуществляя военные поставки по воздуху и обещая ветировать неудобные резолюции в Совете Безопасности ООН. Советы поддержали использование Индией трудностей Пакистана частично для того, чтобы нанести удар по нашей системе союзов, и в еще большей степени продемонстрировать китайскую слабость. Поскольку имела место общая озабоченность относительно советской мощи, которая свела вместе Пекин и Вашингтон; демонстрация американской незначительности серьезно осложнила бы непрочные новые отношения с Китаем. Если бы мы последовали советам наших критиков, – масштабный отход от Пакистана и конфронтация с ним в момент его отчаянного положения, – мы бы точно действовали так, как положено в рамках американо-советского кондоминиума, которого так боялся Пекин. Это почти со стопроцентной вероятностью уничтожило бы нашу китайскую инициативу. Я слышал периодические комментарии на наших межведомственных встречах, имеющих в виду, что мы были одержимы сохранением возможности поездки в Китай. Но, как я сказал Никсону, «эти люди не понимают, что без китайской поездки у нас не было бы московской поездки».

Но мы не отстаивали только некие абстрактные принципы международного поведения. Жертва нападения была союзником, – как бы многие не хотели этого признавать, – которому мы дали несколько очевидных обещаний относительно конкретно данных обстоятельств, ясные договорные обязательства, подкрепленные другими положениями, датируемыми еще 1959 годом. Можно было бы оспорить целесообразность этих положений (и многие представители нашего управленческого аппарата очень бы хотели забыть о них настолько, что когда-то было практически невозможно даже для Белого дома заполучить копии переписки 1962 года), но мы не могли их игнорировать. Поступив таким образом, мы привели бы в уныние таких союзников, как Иран и Турция, симпатизировавших Пакистану, имевших аналогичные обязательства от нас и наблюдавших за нашей реакцией как символом американской последовательности в случае потенциального кризиса, который затронул бы их самих. Таким образом, на кону были очень высокие ставки. 5 декабря я сказал Никсону, что индийско-пакистанский конфликт превратится в репетицию ситуации на Ближнем Востоке весной. Я то же самое высказал Джону Конналли[21] до и после встречи СНБ 6 декабря.

Вопрос о «спасении» Восточного Пакистана не стоял. Как Никсон, так и я в течение ряда месяцев признавали, что его независимость неизбежна. Но война совершенно не нужна для ее достижения. Мы стремились сохранить Западный Пакистан как независимое государство, поскольку считали, что подлинной целью Индии было добиться его развала. Мы старались помешать демонстрации того, что советское оружие и дипломатическая поддержка являются непременно решающими факторами в кризисных ситуациях. 4 декабря я сказал Никсону, что именно из-за нашего ухода из Вьетнама мы не можем позволить создать впечатление, что все вопросы могут быть разрешены грубой силой. Хотя сейчас уже было слишком поздно предотвратить войну, у нас все еще имелась возможность – посредством силы нашей реакции – заставить Советы притормозить перед тем, как они пойдут на другую авантюру где-либо еще. Как я сказал Никсону 5 декабря, нам следует продемонстрировать значительную угрозу, чтобы отбить охоту советских друзей совершать подобные шаги в других регионах, особенно на Ближнем Востоке. И если будем действовать достаточно смело, мы могли бы остановить индийское нападение еще до того, как оно поглотит и разрушит Западный Пакистан.

Было практически невозможно осуществить эту стратегию, потому что наши министерства и ведомства исходили из различных предположений. Они боялись вызвать противодействие со стороны Индии. Они видели, что Пакистан непременно проиграет войну, они знали, что наша линия не популярна в конгрессе и в средствах массовой информации. И Никсон, хотя и понимал стратегические ставки, не мог заставить себя установить дисциплину, требуемую при осуществлении оперативных деталей.

Дипломатическая служба представляет собой отличный инструмент, высококвалифицированный, преданный и способный. Когда я был государственным секретарем, то всегда восхищался ею как учреждением, уважал ее сотрудников и установил дружественные отношения со многими из них. Но требуется сильное руководство для того, чтобы установить единство местнических озабоченностей различных бюро, которые весьма чутко реагируют на повседневный прессинг. Это особенно характерно в тех случаях, когда политика, которую надо проводить, не популярна или вступает в противоречие с долго сохранявшимися пристрастиями. Это чувство направленности должен обеспечивать седьмой этаж – кабинет государственного секретаря и службы его ближайшего окружения. К сожалению, – не к чести ни одного из нас, – мои отношения с Роджерсом ухудшились до такой степени, что обострили наши политические расхождения и поставили под угрозу единство политической линии. Роджерс, как правило, выступал против моих рекомендаций просто на основании утверждения своих прерогатив. Я пытался обходить его по мере возможности. (Что было раньше, пусть устанавливают историки.) Роджерс был убежден в том, что наш курс ошибочен и что Никсон выбрал его только из-за моего вредного влияния. Я полагал, что Роджерс не понимал геополитических интересов. Результатом этого был бюрократический тупик, в котором действовали представители Белого дома и Государственного департамента в отношении друг друга как соперничающие суверенные образования, а не как члены одной команды, а президент пытался добиваться своего косвенным путем, что осложняло внутреннее напряжение нашего правительства.

На первом заседании ВГСД после начала войны, 22 ноября, Государственный департамент утверждал, что у нас недостаточно фактов для принятия решения. Он рекомендовал надавить на Пакистан с тем, чтобы тот продолжал делать политические уступки. Хотя война явилась очевидным нарушением Устава ООН, Госдеп занимал двойственную позицию относительно обращения в ООН. Будучи решительно настроенным против столкновения с Индией, он считал полезным обратиться в ООН не с тем, чтобы сослаться на положения Устава против вооруженного нападения, а только для того, чтобы умыть руки со всем этим делом. Я спросил, – боюсь, что очень нетерпеливо, – каков смысл в поощрении Индии за ее агрессию, требуя новых уступок от Пакистана. Разве не разумно просить Индию подождать четыре недели, чтобы посмотреть, что выйдет из перехода к гражданской власти? В том, что касается обращения в ООН, я попросил Госдеп подготовить сценарий на случай обращения на следующий день. В тот самый вечер президент прислал мне указание подготовить сильные телеграммы с предупреждением против войны и направить их в Дели, Москву и Исламабад. Никсон хотел предупредить Москву о недопустимости ее поставок оружия Индии.

Военный исход становился очевидным. Пакистан сообщил нам, что две индийские бригады действуют в пределах Восточного Пакистана. 23 ноября Никсон получил письмо от Яхья Хана, описывающее индийские военные диспозиции как фактически петлю вокруг правительственных войск в Восточном Пакистане, которая сжималась посредством больших неспровоцированных ударов. Заверяя Никсона в своем желании избежать войны даже на такой поздней стадии, Яхья Хан обратился за «личной инициативой на данный момент» со стороны Никсона, которая «могла все еще оказаться решающей в предотвращении катастрофы».

В тот же самый день – 23 ноября – мы получили письмо от г-жи Ганди, датированное по непонятным причинам 18 ноября. Г-жа Ганди, как будто говоря с партнером по совместному предприятию, дала себе высокие оценки за сдержанность, которую приписала вере в то, что справедливость восторжествует, и которая «сохранялась, благодаря дискуссиям, состоявшимися с Вами». В то время как индийские подразделения передвигались по территории соседней страны, г-жа Ганди советовала не созывать Совет Безопасности ООН, утверждая, что «такой шаг помешает продвижению решений, которые мы совместно ищем». Это была интересная доктрина международного права, когда обращение за помощью к Организации Объединенных Наций могло бы помешать решению военного конфликта. И вкладываемый подтекст, суть которого сводилась к тому, что теперь, когда Индия атаковала соседа, мы ищем «совместные решения», мало что сделал, чтобы смягчить гнев президента. Г-жа Ганди призвала Никсона использовать его «огромную смелость», чтобы содействовать выработке решения, и выразила надежду на дальнейшее улучшение отношений между Соединенными Штатами и Индией. Она не соблаговолила разъяснить, к какого рода решениям она стремится, или в чем должно состоять дальнейшее улучшение отношений между Индией и Соединенными Штатами. Но было ясно, что она не хочет приглашения в ООН для защиты и оправдания политики Индии перед мировым сообществом.

Заседание вашингтонской группы специальных действий 23 ноября не пролило свет на то, в каком направлении американское влияние, – которое теперь требовали обе стороны, – должно быть оказано. Государственный департамент не возражал против телеграмм в Москву и Исламабад с требованием соблюдать сдержанность (в последнем случае никто не считал странным просить жертву военного нападения проявлять сдержанность). Но именно телеграмма в Дели вызвала массу хлопот. Заместитель государственного секретаря Ирвин рекомендовал отложить ее до получения нами «независимого» подтверждения индийского нападения. «Мы можем играть в эту шараду очень и очень долго», – ответил я.

Не был Госдеп готов прервать военную помощь Индии, как этого требовал Никсон. Его представители задавались вопросом, соответствует ли наше прекращение военной помощи тем усилиям, которые мы прилагаем для сдерживания г-жи Ганди, и высказывали сомнения в его эффективности. Это было совершенно противоположно тому, что утверждалось в течение нескольких месяцев, когда речь шла о Пакистане! И после нескольких месяцев демонстрации большой изобретательности в деле перекрытия поставок в Пакистан они оказались в полном недоумении по поводу того, как все это проделать в отношении Индии, ссылаясь на трудности выявления оборудования, на которое уже были выданы лицензии. Кроме того, оказалось, что прекращение экономической помощи обеим сторонам нанесет по Пакистану больший удар, чем по Индии. Я отметил то, что должно было бы представляться самоочевидым: не имеет смысла воздерживаться от прекращения поставок военного оборудования нападающей стране, если мы это уже сделали в отношении жертвы нападения.

23 ноября стал также днем моей первой секретной встречи с китайцами в Нью-Йорке. Хуан Хуа был теперь постоянным представителем Китайской Народной Республики в Организации Объединенных Наций. Пекин согласился с тем, что мы можем использовать Хуан Хуа в Нью-Йорке в качестве контакта по вопросам ООН или для срочных посланий; остальные наши дела должны были, как и раньше, проводиться через Париж. Я считал важным подробно информировать Пекин о наших шагах; как минимум, китайские руководители должны понять, что мы не вступили в сговор с Советским Союзом. Пекин должен был ценить нашу решимость оказать сопротивление экспансионизму, как, впрочем, и пределы наших практических возможностей в этом случае.

Я встретился с Хуан Хуа в секретном месте в Нью-Йорке в районе Восточных 30-х улиц города, в старой маленькой квартирке в особняке из бурого песчаника, которую ЦРУ использовало как место встреч. Соблюдалось одно требование – в доме отсутствовал привратник и было мало других жильцов. В противном случае мы бы были вынуждены испытывать судьбу, если бы слишком много любопытных ньюйоркцев могло видеть трех одетых во френчи в стиле Мао китайских дипломатов входящими в здание, а за ними шел бы Генри Киссинджер. (Позже мы перенесли наши встречи в такое же старое, но немного более престижное помещение в районе Восточных 70-х улиц.) На этот раз я мог всего лишь проинформировать вкратце Хуан Хуа о военной ситуации. Я показал ему проект резолюции, которую мы собирались внести в Совет Безопасности, если вопрос будет вынесен в СБ ООН, отметив, что мы еще не приняли окончательное решение. Хуан Хуа подчеркнул, что Китай поддержит Пакистан в Совете Безопасности, но последует примеру Пакистана в деле о вынесении этого вопроса в Совет.

24 ноября г-жа Ганди впервые признала, что индийские войска пересекли пакистанскую границу. Они это сделали только один раз, по ее словам, 21 ноября. И, как она проинформировала индийский парламент, индийские войска действовали в реализации своего права на самооборону. Будущие решения относительно пересечения границы будут предоставлены «человеку, находящемуся непосредственно на месте события», – группе командиров, желающих продемонстрировать свою доблесть.

В свете всех этих свидетельств на встрече ВГСД 24 ноября мы просто выжидали время, поскольку все ждали реакцию на наши демарши в Дели, Исламабаде и Москве. Я спросил представителей ведомств, имелись ли у них какие-то сомнения по поводу того, что регулярные войска вторглись в Восточный Пакистан. Большинство согласилось, но, – несмотря на признание г-жи Ганди, – представитель Государственного департамента по-прежнему рассматривал это доказательство как спорное. Предложенная оперативная рекомендация вновь заключалась в том, чтобы надавить на Пакистан с целью дальнейших политических уступок с его стороны. Если и был «крен» в правительстве США на этой стадии, то объективно он был в сторону Индии. Аппаратный паралич возымел свой практический эффект, накладываясь на тормозящие действия, которые осуществляла Индия на дипломатическом фронте.

В полдень 24 ноября Никсон встретился с Роджерсом и мною в Овальном кабинете. Каждый стоял на позициях, продемонстрированных во время заседания ВГСД, при этом Роджерс утверждал, что у нас нет подтверждений, достаточных для шага в Совете Безопасности. К сожалению, все безотлагательные вопросы носили технический характер – формулировки возможных резолюций ООН и способы достижения разной степени прекращения оказания помощи. Никсон терпеть не мог вникать в такого рода детали, их обсуждение заставляло его заметно нервничать. Сказать что-то поперек своему старому другу было ему не по нутру в любом случае. А посему встреча завершилась ничем, а после Никсон жаловался мне, что не знает, как вести себя со своим государственным секретарем; он носился с идеей заменить Роджерса Джоном Митчеллом, но в итоге так ничего и не сделал.

В результате каждый поступал по-своему. Государственный департамент обнародовал позицию через своего представителя, который на пресс-брифинге заявил, что у Соединенных Штатов нет доказательств обвинения Индии в агрессии. Когда пакистанский посол выразил протест госсекретарю, Роджерс подтвердил, что у нас «не было независимой информации, чтобы подтвердить или отрицать» индийское участие в вооруженном нападении. Роджерс объяснял, что Вашингтон не хочет оказаться в положении, когда надо было бы принимать чью-то сторону в отношении правдивости противоречащих друг другу сообщений. Разумеется, расположение линии сражения глубоко внутри пакистанской территории давало нам хорошую подсказку о том, кто, возможно, совершил нападение.

Из-за внутриаппаратных сражений серьезной реакции США три дня спустя так и не поступило. В предыдущих главах я отмечал, что кризисами можно управлять только в том случае, если пересилить их на ранней стадии. А как только они набирают темпы, обязательства сторон имеют тенденцию выхода из-под контроля. Жесткое предупреждение Индии в первый день, сопровождаемое вероятной угрозой прекращения помощи, примененное в жесткой форме, вполне возможно, заставило бы г-жу Ганди остановиться и задуматься, перед тем как идти на эскалацию действий. (Было бы, конечно, еще лучше сделать это еще до нападения.) Сомнения относительно того, кто на кого напал, были, по большей части, ложными. Партизанские силы не используют танки и самолеты на территории в несколько тысяч километров. Жалобные призывы к сдержанности только раскрывали наши колебания; они, вполне вероятно, подстегнули индийские военные действия вместо их сдерживания.

Опыт общения посла Китинга со Сваранг Сингхом на День благодарения 25 ноября продемонстрировал непримиримость Индии. В бурном ответе на нашу просьбу проявить сдержанность Сингх пожаловался на то, что не произошло никакого политического прогресса со времени визита г-жи Ганди. Он не сказал нам, как этого можно было бы добиться, поскольку его премьер-министр не соблаговолила отреагировать на наши предложения и сама не выходила на связь с нами вплоть до 23 ноября, то есть двумя сутками ранее. Он заметил, что, если Пакистан в одностороннем порядке выведет свои войска, то это создало бы совершенно иную ситуацию, однако отказался сказать нам, последует ли Индия этому примеру. Как сказал Сингх, именно Пакистан угрожает Индии, а совсем не наоборот. Когда Китинг сослался на присутствие индийских войск на пакистанской территории, Сингх безмятежно ответил, что это не соответствует известным ему фактам. Даже Китинг, который крепко поддерживал индийскую точку зрения, лоббировал ее в конгрессе и часто обрушивался с критикой в приватном порядке, как на Никсона, так и на меня, был вынужден признаться в недооценке того, что Сингх был «не совсем откровенным со мной по вопросу о наличии индийского военного персонала на пакистанской территории».

25 ноября же мы точно узнали, что г-жа Ганди сказала своим коллегам о том, что Индия продолжит свои нападения и усилит их. Ее командиры в этом преуспели так же, как и она сама. 26 ноября новые индийские наступления были совершены в районе Джессоре. Советский Союз заблокировал японскую попытку созвать заседание Совета Безопасности. Послу Биму было сказано, что Советский Союз поддержит прекращение военных действий только в случае нахождения политического решения, удовлетворяющего Индию. Никсон позвонил британскому премьер-министру, чтобы сказать ему о своем опасении, что индийские цели могут зайти дальше Восточного Пакистана. Он получил общее впечатление согласия, но также и ясное подтверждение того, что Великобритания останется в стороне от этого дела.

26 ноября Фарлэнду удалось увидеться с Яхья Ханом, который принял предложение Фарлэнда о том, что он запросит ООН направить наблюдателей на пакистанскую сторону границы. Он запросил бы ООН взять на себя обеспечение оказания помощи беженцам в Восточном Пакистане и рассмотрел бы возможность разрешить бенгальским оппозиционерам встретиться с все еще находящимся в заключении Муджибуром Рахманом. В Дели Китинг встретился с г-жой Ганди в связи с визитом сенаторов Фрэнка Черча и Уильяма Саксби. Ее позиция стала даже еще тверже. Она повторила свою жалобу на то, что отсутствует какой-то политический прогресс со времени ее беседы с Никсоном. Теперь, по ее словам, под вопросом больше не Восточный Пакистан, а национальная безопасность Индии перед лицом нестабильного соседства. Играя до конца роль миролюбивого, придерживающегося умеренных взглядов человека, оказавшегося под воздействием происходящего, г-жа Ганди сказала, что она едва могла сдержать огромнейшее внутреннее давление с требованием принятия более решительных мер, – хотя было не очень-то ясно, что еще могла Индия сделать для того, чтобы доставить беспокойство, навредить и вторгнуться к своему соседу. Природное чутье Никсона вновь требовало дать ответ г-же Ганди в виде прекращения помощи. Я попросил его подождать следующего индийского шага. Нам лучше будет прореагировать тогда, когда провокация будет носить однозначный характер, а факты будут неопровержимыми. Государственный департамент выступил с идеей направления президентского письма Яхья Хану, г-же Ганди и Косыгину, вновь требующего выводов войск, хотя без указания относительно наказания за отказ на нашу просьбу. Хотя президентские письма участились с такой скоростью, что стала девальвироваться их значимость, я согласился, потому что они не принесли бы вреда, но могли обеспечить платформу для более сильных действий в дальнейшем.

Письмо от президента г-же Ганди информировало ее о готовности Яхья Хана разрешить наблюдателям от ООН нахождение на пакистанской стороне границы и напомнило ей о позиции Пакистана, предлагавшего односторонний отвод войск. Отметив ее признание о том, что индийские войска были задействованы на пакистанской территории, письмо подчеркивало, что «американский народ не поймет, если индийские действия приведут к крупномасштабным военным действиям».

Послание Косыгину вновь призывало Советы к сотрудничеству в продвижении мирного урегулирования кризиса и настоятельно побуждало Советский Союз заставить Дели вывести войска. Это было бесполезным жестом. Советское определение приемлемого решения совпадало с индийским.

Письмо Яхья Хану старалось убедить его не совершать попыток ослабить давление на осажденный Восточный Пакистан нападением на Индию из Западного Пакистана, где располагалась основная часть пакистанской армии. Даже хотя такой шаг был бы обречен на крах, отчаянные руководители могли бы посчитать это делом своей чести. Мы были озабочены тем, что пакистанский удар с запада просто дал бы окончательный предлог для Индии завершить расчленение всего Пакистана. Письмо Никсона перечисляло различные бесполезные попытки заставить Индию проявлять сдержанность; тем не менее, в нем президент выступал против экспансии войны. Яхья Хан принял Фарлэнда 27 ноября. Он был в отчаянии и готов к сотрудничеству, хотел просить Организацию Объединенных Наций немедленно направить наблюдателей на пакистанскую сторону границы для того, чтобы подтвердить оборонительные намерения Пакистана. Он предложил позволить Фарлэнду встретиться с адвокатом Муджиба. (Позже по мере эскалации войны Яхья Хан отозвал свое предложение.) И подтвердил свою готовность к контактам с членами провинциального бангладешского правительства в Калькутте, и «они не посчитают меня неотзывчивым».

Побеждающая сторона в войне редко готова идти на переговоры. Чем дольше длится битва, тем сильнее ее переговорные позиции. Единственным сдерживающим элементом является страх того, что, если она переусердствует, это вызовет внешние силы, которые могут лишить ее плодов победы. Г-жа Ганди в конце ноября оказалась на гребне успеха, и действия со стороны как Соединенных Штатов, так и Китая не давали ей серьезных причин для беспокойства. Администрацию Никсона склоняли к оказанию влияния на Пакистан. Китай в конце своей «культурной революции» оказался в военном плане совершенно не готов, и только что пережил внутренний кризис, затрагивающий лояльность своих военных.

Тем временем представитель Государственного департамента проявился с комментарием о том, как трудно его коллегам следовать стратегии Белого дома или разорвать сентиментальную привязанность к Индии, которой три десятка лет. Бывший посол США в Пакистане Бенджамин Хилборн Оелерт-младший написал письмо в «Нью-Йорк таймс», опубликованное 3 ноября, суть которого сводилась к тому, что Соединенные Штаты имеют обязательства прийти на помощь Пакистану «даже нашим оружием и людьми, если он будет атакован какой-либо другой страной». Представитель Государственного департамента ответил на вопрос 26 ноября, что отсутствуют такие секретные обязательства, обязывающие Соединенные Штаты прийти на помощь Пакистану. Если акцент сделать на фразе «оружием и людьми» и если находчивому адвокату будет позволено определить значение «обязывающие», то это заявление было очень близко к истине. Но это оказался неверный сигнал, если бы мы вообще хотели сдержать индийское нападение на союзную страну.

Г-жа Ганди была вне зоны доступа и не могла получить письмо президента. Она решила посетить свои войска недалеко от границы. Она отругала сверхдержавы (имея в виду Соединенные Штаты) за наглость жаловаться «на то, что мы предпринимаем шаги в защиту наших границ». Это выступление едва ли могло обратить мысли военных начальников, у которых теперь была свобода действия для пересечения границы, в направлении мира. В тот же самый день индийский министр обороны Джагдживан Рам сообщил ликующей толпе на политическом митинге в Калькутте, что индийские войска получили приказ продвинуться в глубь Пакистана и «заставить замолчать» пакистанскую артиллерию. На том же самом митинге ведущий объявил, что «Индия расколет Пакистан на части». А индийский полковник сказал корреспонденту 28 ноября, что часть правительства США по-прежнему отказывалась признать – что «наши войска вошли, потому что мукти-бахини попросили о помощи»[22].

Китинг в конце концов нашел г-жу Ганди 29 ноября и был принят с очередной порцией холодных перечислений жалоб Индии. Проблемы Яхья Хана, как она довольно точно определила, были созданы им самим, и «мы совершенно не собираемся облегчать ему его жизнь. Я не могу уже это контролировать». Когда Китинг попытался поднять вопрос о вторжениях в Пакистан, г-жа Ганди оборвала его: «Мы не можем позволить слушать советы, которые делают нас слабее».

Это заставило вновь вынести дела на рассмотрение вашингтонской группы специальных действий, которая 29 ноября обсудила безрезультатно вопрос о том, приняла ли Индия решение нанести удар до или после переговоров между Никсоном и Ганди. Вопрос не имел существенного значения, как и то, что ответ был совершенно очевиден. Несомненно, г-жа Ганди запланировала его заблаговременно и использовала свою поездку не как средство поиска решения, а как дымовую завесу для ее действий. Никак нельзя было завершить в 10-дневный срок индийские перемещения в период между возвращением г-жи Ганди и первыми операциями по пересечению границы. ВГСД наконец-то смирилась с фактом, что президент четко имел в виду прекращение некоторых видов помощи Индии, но Государственный департамент вел упорные арьергардные бои, чтобы свести сокращения к минимуму и сделать директиву достаточно неопределенной, чтобы получить максимум административной свободы действий. Все настолько перепуталось в категориях вооружений, которые мы могли бы перестать поставлять, что я сказал: «У нас есть контракты без лицензий и лицензии без контрактов», спрашивая, что же мы должны прекратить поставлять. Обнаружилось, что приветствовался отказ предоставлять новые лицензии, – несомненно, согласно теории о том, что это решение всегда можно пересмотреть после войны, когда страсти поутихнут. Мне следовало бы знать по той легкости, с какой межведомственное соглашение было достигнуто, что речь шла о мизерных суммах (около 17 млн долларов). Первый шаг, запрет на выдачу новых лицензий на военное оборудование для Индии, был объявлен Госдепом 1 декабря.

29 ноября я проинформировал Пекин через парижский канал обо всех наших заходах в отношении других стран и их реакции.

К 30 ноября г-жа Ганди повысила накал давления еще на одно деление. Выступая в своем парламенте, она саркастически приветствовала призыв о выводе войск, но «войска, которые должны быть выведены немедленно, являются пакистанскими войсками в Бангладеш». Она вылила ушат ледяной воды на любые переговоры с Пакистаном на том основании, что только избранные представители Бангладеш могут определять свое будущее, и что, по ее мнению, они не согласятся ни на что иное, кроме как на «освобождение». Таким образом, с Пакистаном не о чем было договариваться, кроме как о его расчленении.

Итак, ВГСД собралась вновь 1 декабря для обсуждения вопроса о том, не пора ли, больше чем через неделю после начала военных действий, созвать заседание Совета Безопасности ООН, и о том, какие дополнительные шаги могут быть предприняты для выполнения решения о прекращении военной помощи Индии. Возникло удивительное международное единство относительно нежелания обращаться к Совету Безопасности. Индия не хотела созыва Совета Безопасности, потому что, несмотря на лицемерие в этом органе, невозможно было избежать признания о ее вторжении в суверенное государство – член ООН. Индия могла бы избежать осуждения только благодаря обещанному советскому вето. Пакистан не хотел обсуждения в Совете Безопасности из-за опасения, что дискуссии могли бы перерасти в общую критику репрессий в Восточной Бенгалии; кроме того, он хотел, чтобы в центре внимания было его приглашение наблюдателям ООН расположиться на пакистанской стороне границы – предложение, официально переданное Генеральному секретарю ООН. Советский Союз не горел желанием оказаться вынужденным применить вето; Хуан Хуа сказал мне, что Китай поддержал бы все, что захотел бы сделать Пакистан. Внутри нашего правительства Государственный департамент не хотел идти в Совет Безопасности, опасаясь «уклона» указаний Белого дома. Я был в колебаниях, потому что не очень-то хотел выносить на свет внутренние свары, которые вызвали бы наши указания. Печально было констатировать состояние Организации Объединенных Наций, когда полномасштабная агрессия со стороны крупной державы рассматривалась жертвой, союзником, агрессором и другими великими державами как слишком опасная, чтобы ее выносить на официальное обозрение международного органа, взявшего на себя обязательство помогать защищать мир.

Война расширяется

2 декабря пакистанский посол Раза вручил от Яхья Хана президенту Никсону письмо, содержащее ссылку на статью 1 двустороннего соглашения 1959 года между Соединенными Штатами и Пакистаном как основы помощи США Пакистану[23]. Американское обязательство в отношении Пакистана, таким образом, было официально затронуто. Государственный департамент красноречиво утверждал, что не существует никаких таких обязывающих обязательств; он регулярно высказывал свое мнение на открытых брифингах. Им было отмечено, что статья 1 говорит только о «необходимых действиях», подпадающих под действие наших конституционных процессов; она не конкретизировала, какие именно действия должны быть предприняты. Госдепартамент также утверждал, что данное обязательство было ограничено контекстом, содержавшимся в резолюции 1958 года по Ближнему Востоку, ставшей «доктриной Эйзенхауэра»[24], которая, как было заявлено, предполагала исключение индийско-пакистанской войны. Госдеп просто проигнорировал все другие контакты между нашим правительством и Пакистаном.

Образ великой нации, ведущей себя подобно юристу-крючкотвору, выискивающему юридические лазейки, никак не мог вдохновить других союзников, подписавших договоры с нами или опирающихся на наши высказывания, свято веря в то, что мы серьезны, и смысл слов означает примерно то же самое, что они подразумевают. Договор с Пакистаном был идентичен с несколькими другими двусторонними и многосторонними соглашениями, – которые, судя по нашим заявлениям, теперь ставились под сомнение. И договор был подкреплен в случае с Пакистаном множеством дополнительных заверений в поддержке. Факт оставался фактом: на протяжении десятков лет наших отношений с Пакистаном вырос сложный механизм связи со стороны администраций Кеннеди и Джонсона, выходящий за рамки пакта 1959 года, одни договоренности были устными, другие оформлены письменно, их простой смысл заключался в том, что Соединенные Штаты придут на помощь Пакистану, если он подвергнется нападению со стороны Индии[25]. Конечно, цель состояла в том, чтобы обойти пакистанские просьбы о вооружении после индийского нападения на Гоа в декабре 1961 года и индийско-пакистанской войны 1965 года. Заверения в будущей поддержке со стороны США были заменителем немедленной материальной помощи. Но, если уж на то пошло, это даже усугубило ситуацию. Все выглядело так, будто Соединенные Штаты избегали поставлять оружие союзнику, вначале путем обещания позже оказать помощь, если угроза станет реальностью, а затем не сдержать обещания под предлогом сверхумного юридического комментария.

Я не предлагал слепо вести нашу политику только из-за того, что наши предшественники когда-то что-то сказали. Решения великой державы будут формироваться в зависимости от требований национального интереса, который воспринимался на момент принятия решения, а не просто в силу абстрактных юридических обязательств, неважно расплывчатых или точных. Не следует ожидать ни от одного государства, чтобы оно пошло на риски, если его интересы и обязательства вступают в полное противоречие друг с другом. Но точно так же страна, которая систематически игнорирует свои обязательства, возлагает на себя тяжкое бремя; ее дипломатия утратит гибкость, которая зависит от репутации надежности. Она не может больше отвечать на непосредственно поступающие запросы от союзников обещаниями будущих действий. Пакистан, более того, был союзником других союзников – Ирана, Турции – и другом Саудовской Аравии и Иордании, в то время изолированных в преимущественно радикализированном Ближнем и Среднем Востоке. И он был другом Китая и находился в тесной связи с Пекином, который осторожно и медленно продвигался к новым отношениям с нами, основанным на надежде на то, что мы сможем поддерживать глобальное равновесие. Мы не могли себе позволить заполучить репутацию ненадежности.

Никсон уютно устроился в Ки-Бискейне; мы с ним часто говорили. У него не было намерения оказаться вовлеченным в военные действия, но он был полон решимости сделать хоть что-нибудь. Он распорядился остановить выдачу оставшихся лицензий на оружие для Индии. Он хотел полного прекращения экономической помощи (я знал, что это никогда не произойдет с учетом привязанностей нашей бюрократии). Он хотел, чтобы Государственный департамент сделал заявление с жесткой критикой индийской непримиримости. «Если они не хотят этого, Циглер сделает это из Флориды, и это будет взрывом». Я передавал эти указания Роджерсу, который не испытывал никакого энтузиазма по их поводу и попытался проработать пути для того, чтобы огласить это заявление почти к концу дня, в результате чего был бы значительно уменьшен объем освещения со стороны прессы.

В очередной раз события на субконтиненте застали нас врасплох. Яхья Хан наконец-то был загнан в угол своим скрыто неумолимым противником из Дели. На протяжении кризиса длительные периоды паралича и бездеятельности Яхья Хана сменялись неожиданными попытками найти выход из затруднительного положения – как правило, слишком запоздалыми. В течение 11 дней он оставался безучастным, в то время как индийские войска врезались все глубже и глубже в Восточный Пакистан, фактически расчленяя его страну. Останься его войска вне военных действий на границах Западного Пакистана, Яхья Хан был бы свергнут. А отреагировать означало бы попасть в индийскую западню и дать предлог тотального удара по Восточному, а, в конечном счете, и по Западному Пакистану. Яхья Хан предпочел дорогу чести, так он это обозначил. 3 декабря он дал команду своей армии пойти в наступление в Западном Пакистане, что, как он должен был хорошо знать, было равнозначно самоубийству. В простой солдатской манере Яхья Хан решил, как я сказал Никсону, что, если Пакистан будет разрушен или расчленен, он должен пасть в борьбе.

Реакция нашего правительства заключалась в том, чтобы использовать пакистанский удар в качестве отличного предлога для того, чтобы отложить заявление с нападками на индийские преступления, которое Никсон приказал сделать накануне, под предлогом того, что в очередной раз у нас нет всех фактов. Это вело к повторяющимся спорам между мной и Роджерсом, считавшим, что с распространением войны обращение в Совет Безопасности становится неизбежным. Критика Индии в этих условиях означала бы принятие на себя роли судьи, которую лучше всего оставить для международного органа. Другими словами, мы стали бы действовать как судьи, а не как союзник или даже не как сверхдержава, имеющая свои интересы и обязательства. Выступив ранее против обращения в Совет Безопасности, Госдеп сейчас ратовал за это как повод избежать односторонней реакции Соединенных Штатов и затянуть с выбором нами той или иной позиции вообще. Я в итоге смирился и дал возможность департаменту лишь вскользь упомянуть об осуждении Индии, которое приказал сделать Никсон. А теперь, когда Совет Безопасности будет заниматься вопросом расширяющейся войны, мы можем поднять вопрос там. И я знал, что Джордж Буш, наш способный посол в ООН, осуществит политику президента. После долгих проволочек Госдеп, в конце концов, объявил 3 декабря о прекращении выдачи оставшихся лицензий на оружие для Индии – едва ли это можно было бы назвать сокрушительной реакцией на развязывание полномасштабных военных действий на субконтиненте.

К этому времени Никсон был на подъеме. Как всегда, его подход состоял из многих переплетающихся мотивов. Он хотел сохранить свою китайскую инициативу, и понимал, что «беспристрастность» будет играть на руку Индии. Он хотел отвести от себя вину за происходящее и страшно не хотел конфликта с Роджерсом. Но он был настойчив в том, чтобы придерживаться жесткой линии в Совете Безопасности. Его инициативы каскадом низвергались в мое ведомство, будучи вполне конкретными по определению направлений, но менее определенными в методах осуществления.

В такой атмосфере ВГСД собралась 3 декабря для выработки курса. Это была встреча, зафиксированная в записях, которые попали в руки автора колонки Джека Андерсона. Вне контекста эти записи звучали так, будто Белый дом одержим своими предубеждениями, но их можно было понять только с учетом фона нескольких предшествующих месяцев бесполезного и яростного сопротивления со стороны бюрократического аппарата недвусмысленным решениям президента. «Я получал взбучку каждые полчаса от взбешенного президента, который говорит, что мы не были достаточно жесткими», – комментировал я, как полагал, в приватной обстановке ситуационной комнаты. «Он действительно не считает, что мы выполняем его пожелания. Он хочет склониться в сторону Пакистана и полагает, что каждый брифинг или заявление делаются с совершенно противоположными намерениями». Это, разумеется, было чистой констатацией фактов.

Мой сарказм никоим образом не повлиял на пристрастия ведомств. Когда я передавал указания президента прекратить экономическую помощь Индии, Госдеп предложил сделать аналогичный шаг в отношении Пакистана, – несмотря на мнение президента о том, что Индия была виновной стороной из-за своей воинственности. Это побудило меня в раздражении вновь сделать заявление о том, кто к чему склоняется: «Трудно склоняться в пользу Пакистана, как этого хочет президент, если каждый раз, когда мы предпринимаем некие действия в отношении Индии, мы должны делать аналогичные вещи в отношении Пакистана. Просто имейте это в виду в неофициальном виде, пока я не довел это до сведения президента».

Представители Государственного департамента на межведомственных встречах чувствовали себя очень и очень неловко. Подвергаясь едкой критике с моей стороны за проволочки, находясь под давлением со стороны собственного начальства, требующего от них напористости в противостоянии с Белым домом, они вынуждены были маневрировать в опасных водах. Джо Сиско, к примеру, получил приказ от Белого дома 4 декабря проинформировать прессу в неофициальном плане и объяснить нашу критику индийской политики. Он это проделал вполне лояльно и умело к вящему недовольству со стороны государственного секретаря, который тут же запретил ему появляться на телевидении, чтобы повторить те же самые высказывания в записи. Ответственность за условия, которые я описываю, должна ложиться на лица в руководстве, включая меня самого. Я перечислил аппаратные игры не для того, чтобы оценить вину, а проиллюстрировать государственные архивы, которые будут выглядеть неполными без этого.

Все зависело от взаимоотношений геополитических перспектив, преследуемых Белым домом, и региональных перспектив, отстаиваемых Государственным департаментом, а также веса, придаваемого Китаю и Индии при проведении нашей внешней политики. Белый дом рассматривал конфликт как безжалостную силовую политику, при помощи которой Индия, поддержанная Советами, использовала неопытность пакистанского правительства и хрупкость пакистанской политической структуры с целью достижения урегулирования восточнопакистанского кризиса военными средствами, когда политическая альтернатива казалась вполне возможной. Нравилось ли нашим официальным лицам или нет, но Пакистан был союзником, с которым мы имели договорные обязательства, подкрепленные личными заверениями; его судьба, таким образом, воздействовала бы на несколько ключевых стран, связавших свою безопасность с американскими обещаниями. За ней внимательно следил бы Китай. А те страны на Ближнем Востоке, которые были склонны решать проблемы силовым путем, могли бы поддаться искушению и воспользоваться силовыми методами. И если бы их политика на субконтиненте легко завершилась успехом, Советский Союз мог бы прибегнуть к сравнительно схожей тактике в других неспокойных районах – как он в действительности позже и сделал, когда Уотергейт подкосил исполнительную власть в США. Расчленение Пакистана военными силами и его гибель, в конечном счете, при отсутствии американской реакции, таким образом, имели бы глубокие международные последствия.

Противоположное мнение состояло в том, что мы без нужды жертвовали дружбой с Индией, что ничто нельзя было сделать, чтобы спасти Восточный Пакистан и что в любом случае нежелательно это делать. Мы придерживаемся «китайских позиций», как жаловался Роджерс. Мы действуем слишком импульсивно. Мы подвергаемся ненужному риску втягивания в это дело в военном плане. Индия – страна с огромным потенциалом, которая нам нужна в качестве друга. Но ни Никсон, ни я не были импульсивными. Мы были убеждены в том, что неприсоединение Индии исходило не от расположения к Соединенным Штатам, а от собственного восприятия национального интереса. Эти расчеты, очевидно, будут пересмотрены, как только непосредственный кризис окончится. Вопрос для нас заключался в том нарушении международного порядка, вытекающем из советско-индийского сговора. Я сказал на заседании вашингтонской группы 4 декабря, что «всем известно, что мы покончим с индийской оккупацией Восточного Пакистана». Но мы должны действовать с решимостью, чтобы спасти более широкие интересы и отношения. У нас не очень сильные позиции, но никогда нельзя смешивать слабость с робостью. «Я признаю, что позиция не самая блестящая, – сказал я Никсону 5 декабря, – но если мы потерпим крах сейчас, Советы не станут уважать нас за это; китайцы будет презирать, а другие страны сделают свои собственные выводы».

Как только война распространилась на Западный Пакистан, то, более того, на повестку дня встал уже не вопрос о методах становления Бангладеш, а о выживании собственно Пакистана. Военная мощь Индии намного превосходила мощь Пакистана, частично в результате шестилетнего американского эмбарго на продажу вооружения обеим сторонам, что в основном ударило по Пакистану. В силу доступа в Индию советского вооружения и наличия собственной крупной тяжелой промышленности и военного комплекса Индия просто обязана была разгромить вооруженные силы Пакистана. Юридические советники Государственного департамента могли бы найти способ демонстрации того, что у нас нет связывающих обязательств с Пакистаном, но геополитическое воздействие не будет от этого менее серьезным. Нашей минимальной целью было продемонстрировать, что мы не станем усугублять свою слабость глупостью. Мы должны действовать таким образом, чтобы остановить потенциальные советские авантюры повсюду в мире, особенно на Ближнем Востоке, где египетский президент объявил сейчас 1972 год еще одним годом принятия решения.

Наша слабость на месте событий вынудила нас сыграть в смелую игру; когда слабый действует сдержанно, это ведет к дальнейшему прессингу и дает противникам силы для укрепления их позиций. У меня не было иллюзий по поводу наших преимуществ; но иногда в ситуациях огромной опасности руководители должны смелостью возместить слабые козыри. «Мы очень сильно блефуем в ситуации, в которой у нас нет никаких преимуществ», – сказал я Холдеману 11 декабря, умоляя его заставить президента на этот раз настоять на соблюдении дисциплины в нашем правительстве. «Пока мы не сможем договориться о стратегии, – сказал я в обращении к своим капризным коллегам по вашингтонской группе специальных действий 9 декабря, – не сможем говорить одним и тем же голосом и прекратить вытаскивать наружу все эти противоречивые версии различных ведомств и устраивать все эти утечки, мы не заслуживаем успеха».

Невозможно было сохранять правительство единым, и нелегко было заставить его действовать сплоченно. Большая часть дня 4 декабря была потрачена на то, чтобы заставить Государственный департамент согласиться на выступление Джорджа Буша, в котором был бы брошен вызов тому, что Индия прибегла к оружию, и выражена поддержка резолюции Совета Безопасности, призывающей как к прекращению огня, так и к выводу войск (то есть Индией).

Буш представил резолюцию в таком ключе 4 декабря. Совет Безопасности поддержал нашу позицию, при 11 членах, высказавшихся в поддержку нашей резолюции. Но она не прошла из-за вето Советского Союза. (Великобритания и Франция воздержались – еще один пример проявления тенденции нашими западноевропейскими союзниками возлагать на нас одних все бремя глобальной безопасности.) В условиях, когда Совет Безопасности оказался в тупике из-за советского вето, мы вынесли вопрос на Генеральную Ассамблею, предложив резолюцию «Объединение во имя мира». Мы в этом органе заняли ведущие позиции, и резолюция была 7 декабря принята 104 голосами «за» при 11 «против». Против нашей позиции выступили только советский блок и Индия.

Ситуация была не совсем понятной. Годами администрацию внутренние критики обвиняли в том, что она уделяла недостаточно внимания мировому общественному мнению. Но вот возник вопрос, по которому мы получили больше поддержки со стороны мирового сообщества, чем по какому-либо другому вопросу за десять лет. Почти все неприсоединившиеся страны на этот раз были на нашей стороне. Многие из них имели пограничные конфликты или переживали этнические расколы; никто не был заинтересован в том, чтобы внешние силы становились конечным арбитром таких споров. Советский блок был изолирован, как никогда с первых дней существования Организации Объединенных Наций. Количество проголосовавших за нашу резолюцию было подавляющим. И все-таки обычные почитатели мирового общественного мнения в нашей стране были заняты суровым осуждением Белого дома, как будто тот выступал неразумно против порядочного мнения человечества. Мало внимания было обращено на глобальное воздействие демонстрации американской слабости в сочетании с бездействием ООН. В течение двух лет мы говорили о гарантиях Совета Безопасности как ключе к миру на Ближнем и Среднем Востоке. Какими были бы последствия для ближневосточной дипломатии вопиющего военного нападения в продолжающееся нарушение резолюций ООН и в отсутствие каких-либо действий со стороны США в защиту страны, с которой они были союзниками?

Все это время Советский Союз тянул время, чтобы Индия успела закончить все свои военные операции. ТАСС опубликовало гневное заявление 5 декабря в поддержку Индии без каких бы то ни было оговорок и против любого прекращения огня, если оно не будет сопровождаться политическим урегулированием, основанным на «законных правах» народа Восточного Пакистана. Узнав об этом, Никсон решил оказать давление на Москву. Добрынин, как во время большинства кризисов, отсутствовал в Вашингтоне. Его поверенный в делах Воронцов имел полномочия только на то, чтобы принять и передать поручения, но не вести переговоры.

5 декабря я сказал Воронцову, что мы вступили в переломный момент. Поддержка Москвой агрессии со стороны Индии не совместима с улучшением американо-советских отношений. Воронцов занял примирительную позицию. Кризис окончится через неделю; он не должен оказать влияния на американо-советские отношения. Если Советский Союз будет продолжать свой нынешний курс, рыкнул я, он не кончится через неделю, что бы ни произошло на субконтиненте.

6 декабря г-жа Ганди официально признала независимость Бангладеш. Хотя это было ясно из ее политики на всем пути, ее заявление имело эффект завершения всех оставшихся возможностей политического урегулирования. Государственный департамент наконец-то объявил о прекращении экономической помощи Индии, что Никсон приказал сделать четырьмя днями ранее (но сделано это было так нерешительно, что эффект оказался минимальным).

Никсон созвал заседание СНБ 6 декабря, потому что он, в конце концов, убедился в том, что нужна хоть какая-то дисциплина. Но, как обычно, его усилия установить ее носили такой двусмысленный характер, что все обернулось гораздо хуже. Поскольку Никсон взял на себя в основном пассивную роль, встреча только послужила для того, чтобы продемонстрировать философские разночтения между Роджерсом и мной, обостренные персональными стычками, которые не делали чести ни одному из нас. Никсон ясно дал понять, что недоволен г-жой Ганди; но во избежание неприятностей он не дал никаких оперативных указаний. Однако едва только его советники покинули заседание, как он в характерной для него манере приказал мне вызвать Джона Конналли и Мэла Лэйрда, чтобы они заставили Роджерса подчиняться линии Белого дома. Роджерс, не слыша такого рода слов от самого Никсона, был убежден в том, что выполняет президентские пожелания, а я провожу свою собственную линию. Циглер получил указание от Никсона сказать, что действия Индии шли «против международного течения», направленного на попытки урегулирования международных разногласий мирным путем. Но ведомства, – не зная, что все высказывания Циглера делались только с одобрения Холдемана или Никсона, – восприняли их как очередной мой маневр.

При таких обстоятельствах все больше и больше работы в нашей политике переходило в руки Белого дома, где и Никсон, и я могли бы ее контролировать. И к тому времени ведомства были только рады, что мы несли всю ответственность за все, и почти наверняка на нас падала и вся вина за происходившее. Мы решили, что больше всего шансов удержать Индию от разгрома Западного Пакистана появилось бы в том случае, если увеличить риски для Москвы и дать ей понять, что события на субконтиненте поставят под угрозу планы на встречу на высшем уровне с Соединенными Штатами. В таком случае Кремль мог бы потребовать от Индии быть более сдержанной. В силу этого письмо от Никсона Брежневу было вручено Воронцову 6 декабря. В нем подчеркивалось, что «дух, в котором мы согласились» на проведение встречи на высшем уровне, требует «максимальной сдержанности и самых срочных действий, направленных на прекращение конфликта и восстановление территориальной целостности на субконтиненте». Индийский «свершившийся факт» «надолго осложнит международную обстановку», «подорвет доверие» и окажет «отрицательное воздействие на целый ряд других вопросов».

Позже тем же вечером, в 23.00, мы получили советский ответ на мой разговор с Воронцовым, состоявшийся накануне. В примирительном тоне СССР занял традиционную позицию стороны, военные действия которой идут успешно, – и в ответе тянул время. Советы отрицали, что случившееся на субконтиненте представляет собой некий переломный момент. В более утонченной форме ответ повторял тему сообщения ТАСС с призывом к политическому урегулированию в Восточном Пакистане как предварительном условии для прекращения огня. И советское определение политического урегулирования было идентично индийскому: немедленная независимость. Очевидно, что Москва хотела продолжения войны.

Никсон отреагировал, приказав, по моей рекомендации, замедлить ход переговоров с Москвой по экономическим вопросам. Но это было легче сказать, чем сделать. К тому времени достаточно ведомств почувствовало большие интересы к торговле между Востоком и Западом, чтобы начать отстаивать свои сферы влияния, даже просто выполняя приказы как бы по инерции. Сопротивление возглавил министр торговли М. Стэнс, отражавший пристрастную точку зрения многих бизнесменов, что прибыль не должна становиться жертвой политики. Вдобавок ко всему, Стэнс – несомненно, ярый антикоммунист – вообразил себе, что установил хорошие личные отношения с советскими руководителями, и был совершенно не готов подвергнуть их опасности из-за скрытых дипломатических маневров где-то в тысячах километрах от него.

7 декабря Яхья Хан проинформировал нас о том, что Восточный Пакистан отделяется. Для нас день начался с передовицы в «Вашингтон пост», резко критикующей политику администрации на субконтиненте и называющей прекращение помощи Индии «озадачивающим», «сугубо карательным», а причины этого «смешными». Газета пришла к такому выводу в тот день, когда уже не осталось сомнений в том, что проблема зашла слишком далеко от обычного самоопределения Восточного Пакистана. Сообщение пришло к нам из источника, в надежности которого мы никогда не имели причин сомневаться и который я не ставлю под сомнение и сегодня. В нем говорилось, что премьер-министр Ганди была настроена довести Западный Пакистан до состояния полной слабости: она четко обозначила, что Индия не приемлет призыв Генеральной Ассамблеи к прекращению огня до тех пор, пока Бангладеш не будет «освобождена». После этого индийские войска продолжат «освобождение» южной части Азад Кашмира – пакистанской части Кашмира – и продолжат воевать до полного изгнания пакистанских сухопутных и военно-воздушных сил. Другими словами, Западный Пакистан должен быть расчленен и оказаться беззащитным. Г-жа Ганди также сказала коллегам, что, если китайцы станут «бряцать оружием», Советы обещали предпринять соответствующие контрмеры[26],[27]. Другие разведывательные сведения показывали, что это означало отвлекающие военные действия против Китая в Синьцзяне. Пакистан – Западный Пакистан – не мог никоим образом выстоять при таком сочетании давления, а китайско-советская война не исключалась.

В такой обстановке я устроил пресс-конференцию, которая оказалась крайне противоречивой позже. Я сделал так, потому что Роджерс запретил сотрудникам Государственного департамента проводить открытые брифинги, потому что массовые утечки могли подорвать то, что постоянно приказывал делать президент, и потому что нам необходимо было представить последовательные аргументы в пользу нашей позиции. Я попытался определить наши мотивации, предупредить Индию, продолжая заверять ее в сохранении по существу нашей доброй воли к ней, а также постараться дать знать Советам, что дела принимают серьезный оборот. Я опроверг утверждение о том, что администрация была «антииндийской». Подчеркнул, что мы не попустительствовали пакистанским репрессиям в Восточной Бенгалии в марте 1971 года; военная помощь была прекращена и были предприняты большие усилия для продвижения политического урегулирования между пакистанским правительством и бангладешскими официальными лицами в Калькутте. Но, так или иначе, на наш взгляд, Индия несла всю ответственность за войну. Как я указал, Индия «либо… могла бы представить нам график, либо следовало бы подождать до возвращения гражданского правления, которое должно было наступить всего через три недели, чтобы посмотреть, принесет ли это изменение в ситуацию…». Мы завершили тем, что «военные действия были предприняты, на наш взгляд, без достаточных на то оснований». Индия отвергла или проигнорировала наши заходы. Я предупредил Советский Союз о том, что он имеет обязательство выступить в качестве силы для сдерживания, поскольку «попытка добиться односторонних преимуществ рано или поздно приведет к эскалации напряженности, которая неизбежно подвергнет риску перспективы ее ослабления»[28]. Я считал тогда и по-прежнему так думаю, что это представляет собой точное изложение записи.

Джордж Буш в соответствии с указаниями сделал еще один шаг в ООН, назвав Индию агрессором. Резолюция, которую мы поддержали на Генеральной Ассамблее и которая призывала к прекращению огня и выводу войск, получила подавляющую поддержку и прошла, как я уже отмечал,104 голосами «за» при 11 «против». Но ни наши брифинги, ни отражение мирового общественного мнения, выразившееся в подавляющем большинстве голосов, не смягчили критику со стороны средств массовой информации или конгресса. «Нью-Йорк таймс» высмеяла мой аргумент, что политическая договоренность с Яхья Ханом была возможна. «Вашингтон пост» продолжала делать «серьезные оговорки относительно пропакистанской политики Никсона».

Для нас вопрос сейчас состоял в том, чтобы не допустить расчленения Западного Пакистана. На заседании ВГСД 8 декабря я сказал следующее:

«А теперь давайте обратимся к ключевому вопросу. Если Индия нацелится на Западный Пакистан, захватит Азад Кашмир и разгромит пакистанские воздушные и танковые войска, ряд вещей покажется неизбежным. Должны ли мы, будучи в полном сознании, позволить высвобождение тех же самых центробежных сил в Западном Пакистане, как и в Восточном? Белуджистан и другие такого же рода вопросы неизбежно всплывут на поверхность, как г-жа Ганди объяснила президенту и сказала на семинаре в Колумбийском университете в Нью-Йорке, я так понимаю. Пакистан останется беззащитным, а Западный Пакистан превратится в зависимое государство».

Кульминация: судьбоносное решение

В основе своей, единственной козырной картой, остававшейся у нас на руках, была задача повысить риски для Советов до уровня, при котором Москва почувствовала бы угрозу своим более крупным интересам. Поняв это, Никсон предложил мне вечером 8 декабря отменить московскую встречу на высшем уровне. Это свидетельствовало о степени недовольства президента. Но не обязательно означало, что он действительно хотел выполнения своего предложения. Заявление имело дополнительное преимущество установления исторического рекорда жесткости. Его можно было использовать позже для демонстрации того, что чьи-то коллеги стали колебаться, в то время как кто-то стоял твердо, как скала в бурном море. Мне пришлось узнать до конца недели, что восприятие этого заявления в буквальном смысле слова означало риск нарваться на недовольство президента. Но на той стадии я сказал Никсону, что такой шаг был бы преждевременным. Мы пока еще не получили официальный ответ Брежнева на президентское послание от 6 декабря. И если открыто загнать Советы в угол, то они потеряют дальнейшие стимулы для того, чтобы призывать к прекращению индийского нападения на Пакистан. Но я действительно был сторонником усиления давления, держа угрозу отмены встречи на высшем уровне в резерве: «Главная проблема сейчас состоит в том, что русские сохраняют свое уважение к нам, – сказал я. – Мы должны помешать Индии напасть на Западный Пакистан; это – главное». Если не предпримем абсолютно ничего, то «мы подтолкнем Советы на поистине жесткие действия». Я ту же самую мысль высказал Хелмсу: «Если мы ничего не сделаем, то непременно проиграем. Если мы что-то сделаем достаточно смело и предпримем другие одновременные шаги, мы, возможно, заставим русских прекратить свои игры».

9 декабря мы получили ответ от Брежнева. В нем имелась своя обнадеживающая сторона, состоящая в предложении о прекращении огня и возобновлении переговоров между сторонами в Пакистане с этапа, как говорилось в послании, когда они были прерваны. Если Советы намеревались этим жестом настоять на том, чтобы стороны вернулись к ситуации на 25 марта, то в этом было заложено обещание. Это прикрывало бы неким фиговым листком то, что про переговоры можно было бы сказать, что они начались в рамках единого Пакистана, хотя даже результат в виде независимой Бангладеш был предопределен. Брежнев также требовал переговоры с Муджибуром Рахманом, на завершение которых потребовалось бы время. Это могло бы стать механизмом, необходимым для того, чтобы выиграть время, пока мы изучали значение предложения из Москвы. И мы должны были убедиться в том, что Индия не станет использовать перерыв для осуществления своего намерения разрушить Западный Пакистан.

Такая зловещая возможность стала все более очевидной во время беседы между индийским послом и заместителем государственного секретаря. Джон Ирвин пригласил Джха для того, чтобы заполучить заверения от Индии в том, что она не станет захватывать никакие территории в Западном Пакистане, включая любую часть Азад Кашмира. Джха ответил, что нет никаких намерений аннексии территории в Западном Пакистане. Однако в отношении Азад Кашмира он должен запросить Дели. (Индия никогда не признавала Кашмир частью Пакистана, следовательно, утверждала, что она, по ее мнению, не расчленяет Западный Пакистан.) Встреча завершилась тем, что Ирвин подчеркнул, что мы приближаемся к поворотному моменту в индийско-американских отношениях.

Пакистан никак не мог пережить одновременную утрату Бенгалии и Кашмира. Все центробежные силы были бы пущены в ход. Мы использовали визит 9 декабря советского министра сельского хозяйства Владимира Владимировича Мацкевича и его встречу с министром сельского хозяйства США Эрлом Батцем в качестве предлога, чтобы подчеркнуть нашу серьезную озабоченность. К его удивлению, Мацкевич был приглашен на встречу с президентом в Овальном кабинете. С круглой головой, крепыш, переполненный невинной доброжелательности, Мацкевич передал личное приветствие от Брежнева, который был в предвкушении московской встречи на высшем уровне. Никсон ответил, что весь прогресс американо-советских отношений был под угрозой срыва из-за войны на субконтиненте. Мы настаивали на прекращении огня. Если Индия двинет войска против Западного Пакистана, Соединенные Штаты не останутся в стороне. Никсон добавил: «Советский Союз имеет договор с Индией. У нас договор с Пакистаном. Вы должны понимать острую необходимость прекращения огня и политического урегулирования кризиса». Мацкевич был в отличной ситуации, чтобы заявить, что такие дела высокой политики были вне сферы его компетенции; но не таким был Воронцов, сопровождавший его и способный нас просветить. Таким образом, было выиграно дополнительное время для дальнейшего индийского продвижения.

Напряженность, существовавшая в нашем правительстве, выплеснулась наружу 9 декабря, когда Никсон, будучи вне себя от сообщений прессы о том, что старшие дипломаты США выступают против «антииндийского синдрома» президента, созвал руководящих работников, входящих в состав вашингтонской группы специальных действий. Он сказал им, что, хотя не настаивает на лояльности Государственного департамента президенту, он должен быть лояльным по отношению к Соединенным Штатам. Это было одним из самых эмоциональных высказываний, о котором Никсон позже сожалел и которое стоило ему такой поддержки. Департамент был лояльным Соединенным Штатам по своим убеждениям, но расходился с политикой президента и следовал указаниям своего руководителя. Как я сказал Алексу Джонсону, требовалось несколько дней на составление и согласование телеграмм с указаниями Китингу подвергнуть критике Дели; телеграммы в Исламабад с критикой Пакистана чудесным образом рассылались через два часа.

Главный факт, который не все готовы были признать, заключался в том, что Советский Союз и Индия могли бы прекратить кризис (и наши собственные внутренние споры) одним простым поступком. Мы хотели для того, чтобы все шло своим чередом, лишь получить заверение в том, что не будет нападения на Западный Пакистан и отсечения Кашмира. Война в Восточном Пакистане в таком случае сошла бы на нет сама по себе. Индийские войска, имея превосходство шесть к одному, явно обладали большей мощью. Но именно такое заверение Индия как раз и отказывалась давать, а Советский Союз не желал ее подталкивать на это. Джха оставался без каких-либо указаний из Дели. Воронцов не сказал ничего в этом плане, несмотря на то, что Никсон лично вмешался в это дело.

10 декабря мы разработали с Яхья Ханом новое предложение для Организации Объединенных Наций, вспомнив жест Брежнева, что следует возобновить переговоры с того места, с какого они были прерваны. В нашем предложении не упоминалось требование о выводе индийских войск; оно призывало к прекращению огня и перемирию под наблюдением представителей ООН на Востоке и Западе. Как только прекращение огня вступало бы в силу, начинались бы переговоры, направленные на вывод войск и удовлетворение бенгальских чаяний. Короче, Пакистан в ответ на прекращение индийских военных операций на Западе был готов к урегулированию военного статус-кво на Востоке (преимущественно оккупированном Индией к тому времени) и начать переговоры, единственно возможным исходом которых могло бы стать возникновение независимой страны Бангладеш.

Я вручил это предложение Воронцову утром 10 декабря. К нему прилагалось письмо от Никсона Брежневу, в котором сообщалось, что предложение Брежнева о политическом урегулировании в Восточном Пакистане находится в стадии реализации. «Сейчас за этим должно последовать немедленное прекращение огня на Западе». Следуя процедуре периода кризиса в Сьенфуэгосе, я зачитал Воронцову памятную записку от 5 ноября 1962 года, в которой Соединенные Штаты обещали помощь Пакистану в случае индийской агрессии. Я предупредил его о том, что мы выполним это обещание. У Воронцова, разумеется, никаких указаний на этот счет не было. И мы ничего от него не услышали в ближайшие двое суток.

«Во внешней политике, – как сказал однажды Бисмарк, – смелость и успех не стоят в причинной связи, они идентичны». У Никсона было много недостатков, но в кризисы он бывал явно смелым. Авианосная группа, которую мы подняли по тревоге накануне, получила теперь приказ двинуться в сторону Бенгальского залива, якобы под предлогом эвакуации американцев, но на самом деле для того, чтобы придать особое значение нашим предупреждениям против нападения на Западный Пакистан. Мы остановили ее восточнее Малаккского пролива, примерно в сутках плавания от Бенгальского залива, потому что я хотел посоветоваться с китайцами перед тем, как мы сделаем следующий ход. При объяснении Мелу Лэйрду целей перемещения флота я указал на то, что мы признали индийскую оккупацию Восточного Пакистана свершившимся фактом. Наша цель заключалась в том, чтобы отпугнуть и не дать свершиться нападению на Западный Пакистан. (Я не стал добавлять, что мы хотели разместить войска в том месте на тот случай, если Советский Союз станет давить на Китай.) Как всегда в кризисных ситуациях, Лэйрд был настроен решительно и проявил понимание.

Перед тем как отправиться в Нью-Йорк на секретную встречу с Хуан Хуа, мы получили информацию о том, что пакистанский командующий в Восточном Пакистане предлагает прекратить огонь. Государственный департамент ликовал. На ежедневном заседании ВГСД Алекс Джонсон обсуждал, как это осуществить. Я был в замешательстве. Сепаратное прекращение огня на Востоке вступало в противоречие с тем, что было предложено Советами. Это привело бы к урегулированию уже сходящей на нет войны на Востоке, но усиливало бы наше главное беспокойство, дав свободу действий индийским сухопутным и воздушным войскам для развертывания всеобщего наступления на Западный Пакистан. Мы знали, что г-жа Ганди приказала срочно переместить индийскую армию на запад и осуществить решительное наступление, как только будут завершены все операции против Восточного Пакистана. Я пригласил пакистанского посла Раза и настоял на том, чтобы предложение о прекращении огня соответствовало тому, о чем была достигнута договоренность с Яхья Ханом. Вашингтонская группа согласилась сделать то же самое по официальным каналам. Прекращение огня должно касаться как Восточного, так и Западного Пакистана; в противном случае опасность для Западного будет нарастать по мере завершения операций в Бенгалии. Исламабад в силу этого временно отозвал свое предложение о прекращении огня в Восточном Пакистане. Но было ясно, что это давало нам только короткую передышку. За короткий промежуток времени пакистанская армия в Восточном Пакистане будет уничтожена. Индийские войска освободятся для своего запланированного нападения на Западный Пакистан. Нам срочно надо было довести дело до конца.

Я встретился с Хуан Хуа около шести вечера в квартире ЦРУ без лифта на Восточных 70-х улицах. Ее стены, излишне увешанные зеркалами и безвкусными картинами, говорили о несколько иных целях, чем о встрече между представителем пуританского коммунистического режима и помощника президента, пытающихся спасти далекую страну, которая свела их вместе.

Я рассказал Хуан Хуа весьма подробно о наших обменах мнениями со всеми сторонами, включая Советы. Я сказал ему о нашей надежной информации относительно индийских планов уничтожить вооруженные силы Пакистана. Мы неохотно пришли к выводу о том, что, если Пакистан должен быть спасен от полного разрушения, то мы должны оказать максимальное политическое воздействие с целью установления перемирия и прекращения огня вдоль линий по плану, разработанному с Яхья Ханом. Никакой другой путь не предотвратит запланированное индийское наступление на Западный Пакистан, успех которого предопределен. Мы выполняем свою часть дела, направив авианосную группу ближе к Малаккскому проливу.

Хуан Хуа, у которого явно не было соответствующих указаний, занял твердую позицию. Он настаивал на том, что прекращение огня без отхода с занятых позиций равнозначно объективному сговору с Советами. Агрессия получает свое вознаграждение. Восточный Пакистан падает жертвой превосходящих сил. Мы не должны отказываться от принципа вывода индийских войск до начала переговоров. Я резко ответил, что, если Пакистан и Китай настаивают на такой позиции, мы должны исходить из этого во время нашего голосования в ООН. Однако все будет напрасно, все будет играть на руку индийской и советской стратегии расчленения всего Пакистана. Хуан Хуа подошел к подлинной озабоченности китайцев – создается прецедент, когда другие страны могут оказаться расчлененными в результате индийско-советского сговора. Я сказал ему, что Соединенные Штаты не останутся безучастными к дальнейшим советским шагам. Нападение на Китай особенно будет иметь серьезные последствия. Поистине, именно по этой причине мы придерживаемся своей сильной позиции вопреки общественному мнению, позиции конгресса и большей части нашего бюрократического аппарата. Мы даже двинули наш флот в район, оказавшийся под угрозой. Положение дел принимает чрезвычайный оборот; развивается активное, хотя и молчаливое сотрудничество со страной, которую мы даже не признавали. Хуан Хуа сказал, что проинформирует премьера Чжоу Эньлая о нашей точке зрения. Он мог мне сказать сейчас, что, как он добавил, Китай никогда не перестанет вести борьбу, пока у него есть на вооружении хоть одна винтовка. Он, несомненно, нарастит свою помощь Пакистану. Я принял это – как потом выяснилось, ошибочно – за проявление того, что Китай мог бы вмешаться военным путем даже на этой поздней стадии.

Для того чтобы увеличить давление на Советы в пользу прекращения огня, я попросил Хэйга позвонить Воронцову в конце дня 10 декабря и сказать ему, что Соединенные Штаты примут строгие меры, включая перемещение флота, если вскоре не получим удовлетворительный ответ на наше предложение.

На следующее утро, все еще находясь в Нью-Йорке, я встретился за завтраком с Зульфикаром Али Бхутто, который был назначен заместителем премьер-министра за несколько дней до этого, в первоклассных апартаментах нашего представителя в ООН в отеле «Уолдорф Тауэрс». Китайские обои и незаметные официанты заставляли практически забыть, что где-то там, за 10 тысяч километров отсюда, будущее страны моего гостя висело на волоске. Элегантный, общительный и утонченный Бхутто был наконец-то таким представителем, который способен посоревноваться с индийскими руководителями за внимание общественности. У него было сложное прошлое. Архитектор дружбы Пакистана с Китаем в то время, когда американские руководители рассматривали Китайскую Народную Республику как угрозу миру во всем мире, он не гнушался прикрываться демагогическими антиамериканскими лозунгами, когда это служило его внутренним целям. Шлейф недоверия, порожденного его вызывающим поведением и проявлением временами этакого цинизма, тянется за ним в рядах нашего правительства на протяжении всей его политической жизни. Мне он показался умным, приятным человеком – политиком глобального масштаба. Он мог отличить позерство от политики. Он совершенно не терпел дураков. А поскольку ему приходилось соперничать со многими, это наделило его более чем обычным числом противников. Ему на самом деле не нравился медлительный темп военного руководства Пакистана. Именно поэтому позже он впал в излишнюю самоуверенность касаемо своего мастерства манипуляций. Но в дни трагедии собственной страны он собрал остатки нации воедино и восстановил ее уверенность в своих силах. В час, когда это потребовалось больше всего, он спас страну от полного разрушения. А позже уничтожил сам себя излишней гордыней. Но его смелость и предвидение в 1971 году должны были бы определить для него лучшее будущее, чем настигший его трагический конец, который его соотечественники определили для него и который подпортил их репутацию как людей, способных на проявление милосердия.

Когда мы встретились 11 декабря, я сказал Бхутто, что Пакистан не спасет фальшиво жесткая риторика; нам следует выработать курс действий, который можно продолжать и подкреплять. Мы подошли к критическому пределу возможного: «И дело совсем не в том, что мы отказываемся вам помочь; а в том, что мы хотим сохранить вас. Отлично, когда речь идет о провозглашении каких-то принципов, но в итоге по сути мы должны обеспечить ваше выживание». Я убеждал его в необходимости выработки общей позиции с китайцами; мы не примем никакого отступления со стороны тех, кому мы стараемся помочь. Если бы так все продолжалось, мы помогли бы провести формальные резолюции ООН, но утратили бы способность быть эффективными. Следующие двое суток будут решающими. Нам, как сказал я, не следует сидеть сложа руки, готовясь попасть в учебники истории.

Бхутто был спокоен и все понимал. Он знал ситуацию так же хорошо, как и я. Он не питал иллюзий и был готов делать, что требуется, как бы болезненно это ни было, чтобы спасти то, что оставалось от страны. Как он сказал, китайцы были в смятении из-за явного раскола в нашем правительстве. Они слышали слишком много противоречивых заявлений в течение этой недели, начиная с выступления Джорджа Буша, осуждающего индийскую агрессию, до заявления Государственного департамента, открыто продвигающего строгий нейтралитет. Чему они должны верить? Я сказал ему, что не секрет, что имели место несогласованности; точно так же не секрет и то, за что выступают Никсон и я, и что Белый дом принял окончательные решения. Его обязательство в том, чтобы сотрудничать с теми из нас, кто хочет спасти Западный Пакистан; мы не могли позволить внутренним противникам достичь их целей, запутав наших друзей. В итоге мы договорились, что, если не услышим ничего от Москвы до полудня завтрашнего дня, то вернем вопрос в Совет Безопасности, используя в качестве предлога немедленное прекращение враждебных действий в Восточном Пакистане. Мы начали бы с требования о прекращении огня и выводе индийских войск, но согласились бы с прекращением огня без отхода с занятых позиций, фактически признавая свершившийся факт для Индии в Бенгалии. Я должен был рассчитывать на Бхутто, а он должен был бы довести до китайцев нашу позицию.

Вернувшись в Вашингтон, я позвонил Воронцову, чтобы сказать, что у него осталось время до полудня 12 декабря, или мы приступим к делу в одностороннем порядке. Воронцов сказал мне, что заместитель министра иностранных дел Василий Васильевич Кузнецов был командирован в Дели для того, чтобы организовать удовлетворительный исход и добиться индийской сдержанности. Я сказал Никсону, что это могло быть правдой. Индийцам не нужен советский визитер для укрепления своей решимости разрушить Пакистан, а Кузнецов известен нам как трезвый профессионал. Но давили ли Советы с целью достижения прекращения огня или, наоборот, науськивали индийцев, наш курс должен был оставаться прежним: следовало наращивать давление до тех пор, пока Индия не заверит нас в том, что наступит прекращение огня и не будет никакой аннексии в Западном Пакистане.

Индия не была готова ни к одному варианту. Министр иностранных дел Сингх, находившийся в тот момент в Нью-Йорке, возражал против возвращения вопроса в Организацию Объединенных Наций, а в отсутствие решения ООН не могло быть соответствующей работающей резолюции по прекращению огня. Он отрицал какие-либо территориальные притязания в Западном Пакистане, но потом особо выделил Азад Кашмир как не признанную Индией часть Пакистана. Посол Джха наконец-то ответил на запрос заместителя государственного секретаря Ирвина двухдневной давности о индийских намерениях. Он тоже отрицал территориальные претензии, но также оставил открытой позицию Индии относительно Кашмира. Как он заявил, Кашмир принадлежит Индии, и пакистанская его часть удерживается незаконно. Когда все успокаивающие фразы были соединены в одну, итогом стали некие осторожные исключения. Индия и Советский Союз по-прежнему отказывались признать территориальный статус-кво Западного Пакистана. Они намеренно оставляли открытой возможность чего-то подобного аннексии, которую можно было бы достичь только благодаря полному разрушению пакистанской армии и последующего развала Пакистана.

Такова была обстановка, когда Никсон, Хэйг и я встретились в Овальном кабинете в воскресенье утром 12 декабря, накануне намеченного отъезда Никсона и меня на Азорские острова на встречу с французским президентом Помпиду. В атмосфере витало чувство неотложности проблемы. Мы ожидали хоть какой-то китайской реакции после моего разговора с Хуан Хуа. Свидетельством сложности внутренних взаимоотношений в Администрации Никсона было то, что ни государственный секретарь, ни министр обороны, ни какой-либо еще представитель этих двух ведомств не участвовали в этой важной встрече, на которой, как выяснилось уже позже, было принято первое решение пойти на риск войны в советско-китайско-американском «треугольнике».

Роджерс находился на встрече НАТО, когда война распространилась на Западный Пакистан. По возвращении он ясно дал понять о своем неодобрении политики президента, запретив Джо Сиско появиться на телевидении для того, чтобы ее отстаивать. Как обычно, Никсон не был готов ни к тому, чтобы вступить в конфронтацию со своим старым другом, ни к тому, чтобы подмять его под себя. А Роджерс не горел желанием как-то оказаться втянутым во все это: исход кризиса вряд ли мог оказаться славным; успехом будет, если удастся избежать катастрофы, что вряд ли можно считать достижением, которым следовало бы гордиться.

Поэтому Никсон, Хэйг и я встретились в Овальном кабинете в изолированности, которая характерна для всех кризисов, среди противоречивых давящих мнений и домыслов, постепенно нарастающего давления, что, как всем известно, вскоре должно прекратиться, но неизвестно, каков будет исход. Воронцов прервал встречу своим телефонным звонком в 22.05, чтобы сказать нам, что советский ответ на подходе. В нем были заверения в том, что Индия не имеет агрессивных планов на западе, – но молчание по ключевому вопросу: о ее территориальных целях в Кашмире. Это все было очень похоже и на маневр, предназначенный, чтобы выиграть время для следующего свершившегося факта, как и на истинное желание добиться урегулирования. Мы решили, что для того, чтобы подчеркнуть, как серьезно мы относимся к этому кризису, необходимо вынести это дело в Организацию Объединенных Наций. Это дало бы нам возможность особо отметить срочность ситуации, равно как и выдвинуть наше предложение о полном прекращении боевых действий.

Таким образом, в 23.30 мы отправили выработанное Хэйгом и мною послание по «горячей линии» связи в Москву с целью продолжить давление. Это был первый случай использования «горячей линии» Администрации Никсона[29]. На самом деле мы знали, что эта телеграфная связь между Москвой и Вашингтоном работала медленнее, чем связь советского посольства. Но она придавала некоторый элемент срочности и могла бы ускорить советские решения. Послание на одну страницу, переданное по «горячей линии», объявляло, что после ожидания в течение трех суток советского ответа на беседу с Воронцовым и Мацкевичем президент «предпринял необходимые процедуры» в Совете Безопасности ООН, которые уже не могут быть отменены. «Я также должен отметить, что индийские заверения по-прежнему страдают отсутствием конкретики. Я по-прежнему готов продолжать действовать в соответствии с курсом, изложенным в моем письме от 10 декабря», – другими словами, полное прекращение боевых действий и немедленные переговоры. Завершалось послание Никсона так: «У меня нет слов, чтобы еще сильнее подчеркнуть, как важно выиграть время, чтобы избежать последствий, которых ни один из нас не хочет».

Как раз когда мы отправляли послание по «горячей линии» в Москву, мы получили информацию о том, что Хуан Хуа хотел бы видеть меня, чтобы передать срочное послание из Пекина. Это было беспрецедентно, китайцы раньше припасали свои послания до того, как мы запрашивали о встрече, – это было одним из милых наследий Срединного царства. Мы посчитали, что только дело чрезвычайной важности могло бы побудить их сделать такой неожиданный шаг. Мы предположили, что они готовы оказать военную помощь Пакистану, на вероятность чего, как я полагал, двое суток назад намекал Хуан Хуа. Если это так, то мы были на грани возможного открытого противостояния. Поскольку, если Китай предпринял бы военные действия, Советский Союз – согласно всей имеющейся у нас информации – был обязан применить силу против Китая. Мы в таком случае должны будем решать, помогать ли стране, которая еще годом ранее считалась нашим самым непримиримым противником.

Никсон моментально понял, что, если Советскому Союзу удастся унизить Китай, все перспективы поддержания мирового баланса окажутся утраченными. Он принял решение – и я полностью с ним был согласен, – что, если Советский Союз будет угрожать Китаю, мы не будем безучастно стоять в стороне. Страна, которую мы не признавали и с которой мы не поддерживали практически никаких контактов на протяжении двух десятилетий, по крайней мере, в этих обстоятельствах получит какую-то значительную поддержку, точный характер которой должен быть разработан, когда возникнут конкретные обстоятельства. Никсон принял это решение, не проинформировав ни своего государственного секретаря, ни министра обороны. Это не было идеальным способом управления кризисами. Поскольку Никсон и я улетали на Азоры, Ал Хэйг и Уин Лорд должны были отправиться в Нью-Йорк для получения китайского послания. Если в послании содержалось то, что мы оба предполагали и чего опасались, Хэйг имел поручение ответить китайцам, что мы не станем игнорировать советское вмешательство. Для того чтобы иметь военные средства в качестве подкрепления нашей стратегии и усиления нашего послания Москве, Никсон теперь отдал приказ авианосной группе пройти через Малаккский пролив в Бенгальский залив.

Теперь стало важно определить советские намерения и одновременно убедить в серьезности наших. В 23.45 я позвонил Воронцову, чтобы сказать ему о послании по «горячей линии» связи и запланированных передвижениях флота. Но также и о нашей сохраняющейся готовности к сотрудничеству в духе президентского письма Брежневу – то есть принять прекращение огня с сохранением занимаемых позиций. Мы возвращаем вопрос на рассмотрение Совета Безопасности, но готовы провести дебаты в ООН в примирительном духе. Выбор варианта за Советским Союзом. Воронцов предположил, что, исходя из сообщений от Кузнецова, мы работаем во имя одних и тех же целей. Он выразил надежду на то, что ко времени созыва Совета Безопасности советские усилия в Дели принесут свои плоды. Я сказал ему, что время на исходе.

В полночь Рон Циглер объявил, что в свете продолжающегося игнорирования Индией подавляющего призыва Генеральной Ассамблеи к прекращению огня Соединенные Штаты возвращают вопрос в Совет Безопасности. Он предупредил: «При том, что Восточный Пакистан практически полностью оккупирован индийскими войсками, продолжение войны принимает все больше характер вооруженного посягательства на само существование одного из членов Организации Объединенных Наций».

В конечном счете, китайское послание оказалось не тем, что мы ожидали. Напротив, в нем принималась процедура ООН и политическое урегулирование, которое я обрисовал Хуан Хуа двое суток назад, – призыв к прекращению огня и выводу войск, но с прицелом к постоянному прекращению всех боевых действий. Анализ Чжоу Эньлая совпал с нашим. Удивительно, но Пакистан, Китай и, – если можно было верить Воронцову, – Советский Союз теперь работали в одном направлении под нашей эгидой. Но Никсон не знал об этом, когда принимал свое одинокое и смелое решение. Если бы все развивалось так, как мы предполагали, у нас не было бы иного выбора, кроме оказания содействия Китаю в той или иной форме, вопреки возможному сопротивлению большинства правительства, средств массовой информации и конгресса. А мы по-прежнему были в разгаре Вьетнамской войны. Оценка историей Никсона, какими бы ни были ее выводы, не должна замалчивать его смелость и патриотизм при принятии такого решения, с риском для его сиюминутного политического интереса, во имя сохранения баланса сил с целью достижения конечной безопасности всех свободных народов.

Когда мы получили китайское послание, мы 24 часа выполняли маневры флота, чтобы дать возможность Москве ответить на наше сообщение по «горячей линии» связи. Ответ пришел, тоже по «горячей линии», в 5 утра 13 декабря, когда президент и я были на Азорских островах. В нем повторялось то, что Воронцов уже сказал нам: Советы «проводят уточнение всех обстоятельств в Индии». Они проинформируют нас о результатах безотлагательно. Таким образом, вопрос обстоял ровно так, как описал его Джордж Буш в соответствии с нашими инструкциями в Совете Безопасности накануне вечером:

«Вопрос сейчас стоит о дальнейших намерениях со стороны Индии. К примеру, намерена ли Индия использовать нынешнюю ситуацию для уничтожения пакистанской армии на западе? Намерена ли Индия использовать в качестве предлога пакистанские контратаки на западе для того, чтобы аннексировать территорию в Западном Пакистане? Преследует ли она цель захватить части контролируемого Пакистаном Кашмира вопреки резолюции Совета Безопасности 1948, 1949 и 1950 годов? Если это не входит в намерения Индии, тогда ей требуется срочно заявить об этом. Мир имеет право знать: каковы намерения Индии? Цели Пакистана стали ясны: он признал резолюцию Генеральной Ассамблеи, принятую 104 голосами против 11. Мое правительство задавало этот вопрос индийскому правительству неоднократно за последнюю неделю. Я с сожалением информирую Совет о том, что ответы Индии были неудовлетворительными и не обнадеживающими».

Наш флот прошел через Малаккский пролив в Бенгальский залив и привлек большое внимание средств массовой информации. Угрожали ли мы Индии? Стремились ли мы защитить Восточный Пакистан? Сошли ли мы с ума? Мы руководствовались трезвым расчетом. У нас было около трех суток, чтобы завершить войну, перед тем как Западный Пакистан окажется охваченным водоворотом событий. Индии понадобится такой срок для того, чтобы переместить свои войска и начать наступление. Как только сухопутные и воздушные войска Пакистана будут уничтожены, его слабость в итоге обеспечит развал страны. Мы хотели сделать Советам предупреждение о том, что дела могут выйти из-под контроля и на нашей стороне тоже. Мы должны были быть готовыми поддержать китайцев, если бы в последний момент они все-таки захотели подключиться, а наша инициатива в ООН провалилась бы. Кремлю нужен был повод для того, чтобы усилить давление, которое, по его утверждениям, он оказывает на Индию. Как бы ни казался невероятным американский военный демарш против Индии, противная сторона не должна быть в этом уверена; она, возможно, не захотела бы принять даже минимальный риск того, что мы можем действовать иррационально. Этот демарш был бы также наилучшим средством осуществить раскол между Советами и Индией. Москва хотела причинить нам беспокойство; но, по нашему мнению, не была готова идти на военные риски. Перевод авианосной группы в Бенгальский залив не обязывал нас на совершение финального действия, хотя это создавало именно некий рубеж неопределенности, нужный для того, чтобы вынудить Дели и Москву принять какое-то решение.

14 декабря в 15.00 Воронцов прибыл, чтобы вручить Алу Хэйгу официальную советскую ноту. Написанный от руки 9-страничный меморандум открыто заявлял о том, что наблюдается «значительное сближение наших позиций». В нем сообщается о «твердых гарантиях со стороны индийского руководства по поводу того, что индийское руководство не имеет планов захвата западнопакистанской территории». В этом был некоторый небольшой прогресс, но по-прежнему напрашивался вопрос, рассматривает ли Индия или нет контролируемый Пакистаном Кашмир пакистанской территорией. Молчание было и вокруг темы прекращения огня. Ничего не было слышно и от самой Индии. И если не будет в скором времени установлено прекращение огня, индийская армия оказалась бы в положении, дающем ей возможность напасть на Западный Пакистан и, таким образом, превратить все наши дискуссии в научные дебаты.

Именно по этой причине на обратном пути с Азорских островов я сказал в порядке ознакомительной информации журналистам, находившимся на президентском самолете, что советское поведение на субконтиненте несовместимо с взаимной сдержанностью, которая требуется при подлинном сосуществовании. Если так будет продолжаться и впредь, мы будем вынуждены сделать переоценку всего комплекса наших отношений, включая вопрос о встрече на высшем уровне. Я не стал специально прояснять этот последний аспект с Никсоном. Я полагал, что это отражало его ход рассуждений, поскольку он сам упоминал об этом мне 8 декабря. Угроза отменить встречу на высшем уровне заставила «Вашингтон пост» нарушить правила информационно-справочных пресс-конференций и сослаться на меня как на автора высказываний согласно принципу «народ должен знать». Это был временный приступ доктринального пуританизма, от которого газета позже излечилась, чтобы в дальнейшем получать приглашения на другие ознакомительные брифинги.

Поднявшийся в итоге шум продолжался почти весь день 15 декабря. Хотя имели место бешеные опровержения из Госдепа и даже попытки открыто дезавуировать сказанное со стороны Рона Циглера, посыл дошел до Москвы, которая к тому времени знала, что мой голос отражал вероятный ход мысли президента. (И действительно, если бы мои критики в бюрократическом аппарате проанализировали ситуацию, они бы знали, что я не выстоял бы, а уж тем более не возвысился бы, при каких-то иных условиях.) Воронцов несколько раз объявлялся со все более срочными, успокоительными замечаниями и просьбами в получении заверений. К утру 16 декабря мы стали получать надежные сообщения о том, что Кузнецов на самом деле оказывает давление на Дели с тем, чтобы Индия приняла территориальный статус-кво в Западном Пакистане, включая Кашмир.

В конце дня 15 декабря командующий оказавшимися в меньшинстве пакистанскими войсками в Восточном Пакистане вновь предложил прекращение огня. Он продержался на пять дней дольше, чем, как мы предполагали, будет возможно, когда предложение о прекращении огня было выдвинуто 10 декабря. Сопротивление его войск дало нам время усилить давление по всем направлениям, что предупредило бойню в Западном Пакистане.

На следующий день г-жа Ганди предложила безоговорочное прекращение огня на западе. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что это неохотно принятое решение было сделано в результате советского давления, которое, в свою очередь, возникло из американской настойчивости, включая флотские маневры и готовность идти на риск срыва встречи на высшем уровне. Это понимание сослужило нам хорошую службу, когда четыре месяца спустя взорвался Вьетнам. Чжоу Эньлай придерживался такого же мнения, как он позже сказал Бхутто, что мы спасли Западный Пакистан. Кризис завершился. Мы избежали худшего, – что порой бывает самым большим, чего государственные деятели могут добиться.

Последствия

Индийско-пакистанская война 1971 года была, возможно, самым сложным вопросом первого срока пребывания Никсона на посту президента. И не потому, что эмоции выплескивали через край, как и в случае с Вьетнамом, и не потому, что ее последствия имели долгосрочный характер, хотя «расположенность к Пакистану» вошла в полемический фольклор как прецедент неправильного суждения. То, что делало кризис таким трудным, состояло в том, что ставки были намного больше, чем это даже можно было представить. Проблема обрушилась на нас, в то время как Пакистан был нашим единственным каналом связи с Китаем; у нас не было иных способов связи с Пекином. Важная американская инициатива основополагающего значения для глобального баланса сил не смогла бы реализоваться, вступи мы в тайный сговор с Советским Союзом в открытом унижении друга Китая – и нашего союзника. Явное использование силы партнером Советского Союза, подкрепленное советским вооружением и подпитанное советскими заверениями, угрожало самой структуре международного порядка, как раз тогда, когда вся ближневосточная стратегия зависела от доказательств неэффективности такого рода тактики, и когда вес Америки как фактора в мире уже был ослаблен нашими расколами по поводу Индокитая. Нападение на Пакистан было, на наш взгляд, самым опасным прецедентом советского поведения, что должно быть пресечено, если мы не хотели подвергнуться испытанию судьбы в обострении потрясений. Смирись мы с такой силовой игрой, то этим послали бы неверный сигнал Москве и заставили бы нервничать всех наших союзников, Китай и силы сдерживания в других неспокойных районах мира. Именно по этой причине в действительности Советы и допустили, чтобы индийское нападение на Пакистан оказалось возможным.

Однако сугубо геополитическая точка зрения не нашла понимания среди тех, кто развернул общественные дебаты по внешней политике в нашей стране. (Под понятием «геополитическая» я имею в виду такой подход, который уделяет внимание требованиям поддержания равновесия.) Это ярко выявило одну из ключевых дилемм внешней политики Администрации Никсона. Никсон и я хотели основывать американскую внешнюю политику скорее на базе трезвого восприятия постоянного национального интереса, чем на меняющихся эмоциональных воздействиях, которые вели нас в прошлом к перегибам, как в виде интервенций, так и в виде отступлений. Мы судили Индию по результатам ее действий, а не по ее притязаниям или сложившемуся алгоритму отношений на протяжении последних 20 лет. Но наши оценки зависели от предположений о последствиях нападения Индии в более широком плане. Для формирования событий необходимо действовать на основе оценок, правильность которых не может быть подтверждена, когда они принимаются. Все наши рассуждения относительно последствий нападения на Пакистан нельзя было продемонстрировать и предъявить для оценки. К тому времени, когда последствия стали бы очевидными, стало бы слишком поздно что-то предпринимать; на самом деле в таком случае возникла бы еще одна дискуссия по поводу того, что конкретно вызвало эти последствия.

Большинство представляющих обоснованную точку зрения людей стремилось относиться к конфронтации на субконтиненте с точки зрения существа проблем, которые вызвали этот кризис. Пакистан, бесспорно, действовал неблагоразумно, грубо и даже аморально, хотя речь шла о деле, которое в соответствии с международным правом находилось, несомненно, в его внутренней юрисдикции. Но даже в этом, как я должен сказать, у нас были оценки фактов, отличавшиеся от тех, которые давали наши критики. Я до сего дня остаюсь убежденным в том, что г-жа Ганди не руководствовалась преимущественно условиями, сложившимися в Восточном Пакистане. Существовало много решений для его неизбежной автономии, несколько из них было предложено нами. Скорее всего, индийский премьер-министр, увидев стимулы для себя в изоляции Пакистана, получив дипломатическую и военную поддержку со стороны Советского Союза, учитывая внутренние сложности в Китае и расхождения во взглядах в Соединенных Штатах Америки, решила весной или летом 1971 года воспользоваться возможностью для того, чтобы поквитаться с Пакистаном раз и навсегда и установить господство Индии на субконтиненте. То, что она отложила это дело до ноября, было вызвано необходимостью завершить военную подготовку и приготовления, а также дождаться того времени, когда зимний снег в Гималаях осложнит проход китайцев. После принятия такого решения любая уступка со стороны Пакистана использовалась как стартовая позиция для выдвижения новых требований, наращивания условий и сокращения срока времени для ответа до критического момента, когда столкновение становится неизбежным. В наш национальный интерес не входило препятствование самоопределению Восточного Пакистана – на самом деле мы выдвинули несколько планов для его осуществления, – но мы были заинтересованы в том, как этот процесс будет проходить. Мы хотели, чтобы самоопределение достигалось эволюционным путем, а не в виде травматического шока для страны, в сохранении которой Соединенные Штаты, Китай и мировое сообщество (как это продемонстрировало неоднократное голосование в ООН) действительно было заинтересовано, или путем грубого нарушения правил, которые мир должен соблюдать, если он хочет выжить. Индия ударила в конце ноября; в соответствии с графиком, который мы вынудили Яхья Хана принять, военное положение должно было быть снято и гражданское правительство пришло бы к власти в конце декабря. Это почти неизбежно привело бы к автономии и независимости Восточного Пакистана – вероятно, без эксцессов жестокости, включая закалывание людей штыками, чем занимались подготовленные в Индии повстанцы, мукти-бахини, когда они по очереди терроризировали Дакку.

Если недальновидная и репрессивная внутренняя политика используется для оправдания иностранной военной интервенции, международный порядок вскоре будет лишен всех сдерживающих элементов. Во имя нравственности нас бранили за поддержку терпящей поражение стороны и нанесение обид победителю – интересный «нравственный» аргумент, не говоря уже о том, что в историческом плане благоразумие и равновесие, как правило, предполагают быть на стороне слабого для того, чтобы сдержать сильного. После трех лет ругани в наш адрес за недостаточную приверженность миру один либеральный автор колонок теперь бросил нам ошеломительный аргумент как некий вызов, смысл которого заключался в том, что война не может всегда рассматриваться как зло, потому что иногда она является средством достижения перемен[30]. Принцип тут, как представляется, был таков: если Ричард Никсон за мир, то война не может быть таким уж плохим делом.

В Америке существует идеалистическая традиция считать внешнюю политику этаким соперничеством между злом и добром. Есть и прагматическая традиция пытаться решать «проблемы» по мере их возникновения. Существует легалистическая традиция рассматривать все международные вопросы как юридические дела. Нет геополитической традиции. Все переплетения нашего международного опыта противоречат тому, что мы пытались осуществить на субконтиненте осенью 1971 года. К Индии проявляли большую симпатию как к самой многонаселенной демократии; проблема, которую необходимо было «разрешить», был Восточный Пакистан. «Дело» должно быть передано в Организацию Объединенных Наций, о чем неустанно говорил Роджерс. На наши геополитические озабоченности никто не обращал внимания, их сводили к личному уязвленному самолюбию, антииндийской предубежденности, бесчувственности к страданиям или необъяснимой безнравственности.

Если бы мы последовали этим рекомендациям, Пакистан, потеряв свое восточное крыло, потерял бы Кашмир и, возможно, Белуджистан и другие части своего западного крыла – другими словами, он полностью бы развалился. Мы маневрировали с некоторой сноровкой – и, учитывая наличие не так уж многих карт в наших руках, со значительной смелостью – ради того, чтобы избежать катастрофы. Нам удалось ограничить сферу воздействия конфликта субконтинентом. Индийская силовая игра не потрясла основы нашей внешней политики и не разрушила нашу китайскую инициативу, как это вполне могло бы случиться и на что Советы, несомненно, рассчитывали. Но поскольку никто не признавал эти опасности, мы не могли рассчитывать на большое понимание наших мотиваций.

Вместо этого внимание было сосредоточено на издержках. Мы считали, что они окажутся такими же временными, как и неизбежными. Мы не думали, что навсегда подвергаем угрозе наши отношения с Индией или безвозвратно толкаем Индию в советские объятия, как очень часто и горячо утверждалось некоторыми. Мы никогда не старались соперничать с тем, что Советский Союз предлагал Индии за этот кризис: шесть лет поставок вооружений, в то время как мы установили эмбарго на поставки вооружения обеим сторонам; военные угрозы Пекину для того, чтобы предотвратить китайское вмешательство, и два вето в Совете Безопасности с блокированием прекращения огня и миротворческих усилий ООН. Мы не могли перещеголять СССР по этим параметрам – и я не могу вспомнить, чтобы кто-либо из наших внутренних критиков рекомендовал, чтобы мы попытались это сделать. Точно так, как наше обхаживание Индии в течение двух десятков лет не смогло склонить Индию покинуть неприсоединение, точно так же и Индия вряд ли могла окончательно сдвинуться на одну сторону, что можно считать результатом нашего отстаивания собственных интересов. Неприсоединение давало возможность Индии двигаться международными проходами с максимальным количеством вариантов в наличии. Именно эти причины убеждали нас в том, что Индия рано или поздно будет стремиться к сближению с нами снова, хотя бы ради того, чтобы Москва не считала все это как само собой разумеющееся. Когда непосредственный кризис завершился, я напомнил Добрынину о высказывании австрийского министра Шварценберга, после того как русские войска помогли подавить венгерское восстание 1848 года: «Австрия еще удивит мир своей неблагодарностью».

Именно так оно и случилось. После кризиса американо-индийские отношения очень быстро вернулись к своему прежнему состоянию разочарования и непонимания в рамках совместных целей. Нам не очень-то повезло в плане обычных оскорблений в наш адрес, но за три года американо-индийские совместные комиссии работали над проектами сотрудничества в различных сферах экономики и культуры. Т. Н. Кауль, генеральный секретарь МИД Индии, который изо всех сил проводил политику конфронтации в 1971 году, был направлен в Вашингтон послом с поручением наладить отношения – задача, которой он посвятил себя со всей той целеустремленностью, которая была характерна для Индии в ее непримиримом расчленении Пакистана в 1971 году.

Никсон удачно выразился, когда сказал премьер-министру Хиту на Бермудах 20 декабря после завершения кризиса о том, что мы старались совершить:

«Я чувствовал, что, если правда то, что она [г-жа Ганди] ставит целью заставить Пакистан капитулировать на западе, возникнут серьезные последствия на мировой арене. Это могло бы стать уроком для других частей мира. …Советы проверяли нас с тем, чтобы посмотреть, смогут ли они контролировать события. Разумеется, необходимо было учитывать и намного более крупные ставки на Ближнем Востоке и в Европе. Частично причиной нашей медлительности с выводом войск из Вьетнама была необходимость дать понять, что мы не готовы платить любую цену за прекращение войны. Если бы мы это не сделали, то у нас были бы тяжелые времена впереди».

Мнение Никсона, с которым я был согласен, не разделялось средствами массовой информации, нашим бюрократическим аппаратом или конгрессом. Я по-прежнему считаю его правильным. Кризис также продемонстрировал ошибочность мнения о том, что Никсон с моей помощью бульдожьей хваткой держал в своих руках правительство, которое оставалось в неведении относительно нашей деятельности. По некоторым инициативам – особенно в сфере двусторонних отношений – это было действительно так. Но в других областях методы Никсона частично являлись результатом капризности нашего бюрократического аппарата и частично результатом его собственного нежелания приструнить бюрократию. Как это часто бывает, разбирательство с индийско-пакистанским кризисом отражало глубокие расхождения внутри нашего правительства, которые осложнялись нежеланием Никсона четко высказывать свои взгляды. А итог был совершенно далек от того, что говорила народная молва: не расширение господства Белого дома, а острое ведомственное тыловое сопротивление; не четко выраженные директивы, а уклончивые маневры, оставляющие возможности для отхода; не неспособность ведомств выразить свои взгляды, а трудности, с которыми сталкивался глава исполнительной власти в том, чтобы его взгляды возобладали. Тот факт, что эти условия отражали некоторые психологические особенности Никсона, не меняет основного вывода. История «расположенности» менее всего похожа на сказку о президентском самообладании, она больше свидетельствует о сложности руководства современным правительством – особенно со стороны президента, не желающего напрямую устанавливать свои правила. Неважно, кто был прав в этом споре; президентам необходимо полагаться на то, что их взгляды принимаются, даже если они вступают в противоречие с бюрократическими предубеждениями. Я неоднократно заявлял, что административные методы Администрации Никсона были неумными и не выдерживали проверку временем; справедливости ради следует признать, что они не осуществлялись в каком-то вакууме.

Не успел завершиться этот кризис, как Белый дом оказался в водовороте волны утечек и разоблачений. Уже 13 декабря автор колонок Джек Андерсон начал публикацию отрывков из записей Министерства обороны о заседаниях вашингтонской группы специальных действий. Наша оппозиция военным действиям Индии – это наша открытая позиция, за которую мы на самом деле подвергались нападкам, – считалась поразительным разоблачением, выдававшим в нас лжецов, когда мы отвергали антииндийскую предубежденность. Масса иной секретной информации размещалась в газетах – например, телеграммы от Кеннета Китинга в Индии, в которых предлагалось оказать давление на Яхья Хана или ставилась под сомнение моя ознакомительная пресс-конференция от 7 декабря[31]. Перемещения нашего флота, которые, как правило, являются секретными, моментально находили путь в прессу. Роджерс дал выход своим годам разочарования, высказав противоречивое мнение по отношению к моим словам на президентском самолете и объявив на пресс-конференции 23 декабря о том, что события на субконтиненте ни в коем случае не окажут никакого воздействия на московскую встречу на высшем уровне. Он также отрицал тот факт, что у нас были какие-либо военные обязательства перед Пакистаном в случае угрозы ему со стороны Индии, – щекотливый вопрос с юридической точки зрения. А расследование утечек выявило, что старшина ВМФ, работавший в моем аппарате мелким служащим, систематически копировал документы СНБ, которые были в его распоряжении, и передавал их своему начальству в Пентагоне.

Никсон бывал настолько никаким в спокойные периоды, насколько смелым в периоды кризисов, настолько мелочным в делах со своими коллегами, насколько мог быть дальновидным в деле защиты национального интереса. После первой бури восторга по поводу предложения г-жи Ганди о прекращении огня Никсон отдал строгие распоряжения о том, чтобы на всех брифингах подчеркивалась его центральная роль. Но по мере роста критики он стал искать пути ухода с линии огня. Несомненно, он подвергался воздействию частично понятного чувства обиды за то, что я получил то, что он считал чрезмерными заслугами за внешнеполитические успехи администрации, в то время как всю вину за более неприятные меры возлагали на него. Но непосредственной причиной была встреча на высшем уровне. Хотя Никсон говорил об отмене встречи в верхах 8 декабря и готов был это сделать снова 16 декабря, упоминание мной конкретного этого факта прессе 14 декабря стало поводом для его метаний. Он горел желанием совершить поездку, которую Эйзенхауэр планировал еще в 1960 году, но так и не осуществил. Для него значило очень много быть первым американским президентом в Москве. Формально поддерживая меня, он на самом деле не был готов подвергать опасности эту возможность. Результатом стало усилие экспертов Белого дома по отношениям с общественностью перенаправить на меня нападки за наше поведение во время индийско-пакистанского кризиса. Эта политика стала моей политикой. В течение нескольких недель Никсон был недоступен для меня. Циглер не делал никаких заявлений в поддержку и не отрицал отчеты прессы о том, что я оказался не в фаворе. Ведомствам не было предписано прекратить всякие утечки информации относительно меня. Никсон не мог отказать себе в удовольствии позволить мне тяжело переживать неопределенность моего положения и помучиться, чтобы использовать словесный вклад более позднего периода. То был суровый урок зависимости президентских помощников от их босса. Я не воспринимал любезно – или даже зрело – мой первый опыт постоянной критики со стороны общественности и президентские накаты.

А потом неожиданно все кончилось. Кризис на субконтиненте перестал маячить над нами, а поэтому не было главного объекта гнилой критики. Я довольно скоро был снова возвращен в фавор у президента, и мы возобновили наши прежние настороженные отношения – близкие по существу, равнодушные в личном плане. Возникли другие дела, за которые следовало браться. Основополагающие структуры нашей внешней политики оставались неизменными. Планирование обеих встреч в верхах вскоре возобновилось. Целая серия примечательных внешнеполитических успехов вскоре стерла этот эпизод и завоевала поддержку общественности. Пекин узнал, что мы серьезно относимся к требованиям соблюдения баланса сил; Москва увидела довольно сильную реакцию, чтобы пытаться испытывать нас на прочность в областях, вызывающих более серьезную озабоченность. Мы пережили бурю, не сломав кормило. Мы могли возобновить наш курс.

III

Кризис в альянсе: поправка М. Мэнсфилда и экономическое столкновение

Средиземноморское турне

Все президентские поездки неизбежно представляются как грандиозное мероприятие в сфере дипломатии. Никто из тех, кто путешествовал с президентами, не может серьезно взяться за описание большинства таких поездок. Дипломатия оперирует в тупиковых ситуациях, что является одним способом, при помощи которого обе стороны могут испытать на прочность решимость каждой. Даже если они готовы заниматься этим и имеют такое стремление, не у многих глав правительств есть достаточно времени для того, чтобы разрешить тупиковые ситуации во время своих встреч, которые длятся слишком малый срок, а требования протокола слишком напряженны. Отсюда поездки глав правительств обычно могут оправдываться неким созданием символа, а также необходимостью установления конечных сроков для переговоров более низкого уровня и своего рода оценкой друг друга. Они также становятся способом демонстрации намерений и подчеркивания обязательства.

В них имеется, конечно, и более узкий политический бонус. Сказать, что Никсон, решаясь на свою вторую европейскую поездку, не знал, как она отразится на предстоящих выборах в конгресс, означало бы отрицать в нем наличие качеств, которые привели его в президентское кресло. Он, в конце концов, стремился осуществить встречу в верхах с Советами в тот период и ненадолго соблазнился встречей с главами правительств Великобритании, Франции и Федеративной Республики Германия, которая была предложена Вилли Брандтом, чтобы придать импульс и санкционировать «восточную политику». Помпиду несколько артачился, потому что он хотел избежать создания видимости того, что Брандт ведет переговоры от имени Запада в целом. И мнение Никсона относительно «восточной политики», описанное ранее, не делало его человеком, горевшим желанием одобрить ее таким значительным способом. Таким образом, эта поездка организовывалась вокруг визитов в Италию, Югославию, Испанию и Ирландию, плюс ночевка вместе с Шестым флотом и завтрак для встречи с новым британским премьер-министром Эдвардом Хитом в Чекерсе. Акцент на Средиземноморье и остановка с Шестым флотом подчеркивали нашу продолжающуюся решимость играть роль в обеспечении безопасности и развития этого региона. Советское влияние на Ближнем и Среднем Востоке нарастало с 1967 года. Мы только-только миновали осенний кризис вдоль Суэцкого канала и в Иордании. В Ливии к власти пришел радикальный режим.

Поездка Никсона началась 27 сентября 1970 года в Риме, где я присоединился к нему после встречи с Суан Тхюи в Париже. К той осени итальянская политика корчилась в муках конвульсивных маневрирований, которыми для постороннего наблюдателя представлялась рутинная смена правительства, но которые на самом деле сводились к усилению тенденций полевения, характерных для итальянской политики со времени «открытия пути влево» в 1963 году. Когда Никсон посетил Италию в 1969 году, Мариано Румор был премьер-министром в правительстве, состоящем полностью из христианских демократов, но управляющем при тактической поддержке со стороны социалистов. Во время «горячей осени» 1969 года профсоюзы, в которых доминировали коммунисты, показали свою мощь серией ожесточенных забастовок, часто превращавшихся в бунты. Профсоюзам удалось провести так называемый «Статут трудящихся», который в дополнение к ликвидации многих несправедливостей также сместил баланс сил в трудовых переговорах решающим образом в пользу профсоюзов. Западноевропейские коммунисты еще не раскрыли достоинства НАТО; оба визита Никсона в Италию проходили под поддержанные коммунистами бунты, направленные против НАТО, войны во Вьетнаме и для ровного счета против президента.

Итальянские региональные выборы в июне временно приостановили продвижение коммунистов, но привели к новым трениям внутри правящей коалиции. Социалисты, слегка поправив свои дела, стали трактовать свой успех как поощрение к движению и дальше влево, притом что партии на правом фланге были разбиты. Христианские демократы оказались в замешательстве, разрываясь между левым крылом, отделившимся от коммунистов преимущественно в силу религиозной веры, и правым крылом, отколовшимся от неофашистов преимущественно в силу демократических убеждений. Коммунисты с их дисциплинированной организацией склоняли весь этот спектр влево. Они следовали стратегии своего теоретика Антонио Грамши, которая состояла в систематическом проникновении в ключевые институты общества – профсоюзы, судебную власть, школы – перед финальным скачком с целью получения права на участие в управлении.

7 июля Румор ушел в отставку и Эмилио Коломбо стал премьер-министром четырехсторонней коалиции (христианских демократов, республиканцев, социал-демократов и социалистов). Альдо Моро был министром иностранных дел. Правительство просуществовало не очень долго. Коалиция – дольше. «Открытие пути влево» процветало до такой степени, что стало больше невозможно управлять без социалистов. А социалисты, в свою очередь, не очень-то стремились увеличить слишком сильно пропасть между собой и коммунистами, с которыми у них была коалиция во многих провинциальных правительствах. Таким образом, коммунисты имели растущее, хотя и несколько косвенное, влияние на итальянское правительство – результат совершенно противоположный тому, что имели в виду отцы-основатели «открытия пути влево». Было так много влияния на самом деле, что однажды хитрый Моро решил, что может использовать коммунистов, чтобы ослабить социалистов. Если было необходимо молчаливое согласие коммунистов в любом мероприятии, его всегда можно было добиться. Влияние коммунистов в силу этого варьировало от молчаливого до формализованного вето при поддержке Моро.

Эти тенденции казались мне вполне очевидными в то время, но их горячо оспаривали как внутри, так и за пределами правительства Соединенных Штатов. Представлялось, что влияние коммунистов на самом деле не нарастает или что было бы неплохо, если бы так и было, потому что это могло бы заставить христианских демократов пойти на реформы. В любом случае ничего конкретного не следовало предпринимать в связи с этим. Христианско-демократические политические лидеры казались убеждены в том, что периодические визиты руководящих американцев подтверждали международное значение Италии и тем самым укрепляли собственные перспективы. Мы были рады угодить им: визит Никсона преследовал эту цель, и то же самое было с моими собственными визитами позже, когда я был государственным секретарем. Я никогда не находил никакого подтверждения тому, что президентские визиты или какие-то еще визиты на высоком уровне оказывали воздействие на итальянскую политику в той или иной форме. Но так же трудно доказать и обратное – никто не знает, до какой степени усилилась бы тенденция сдвига влево, если бы отсутствие таких визитов трактовалось как полное игнорирование с американской стороны.

Общее ощущение бессилия было отражено в памятной записке Государственного департамента президенту от 22 января 1970 года, которую я позже сохранил в досье бессодержательных рекомендаций. В ней настоятельно предлагалось, чтобы мы «продолжали внимательно отслеживать проблему и постоянно оценивать способы использования наших ресурсов для доведения нашей точки зрения в осторожной, но эффективной форме». О том, как быть и осторожными, и эффективными, автор благоразумно умалчивает. Отдавая ему должное, хочу сказать, что мне тоже ничего лучшего в голову не пришло. Существуют проблемы, которые оказываются вне сферы контроля со стороны американских политиков. Самое лучшее, что они могут сделать в некоторых ситуациях, так это не ускорять неблагоприятные тенденции объявлением возможного исхода как желательного. (В этом состояла, на мой взгляд, ошибка «открытия пути влево» в 1963 году и заигрывания с еврокоммунизмом в 1977 году.)

Мы прибыли в Рим вечером на церемонию встречи, которую по соображениям безопасности провели во дворе Квиринальского дворца. Колоритные уланы на лошадях выстроились ровными рядами во время исполнения национальных гимнов. Прелестный итальянский гимн, по всей вероятности, был менее всего воинственно звучащим гимном в мире. Нелегко идти вперед в бой под мелодию, которая звучит почти как вальс. После церемонии наступил хаос. Квиринальский дворец, бывшая летняя резиденция папы, является одним из крупнейших строений такого рода в Европе. Толпы репортеров и официальных лиц толкали нас в разные стороны, создавая панику, когда понимаешь, что если отправишься по неверному коридору, то тебя не смогут найти в течение нескольких недель. В итоге толпа стеклась в центральную точку огромного зала приемов. Никсона и меня отделили и соединили с президентом Джузеппе Сарагатом для первого конфиденциального обзора ситуации в мире.

Джузеппе Сарагат был самым внушительным на то время из всех итальянских руководителей – вдумчивый, решительный друг Соединенных Штатов. К сожалению, он страдал двумя недостатками. Его партия, Итальянская демократическая социалистическая партия, была ослаблена под воздействием «открытия пути влево» и снижения с ее стороны контроля над рычагами власти. А его конституционное положение как главы государства не позволяло ему активно участвовать в политических процессах, несмотря на все его значительное моральное влияние. Но его мнение всегда заслуживало быть услышанным. Сарагат был озабочен ростом коммунистического влияния. Он считал иллюзией веру в то, что коммунистические достижения ограничатся его страной; если их не остановить, они, несомненно, расползутся по всей Европе. Но он не предлагал никаких средств против этого. Он полагал, что должен прибыть некий спаситель, что Соединенные Штаты могут что-то там наколдовать.

Он красноречиво говорил о психологическом воздействии американских действий в Европе. Наши внутренние дебаты по Вьетнаму подрывали веру европейцев в нашу стабильность и устойчивость; это повлияло бы на политику многих европейских стран. «Восточная политика» тревожила Сарагата; это был способ для ФРГ стремиться иметь сепаратные дела с Москвой; частично это было вызвано уменьшением доверия к Америке. Соединенные Штаты должны следить, чтобы разрядка с Советским Союзом оказалась результатом их политики с позиции силы, иначе вся Европа последует германскому примеру.

Это дало Никсону возможность объявить свою приверженность НАТО; он не пожалел для этого гипербол. Он был готов пойти на риск своей политической жизни в этом вопросе, и не намерен «легко умереть». Это была весьма красноречивая фраза, хотя, возможно, было сделано некоторое драматическое преувеличение стоящих перед нами выборов. Перед Никсоном не стояло никаких таких важных альтернатив, которые он сам нарисовал. НАТО было тем китом нашей внешней политики, по отношению к которому по-прежнему сохранялось внутреннее единство; многие неоизоляционисты объявляли о своей преданности организации, нападая на наше участие в каких-то иных делах. Не было никакой возможности для Никсона умереть ради этого дела. Когда встреча была расширена до участия министров иностранных дел, Никсон красноречиво подтвердил свои кредо: «Если мы допустим, чтобы этот великий альянс пал, если мы позволим ему распасться на части, и не в силу недостатка экономических возможностей защищать наши интересы, а в силу слабой силы воли, решительности, разума и руководства, не способных сохранять его и укреплять его, это стало бы трагедией для человечества». Никсон поднял правильную тему. Это была воля обновить веру в демократию, которой был брошен вызов в очень многих странах в бунтах, ожесточениях и расколах начала 1970-х годов.

Определенность дискуссий не стала лучше в государственном доме приемов, на вилле Мадама, расположенной на еще одном холме Рима[32]. Встреча здесь продемонстрировала препятствия на пути подлинного диалога. Итальянская политика, – которая волновала нас больше всего, – не стала темой официальных дискуссий. В свою очередь, внешнеполитические вопросы представлялись для итальянского руководства второстепенными с точки зрения их внутренних проблем и не имели значения, потому что они были за пределами возможностей Италии влиять на них. Не случайно, что дискуссии становились все банальнее по мере расширения круга участников обсуждений.

Все шло так же, как и в Квиринальском дворце. Вначале была закрытая встреча между премьер-министром Коломбо и Никсоном, на которой присутствовали только переводчики (часть времени я сидел как стенографист). За этим последовала встреча в расширенном составе практически всей официальной части с каждой стороны. Встреча в узком составе была нужна, чтобы сделать вид, что итальянский премьер-министр обладает такой же исполнительной властью, что и президент Соединенных Штатов Америки или даже британский премьер-министр. Однако он ею не обладает, за исключением редчайших обстоятельств. Итальянские премьер-министры являются председателями коалиций многих автономных сил; они отражают политическое равновесие, а не исполнительную власть. Они действуют не на основе своих решений, а путем достижения компромисса. В этом отношении итальянское правительство довольно схоже с японским, хотя оно с большей вероятностью может пойти на компромисс, чем решить разногласия путем консенсуса. И Коломбо в любом случае был явно временной фигурой. Он представлял фасад, за которым более влиятельный Моро готовил своим косвенным и почти неуловимым способом фундаментальные перемены, которые должны были привести Коммунистическую партию близко к власти, в то время как христианские демократы стремились вырвать ее революционное жало. Собрание было спасено от полной бесполезности, когда президенту сказали, что некоторые из заложников угнанных самолетов, что вызвало иорданский кризис (см. Главу XV Тома 1), транзитом пролетали через Рим. Под влиянием момента было решено, что Никсон и Коломбо на вертолете отправятся в аэропорт, чтобы выразить свое удовлетворение спасением, – оставив своих помощников продолжить дружескую светскую беседу.

Все эти встречи были уплотнены и перенесены на утро, потому что был запланирован визит в Ватикан, откуда президент предложил отправиться на Шестой флот. Это привело к серии инцидентов, которые непреднамеренно выпустили на свободу одну из навязчивых идей Никсона и доставили бесконечные проблемы для сотрудников Белого дома.

Президент Италии устроил завтрак в башенной комнате[33] Квиринальского дворца, из которой открывался вид на роскошные крыши и прекрасные пропорционально расположенные площади Вечного города. В таком великолепии окружающей обстановки из-за напряженного графика президента изысканная еда была подана примерно в течение 55 минут, – подтверждая Никсону, что одна из его навязчивых идей вполне может оказаться осуществленной. В течение почти двух лет его коллеги слышали от него жалобы на непередаваемую скукотищу государственных обедов. Он упрашивал всячески и грозился ускорить обслуживание при подаче еды в Белом доме, чтобы сократить время, которое ему приходилось тратить на светскую болтовню со своими гостями. Он лично следил за теми блюдами, которые упрощали процесс обслуживания, и теми, которые вообще могли быть вычеркнуты из меню. В отдельных случаях он даже устраивал так, чтобы переводчик приходил позже, чтобы таким образом сократить время беседы. Но самое быстрое обслуживание, которого ему удавалось добиться, даже при безжалостных понуканиях Холдемана, – мировой рекорд обедов в Белом доме, так сказать, – был час и 20 минут. Завтрак в Квиринальском дворце установил новый рекорд, о котором Никсон никогда не позволял забыть сотрудникам Белого дома. Увы, как и со многими римскими достижениями, с ним было невозможно соперничать. Даже Холдеман не смог добиться успеха в сокращении времени на обслуживание в Белом доме более чем на 10 минут. Квиринальский дворец сохранил за собой первое место по скорости обслуживания на добрые 15 минут к постоянному недовольству президента, выражавшемуся им в словесной форме.

Визит в Ватикан предоставил возможность обзора международной обстановки с одним из наиболее чутких и вдумчивых людей, с которыми мне доводилось встречаться на правительственной службе, – папой Павлом VI. Святой отец возглавил церковь в ее порыве осуществить грандиозные реформы, которые запустил его предшественник. Но Иоанн XXIII умер после коренных преобразований существующих рамок; он не определился с окончательным направлением вносимых им перемен. Это выпало на долю Павла VI. Он работал во внешнеполитической службе Ватикана в течение многих лет и очень хорошо понимал, что перемена может развить неожиданные внутренние обороты и изменить намерения реформаторов. Святые побеждают правотой своих мотиваций; институты поддерживаются незыблемыми стандартами. Папа Павел VI во многом символизировал муки своей эпохи. Будучи лучше почти любого руководящего лица, с которым мне довелось встречаться, он понимал моральные дилеммы периода, в который тирания маршировала под знаменами свободы, и как «реформа» оказывается чреватой риском создания бездушной бюрократии. Он боролся за сохранение зачатков совести и человеческого достоинства. Он глубоко чувствовал острую нехватку времени в стремлении как добиться быстрых преобразований, так и сохранить моральные ценности. Хотя он ратовал за мир, это никогда не делалось за счет справедливости. Папа Павел VI не был свободен от плохих предчувствий, но его всегда поддерживала вера, не позволявшая им поддаваться. Он боролся за облегчение страданий в мире, иногда прибегая к слишком грубым для своего тонкого интеллекта и чувствительности способам, заставляя себя действовать осторожно, когда надо действовать радикальным образом с некоторыми тенденциями, которые он очень хорошо понимал. Я в его присутствии всегда чувствовал себя взволнованным и смиренным от той несоизмеримости между временными рамками политических лидеров, занятых достижимым, и институтов, посвятивших себя вечному.

Папа Павел VI имел широкие и глубокие познания о международных делах. Он и Никсон проявили единогласие в оценке событий в мире. В какой-то момент Никсон разразился потоком красноречия относительно левацкого уклона среди священников в Латинской Америке. Святой отец прервал его мягко с улыбкой: «Как представляется, г-н президент, это даже больше проблема для нас, чем для вас».

Визит в Ватикан привел к одной из тех сцен, комичных с точки зрения ретроспективы, но унизительных в тот момент, когда они происходят. Наши сотрудники из передовой группы задумали необычную идею, чтобы президент отправился на Шестой флот прямиком с площади Святого Петра на военном вертолете США. Курия, папский кабинет, полагая, что здесь было достаточно военной атрибутики за весь день, тактично предложили, чтобы министра обороны не включали в состав общей аудиенции, которую святой отец устроил бы для членов команды президента после личной встречи с Никсоном. График был составлен соответственно, и Мел Лэйрд не входил в состав группы, которая была занята отдельными переговорами, в то время как папа и Никсон уединились. Однако исключение действующего политика уровня Лэйрда из состава приглашенных на аудиенцию с папой требовало большего, чем раздача распечатанного плана мероприятий. Когда официальная делегация двигалась в папские покои для общей аудиенции, появился неожиданно Лэйрд, пожевывая свою вездесущую сигару. На вопрос о том, что он здесь делает, Лэйрд пробормотал что-то о поисках вертолетов, хотя не было ясно, как, по его мнению, они могли бы оказаться внутри Ватикана, будучи открыто припаркованными по другую сторону от обелиска на площади Святого Петра при входе в Ватикан. Я попросил Лэйрда просто уйти с сигарой, пока мы были в папском присутствии.

Американская группа была размещена в два ряда по правую сторону от Никсона и святого отца, сидевших рядом друг с другом. Папа произнес небольшую приятную речь, когда неожиданно из кармана костюма Лэйрда пошел дым. Лэйрд попытался погасить пламя своей сигары, вначале не привлекая к себе внимания, но, в конце концов, он сдался и начал бить себя по боку. Некоторые из присутствующих, которые не могли видеть и понять целую драму министра обороны, приносящего себя в жертву перед папой, восприняли усилия Лэйрда по ликвидации пожара как аплодисменты, к которым они и присоединились. Только накопленная за два тысячелетия мудрость позволила официальным лицам Ватикана сделать вид, что ничего необычного не происходит, и, таким образом, дать возможность событиям развиваться до запланированного финала.

Один причудливый эпизод следовал за другим. Как и во время всех зарубежных поездок Никсона, то, что описывалось передовой группой как «позирование перед прессой», должно было иметь место и быть запланировано так, чтобы снимки могли появиться в вечерних телевыпусках. Существовало непреложное требование по цвету и групповым фото. Подстегнутые Холдеманом, понимание которым концепции суверенности не было его самым развитым качеством, члены передовой группы обрушивались на правительства, сбитые с толку современными пиар-отношениями с общественностью, как они практикуются в Америке, но не желавшими обижать президентскую команду. Так было и в Ватикане, у которого были свои сомнения по поводу того, что снимок военного снаряжения перед площадью Святого Петра передавал подлинное впечатление о его духовной миссии, но который в итоге уступил доводу о том, что напряженный график президента не позволял поступить по-иному.

К сожалению, именно в то время, которое было определено для отбытия, членов передовой группы поразило осознание того, что не было сцен с толпами людей и Никсоном в Риме. Это было необычно. Иностранные высокопоставленные лица посещали Рим с тех пор, когда начали вести записи. Римляне, проживающие там, где герои маршировали в параде сотни лет, довольно пресыщены обилием политических лидеров. В основе своей Рим это город пап; только их передвижения привлекают внимание. Даже Джон Кеннеди не собрал толпы в Риме. Но Холдемана не интересовали исторические параллели. Он руководствовался мудростью, обретенной за многие годы проведения предвыборных кампаний в Америке: ничто так не создает взволнованные толпы, как дорожные пробки. Поскольку г-же Никсон не было позволено посетить флот в соответствии с существовавшими на то время правилами ВМФ, было решено на месте, что президент отвезет ее в ее гостиницу в лимузине. Был тут же сформирован автомобильный кортеж, который отправился в центр Рима в разгар часа пик, в то время как остальные сидели в ожидании в вертолетах перед Ватиканом. Нельзя было представить более успешной операции. Те из нас, кто оставался вне кортежа, не видели нашего руководителя в течение двух часов. Когда вертолеты в итоге взлетели, радостный Холдеман сказал нам, что пробка на дорогах была поистине грандиозной, толпы огромные, их чувства почти не сдерживались. Все это способствовало созданию отличного телефильма. Что папская курия думала о вертолетах, ожидавших на площади Святого Петра в течение двух часов, никто никогда не узнает. Но это, вероятно, и к лучшему.

Мы достигли авианосца «Саратога» ночью и начали наш визит на Шестой флот. Есть нечто абстрактное и непознаваемое, по крайней мере, для дилетантов, во флоте в море. Он следует неслышным командам в ответ на опасности, которые редко видны воочию. Он воздействует на людей, которые почти никогда не могут взглянуть на то, что их защищает или угрожает им. Во время недавнего кризиса Шестой флот являлся главным продолжением нашей военной мощи на Ближнем Востоке. Он помогал формировать события, даже не приближаясь к ним ближе чем на 300 с лишним километров. Слабо защищенный от советских самолетов наземного базирования, Шестой флот, тем не менее, оказывал решающее влияние, потому что нападение на него приводило бы в действие все силы Соединенных Штатов. Значительные преобразования нашей военно-морской мощи были важными признаками готовности предотвратить выход иорданского кризиса из-под контроля. Важность флота возросла в связи с нараставшей утратой наших сухопутных баз и политическими ограничениями на сохранившихся базах.

Изначально план состоял в том, чтобы провести ночь на борту авианосца и посмотреть демонстрацию боевой мощи на следующий день. Но это была одна из тех поездок, в которой ничто не работало по плану. Роджерс, Лэйрд и я смотрели фильм-вестерн «Человек по имени Конь» в офицерской кают-компании, когда принесли сообщение «Рейтер», содержащее неподтвержденную информацию о смерти Насера. Я передал эту депешу Роджерсу, который сказал, что, если бы это было правдой, мы непременно услышали бы это по официальным каналам. Я был склонен к тому, чтобы согласиться, и мы все продолжили смотреть кино. Примерно через 10 минут мне стало не по себе. Сообщение было слишком невероятным, чтобы не иметь под собой каких-либо оснований. Я выскользнул из кают-компании и связался с Вашингтоном. Получил классический ответ: мало что известно, кроме того, что радио Каира прекратило свои регулярные передачи несколько часов назад и начало транслировать траурную музыку. «Мы считаем это весьма и весьма необычным», – говорилось в сообщении с осторожностью. Вывод о том, что имела место кончина некоего высокопоставленного лица, не был слишком смелым.

Никсон ушел отдыхать, и Холдеман не позволил бы разбудить его до тех пор, пока мы не имели бы подтвержденного доклада. Я бешено работал с моими помощниками по альтернативным планам для поездки. Мы полагали, что Тито отправится на похороны Насера, прервав наш белградский визит. Начали поступать телеграммы, все время раздавались телефонные звонки, благодаря всегда эффективной работе офиса Белого дома по связям. Мы проиграли идею поменять местами мадридскую и белградскую остановки, но наше посольство в Мадриде полагало, что препятствия логистического порядка проведения всех подготовительных мероприятий за двое суток окажутся непреодолимыми. Наша передовая группа была на грани нервного срыва только от одной мысли об этом. С другой стороны, нелегко было и решить вопрос о том, что делать с президентом двое суток. Огромный механизм президентской команды не может просто свалиться на какую-то страну без большой предварительной подготовки. Мы были в процессе разработки нескольких альтернативных планов, когда Тито на следующее утро избавил нас от всех неприятностей. Он придавал больше значения символизму первого президентского визита в Белград, чем похоронам павшего друга. Тем временем, когда смерть Насера была подтверждена, я разбудил Никсона, сообщил ему эту новость, получил его согласие направить высокопоставленную делегацию на похороны и проинформировал его о пока еще не отрегулированном статусе белградской остановки.

Несколько часов спустя, примерно в 2 часа ночи, я внезапно проснулся и вспомнил, что мы запланировали демонстрацию огневой мощи на следующий день. Мне показалось, что отмечать смерть Насера выстрелами снарядов в Средиземном море стало бы проявлением высочайшей бесчувственности. Проверив мои суждения с Роджерсом и Лэйрдом, я сам отменил демонстрацию силы, больше не беспокоя президента.

Это оказалось серьезной ошибкой. Помощники президента не должны заваливать своего босса пустяками; через некоторое время они должны уже достаточно хорошо знать президентские предпочтения, чтобы принимать некоторые решения от его имени. Но им все-таки следует быть уверенными наверняка, поскольку у них нет никаких полномочий, за исключением доверия со стороны президента. Оказалось, что Никсон настроился на стрельбы. Я, несомненно, отговорил бы его от этого. Но когда его поставили перед свершившимся фактом на следующее утро, это вызвало редкое проявление никсоновского гнева. На 24 часа я подвергся всякого рода мелким придиркам, при помощи которых другие могли судить о степени президентской немилости. Например, меня перевели в замыкающий вертолет во время одного из президентских перемещений в тот день. Меня сажали в отдалении на встречах на флагманском корабле Шестого флота. Вскоре разыгрался шторм. Это была небольшая прелюдия того, что мне предстояло испытать после индийско-пакистанского кризиса. Я был прав в этом вопросе. Но мне преподали урок относительно пределов моих полномочий.

Нас встречал в аэропорту Белграда маршал Тито в серо-голубой форме с золотыми эполетами – непостижимое одеяние для коммунистического главы государства, если бы не тот факт, что нигде в Европе не сохранялись ценности среднего класса 1930-х годов в более нетронутой форме, чем в «бесклассовых» обществах Восточной Европы. Там, где жизнь страшно скучна, бюрократия давит до беспредела, планирование всепроникающее, народом движет не понятие пролетариата или марксистская идеология. Внутренняя связь достигается, даже после поколения коммунистического правления, на основе национализма того уровня, который почти исчез в более космополитичной Западной Европе.

Иосип Броз Тито к тому времени оставался единственным живым и занимающим руководящий пост из легендарных фигур времен Второй мировой войны – легендарный партизанский руководитель, первый коммунистический лидер, осмелившийся бросить вызов Сталину, создатель националистического коммунизма, а теперь и один из основателей неприсоединения. К сентябрю 1970 года он находился у власти 25 лет. Он распространял вокруг себя власть человека, который избавился от всех возможных соперников. Его манеры напоминали манеры представителя среднего класса Центральной Европы – вежливый, явно наслаждающийся жизнью, с весьма самодовольным чувством юмора. Но он также был осмотрительным и осторожным. Его глаза не всегда смеялись вместе с лицом. Он научился иметь дела с капиталистами, но не обязательно принимать их. Сразу же в послевоенный период он был одним из наиболее непримиримых коммунистических руководителей. Имело место короткое столкновение с Соединенными Штатами в 1946 году, когда Югославия сбила невооруженный американский транспортный самолет и задерживала его экипаж.

После его разрыва со Сталиным восприятие Запада со стороны Тито изменилось. Его озабоченность в плане сохранения своего режима рассматривалась – в немалой степени благодаря его собственному мастерству – как отступничество от ценностей, которые помогли этот режим создать. Все забыли, но факт остается фактом, что Тито порвал со Сталиным по вопросу о национальной автономии, а не в отношении коммунистической теории. Несмотря на все превратности судьбы, Тито оставался приверженцем ленинизма. Требования выживаемости заставляли его подстраховываться на случай советской агрессии; они не нарушали так уж значительно его убеждения, сформированные целой жизнью революционной преданности, – и ожидать этого от него не следовало. Только сильная вера могла помочь человеку выжить сквозь угрозы и испытания в годы конспирации и партизанской войны. Зачем ему от всего этого отказываться в часы победы?

Нежелание учитывать этот факт было причиной бесконечных недоразумений. Югославия была для нас козырем на Балканах и в меньшей степени в Восточной Европе. Она символизировала возможность независимости. Она до некоторой степени смягчала угрозу НАТО. Но за пределами Европы Тито следовал своим убеждениям, которые в целом были неблагоприятными для западных интересов или идеалов. Его симпатия к революции в развивающихся странах не отличалась в значительной мере от отношения Москвы. В действительности Тито был даже более агрессивен в стремлении угодить радикально настроенным развивающимся странам; он видел в их поддержке опору для собственной независимости и дополнительное политическое сдерживание советского давления. В свою очередь, его автономия от Советов давала ему больше влияния в развивающемся мире, чем это было бы возможно для любого приспешнического режима Восточной Европы. В силу этого Югославия редко поддерживала нашу позицию на международных форумах. Она, например, являлась автором резолюции ООН относительно независимости Пуэрто-Рико. На Ближнем Востоке она обычно поддерживала радикальных арабов.

Я хладнокровно наблюдал за всем за этим. Югославия не порвала со Сталиным для того, чтобы сделать нам одолжение; она не проводила свой курс для продвижения наших интересов. И все-таки, какими бы ни были мотивы Тито, автономность Югославии улучшала наши глобальные позиции. Сталин был совершенно прав, беспокоясь по поводу разрушительного примера, который она показывала другим странам Восточной Европы. В дополнение к этому безопасность Европы усиливалась отказом Тито присоединиться к Варшавскому договору. И, в конце концов, существовал предел, за который он ни за что не пошел бы: он не мог себе позволить настроить нас против себя до такого состояния, при котором его безопасность зависела бы от доброй воли Советского Союза. Мы нужны были ему для того, чтобы поддерживать его чувство равновесия. Мы в силу этого совершенно не испытывали острой необходимости добиваться его расположения. У нас не было никаких причин быть подобострастными перед ним или не проявлять готовности отстаивать свои собственные интересы с той же степенью интенсивности, что и он преследовал свои собственные.

Существовало несколько сфер потенциально плодотворного сотрудничества между Югославией и нами. Белград был полезным источником информации о тенденциях как в коммунистическом, так и в развивающемся мире. Он мог передать наши подходы своим друзьям, хотя у него было множество отдельных целей, чтобы быть надежным посредником в деталях. Периодические обмены на высоком уровне были важны для того, чтобы можно было синхронизировать политику, насколько это возможно, и подчеркнуть наш интерес в независимости Югославии.

Мы не стремились склонить Югославию на наши позиции. Мы признавали, что ее политика неприсоединения, как и политика Индии, отражала хладнокровный анализ своих интересов. Серьезные неприсоединившиеся страны – не те, которые, устранив все опасности, торгуют лозунгами, – стараются подсчитать пределы, в рамках которых они могут манипулировать международным равновесием. Они не станут рисковать своей безопасностью или благополучием донкихотскими жестами против нас (если только не подвергаются искушению так поступить в связи с американским безразличием или сентиментальностью). Они также не рискуют стать слишком тесно связанными с нами, независимо от того, какой, согласно их «пониманию» прокламаций, наша политика может быть. Как ни парадоксально, но, если мы сближаемся слишком тесно, они вынуждены отходить подальше; когда мы дистанцируемся от них, они вынуждены приближаться к нам. В этом суть почти физического закона неприсоединения. Короче, мы не поддаемся сентиментальной иллюзии относительно того, что неприсоединение стало результатом особенных жалоб или недопониманий. Но мы отдавали должное неприсоединению, конкретнее всего именно Югославии, признавая, что страны неприсоединения проводят серьезную политику. Югославию нельзя было расположить к себе признанием ее риторики, нельзя было и настраивать ее постоянно против себя, когда мы отстаивали собственные интересы.

Оценка Тито международного положения была лишена сантиментов, носила слегка доктринерский характер и всегда была интересной. Как оказалось, во время этого визита его главной озабоченностью был Ближний Восток. Он предупредил нас против ставок только на Израиль. Он считал Насера выдающимся руководителем в этом регионе; его смерть нанесла надеждам на мир чрезвычайно серьезный удар. Он сказал нам, что во время сентябрьского кризиса Советский Союз настаивал на том, чтобы Сирия и Ирак ушли с иорданской территории, что совпадало с нашей собственной информацией. Некоторые из его коллег стремились понять, как Америка будет реагировать на советское нападение на Югославию. Тито никогда не поднимал эту тему, вероятно, по той причине, что был слишком гордым, вероятно, по той причине, что он знал, что этого не случится при его жизни. Теперь Никсон посетил две столицы в Восточной Европе – Бухарест и Белград. Символичность была налицо. Соединенные Штаты будут обращать особое внимание на те восточноевропейские страны, которые проводят независимую внешнюю политику. Китайцы должны были отметить это, как я уже упоминал.

Другой заслуживающей внимания особенностью, характерной для нашего визита в Белград, было приобщение наших коммунистических хозяев к чудесам американского пиара. Постоянно озабоченный Холдеман в Белграде сталкивался с теми же проблемами, которые ему приходилось преодолевать в Риме: отсутствие «фотосессий» с участием толп людей. Его дилемма возникла из необъяснимого промаха передовой команды. Одной из неизменных церемоний с участием президента в любой стране является возложение венка к Могиле Неизвестного Солдата. Это чуткий жест; он не может не привлечь внимание толпы. Такое возложение венка было организовано в Белграде первым пунктом программы президента. К сожалению, в Югославии могила расположена примерно в 20 километрах от Белграда. Передовая группа, очевидно, не захотела сообщить об этом факте – или, возможно, расстояние просто не учитывалось. По мере проезда автомобильного кортежа все глубже и глубже в лесной массив, в котором никакие толпы не нарушали возможность поразмышлять, рации, которые были в руках всех членов передовой группы, потрескивали все более скептическими голосами Циглера и Холдемана, совместный гнев которых не знал границ. Но Холдеман справился с возникшей задачей. На обратном пути президентский лимузин неожиданно покинул кортеж и вместе с другими машинами за ним направился в центр Белграда, где встретился с обалдевшим полицейским эскортом. В очередной раз образовался грандиозный дорожный затор; вновь чувства застрявшей в пробках публики достигли небывалых высот. И Никсон прыгнул на капот своей машины и стал махать толпе, чем фактически вызвал прилив подлинного энтузиазма.

Как бы удовлетворен или не удовлетворен ни был Тито президентским визитом, он не мог быть в восторге от того, что следующим пунктом назначения был Мадрид, что мы отправлялись из столицы одного стареющего автократа в логово другого, который превзошел по срокам даже Тито. Франко пришел к власти во время господства фашизма в Европе. Он не позволил, чтобы долг, который имелся у него перед коллегами-диктаторами, помешал ему сохранять нейтралитет своей страны во время Второй мировой войны. Но когда фашистские империи рухнули, Франко оказался в атмосфере недружественного международного окружения. Ко времени визита Никсона он, однако, пережил всяческое давление с помощью исторической обособленности и гордого национализма своего народа. Он поощрял промышленную модернизацию Испании, постепенно ослабляя свое правление и закладывая основы для развития, после его смерти, более либеральных институтов. В 1970-е годы многие, реагируя на автомате, находили трудным для понимания тот факт, что Испания была менее репрессивной, чем любое коммунистическое государство и чем многие новые страны.

Теперь, страдающий старческим слабоумием, Франко правил судьбами своей страны на протяжении жизни более чем одного поколения. Испания как бы на время остановилась, в ожидании окончания его существования, чтобы она могла вновь включиться в европейскую историю. Ее географическое положение делает стратегическое значение Испании для Запада самоочевидным. Только по одной этой причине мы были озабочены тем, чтобы ее политика после ухода Франко эволюционировала в сторону умеренности – вопреки истории Испании. У нас был выбор: либо подвергнуть остракизму и выступить против существующего режима, либо, работая с ним, расширять наши контакты и тем самым наше влияние на постфранкистский период. Мы выбрали последний вариант.

Актуальной проблемой были наши военные отношения с Испанией. Начиная с 1950-х годов все подряд администрации от обеих партий заключали соглашения с правительством Франко относительно баз для наших стратегических бомбардировщиков и подводных лодок с ракетами «Поларис» на борту. По мере приближения его конца соглашения об аренде подписывались вновь и, подобно многим военным мерам в ту эру Вьетнамской войны, осуждались противниками как совершенно ненужные и морально несостоятельные договоренности с фашистской страной. Администрация не считала, что в ситуации сумятицы на Ближнем Востоке и опасности для наших других баз в Средиземном море мы можем себе позволить отказаться от испанских баз и составить впечатление глобального американского отступления. И мы не видели смысла в конфронтации со стареющим автократом, срок власти которого явно близился к концу, конфронтации, которая возбудит вошедший в поговорку испанский национализм и гордость.

Поддержка демократической Испании после Франко будет весьма сложной проблемой даже при всех самых благоприятных обстоятельствах. История Испании была отмечена некоей одержимостью конечным результатом, смертью и жертвенностью, трагедийным и героическим. Это породило грандиозное чередование между анархией и авторитаризмом, между хаосом и всеобщей дисциплиной. Испанцы, казалось, способны покоряться только экзальтации, но никак не друг другу. В испанской истории не было прецедента перемены, которая была бы умеренной и эволюционной, не говоря уже о том, чтобы быть демократичной, а не радикальной и насильственной. Международный остракизм был чреват риском превращения Испании в узника собственных страстей. На протяжении этого важного переходного периода мы поддерживали нашу дружбу с будущим королем Хуаном Карлосом и умеренными элементами в испанском правительстве и обществе. Поистине, вклад Америки в эволюционное развитие Испании в течение 1970-х годов был в числе крупных достижений нашей внешней политики.

Никсон был не первым американским президентом, который останавливался в Мадриде. Эйзенхауэр нанес триумфальный визит в декабре 1959 года. Одной из маний Никсона на самом деле было сделать так, чтобы толп было, по крайней мере, столько же, и он надеялся, что их будет даже больше, чем у его предшественника, которого он уважал и которому завидовал. Причин волноваться не было. Мадрид устроил Никсону великолепный прием, омраченный только прискорбным фактом, что контрольная башня в аэропорту не позаботилась закрыть посадочные полосы после его прибытия, и вой двигателей самолетов заглушал приветственные речи. Но, поскольку с обеих сторон они были верхом совершенства в своей банальности, история вряд ли ощутит их утрату. Во время церемониального маршрута в город даже Холдеман не мог пожаловаться по поводу великолепных и фотогеничных сцен, когда уланы на конях сопровождали по флангам его босса и Франко, стоящих в открытом лимузине, среди сцен необузданного восторга. Ему удалось умерить беспокойство Никсона по поводу неблагоприятного сравнения с приемом Эйзенхауэра мудрым комментарием о том, что поскольку толпы превысили несколько сот тысяч человек, то единственной проблемой было назвать правдоподобную цифру.

Из всех визитов этот был таким, во время которого символизм продолжающегося американского интереса был главным посылом. Переговоры о базах были завершены; послефранкистский переход был слишком деликатной темой для каких-то даже косвенных упоминаний. И разговоры с Франко не были ничем примечательны – по крайней мере, для меня – по совершенно иной причине. Когда Никсон, которого сопровождал я, нанес визит Франко для того, что было названо обстоятельными переговорами, мы нашли стареющего диктатора, утомленного длинной поездкой на автомобиле, с желанием подремать во время разговора президента. Это произвело на меня колдовской гипнотический эффект. Несмотря на мои отчаянные усилия внести вклад в испанско-американский диалог, по крайней мере, для того, чтобы не заснуть, я тоже задремал. Никсон остался один с Грегорио Лопесом Браво, испанским министром иностранных дел, с которым обменялся мнениями, пока Франко и я восстанавливали силы от перенесенных нагрузок. Я был приглашен на встречу как записывающий. Мы признательны за наличие исторической записи события на сегодняшний день бодрствовавшему генералу Уолтерсу, выступавшему в качестве переводчика.

Мы улетели и остановились на завтрак в Чекерсе, загородной резиденции британских премьер-министров, для первых бесед Никсона с Эдвардом Хитом. Отношения с Хитом были из числа самых сложных за период президентства Никсона. Не было ни одного иностранного руководителя, к кому бы Никсон относился с бо́льшим уважением, особенно в сочетании с сэром Алексом Дугласом-Хьюмом, министром иностранных дел Хита, к которому Никсон относился с большим пиететом. Во время избирательной кампании в Великобритании Никсон был твердым сторонником тори. Несмотря на свидетельства опросов и вопреки мнению всех его советников, включая наше посольство в Лондоне, Никсон был уверен в том, что Хит выиграет. Когда его предсказание сбылось, он так обрадовался, что позвонил мне четыре раза за ночь в Мехико, где я был на чемпионате мира по футболу 1970 года, чтобы выразить свою радость и получить от меня подтверждение точности его предвидения. Он ничего так не хотел, кроме как тесного сотрудничества того типа, который он не гарантировал бы ни одному другому иностранному руководителю. Наконец-то, как он сказал, будет работать родственный дух в одной крупной стране, будет группа руководителей, которые не полагаются всецело на нас, кого нам не надо будет постоянно поддерживать и от кого мы могли бы научиться многому.

Наши отношения никогда особо не процветали. Подобно паре, которой все говорят, что они должны-де любить друг друга, и которые изо всех сил стараются, но безрезультатно оправдать эти ожидания, Никсон и Хит так и не смогли установить личные отношения, чего Никсон, по крайней мере, жаждал так сильно в самом начале. Они оба были довольно суровыми людьми, ранимыми и жаждущими признания, но не способными на акт милосердия, который соединил бы два эти одиночества. Из всех британских политических лидеров Хит был тем, кого я знавал лучше всех и кто мне нравился больше всех, когда я приступил к работе. Мы оставались хорошими друзьями, несмотря на некоторые разногласия в мнениях, когда оба были во властных структурах. Он был одним из способнейших мировых лидеров, которых я когда-либо встречал. Он не был свободен от комплексов, налагаемых классовой историей Великобритании; начав со скромного уровня, он возвысился до лидера партии, пропитанной аристократическими традициями Англии. Беспощадность, необходимая для достижения его целей, не была естественным для него явлением, и стала так заметна именно по этой причине. Его знаменитая замкнутость была больше видимостью, чем по-настоящему присуща ему. Он был сердечным и мягким человеком, который, ожидая отказа, отражает его с официальной вежливостью (отмечаемой часто смехом, который отличало отсутствие веселья). Во многих отношениях он оказался самым нетипичным из всех послевоенных британских руководителей. Его теоретические взгляды приближались к взглядам остальной части континентальных европейцев, что придавало его идеям некие абстрактные формы, порой граничащие с доктринерством и слепым следованием догмам.

И из всех британских лидеров Хит, вероятно, был менее всего эмоционально привязанным к Соединенным Штатам. Это не означало, что он придерживается антиамериканской позиции, скорее свидетельствовало о равнодушии к сентиментальным проявлениям такой привязанности, выработанной в двух мировых войнах. Для большинства английских руководителей, несмотря на сугубо географические факты, Америка ближе, чем «Европа». Это пережиток времени, когда Англия стремилась выполнить свое предначертание за океаном, а континент был источником опасности, так никогда и не реализовавшейся. Хит, однако, считал, что будущее Великобритании в Европе и что Великобритания должна присоединиться к Европе и отнюдь не неохотно и расчетливо, а с полной уверенностью в этом плане. Он был главным британским представителем на переговорах в усилиях Макмиллана по вступлению в Общий рынок, прекратившихся в результате вето де Голля в 1963 году. Будучи почти убежденным в правильности аргумента де Голля о том, что главным препятствием являются «особые отношения» Великобритании с Соединенными Штатами, Хит как премьер-министр был полон решимости не повторить ошибку Макмиллана. Его приверженность Европе была глубокой: Соединенные Штаты являются дружественной иностранной страной, имеющей право, чтобы ее рассматривали как влиятельную и важную, но «особые отношения» были препятствием признанию Великобритании в Европе. Хит хотел, чтобы отношение к нему в Вашингтоне было таким же, как к другому европейскому руководителю. На самом деле он почти что настаивал на том, чтобы у него не было преференций.

Парадокс заключался в самом процессе. Вильсон, которому Никсон не доверял, добился более легких и более личных отношений, чем Хит, которым Никсон очень восхищался. Лейбористская партия, внутренняя философия которой была достаточно далека от любой республиканской администрации, установила более близкие отношения, чем это делали консерваторы, которые в каком-то смысле были партиями-побратимами. Что-то из этого шло от личности и убеждений самого Хита, что-то выносило на поверхность глубинные течения в мышлении представителей тори. Консервативная партия остро чувствовала падение глобальной роли Великобритании, с которой ее исторически всегда ассоциировали. Некоторые из ее составных частей были не без критики роли Америки в процессе деколонизации, от ограничений, установленных Франклином Рузвельтом во время Второй мировой войны, до Суэцкого кризиса 1956 года.

Какой бы ни была причина, Хит держался от Вашингтона на расстоянии. Ему ни за что ни про что был предоставлен привилегированный статус в консультациях, ради которого его предшественники боролись так терпеливо и настойчиво, а ему даже не понадобилось прямой лести. Он предпочел не воспользоваться такой возможностью, и, сделав свой отказ достоянием гласности, с одной стороны, облегчил вступление Британии в Европу, а с другой, осложнил отношения с Вашингтоном. Сразу после избрания Хита не было немедленной встречи между президентом и премьер-министром, как на это рассчитывал Никсон и как этого всегда хотел каждый из предыдущих послевоенных британских руководителей. Совсем мало было личных телефонных звонков, хотя Никсон ясно дал понять тем, кто отвечал за его телефонные звонки, что его отказ принимать «несекретные» звонки не относится к британскому премьер-министру, и даже несмотря на то, что я постоянно просил британского посла Джона Фримана поддерживать такой вид контакта. Новый британский премьер-министр, таким образом, претворял в жизнь то, что американские сторонники европейской интеграции проповедовали, когда Никсон пришел к власти, и что потом было открыто отвергнуто. Действительно, приглашение Никсона остановиться накоротке в Чекерсе – даже в самой сердечной атмосфере – работало на цели Хита, состоящие в откладывании официальной встречи для консультаций в течение еще нескольких месяцев. Это давало Хиту возможность представить эту встречу своим европейским коллегам как неформальный визит вежливости, во время которого ничего существенного не могло быть заключено из-за недостатка времени, и проконсультироваться с его европейскими коллегами перед тем, как запустить трансатлантический диалог.

Будущие историки должны решить, было ли определение Хитом европейского настроения правильным. Надо ли было ему на самом деле платить такую цену по отношению к близости с Вашингтоном для того, чтобы получить доверие европейцев, особенно в то время, когда Брандт и Помпиду двигались в противоположном направлении от укрепления отношений их стран с нами? Заплатил ли он фактически свою цену за небольшое изменение в обстановке? Хит проводил долгосрочную политику с видением будущего и с завидным упорством. Могут утверждать, что сделав англо-американские отношения более официальными, он приспособил их к неизбежной реальности. Так или иначе, жаль, что такой большой и привлекательный человек имел такие пробелы в вопросе о важности нематериальных ценностей.

Внешне встреча в Чекерсе не могла пройти лучше того, что было. Никсон по-прежнему объяснял относительную отчужденность нового британского правительства необходимостью твердо встать на ноги, – путая британскую практику с американской. (Британские администрации, с наследуемой постоянной государственной службой и наличием круга партийных лидеров, имеющих через парламент хорошее знакомство с проблемами, обычно не требуют длительного периода утряски.) Переговоры были проведены в два раунда. Перед завтраком Хит встретился с Никсоном; секретарь кабинета министров сэр Берк Тренд и я также присутствовали. Во время официального завтрака Роджерс и сэр Алек присоединились к нашей группе. Всего было отведено менее двух часов на беседы. Примечательно, но Европа не обсуждалась вообще, за исключением общего замечания Никсона, что мы готовы негласно оказать содействие в британских переговорах с Европейским сообществом, предложение, которым не воспользовались. Все разговоры касались международных проблем: Вьетнам и Африка до завтрака, Ближний Восток – после. Хит был хорош в такого рода диалоге – проницательный, решительный и дальновидный. Он также в основном разделял наше восприятие международных дел. Он привлек наше внимание к стратегической важности Африки и Индийского океана в то время, когда эти темы еще не были в числе высоких приоритетов в нашей повестке дня. Он согласился с нами в том, что то, как мы разделаемся с Вьетнамом, будет оказывать воздействие на мир за пределами Юго-Восточной Азии: «Если Советы почувствуют, что вы отступаете и вас унизили, они вновь активизируют свою политику в Европе». Под видом информирования о его участии в похоронах Насера, сэр Алек попытался мягко подтолкнуть нас к большей активизации на Ближнем Востоке, особенно на четырехсторонних переговорах. Никсон возражал, считая, как и я, что радикальные силы еще не выдохлись. Он полагал, что неизбежны новые кризисы, что бы мы ни предпринимали. Не было времени на решение проблемы, поскольку наш график вынуждал нас отправляться в Ирландию, если мы не собирались прибыть слишком поздно для излюбленной «фотосессии». Встреча была полезной, дружеской, даже теплой, но до странности безрезультатной, предвестник более сложного будущего.

Последним пунктом президентской поездки была Ирландия. Мои справочные материалы для Никсона говорили максимум возможного. «Ирландская остановка не имеет большого международного значения, за исключением того, что Ирландия не была полностью пассивной в международных делах. Она выступает и может это делать в будущем как конструктивное и надежное нейтральное государство». Этот веский аргумент обычно не требовал бы президентского внимания на двое суток. Остановка была, откровенно говоря, вызвана сугубо внутренними политическими проблемами. Она давала возможность Никсону привлечь внимание избирателей из числа американских ирландцев к его ирландскому происхождению, а также отплатить благодарностью богатому американскому жертвователю, в экстравагантном замке которого мы остановились. Этот донор решил разыграть часть ирландской истории, спектакль начался в час ночи и с учетом прохождения драмы сюжета не завершался до примерно 4:30 утра. По случайному совпадению мои сотрудники и я стали целью гнева Никсона, хотя мы не имели ничего общего с составлением графика мероприятий.

Визит Никсона в Ирландию чуть не повлек за собой примечательные прецеденты. Мы еще легко отделались. Более ранний план, выдвинутый представителем передовой группы, увлеченным своей фантазией, предлагал, чтобы Никсон возглавил шествие на параде в Дублине на День святого Патрика. К счастью для здравого смысла каждого, дата не была подходящей, поэтому не был установлен прецедент президентских поездок в Европу в марте.

Остановка в Ирландии, которая в другом случае стала бы очередным обычным визитом, неожиданно оказалась самым крупным событием поездки, вызванным обзором переговоров по Вьетнаму с Дэвидом Брюсом и Филипом Хабибом, которые прилетели из Парижа. (Что касается следующей главы, то была подготовлена важная президентская речь, содержащая предложение о прекращении огня с сохранением занимаемых позиций.) Эта встреча дала прессе возможность выплеснуть очередной поток умозрительных сообщений по Вьетнаму и перспективам установления мира в нем. Никсон не мог избежать этой темы, даже выискивая свои корни в Ирландии.

Похороны де Голля и визит Хита

В течение немногим более месяца после нашего возвращения Никсон был вновь в Европе, на этот раз на траурной мессе по Шарлю де Голлю. Частично в силу того, что Никсон принял моментально решение принять участие в похоронах, это стало протокольным уровнем и обеспечило присутствие многих других глав государств, у Помпиду и Никсона состоялась на редкость теплая встреча. Помпиду подтвердил свою готовность принять вступление Великобритании в Европейское сообщество, поддержал наш общий подход к урегулированию во Вьетнаме и выразил вновь осторожность в отношении долгосрочных немецких тенденций.

Этот визит в силу того, что был организован очень поспешно, не мог пройти без невероятных приключений. Вначале Никсон дал понять, что хочет уехать сразу же после траурной мессы. К негодованию Холдемана, я убедил Никсона в том, что он утратит многое из сложившегося хорошего к нему отношения, если не останется на прием от имени Помпиду в честь прибывших делегаций в конце второй половины дня. Негативное отношение к этому со стороны Холдемана было вызвано частично вопросом прерогативы; ему не нравилось вмешательство в его сферу юрисдикции, в которую входил график перемещений президента. Но важнее всего, что он знал лучше всех огромную необходимость для Никсона в хороших периодах отдыха; это было существенной гарантией последовательных решений. В отчаянной попытке защищая расписание президента, особенно время, отведенное на отдых, эвфемизмом которому служил термин «рабочее время персонала», Холдеман служил стране и вносил вклад в принятие сильных решений, которые были приметами времени президентства Никсона во внешней политике.

Однажды мне удалось вмешаться в его точное расписание, однако проблемой Холдемана стала практическая задача, чем заполнить образовавшийся промежуток ничем не занятого времени. Подобно многим сотрудникам аппарата Никсона, он был всегда в курсе того, что его босс был в восторге от ресторана «Максим». Он поэтому предложил, чтобы Никсон рассмотрел возможность позавтракать там вместе с его официальной делегацией. Идея о том, что президент Соединенных Штатов восстанавливает силы после траурной службы в соборе Парижской Богоматери, была, конечно, уму непостижима. Но таковой она не казалась возбужденному Никсону, когда он размышлял о ней после хорошего обеда в резиденции нашего посла Артура (Дика) Уотсона. В силу этого появились планы продолжить. По хорошей бюрократической традиции я выразил свои принципиальные возражения в виде технического аргумента, что президента нельзя фотографировать за бокалом вина после траурной службы. С моим мнением не стали считаться. Был отдан приказ, подтверждающий заказ «Максима», но запрещающий вино во время еды. К счастью, наш посол был разумным человеком. На него, а не на представителя передовой группы, пал жребий и обязанность связаться с рестораном. Я отвел Уотсона в сторонку и предупредил, что его позиция станет невыносимой, когда французское общественное негодование в связи с нашей бесчувственностью падет на официальные отношения. Ему не следует ничего предпринимать в тот вечер. Если будут какие-то жалобы, я беру на себя всю ответственность. Как оказалось, Никсон, выспавшись хорошо ночью, и сам передумал. Когда я сказал ему на следующее утро, что он перечеркнет все хорошее, достигнутое в ходе этой поездки, действием подобного рода, он поручил мне отменить все приготовления. У меня не было проблем, когда я пообещал быстро исполнить это указание.

Эдвард Хит посетил Вашингтон месяц спустя, в декабре 1970 года, для участия в своих первых официальных консультациях с Никсоном. Потенциальное вступление Великобритании в европейский Общий рынок поставило на первый план растущую напряженность между Европой и Америкой, хотя оно и не было их причиной. Основной причиной было столкновение мнений, вызванных главным образом экономическим соперничеством между Соединенными Штатами и восстановившейся Европой. Кое-какие моменты спора приобрели слегка ирреальное качество. Мы говорили о недискриминационной торговле, игнорируя тот факт, что Общий рынок уже сам по себе является дискриминационным; в конце концов, он создается на основе увеличения тарифов и других препятствий в отношении импорта из внешнего мира, которые не применяются в торговле внутри этого рынка. Неизбежность британского членства вынудила нас взглянуть на долго игнорировавшуюся проблему, присущую в самой концепции европейской интеграции. Визит Хита определил параметры проблемы. Хит совершенно не был в состоянии ее разрешать. Он не оставил сомнений относительно новых приоритетов в британской политике. Он подчеркнул, что его главной целью является вступление Великобритании в Общий рынок. Как только Англия окажется там, она станет играть конструктивную роль в плане соблюдения наших интересов. Но Хит не мог рисковать, делая нам уступки заранее, он не хотел ни обсуждать вопросы Общего рынка на двусторонней основе с нами, ни представляться в качестве – или, собственно говоря, быть – троянским конем Америки в Европе. Ни один из предыдущих британских премьер-министров не стал бы рассматривать возможность такого заявления американскому президенту. Ни дружественная остановка, ни ответ Никсона с выражением понимания не могли скрыть тот факт, что мы стали свидетелями революции в послевоенной внешней политике Великобритании.

Какой бы болезненной ни была эта трансформация, эта революция имела свои позитивные аспекты. Глобальный опыт и прагматический стиль Великобритании обязательно принесли бы пользу в европейских советах, независимо от того, координировалось или нет их мнение заблаговременно с Соединенными Штатами. Хит, несомненно, был прав, подчеркивая, что главная польза для нас от вступления Англии в Европу будет политической, а не экономической. (Напрашивался в связи с этим, конечно, вопрос, насколько большую экономическую цену мы были готовы заплатить за получение политических выгод.) А его беседы с Никсоном по мировым делам показали – как в Чекерсе – значительную общность взглядов.

Как это делали и другие европейские руководители, Хит выразил опасения относительно долгосрочных тенденций в Германии; хотя подобно всем своим коллегам он почти наверняка не передавал их в Бонн, предоставив это нам, – если вообще кому-либо – нести бремя ответственности за выражение того, чего, как казалось, все опасались. Он выступал против идеи Брандта постоянной конференции по Берлину. Он считал, что союзники должны дать понять Советам необходимость взаимности, особенно по вопросу о Берлине, а политика Брандта не должна стать серией односторонних уступок. Никсон согласился с этим, объяснив нашу концепцию увязки. Он заверил Хита в том, что не позволит переговорам по договору об ОСВ дать Советам возможность получить стратегическое превосходство. Хит стал новым опытом для американских руководителей: британский премьер-министр, который основывал свою политику в отношении Соединенных Штатов не на сентиментальной привязанности, а на трезвом расчете и учете интересов. В то же самое время его убеждения так близко совпадали с нашими, что тесное сотрудничество вытекало из такого своекорыстия.

Визит Хита завершил еще один год интенсивных консультаций с союзниками. Мы после некоторого колебания поддержали прорыв в политике Брандта. Вступление Великобритании в Европу со временем имело бы значительные последствия. Однако в целом мы были заняты делом. В начале 1971 года мы были заняты усилиями по разрыву северовьетнамских коммуникаций в Лаосе, открытием для Китая и прорывом 20 мая в увязке наступательных и оборонительных вооружений на переговорах по ОСВ с Советским Союзом.

Усиливающееся давление и соперничество в высоких сферах заставляло считать, что если проблема отложена, то ее удалось избежать. Гораздо чаще это означало преддверие кризиса. Как военные, так и экономические параметры наших европейских отношений возвратились к нам в 1971 году.

Поправка М. Мэнсфилда: старая гвардия пришла на смену

Первый кризис был военным. 11 мая 1971 года мы узнали без всякого предупреждения о том, что добрый лидер сенатского большинства Майк Мэнсфилд возобновит свое извечное предложение по сокращению наших войск в Европе наполовину, или на 150 тысяч человек. Для этого должна использоваться поправка к закону о призыве на воинскую службу, которая будет иметь силу закона. Мэнсфилд не был просто сенатором. Он был лидером большинства, широко уважаемым за его справедливость, повсеместно любимым за его порядочность. Мэнсфилд не был представителем кучки радикалов, он был одним из основателей сенатской системы руководства, одним из небольшой группы патриотов, которые фактически заставили работать нашу ужасно хрупкую систему сдержек и противовесов. Он был страстным противником войны в Юго-Восточной Азии. Но его оппозиция, хотя и непримиримая по своему характеру, никогда не пересекала границы корректности и учтивости, столь важных в демократическом обществе. В душе Мэнсфилд был изоляционистом, жаждавшим сократить все американские обязательства за рубежом, отражавшим историческую ностальгию, которая стремилась сохранять нравственные ценности Америки не подверженными воздействию учета силы и мелких ссор недальновидных иностранцев.

Поправка Мэнсфилда, таким образом, оказалась громаднейшей проблемой. Все наши исследования показывали, что наши обычные войска в Европе следует увеличить, а не сократить. А поправка Мэнсфилда привела бы к их полному расформированию. Если бы сенат Соединенных Штатов Америки официально узаконил массовое сокращение войск, НАТО как организация вошло бы в число других составных частей нашей внешней политики в качестве жертвы неослабевающих внутренних споров. Вскоре мы бы увидели повторение процесса вьетнамизации в Европе, из-за которого для того, чтобы спасти самое минимальное, нам придется ослабить существенное. Долгосрочная цель приспособить оборону альянса к новым стратегическим реалиям была бы уничтожена.

Вопрос возник как часть ежегодных дебатов об оборонном бюджете, который критики вьетнамской политики все больше превращали в нападение на все составные части нашей военной стратегии. Администрация, уже открыто заявившая о поддержке идеи создания контрактной армии, попросила на два года продлить призыв. Когда законопроект попал на рассмотрение в сенат, сенатор Мэнсфилд возобновил свое ежегодное предложение сократить американские войска в Европе – на этот раз не в виде такого понятия, как «смысл сенатской резолюции», как он делал обычно, а в качестве обязывающего закона. Он потребовал провести голосование на следующий день, 12 мая. Ведущие сенаторы от обеих партий предупредили Белый дом, что Мэнсфилд, возможно, победит.

Признаком горького и разрушительного настроения того периода и существенного слома национального консенсуса было то, что законопроект такой силы мог попасть на рассмотрение в сенат без комитетских слушаний и что он имел все шансы на успешное прохождение. Наш огромный дефицит платежного баланса придавал вес любому призыву к сокращению расходов за границей; уважение к Мэнсфилду вело к тому, что его коллеги не очень охотно голосовали против него. Однако реальная проблема уходила корнями гораздо глубже. Это было национальной болезнью, которая заставляла сенат Соединенных Штатов Америки подвергать опасности институты, построенные на базе двухпартийной системы более 20 лет назад в течение работы пяти администраций. Администрация была полна решимости оказать сопротивление. Белый дом немедленно (12 мая) сделал заявление с предупреждением о том, что эта поправка будет иметь «серьезное негативное влияние на всю структуру альянса». Нашим следующим шагом стала задача отсрочить голосование, чтобы выиграть время для мобилизации поддержки. Мы получили продление на пять дней, которые, как их было ни мало и почти вопреки здравому смыслу в свете поднятых проблем, возможно, изменили ситуацию.

Наша решимость провалить поправку Мэнсфилда натолкнулась на серьезные препятствия. С одной стороны, имел место энтузиазм ее сторонников. Многие из них были больше озабочены Юго-Восточной Азией, чем Западной Европой, и кое-кто из них считал дополнительной удачей дело демонтажа структуры внешней политики, которую они полагали ошибочной и ориентированной на «холодную войну», а также главным источником международной напряженности. Но решающим элементом было то, что либеральные правящие круги так называемого истеблишмента, на протяжении столетия восхвалявшие сильную исполнительную власть, сменили пластинку и возложили на конгресс свои обязательства плотно контролировать якобы одержимую жаждой власти и воинственно настроенную администрацию.

Тот факт, что конгресс должен играть важную роль в проведении внешней политики, никем не оспаривается. Но в 1970-е годы страсти возобладали над анализом. Наша система не может функционировать, когда конгресс и президент имеют резко противоречащие друг другу цели или когда конгресс пытается прописывать повседневные тактические решения. Конгресс может и должен изучать последствия дипломатии. Он не может вести ее. Когда он попытался это делать, результаты были неудачными, как я постараюсь описать это позже в больших подробностях. Главной функцией конгресса является принятие законов с утверждением неподверженности их изменениям: он действует в предсказуемом поле. Дипломатия требует постоянного приспособления к изменяющимся обстоятельствам; она должна делать допуск на неожиданности; непредсказуемое является тем, что всегда происходит с международными делами. Нюансы, гибкость и порой двойственность являются инструментами дипломатии. В законодательстве они представляют собой зло, тут требуется определенность и ясность. Законотворчество и дипломатия не только резко контрастируют по своим методам и последствиям, они и проводятся по-разному. Законодательство часто возникает из компромисса конфликтующих интересов; редкие коалиции создаются и распадаются. Коалиции и силовые центры конгресса меняются в ответ на внешние воздействия различных групп влияния. Внешняя политика требует постоянного учета национального интереса. Законодатель применяет искусство примирения групп влияния по какому-то одному вопросу; деятели в области внешней политики имеют дело с одними и теми же международными игроками вновь и вновь, редко завершая рассмотрение какого-либо вопроса или прекращая отношения.

Поправка Мэнсфилда возникла в результате создания серии тупиковых ситуаций. Но она могла иметь серьезные последствия после распада этой серии, которая ее и вызвала. Она также показывала, что конгресс не в состоянии принимать соразмерные тактические решения в силу недостаточного понимания им всей мозаичности внешней политики. Поправка появилась именно в ту неделю, когда мы завершили переговоры для прорыва с договором по ОСВ, устроили секретную поездку в Пекин, приняли участие в чувствительных переговорах по Берлину и организовали очередной раунд секретных переговоров с северными вьетнамцами. Даже с учетом того, что Администрация Никсона подчас излишне прибегала к секретности, чувствительные переговоры всегда будут проводиться или находиться на разных стадиях формирования, о которых конгресс вынужденно будет не в курсе. На самом деле возможности конгресса наносить ущерб весьма велики, даже тогда, когда оказавшаяся под воздействием политика полностью открыта для общественности. В мае 1971 года конгресс знал, что важные переговоры ведутся по договору по ОСВ и Берлину, и что мы призываем с некоторым успехом, чтобы наши союзники улучшили свои войска в НАТО. Поправка Мэнсфилда подвергала опасности каждый аспект этой политики. Порядок работы сената вел к еще одному роду осложнений. Даже сенаторы, которые всегда поддерживали Североатлантический альянс, разрывались между своими убеждениями и членством в клубе для избранных, между знанием того, что поправка Мэнсфилда подвергала угрозе основополагающие американские внешнеполитические интересы, и их нежеланием нанести явное поражение своему достопочтенному коллеге. Наши сторонники в сенате в силу этого настаивали на компромиссе, который помог бы избежать конкретных обязывающих сокращений путем призыва к администрации провести переговоры по сокращению с Советским Союзом и нашими европейскими союзниками. Президент должен был бы докладывать конгрессу 15 сентября 1971 года и каждые полгода после этого о ходе данных переговоров.

Мнения в администрации разошлись. Роджерс, равно как и сотрудники миссии по связи с конгрессом в Белом доме и Государственном департаменте, поддерживали компромисс. По их мнению, эта поправка обязывала нас только лишь к проведению консультаций. Это был ясный способ избежать обязательного сокращения. Лэйрд не был с этим согласен, преимущественно по тактическим соображениям. Он хотел проведения прямого голосования по поправке Мэнсфилда без каких-либо ее корректировок. Он полагал, что чем «хуже» поправка, тем больше наши шансы победить, в конечном счете. Никсон склонялся к поддержке Лэйрда. Президент был глубоко привержен Североатлантическому альянсу. Он был достаточно опытным, чтобы понимать, что если только принцип сокращения будет принят, все шлюзы будут открыты. Он был, как это бывает, главным образом озабочен временем заключения предварительного понимания по ОСВ (в увязке между ограничениями наступательных и оборонительных вооружений), назначенным на дату через неделю, но намеревался сделать все, что необходимо, чтобы провалить поправку Мэнсфилда. Он решил возложить всю тяжесть усилий по этому делу на меня.

И я сразу же согласился. Я посчитал поправку Мэнсфилда серьезной угрозой для всей нашей внешней политики. Страдания всей нации по поводу Вьетнама могут быть объяснены странам, которые зависели от нашего постоянства, поспешными решениями и не приведшей ни к чему войне. Наступление на наши размещения в Европе, с другой стороны, потрясло бы саму основу всей нашей послевоенной политики. Я был категорически против предложенного компромисса. Он не вел к немедленным сокращениям, но устанавливал соответствующий принцип, а полугодовые отчеты возобновляли бы нажим в пользу односторонних выводов войск. Компромиссная поправка уже упоминалась – сенатором Хамфри, например, – как поручение конгресса администрации предпринять скорейшее сокращение. И в целом множество других поправок на эту же тему ожидало принятия сенатского решения. Если какие-то из множества компромиссных вариантов уже стали нормативными актами, то программа совершенствования войск НАТО, какой бы скромной она ни была, будет потрачена впустую. Наши союзники падут духом, а переговоры с Советским Союзом о взаимных сокращениях сойдут, по всей вероятности, на нет. Мы оказались бы на пути к вьетнамизации Европы.

Я провел большую часть дня 12 мая на телефоне, горячо обсуждая вопрос с нашими сторонниками в сенате в этом ключе. Такие опытные руководители, как Джон Стеннис, были убеждены в том, что у Мэнсфилда достаточно голосов и что только компромисс помешает ему. Я предпочитал поправку Мэнсфилда. Все предлагавшиеся компромиссы имели один недостаток, делая администрацию стороной принятия решения о сокращении войск в Европе. Как только мы уступим в одном, вскоре нас заставят отступать с одной невыгодной позиции на другую. В то же самое время прямое голосование давало бы возможность показать, что главное в нашей послевоенной внешней политике сохранилось бы, несмотря на расхождения по Вьетнаму. Впервые в Администрации Никсона мы могли добиться успеха в мобилизации представителей власти предержащей, которые были ответственны за многие великие послевоенные достижения Америки.

Одним из первых был Дин Ачесон. Способность восхищаться другими не является моей самой хорошо развитой чертой. Этот недостаток не касается личности Ачесона, настолько выделяющегося по достижениям и страстности, по моральным убеждениям и предрассудкам. Я встречался с ним, когда он только что покинул свой любимый пост, уйдя в никуда, обозначающее завершение великой миссии, и в то одиночество, которое понятно только тем, кто жил напряженной жизнью во имя великой цели. Ачесон однажды описал уход со своего поста как конец любовного романа. Я брал у него интервью в 1953 году в его юридической фирме. Обладатель щетинистых усов, в безупречном костюме, был он достаточно утомлен от своих занятий юриспруденцией, чтобы помогать выпускнику в его подготовке научного реферата по какому-то тайному аспекту корейской войны. Я задавал научные вопросы, которые, как я понял из нашего последующего знакомства, он должен был расценивать как рафинированные и не имеющие никакого смысла. Он отвечал терпеливо, порой резковато, но всегда точно. Все шло вполне терпимо до тех пор, пока я не поинтересовался его реакцией на особенно силовой шаг Макартура. «Вы имеете в виду тот, что случился до того, как я намочил в штаны, или после?» – спросил этот образец дипломатии старого мира. Наши дорожки не пересекались больше до тех пор, пока он не пригласил меня на завтрак несколько лет спустя и не дал мне это описание ведущей личности в тогда еще новой администрации: «Он напоминает мне любителя бросать бумеранг и делать это в переполненной комнате».

Ачесон был человеком с чувством собственного достоинства – в его лице и в его представлении общественного процесса. Его усердие всегда было направлено на службу идеалам, выходившим за рамки отдельной личности. Большую часть трех десятилетий он вносил полезный вклад в дело формирования и планирования американской внешней политики. Он и президент, которому он так верно служил, проделали переход от изоляционизма к пониманию того, что без мощи Америки мир не сможет жить в мире и что без нашей приверженности у него не будет никаких надежд. Эта внешне не совместимая пара создала Североатлантический альянс, выстроив отношения сотрудничества с бывшими противниками, экономические институты, которые помогли Европе восстановиться и направили пострадавший от войны мир к миру безопасности и невиданному процветанию.

В личном плане я никогда не смогу забыть изящный – я мог бы даже сказать почти великодушный – прием, каким Дин Ачесон приветствовал меня в Вашингтоне, когда я прибыл как советник президента по национальной безопасности, и мудрость и терпеливость, с какими он старался потом преодолеть пропасть между восприятиями гарвардского профессора и минимальными требованиями реальности. «Могу ли так сформулировать?» – однажды я спросил его по какому-то весьма скучному вопросу. «Конечно, вы можете сформулировать его в такой форме, – сказал Дин, – однако лучше этого не делать, если вы хотите что-то получить».

Дин Ачесон высоко ценил нравственную чистоту, но ненавидел тех, кто использовал идеал как средство для того, чтобы избежать достижимого. Он часто насмехался над человеческими слабостями, но никогда не принижал ценности своей нации. Он всеми силами боролся за мир и свободу, но был слишком мудр, чтобы считать, что чьи-то усилия могут стать не просто этапом бесконечного путешествия. Судья Оливер Холмс однажды так сказал в своем выступлении, что очень любил цитировать Ачесон: «Увы, джентльмены, мы не можем жить своими мечтами. Нам просто повезет, если мы продемонстрируем образец всего своего самого наилучшего, и если мы будем знать в душе, что это было сделано с благородством». Дин Ачесон, несомненно, жил своими мечтами, и делал это с благородством.

Его в свое время поносили почем зря, часть нападок на него шла и от президента, который сейчас находился у власти. Творческая созидательность, восторженность и достижения, которые были так характерны для того времени, когда он занимал пост государственного секретаря, были омрачены широко распространенным недоверием и подозрительностью, заметным символом которых он стал. Но Ачесон встретил напасти стойко, был полон решимости и не шел на компромиссы в принципе. И история дала высочайшую оценку Дину Ачесону – она подтвердила его правоту.

Гнусное обращение Никсона с ним во время избирательной кампании 1952 года не удержало Ачесона от оказания помощи своему президенту, когда она понадобилась ему почти два десятка лет спустя. Его верность была обращена к должности, а не к человеку. Он отреагировал на несколько обращений Никсона за советом, никогда не афишируя этот факт. Сейчас он предложил помочь открыто. Он сказал мне, что готов связаться с любыми сенаторами, там, где может помочь, или с любой газетой, – хотя он чувствовал, что мог утратить радушный прием в газетах «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Он дал мне список «достойных» – Джон Макклой, Джордж Болл, Макджордж Банди, Сайрус Вэнс и другие, – чьей поддержки я должен добиться.

Реакция была разной. Современники Ачесона – подобно Макклою – пришли к нам на помощь безоговорочно. Мои собственные современники пока еще имели виды на свое будущее, которое хотели бы защитить. Они были готовы разрешить воспользоваться их именами, но не мускулами. В основном они предпочли компромисс. Джордж Болл был между теми и теми по возрасту – и отреагировал соответственно. Он высказался за необходимость компромисса. Но он любил бороться за правое дело и приступил к работе с готовностью и свойственной ему страстью ради полного поражения поправки Мэнсфилда.

Когда я сообщил Ачесону о разной реакции, у него появилась еще одна идея: «Как мне кажется, мы хотим устроить этакий маленький залповый огонь, а не отдельные ружейные выстрелы». Он настоял на том, чтобы президент Никсон немедленно собрал на встречу группу бывших государственных секретарей, министров обороны, глав миссий в Германии, командующих НАТО и председателей объединенного командования начальников штабов. Такое объединение в одном деле послевоенной внешней политики обеих партий должно выступить с заявлением в поддержку решимости президента сохранить наши нынешние военные силы в Европе. Никсон разделял мой энтузиазм по отношению к предложению Ачесона. Он ликовал от одной перспективы того, что впервые и фактически только единственный раз в его общественной жизни вся политическая элита будет на его стороне – люди, которых он уважал и ненавидел, чье одобрение он как высоко ценил, так и презирал. Каких трагедий можно было бы избежать, если бы существовал постоянный мост, ведущий к этой группе, чтобы дать внутреннюю безопасность одинокому и сложному президенту? Что произошло бы, если бы эти люди, которые проводили политику нашей страны в свое время, помогли бы Никсону покинуть темную землю фобий и предчувствий и преодолеть странное чувство неполноценности? Жаль, что этого так никогда и не случилось; в этом виноваты обе стороны.

Встреча в конце дня 13 мая стала великолепной возможностью. В кабинетной комнате в Белом доме присутствовали такие знаменитости, как Ачесон, Макклой, Болл, Генри Кэбот Лодж, Вэнс, Люсиус Клей, Альфред Грюнтер, Лорис Норстед и Лайман Лемницер[34]. Это была последняя встреча старой гвардии, группы лиц, объединенной одним национальным интересом, по-прежнему приверженной уверенному в себе восприятию мирового порядка, при помощи которого американский идеализм восстановил разрушенные войной общества и превратил противников в союзников. Никсон был в ударе. Он произнес яркую речь. Он никогда не просил присутствующих помочь по Вьетнаму. Но они никогда не расходились во взглядах по НАТО. Президент напомнил, что со времени начала работы конгресса 80-го созыва, когда президент Трумэн предложил Североатлантический договор и связанные с ним программы и республиканский конгресс поддержал их, мы всегда были заодно по этому вопросу. В своем выступлении против поправки Мэнсфилда он предстал в качестве продолжателя американской политики. Ссылаясь на название автобиографии Ачесона, Никсон сказал, что он тоже «присутствовал при создании»[35]. Вероятно, мы были в шаге от прорыва в делах с коммунистическим миром (он думал о договоре по ОСВ и подготовке моей поездки в Пекин). Но мы могли достичь этих целей только в том случае, если Североатлантический альянс останется сильным.

Все присутствующие отреагировали в таком же духе. Прошла небольшая дискуссия относительно желательности компромисса. Но Ачесон, не разделявший нежелания Никсона ввязываться в личное столкновение, весьма эффективно пресек ее. В решающий момент Ачесон обнародовал короткое заявление в поддержку, предложив остальным его подписать. Роджерс, – не знавший о том, что Никсон лично придумал идею проекта Ачесона, вероятно, отвлеченный отличной уверенностью в себе своего предшественника, возможно, беспокоившийся о Мэнсфилде, с которым ему пришлось бы продолжать работать, – настаивал на том, чтобы вопрос на какое-то время оставить открытым. Ачесон, который знал, что существующий консенсус может испариться, как только все вернутся к обычному ритму, настоял на безотлагательном принятии соглашения в принципе и публикации обращения, как только Никсон сможет передать своему государственному секретарю, что он согласен, и Роджерс присоединится к этому консенсусу.

Ачесона выбрали, чтобы он сделал сообщение для прессы. Молчаливость была не в его стиле. Он рассказал о сложившемся у него впечатлении о том, что президент непреклонно выступает против предложения Мэнсфилда и любого производного от него. Было бы весьма «глупо», как он сказал, и «абсолютной чепухой» сокращать войска без сокращения советских войск. Он сказал, что считает, что мы сможем победить при голосовании. Он сообщил, что президент пригласил высказаться людей, которые создали НАТО и отслеживали организацию на протяжении 20 лет. «Мы все изготовились к бою». Когда его спросили, почему встреча продолжалась так долго, он ответил: «Мы уже в возрасте и умеем много говорить». Джордж Болл добавил, что они почувствовали облегчение, когда президент сказал им, что он не хочет никакого компромисса.

Заложив, таким образом, основу поддержки со стороны общественности, Никсон отправился в Ки-Бискейн и оставил управление сражением на мне. В Бонне Макклой занимался Брандтом, который опубликовал эффективное заявление с предупреждением о том, что односторонний американский уход оставит «неизгладимое впечатление того, что Соединенные Штаты на пути ухода из Европы», превращая разрядку в умиротворение. Брозио, генеральный секретарь НАТО, опубликовал письмо президенту, предупреждая, что крупные сокращения войск США «снимут всякое доверие к способности НАТО выполнять свои обязательства».

В воскресенье, как договорились, в Ки-Бискейне было опубликовано краткое заявление президента против поправки Мэнсфилда, сразу же поддержанное блестящей плеядой сторонников, призванных на поле боя. В дополнение к этому бывший президент Линдон Джонсон выступил с заявлением в поддержку. Она же пришла от бывшего государственного секретаря Дина Раска, бывших министров обороны Роберта Ловетта, Нила Макэлроя и Тома Гейтса, и от таких бывших высокопоставленных лиц Министерства обороны, как Розуэлл Джилпатрик. Поступила поддержка от дипломатов Роберта Мерфи, Ливингстона Мерчента и Кларенса Дугласа Диллона, а также бывших верховных главнокомандующих Объединенными вооруженными силами НАТО, как генерал Мэтью Риджуэй, от всех бывших высших комиссаров (послов) в Германии. Только Роберт Макнамара и Кларк Клиффорд не приняли участия в совместном заявлении, первый – потому что был главой Всемирного банка и тем самым международным гражданским служащим, второй – по причинам, которые он предпочел не раскрывать.

Реакция средств массовой информации показала, что старая внешнеполитическая элита по-прежнему обладала все еще мощным запалом. «Нью-Йорк таймс» 16 мая опубликовала передовицу под заголовком «Блажь сенатора Мэнсфилда» с критикой поправки как сделанной в «неподходящее время» и предсказанием определенного отвержения, если сенат «не утратил чувства ответственности». «Одно ее выдвижение может нанести вред усилиям по почти всем ведущимся сейчас Соединенными Штатами и их союзниками переговорам». И дальше газета утверждала, что «даже поражение с небольшим перевесом этой поправки поколеблет уверенность европейских союзников».

В день обнародования заявления Никсона – 15 мая – пришла поддержка из самых неожиданных источников. В важной речи в советской Грузии Леонид Ильич Брежнев расстарался и открыто объявил о советской готовности начать переговоры по взаимному сокращению в Европе. Брежнев сказал, что западные представители спрашивают, «чьи вооруженные силы, иностранные или национальные, какие вооружения, ядерные или обычные, должны подлежать сокращению». Он сравнил такого рода рассуждения с человеком, который пытается оценить аромат вина по его внешнему виду, не пробуя его. Переводя на дипломатический язык, это означает – «надо начать переговоры».

Администрация, конгресс и СМИ тоже ухватились за брежневское заявление как за манну небесную. В этом был выход для неспокойных сторонников Мэнсфилда, как и для его противников в администрации. Обе стороны могли объединиться вокруг этого предложения в том, что предстоящие переговоры делали односторонние сокращения американских войск несвоевременными. 16 мая «Вашингтон пост» напечатала передовую статью под заголовком «Заявка Брежнева; возможность для Никсона», настаивая на скорейшем начале переговоров о взаимном сокращении вооруженных сил. «Нью-Йорк таймс» и другие ведущие газеты и журналы следовали подобной тематике. 16 мая госсекретарь Роджерс объявил, что посол Джейкоб Бим получил указание поинтересоваться у советских официальных лиц относительно деталей предложения Брежнева. Мы были готовы нанести поражение поправке Мэнсфилда, взяв на себя обязательство провести переговоры, содержание которых еще не были в состоянии точно определить.

Что побудило Брежнева сделать предложение о взаимном сокращении вооруженных сил именно в тот конкретный день, не совсем ясно. Это была давняя позиция советской политики; он сказал точно то же самое в одном выступлении в марте. Поправка Мэнсфилда, должно быть, поймала Кремль врасплох даже больше, чем администрацию. Москва не ожидала, что она примет такие обороты. Брежневское предложение, несомненно, предназначалось для придания импульса переговорам по Берлину, предполагалось, что они откроют двери в полное надежд будущее. Ничто так не иллюстрирует негибкость громоздкого механизма выработки политики Советов, как их решение придерживаться запланированных действий даже в случае нежданной радости от Мэнсфилда. Над этим должны задуматься те, кто представляет каждый советский маневр как часть хорошо разработанного плана. Советская движущая сила обычно вытекает из упорства и грубой силы, а не стратегического видения или даже тактической гибкости.

Как часто бывало раньше, нашей самой большой проблемой оставалось желание в организационном плане добиваться компромисса в сенате и среди нескольких членов администрации – желание, которое даже комбинированное воздействие «достойнейших» и Брежнева не могло полностью погасить. Я объяснял сенатору Роберту Гриффину, руководителю республиканской фракции, что ни одно из компромиссных предложений не является таким «безобидным», как он думает. Все они обязывают администрацию придерживаться принципа одностороннего вывода и периодических докладов конгрессу относительно «продвижения». Я также напомнил Джорджу Боллу, который старательно собирал голоса на Капитолии, несмотря на собственную веру в необходимость компромисса, что Белый дом будет твердо стоять на своем. Любые намеки на иное мнение, откуда бы они ни исходили из администрации, не отражают образ мысли президента.

Окончательное голосование наступило не очень быстро, чтобы спасти наше здравомыслие, – 19 мая. Компромиссная поправка, которой всеми силами сопротивлялась администрация, потерпела поражение 73 против 24. Аналогичная поправка, выдвинутая сенатором Питером Домиником, была отвергнута 68 голосами против 29. Сенатор Фрэнк Черч тогда предложил другой вариант позиции Мэнсфилда, сокращение только на 50 тысяч человек вместо предлагавшихся Мэнсфилдом 150 тысяч. Это предложение потерпело поражение 81 против 15. Настроение в сенате раскрыл один из наших сторонников, который заартачился, когда я попытался побудить его проголосовать еще против одного каскада поправок: «Сколько раз в день можно голосовать против?» В итоге поправка Мэнсфилда поступила на голосование после страстного выступления лидера большинства. Она провалилась с результатом 61 против 36.

На следующее утро, 20 мая, Никсон объявил о прорыве на переговорах по договору об ОСВ. Положение было очень опасным. Мы едва избежали краха внешней политики последних 25 лет накануне вступления в завершающую фазу переговоров об ограничении стратегических вооружений.

Дебаты вызвали побочный результат. Они придали импульс переговорам о взаимном сокращении вооруженных сил. Наша стратегия первоначально была слишком скромной, чтобы частично увязать эти переговоры с другими вопросами, однако больше всего в силу того, что мы действительно не задумывались над тем, что было бы желательно. Любой план, который мы рассматривали, увеличивал дисбаланс вооруженных сил в Центральной Европе. Варшавский договор имел намного больше войск, чем имели мы вдоль центрального фронта. Его изначальное преимущество выросло бы быстрыми темпами, если бы началась мобилизация, особенно в силу близости советских дивизий в европейской части России. При таких обстоятельствах согласованные взаимные сокращения, если обе стороны сократят равный процент, осложнили бы проблему НАТО, они бы ослабили и так уже ослабленный фронт НАТО, не уменьшая советских возможностей для переформирования. Одно из наших исследований показало, что если 10-процентное сокращение на взаимной основе не будет иметь какого-то существенного значения, то 30-процентное сокращение в значительной степени улучшит позицию Варшавского договора. Со всей неизбежностью это вело к мысли о том, что единственным безопасным соглашением были бы «асимметричные» сокращения, другими словами, Варшавский договор сокращал бы свои войска в большем количестве, чем НАТО. Эта концепция вначале столкнулась с трудным прохождением в бюрократическом аппарате, верном предположению о том, что нам необходимо выдвигать предложения, которые можно «обсуждать на переговорах». Все сомневались, что такой «неравный» подход будет принят Советами. Дебаты по поводу поправки Мэнсфилда привели к тому, что нам придется пересматривать наше мышление в ходе переговоров, а не до их начала, как мы бы предпочли.

Движение в сторону переговоров получило сильный толчок на встрече министров иностранных дел стран – членов НАТО в Лиссабоне, где был принят план Роджерса на основе его ранних исследований, который должен был выполнять генеральный секретарь НАТО Брозио. А Никсон был, как обычно, собственным наихудшим врагом после того, как он выиграл битву. Находясь в состоянии эйфории по поводу прорыва на переговорах по ОСВ и голосования в сенате, он использовал пресс-конференцию 1 июня, чтобы выиграть очко у своих либеральных мучителей. Он объявил, что после консультаций, которые уже велись, Соединенные Штаты будут готовы «пойти дальше», чтобы как можно скорее начать переговоры. Он, таким образом, сделал переговоры, к которым мы были совершенно не готовы, почти неизбежными, если бы Советы воспользовались этой возможностью. К счастью, они выискивали разменные монеты; это дало нам время, чтобы собраться с мыслями.

Примечательно, что после выдвижения вопроса о сокращении войск в Европе совершенно спонтанно во время дебатов по поводу поправки Мэнсфилда Советы так же быстро прекратили обсуждать эту тему. Вероятно, они пожалели об услуге, которую нам оказали, когда помогли нанести поражение по поправке Мэнсфилда. Вероятно, у них самих появились трудности в выработке единой позиции, которая возникла у нас. Вероятно, они опасались воздействия на свой контроль над Восточной Европой, если какой-то вывод советских войск будет иметь место. Вероятно, они хотели выждать, когда закончатся берлинские переговоры. Вероятно, что Брежнев просто совершил ошибку.

Какими бы ни были причины, но как только НАТО продемонстрировало интерес, Советы притормозили, увязав этот вопрос со своим любимым детищем – проектом проведения совещания по безопасности в Европе. И они отказывались принять Брозио для зондажных бесед на том основании, что не хотели принимать участия в межблоковых переговорах. Это очень устраивало Францию, поскольку Париж видел в миссии Брозио принижение дорогой его сердцу независимости. И Франция предпочитала совещание по безопасности в Европе взаимным сокращениям вооруженных сил как противовес односторонней дипломатии Брандта. Советы настаивали на том, чтобы первым было созвано совещание по безопасности в Европе. Мы при содействии всех наших союзников, кроме Франции, заняли позицию, заключавшуюся в том, чтобы оба эти вида переговоров шли одновременно. Мы преуспели в поддержании на плаву вопроса о взаимных сокращениях вооруженных сил для того, чтобы заблокировать американские односторонние выводы войск, на чем настаивал конгресс. В то же самое время мы добились успеха в продолжении переговоров без каких-либо неблагоприятных последствий.

Как оказалось, дебаты по поводу поправки Мэнсфилда стали началом американских внутренних дебатов по внешней политике, хотя никто из участников не понимал этого в то время. До того времени администрация занимала оборонительные позиции по всему периметру своей политики. Она вела отчаянные, кажущиеся безнадежными арьергардные бои для того, чтобы не допустить секвестирования нашего оборонного бюджета и односторонних сокращений наших войск. С объявлением 20 мая по поводу ОСВ мы захватили инициативу. За этим последовала моя секретная поездка в Пекин, объявление о московской встрече в верхах и почти непрерывная серия неожиданных шагов, которые завоевали популярность в «вопросах мира» и заставили наших противников защищаться. В последующие годы, – когда уже можно было так делать без каких-либо проблем, – те, кто больше всего издевался над нами, сменили свои взгляды в унисон с господствующими настроениями в обществе и стали критиковать нас за недостаточное внимание к нашим союзникам, а разрядка подверглась нападкам за то, что была «сильно переоценена». Как я уже объяснял раньше, мы рассматривали разрядку, основанную на строгом принципе взаимности, как работающую в нашем национальном интересе. Но каковы бы ни были чьи-то взгляды на разрядку в абстрактном плане, в ситуации 1971 и 1972 годов тщательно выверенные меры администрации в отношении Советского Союза были весьма необходимы для того, чтобы не допустить безудержную гонку к отказу от ответственности в Америке и среди союзников. Наша готовность обсуждать разрядку фактически заставила Брежнева выступить с инициативой относительно взаимного сокращения вооруженных сил, что спасло всю нашу структуру европейской обороны от жестокого покушения со стороны конгресса. Это был классический пример необходимости политики сохранения важных элементов национальной безопасности, если мы хотели избежать разрушения нашей национальной обороны и солидарности в рамках альянса во времена Вьетнама.

Экономический кризис: второй «никсоновский шок»

Поправка Мэнсфилда и суматоха вокруг переговоров с Советами временно затмили экономический конфликт, который постепенно накапливался за последний год. Он достиг критической стадии в 1971 году как результат трех обстоятельств: неизбежного вступления Великобритании в Общий рынок, назначение Джона Конналли министром финансов и растущего нажима на доллар.

К маю 1971 года последние преграды на пути вступления Великобритании были преодолены. Как я уже объяснил, Вилли Брандт поддержал вступление Великобритании в Общий рынок, по крайней мере, частично, чтобы сбалансировать свою восточную политику. Помпиду отказался от оговорок, сделанных де Голлем, чтобы Франция не оставалась один на один с потенциально националистической Германией. Хит и Помпиду встретились 20–21 мая для разрешения остававшихся нерешенными вопросов, которые были все в основном сугубо технического характера. После этого Помпиду, стараясь избежать разжигания страстей среди неуступчивых голлистов, объявил о получении значительных позитивных результатов от двух отрицаний, что заставило бы Громыко гордиться собой: «Было бы неразумно полагать, что мы не достигнем соглашения». Он был человеком слова. К июлю Хит уже мог объявить о том, что представит в парламент соглашение еще до конца этого года.

Эта кульминация усилий и американской поддержки на протяжении двух десятков лет, должно быть, представлялась как благодарность Соединенным Штатам. К несчастью, она совпала с тем периодом, когда разочарования вьетнамской войны все больше порождали ксенофобию, какой-то страх перед всем чужеродным. Те, кто хотел потрясти систему взглядов внешней политики, теперь объединились с теми, кто видел в расширении членства Общего рынка вызов нашему экономическому превосходству. И те, и другие пытались уменьшить наши международные обязательства. Критика европейской системы преференций и положительное сальдо Японии в торговле с нами стали нарастать. Актуальность проблемы нарастала из-за становящегося все более очевидным бедственного положения доллара, мировой резервной валюты. Ряд факторов – инфляция, соглашения о высоких ставках заработной платы и усиление дефицита платежного баланса – добавлялись, чтобы вызвать весной волну продаж долларов. Стало очевидным, что главное изменение в валютных курсах могло быть обусловлено масштабным и нарастающим вмешательством европейских центральных банков. 10 мая Федеративная Республика Германия окончательно прекратила покупку долларов, марка начала подниматься, а доллар падать в цене. Повышение стоимости немецкой марки по отношению к доллару могло бы – чисто теоретически и со временем – помочь нашему экспорту, сделав его дешевле и сократив наш импорт из-за увеличения его стоимости. Это была в некотором роде даже «победа», поскольку наши финансовые власти настаивали на необходимости реорганизации курсов в течение какого-то времени. Но поскольку это было достигнуто тем, что европейцы считали нашим «нарочитым невниманием» к доллару, то отношение к этому было как к тактике давления, что еще больше усиливало напряженность.

Мое собственное участие в экономических обсуждениях в этот период было косвенным. Вначале я не рассчитывал на то, что буду играть главную роль в международной экономике, которая, – мягко говоря, – не была главным предметом моих исследований. Только потом я узнал, что ключевые решения по политэкономии носят не технический, а политический характер. Поначалу я считал вполне достаточным, что на мне висит контроль над Государственным департаментом и Министерством обороны, а также Центральным разведывательным управлением, дабы еще брать на себя министерства финансов, торговли и сельского хозяйства. Мне провел «аварийный» курс лекций профессор Ричард Н. Купер из Йельского университета, чтобы я выучил азы предмета. Я назначил блестящих экономистов Фреда Бергстена и Роберта Хорматса своими сотрудниками. Но в целом ограничивался сбором оперативной информации. Таким образом, я посещал встречи по этой теме и направлял информационные записки президенту. Но не пытался управлять, и уж тем более доминировать, процессом формирования политики, как это делал в других областях национальной безопасности. (Это не помешало тем, кто критиковал меня за «доминирование» над Госдепом и минобороны, критиковать меня также за то, что я не доминировал над политикой в области международной экономической политики.)

Я с большой радостью согласился, когда по настоянию директора административно-бюджетного управления Джорджа Шульца в Белом доме был учрежден новый пост помощника президента по международным экономическим вопросам, – хотя технически это означало сокращение моих полномочий. Питер Дж. Петерсон был первым, кто занял эту должность, и я установил тесные рабочие отношения, подкрепленные личной дружбой. Петерсон, обладая тонким умом и широким кругозором, научил меня многому по вопросам международной экономики; я уважал его безмерно, и это было еще одной причиной, по которой я редко вмешивался в его дела, и то только тогда, когда, как мне казалось, был затронут всеподавляющий внешнеполитический интерес. Такая расстановка сил работала отлично до тех пор, пока не произошла лобовая атака на кадровую систему Белого дома со стороны министра финансов Джона Конналли.

Конналли был назначен на этот пост в декабре 1970 года. Никсон считал свой выбор одного из значительных демократов необычным жестом, который приводил его в восторг от переполнявшего самодовольства и гордости еще несколько недель спустя. И все потому, что в отношении Конналли не было того двусмысленного чувства соперничества и незащищенности, которое отмечало отношения Никсона с другими членами кабинета. В отличие от Роджерса и Лэйрда Конналли не имел никаких контактов с Никсоном во время предыдущих кризисов в жизни Никсона. В силу этого Никсон не имел такого страха в отношении Конналли, чтобы не быть воспринимаемым им достаточно серьезно. От Конналли ему не было необходимости получать постоянное подтверждение в том, что он действительно президент. Гонористая самоуверенность Конналли представлялась проявлением образа Уолтера Митти в представлении самого Никсона[36]. Он был единственным человеком, которого Никсон никогда не очернял за его спиной.

И Конналли был действительно самой выдающейся личностью в кабинете. Очень умный, великолепно сложенный физически, он выглядел и действовал так, будто был рожден руководить. Его телосложение соответствовало его представлениям о собственном я, – но те, кто стремится к вершинам, не должны подвергаться критике за это; они никогда не смогут руководить эффективно без чрезвычайной уверенности в самих себе. Его доброжелательная манера никогда не скрывала реальность того, что он не будет колебаться в преодолении любых препятствий на пути к намеченным им целям. У него было великолепное чувство юмора, но даже когда он смеялся, он никогда не производил впечатления, что данный момент довлеет над ним. Он не был ни пугливым, ни страдавшим недостатком храбрости. «Вас будут оценивать в этом городе, – сказал он мне однажды, – по количеству противников, которых вы уничтожили. Чем оно больше, тем значительнее будете казаться и вы». Джон Конналли никогда не боялся своих противников; он наслаждался сражениями в защиту своих убеждений. Что бы ни думали о его взглядах, он был лидером.

Подобно многим людям из Техаса, «сделавших себя сами», он предпочитал фронтальное наступление обходным маневрированиям. Он был убежден в том, что лучшим способом пересилить болезнь Вьетнама для наших руководителей было бы очевидное участие в твердой защите американского интереса. Он сразу же показал, что пресловутая «дворцовая стража» Никсона, которая заставляла членов кабинета выходить на президента через помощников Белого дома, не сможет выдержать испытания настойчивости со стороны кого-нибудь из членов кабинета. Он просто третировал Пита Петерсона по вопросам международной экономической политики. Он отказывался направлять памятные записки через него или получать от него указания. Если ему были нужны указания из Белого дома, он просто пересекал улицу из Министерства финансов и шел в Овальный кабинет. Он показывал, что влияние Белого дома, о котором так много было написано, отражало пассивное вынужденное согласие кабинета, равно как и формальную организационную структуру. Он отвел Петерсону роль наблюдателя даже еще до того, как Никсон покончил с агонией Петерсона, назначив его министром торговли, пост, который он занял с большим достоинством.

Конналли не видел никаких причин относиться к иностранцам с какой-то большей нежностью. Он полагал, что после полного и окончательного анализа все страны реагируют только на давление; у него не было доверия к консультациям, за исключением консультаций с позиции превосходящей силы. Его присутствие в качестве министра финансов гарантировало, что экономический диалог с Европой не будет скучным. Оно также гарантировало, что европейский вклад должен быть более солидным, чем ритуальные заверения в их благорасположении.

Таким было состояние аппаратных дел, когда весной 1971 года неизбежное вступление Великобритании в Общий рынок и давление на доллар неожиданно вновь поставили вопросы и выдвинули аргументы, которые стали типичными образчиками в политической сфере и в области безопасности. Точно так же, как необходимость «распределения бремени на оборону» стала эвфемизмом сокращения американских войск и политики экономии, так и новообретенная мощь промышленно развитых демократий была привлечена в качестве аргумента для структурных изменений в международной валютной системе. Обычно толчок делался в направлении к большей гибкости обменных курсов, что (поскольку становилось все яснее, что доллар был по-прежнему переоценен) фактически означало бы его дальнейшее падение. Все это сопровождалось новой тональностью звучания экономического национализма, даже более громогласного после ревальвации марки ФРГ.

В Мюнхене 28 мая Конналли говорил об ответственности европейцев и японцев в таком духе, который безошибочно можно было назвать вызовом:

«Мы сегодня тратим почти 9 процентов нашего валового национального продукта на оборону, – из которых почти пять миллиардов долларов приходится на расходы за границей, большая их часть расходуется в Западной Европе и Японии. Финансирование военного щита является частью бремени руководства; эти обязательства не могут и не должны быть прекращены. Но через 25 лет после Второй мировой войны возникают законные вопросы о том, как эти обязательства должны распределяться среди союзников свободного мира, которые пользуются этим щитом…

Экономика США больше уже не доминирует в свободном мире. И соображения дружбы, или потребности, или возможности, больше не могут оправдывать тот факт, что Соединенные Штаты несут такую огромную долю нашего общего тяжкого бремени.

И, чтобы быть совершенно откровенным, больше американский народ не может позволить своему правительству участвовать в международных делах, в которых настоящие долгосрочные интересы США не признаны со всей определенностью как интересы тех стран, с которыми мы имеем дело».

А 7 июня на встрече Организации экономического сотрудничества и развития госсекретарь Роджерс и заместитель госсекретаря Натаниэль Сэмюэлс придерживались такого же сравнительно напористого, хотя, может быть, более тактично сформулированного, подхода.

Такой лексики не было слышно со времен формирования наших союзов. Конналли потряс до основания наш бюрократический аппарат так же сильно, как и наших союзников, привыкших думать, что принцип проведения консультаций давал им право вето в отношении американских односторонних действий. Во-первых, произведенный Конналли взрыв вызвал споры в Вашингтоне. Пол Маккрэкен[37] хотел перевести дискуссии о нашей реакции на начинающийся валютный кризис в совет по международной экономической политике Белого дома, в котором были представлены все экономические ведомства (равно как и мои сотрудники). Конналли не нравилось, когда таким способом покушались на его авторитет и власть. Превосходство со стороны Конналли стало однозначным, когда Никсон решил обойти свою собственную систему и попросил Конналли внести рекомендации, основанные только на «консультациях» с Полом Маккрэкеном, Артуром Бернсом (главой федеральной резервной палаты), Джорджем Шульцем и Питером Петерсоном. Ни у одного из них не было бюрократического веса, позволявшего противостоять Конналли. Госдеп и минобороны были начисто исключены из этого процесса.

Экономические ведомства согласились с тем, что доллар переоценен и что это ухудшает наш платежный баланс. Они разошлись во мнениях относительно способа лечения. Шульц ратовал за продолжение «политики невмешательства в формирование валютного курса» доллара – фактически позволить ввести плавающий курс. Бернс был склонен к поднятию цены на золото. Маккрэкен настаивал на традиционном подходе многосторонних консультаций для достижения большей гибкости валютного курса. Каждое из этих предложений имело большие внешнеполитические последствия. «Политика невмешательства в формирование валютного курса» доллара могла бы быть истолкована другими промышленно развитыми демократиями как тактика преднамеренного давления. Поднятие цены на золото поставит в невыгодное положение такие страны, как ФРГ, которые пытались помочь нам в упоре на хранение их резервов в долларах, а не в золоте. Многосторонние консультации стали бы сигналом продолжать все по-прежнему; они накладывали вето любому значительному участнику. В то время Конналли выступал за существующую систему фиксированных обменных курсов: нестандартное мышление на тот период, которое сейчас не выглядит таким уж странным в свете опыта плавающих курсов.

К началу августа стали нарастать протекционистские настроения и разговоры об ответных мерах против дискриминационной торговой практики. Петерсон настаивал на введении импортных ограничений в отношении Японии, если последняя не ревальвирует иену. Конналли предлагал ввести дополнительный сбор. К тому времени, когда стали ясно обозначены внешнеполитические последствия, я созвал старшую группу анализа. Тут впервые Государственный департамент оказался официально вовлечен напрямую в формирование политики по этому вопросу. Дискуссия кончилась ничем, потому что все понимали, что у меня нет ни полномочий, ни действительных знаний для того, чтобы настаивать на какой-то конкретной политической линии. Каждое ведомство в силу этого предпочло воздержаться от высказывания своей позиции до встречи руководителей ведомств под эгидой Конналли, на которой должны были быть приняты окончательные решения. Тем не менее, я попросил старшую группу анализа подготовить к 17 августа свои предложения.

В течение нескольких дней события обогнали ленивый ход межведомственных рассмотрений. Кризис, который предсказывал Конналли и, возможно, даже в котором был заинтересован, обрушился на нас. В понедельник 9 августа доллар упал до своего самого низкого уровня по отношению к марке со времен Второй мировой войны. В среду спекуляции против доллара несколько поутихли. Тем не менее, в четверг европейские центральные банки были вновь вынуждены купить миллиард долларов США. Памятная записка, подготовленная сотрудниками СНБ, отмечала следующее:

«Маловероятно, что ситуация выправится сама по себе либо без ревальвации европейских валют (что является самым вероятным порядком действий для европейцев в условиях существующего кризиса), девальвации доллара либо без мер со стороны США по ограничению импорта иностранных товаров в нашу страну и поддержке экспорта США (на что потребуется соответствующее законодательство). Возможны также большие усилия со стороны европейцев по ограничению количества долларов на счетах их центральных банков и по применению других строгих мер против доллара».

Конналли теперь настаивал на том, чтобы Никсон принял серию радикальных мер; оказалось, что он ратует за все те меры, которые мои сотрудники предлагали в качестве альтернатив. В ту субботу, 14 августа, как раз перед отъездом на секретную встречу в Париж с Ле Дык Тхо, у меня состоялся разговор с Никсоном. По своей излюбленной привычке к сногсшибательным новостям, которые могли быть не по нраву его партнерам, Никсон был туманным и уклончивым. Он упомянул мимоходом, что выступит с важной речью по экономической политике следующим вечером. С тонко отработанным мастерством уходить от неприятных тем он опробовал запланированную им добавочную пошлину на импорт на мне так легко, что воздействие этого не затронуло меня до какого-то момента в будущем. Мне не следовало удивляться этому. Я видел, как он использовал такую же методику на Роджерсе дважды в течение последних месяцев, когда его государственный секретарь был исключен из обсуждения важных вопросов политики, – и он собирался использовать ее на Роджерсе еще раз в течение недели в связи с соглашением по Берлину, на этот раз выдвигая гениальный аргумент, что это смягчит реакцию наших союзников на его новую экономическую политику. Факт заключался в том, что решение важного внешнеполитического значения было принято, но не было проведено консультаций ни с государственным секретарем, ни с советником по национальной безопасности. Я задал несколько формальных вопросов относительно позиции конгресса, но не сделал каких-либо иных комментариев. В этом не было никакого смысла. Поскольку Никсон уже принял решение, смысла обсуждать его не было никакого. Для меня время высказывать мою точку зрения наступило бы, если бы внешнеполитические последствия оказались совершенно непреодолимыми.

На следующий день, 15 августа, президент выступил с телевизионным обращением, в котором изложил свою новую экономическую политику. Говоря о внутреннем положении, он объявил о таких разных мерах по уменьшению безработицы и инфляции, как инвестиционное кредитование, отмена федеральных налогов на продажу автомобилей, ускорение освобождения от уплаты подоходных налогов некоторых категорий населения, сокращение правительственных расходов на 4,7 млрд долларов, перенос на более поздние сроки повышения зарплат в правительстве и 90-дневное замораживание заработной платы и цен. Реальный посыл новой программы, однако, состоял в мерах по защите доллара за рубежом и выправлению дефицита нашего платежного баланса. Никсон объявил 10-процентное сокращение в экономической помощи другим странам, 10-процентную пошлину на весь импорт и прекращение конвертируемости доллара в золото или другие резервные активы.

Одним решительным жестом Никсон разорвал связь между долларом и золотом, тем самым открыв путь для фактической девальвации; он сопроводил шаг на международной арене программой мер по борьбе с инфляцией и протекционизмом у себя на родине – и начал мучительный процесс систематической международной перестройки. То было продолжением и переводом его смелых ударов во внешней политике в экономическую сферу. Бреттон-Вудское соглашение, регулировавшее международные валютные договоренности с 1944 года, теряло свою силу. Этот шаг должен был иметь множество, в основном непредвиденных, последствий с течением времени. Непосредственное значение новой программы заключалось в его воздействии за границей. Многими она воспринималась как объявление экономической войны против других промышленно развитых демократий и отход Соединенных Штатов от своих прежних обязательств к открытой международной экономической системе. Промышленно развитые демократические страны, особенно Япония, были в состоянии шока в силу неожиданности прозвучавшего объявления, одностороннего характера некоторых из озвученных мер и из-за необходимости в силу этого рассматривать фактическую перестройку всей международной экономической системы. Несомненно, мы двигались в период активных переговоров, конфликтов и конфронтации.

Вечером 16 августа вернувшись из Парижа к свершившемуся факту, я нашел Никсона в приподнятом настроении. Второй раз за месяц он ошеломил и удивил мир. Он представлял себя человеком, который революционизировал международную экономическую систему точно так, как уже трансформировал международную дипломатию. Он наслаждался произведенным им эффектом и купался в лучах популярности. Он просил меня, как часто делал раньше, по многу раз пересказывать реакцию за рубежом, в лучшем случае неоднозначную. Он был в восторге от одобрения внутри страны. В таком настроении эйфории Никсон 19 августа сделал остановку в Далласе и (доказывая, что президентские мозги работают в тандеме) выдал следующие памятные слова: «Огромный вызов миру стоит перед каждым из нас индивидуально и перед всеми нами как «одной нацией под Богом», чтобы вновь посвятить себя этой чудесной американской мечте. Видя во всем этом нравственный эквивалент войны, мы можем двинуться к поколению мира». Трудно было ошибиться с платформой, которая предлагала мир как нравственный эквивалент войны.

Мои собственные взгляды на меры 15 августа представляли собой полное непонимание. Позже меня стало сильно волновать нерешенное воздействие затянувшейся конфронтации в отношениях между союзниками. В то время, однако, я не особенно-то доверял своим суждениям, чтобы занять какую-то позицию относительно положительных сторон новых мер. После случившегося я пришел к мнению о том, что какой-то шок, наверное, и нужен был для того, чтобы начать серьезные переговоры. Моей главной заботой было покончить с конфронтацией, когда она послужила своей цели, и не допустить того, чтобы экономические вопросы возобладали над всеми соображениями внешней политики.

Формально эти меры представляли собой попытку установить новые обменные курсы, то есть установить стоимость различных валют больше в соответствии с их реальной покупательной силой и тем самым лишить кое-какие союзные страны несправедливого преимущества фиксирования своих валют на уровне, который более всего способствовал их экспорту. Со временем фактически это привело к отказу от фиксированной системы обмена в пользу нашей нынешней «плавающей» системы, когда каждая валюта находит собственный курс на основе краткосрочного спроса и предложения валюты.

Нам понадобилось почти два года для того, чтобы добиться создания системы полностью плавающего обменного курса, который был принят нашими союзниками. Его сторонники полагали, что она избавит от периодических кризисов, в которых фиксированные курсы девальвировались, когда валютные резервы истощались, или ревальвировались в условиях превышения доходов над расходами. Впоследствии возникнут «безболезненные» ежедневные корректировки, спекулянты исчезнут, обменные курсы более справедливо станут отражать подспудную экономическую мощь, страны не будут прекращать платежи из золотовалютных резервов, поддерживая искусственные курсы валют. Система работала не совсем по этой схеме. Новая система была подвержена кризисам и панике даже гораздо сильнее, чем старая система фиксированных курсов. Она предоставила спекулянтам новые возможности. Не будучи прочно связанными с состоянием экономики, обменные курсы сделались уязвимы под действием неопределенности и спекуляций, а также особенно по балансам движения капиталов. Резервы по-прежнему расходовались для сохранения некоторой видимости стабильности в отличие от старой системы фиксированных паритетов. Никто в 1971 году, разумеется, не мог предсказать, что Организация стран – экспортеров нефти (ОПЕК) поднимет цены на нефть в пять раз и заполучит новые миллиарды долларов нестабильных денег. Но надо было предвидеть продолжение действия представления дуэта Никсона – Конналли, которое продолжит действовать само по себе, а тогда это было невозможно. Проблемы доллара, сальдо ОПЕК и вся система международных платежей останется, как я подозреваю, в международной повестке и в бессрочном будущем. Прямая конфронтация в 1971 году представляла собой острую озабоченность в связи с достижением согласования курсов валют в рамках фиксированной системы (у которой оставалось примерно еще два года жизни). Пострадал не только курс доллара; курсы других валют оказались неизбежно взаимосвязаны.

Стратегия Конналли состояла в том, чтобы не выдвигать никакого конкретного американского предложения для разрешения этого кризиса. Он обосновывал это тем, что чем дольше сохраняется тарифная надбавка на импорт, тем сильнее будут наши переговорные позиции. Он опасался, что любое американское предложение даст возможность всем остальным странам объединиться против него, даже если они никогда не будут в состоянии согласиться на свою собственную позитивную программу. Поэтому серия встреч заместителей министров финансов 3 сентября в Париже и министров финансов в Лондоне 15–16 сентября закончилась безрезультатно. Заместитель министра финансов Пол Волкер объявил, что у Соединенных Штатов нет конкретного плана выхода из кризиса. Переговоры были в стадии «консультаций, но не переговоров».

Нагнетание напряженности в силу этого стало неизбежным. Другие индустриально развитые страны сопротивлялись оказанному давлению и старались приспособить свою экономическую политику, несмотря на то, что они очень хорошо знали, что без давления они, почти несомненно, не стали бы вообще ничего предпринимать. Многие были в шоке от американской настойчивости. Нам нужно было проложить узкую дорожку между сохранением достаточного давления с тем, чтобы обеспечить стимул для перестройки, которой мы добивались, и развертыванием торговой войны, равно как и созданием угрозы политическим отношениям, создававшимся десятилетиями. Я старался внести свой вклад в поиск такого баланса.

Вначале мне импонировало мнение Конналли о том, что без меры конфронтации наши торговые партнеры станут избегать трудных выборов, подразумеваемых в крупной реорганизации таблицы обменных курсов. Но по прошествии времени я начал подозревать, что Конналли является типичным техасцем, чтобы довольствоваться малым просто так. По крайней мере, он решил, что это усилит позиции администрации в стране, если ее будут воспринимать как ярого защитника американских национальных интересов. Но, на мой взгляд, оптимальное время, необходимое для урегулирования, наступает тогда, когда другая сторона по-прежнему пребывает в состоянии между примирением и конфронтацией. Решившись на конфронтацию, она не может идти на уступки до тех пор, пока проба сил не зашла очень далеко. Мое предпочтение заключалось в силу этого в том, чтобы продолжать трудные переговоры в течение какого-то времени, но воздерживаться от тотальной конфронтации, которая подвергала бы угрозе наши союзнические отношения. Мое мнение получило подкрепление, когда Артур Бернс показал мне список ответных мер, запланированных нашими крупными торговыми партнерами, который даст итог баланса весьма и весьма не в нашу пользу.

Готовясь вступить в драку, какое-то время я действовал на двух фронтах. Использовал регулярный механизм СНБ для того, чтобы выработать политические и экономические подходы, особенно к Японии, с целью смягчения эффекта от шока 15 августа и подготовки разбега для нового периода сотрудничества, которое должно начаться, как только мы преодолеем нынешний кризис. Заместитель государственного секретаря и бывший посол в Японии Алексис Джонсон оказал неоценимую помощь в этом деле. Одновременно я пытался действовать в направлении выработки некоторых определяемых задач, позволивших начать переговоры. Я предложил Никсону сформировать небольшую группу для выработки переговорных позиций. Она была составлена из Конналли, Пола Маккрэкена, Джорджа Шульца и меня. Артура Бернса сделали консультантом. Никсон исключил Петерсона из-за возражений со стороны Конналли, но я поддерживал тесные контакты с Питом на неофициальной основе, и он внес основной вклад. Группа встречалась примерно раз в неделю в течение октября. Она выработала принципиальную схему, на базе которой в итоге и было достигнуто окончательное урегулирование. Финальный план представлял собой преимущественно совместный труд Конналли, Шульца и Бернса. Мои действия были направлены на поддержку реализации принятых решений, разъяснение политических последствий и в итоге на продвижение дел к завершению.

Тем временем дела стали совсем плохи. На пресс-конференции 16 сентября Никсон увязал снятие дополнительной торговой пошлины не только с реформой денежной системы, но также и с разделением бремени, торговыми ограничениями и торговыми нетарифными барьерами – такая постановка вопроса была не способна на быстрое претворение в жизнь и чревата превращением дополнительной торговой пошлины в постоянную. Он повторил ту же тему 23 сентября. К концу сентября, однако, встречи упомянутой небольшой группы начали приносить свои плоды. На ежегодном заседании Международного валютного фонда Конналли увязал прекращение действия дополнительной пошлины исключительно с согласованной денежной реформой. Напряженность стала нарастать вновь, когда в октябре Конналли по-прежнему отказался выдвинуть конкретный план денежной реформы. Он, по его мнению, еще не извлек максимум из создавшейся ситуации. А поскольку европейцы и японцы не могли договориться между собой, практическим результатом стало то, что дополнительная импортная пошлина сохранялась в силе, тем самым увеличивая опасность того, что рано или поздно другие страны ответят приступом экономического национализма. Более того, я опасался, что, если европейские страны и Япония окажутся в состоянии спада, объясняемом нашими действиями, то не будет недостатка голосов, винящих во всем нас, а будет нанесен постоянный вред не только нашей внешней политике, но и внутренним структурам наших союзников. Никакие экономические нововведения, какими бы благоприятными они ни были, не смогут компенсировать такую перемену.

Для того чтобы довести дело до конца, я рекомендовал Никсону лично вмешаться и вступить в контакт с европейскими главами государств. Моей первоначальной мыслью была встреча на высшем уровне западных руководителей. Однако Помпиду дал ясно понять, что ему это неинтересно. Он знал, что не будет в состоянии создать общий европейский фронт. В случае тупика Брандт оказался бы под огромным давлением в плане поддержки Соединенных Штатов. В силу этого мы решили начать серию двусторонних переговоров. Главным был Помпиду. Хит стал бы избегать выбора, на чью сторону встать, между Францией и Соединенными Штатами. Объединившись с Брандтом, мы вызвали бы негодование французов. Мы всегда могли бы пойти на это, если бы не удалось договориться с Помпиду. Предпочтительной для нас стратегией было бы дать возможность Помпиду установить руководящее положение в Европе путем переговоров относительно условий урегулирования с нами. У нас в резерве всегда была угроза изолировать его, окажись он полностью не готовым к компромиссу. Я не думал, что такое случится. Я считал, что любой согласится на урегулирование, если бы американское предложение давало такую возможность. И я был уверен в том, что Никсон не захотел бы, чтобы у общественности сложилось впечатление создания тупика на встречах, в которых он участвовал.

9 ноября наш посол во Франции Дик Уотсон посетил меня в Белом доме, и я попросил его по возвращении в Париж организовать встречу между Никсоном и Помпиду. Помпиду согласился в принципе. Проект оказался почти на грани срыва из-за спора о месте встречи, несомненно, вопроса престижа. Французы были, как никогда, в большом раздражении. Была очередь Никсона посетить Францию, но он не мог посетить только одну страну. А поездка по Европе, однако, нарушила бы идею сепаратных переговоров. С другой стороны, Помпиду ни за что не хотел принять наше предложение о встрече на одном из французских островов в Вест-Индии, поскольку это заставило бы его преодолеть непропорционально большее расстояние и поскольку, несмотря на то, что это французская территория, встречу на ней он не мог поставить в один ряд с его собственным визитом в США. В итоге мы договорились о нейтральной территории португальских Азорских островов. Саммит был намечен на 13 декабря. Помпиду, как я подозревал, настоял на том, что нам не стоит обсуждать экономические вопросы ни с кем из других европейских руководителей до этой встречи. Это предполагало, что он был настроен на урегулирование. Он настаивал на том, чтобы группа десяти, министры финансов крупных экономических стран, отказалась от встречи, запланированной на 15 декабря, тем самым гарантируя, что любое урегулирование станет, прежде всего, двусторонним между Францией и Соединенными Штатами. Никсон согласился. Группа десяти встретилась 1 декабря в Риме без каких-либо важных результатов, как было запланировано. Таким образом, была заложена база для результативной встречи на Азорах. (Встречи также были запланированы с Хитом на 20–21 декабря на Бермудах и с Брандтом на 28–29 декабря в Ки-Бискейне.)

Мы отправились на Азоры в день, когда индийско-пакистанский кризис достигал своего апогея. Будучи в поездке, мы знали, что Ал Хэйг встречается с китайцами, и мы ожидали, что они проинформируют нас, если решат помочь Пакистану и тем самым приведут дела на грань всеобщей войны. Даже после того как китайская нота устранила необходимость военного решения, мы были заняты на протяжении всего времени нашего пребывания на Азорах тем, чтобы не допустить последнего нападения Индии на Западный Пакистан.

Большая часть времени моего пребывания на Азорских островах была проведена в переговорах по денежному вопросу – не сильная моя сторона. Я оказался в этой необычной ситуации в результате превратностей как американской, так и французской внутренней политики. С нашей стороны я был старшим официальным лицом, убежденным в том, что политические издержки экономического кризиса становились все более и более высокими и что европейцы готовы к урегулированию на разумных условиях. Коль скоро в дело был вовлечен президент, то он хотел успеха миссии. И, будучи верным своему обычному стилю, он связал свой успех с тем, чтобы в нем увидели главного игрока, – в то время он по-прежнему видел во мне замещающую личность, а не соперника в борьбе за внимание со стороны общественности. Конналли, в свою очередь, не желал, чтобы его воспринимали как человека, согласившегося на компромисс. Он довольно сильно стремился к ведению переговоров, но предпочитал держаться в резерве на случай тупика (и в качестве этакой нависшей угрозы).

Что касается французов, то Помпиду хотел бы, чтобы его воспринимали как главного архитектора урегулирования. Отношения с министром финансов Валери Жискар д’Эстеном, – которому судьба уготовила стать его преемником, – не казались близкими. Помпиду, как представляется, был полон решимости исключить его из процесса переговоров. (Это, в свою очередь, делало невозможным при любых обстоятельствах прямое участие Конналли.) С практической точки зрения, однако, мы получали важный ориентир. Речь о том, что если Помпиду настаивал на ведении переговоров, то он явно рассчитывал на их успешное завершение.

Так случилось, что решение денежного кризиса обсуждалось между Помпиду, ведущим финансовым экспертом и профессиональным банкиром, и неофитом. Даже в свои самые сильные моменты мании величия я не считал, что меня будут помнить за мой вклад в реформу международной валютно-денежной системы. С американской военной базы, на которой наша группа разместилась в бараках (за исключением президента, которому предоставили скромный домик командира базы), я на вертолете был доставлен на элегантную виллу Помпиду в дальнем конце острова. Меня сопровождал только генерал Уолтерс, который должен был выступать в качестве переводчика. Помпиду встречал нас с неизменной учтивостью в сопровождении своего переводчика, князя Константина Андроникова. Мы позавтракали с видом на зеленые луга и пологие холмы форпоста Португалии в Атлантическом океане, одной из реликвий того времени, когда маленькая страна отправляла на колоссальные исследования неизведанных морей своих сыновей, вдохновленных верой и движимых алчностью.

Мои переговоры с Помпиду были не такими уж односторонними, как это могли бы предполагать наши относительные познания в экономике. Конналли передал мне ряд позиций, которые он был готов принять на встрече. Я решил, что было бы самоубийственным втягиваться в техническую сторону переговоров. Начни я отступать от наших максимальных позиций, не оставалось бы логического предела этому отступлению вплоть до последнего запасного варианта. Моей лучшей тактикой было обратить незнание в свою пользу, а техническое неведение – в оружие. Мое продвижение только на одну позицию и отказ вести торг были бы поняты – совершенно без всякой воинственности – как неспособность любителя соревноваться с профессионалом. В силу этого я предпочел использовать первое заседание для разведки местности. После этого стал бы разрабатывать позицию вместе с Конналли и вносить ее на следующий день.

Для того чтобы определить подлинную позицию Франции, я представил Помпиду вопрос в философских и политических терминах. Урегулирование было необходимо и неизбежно. Оно должно было быть достигнуто с некоторыми европейскими странами, при условии их неспособности прийти к общей позиции. Мы предпочли бы, если бы впереди шла Франция. Мое присутствие в качестве переговорщика гарантировало, что мы хотим исхода, совместимого с самоуважением и потребностями каждой стороны. Это был бы политически жизнеспособный результат. При создании новой международной валютно-денежной системы никто не может позволить себе «победу», поскольку новую систему можно было поддерживать только добровольным сотрудничеством всех ее участников. Я приехал вести переговоры, а не препятствовать им. Мне помогло бы, если бы Помпиду обозначил свои минимальные условия. Я постараюсь установить понимание в ответ, когда Никсон обсудит их с Помпиду после обеда. Если они будут согласованы, я внес бы конкретные предложения на следующее утро, если Помпиду будет расположен пригласить меня на завтрак еще раз.

Это оказался верный подход. Помпиду не мог отказать себе немного поогрызаться и сделать не совсем несправедливые замечания в том плане, что наша экономическая политика представляется ему более всего обусловленной процессом выборов, чем глобальными озабоченностями. И он спросил, как мы стали бы реагировать, если бы он был вынужден попросить нас принять кое-какие экономические ограничения, поскольку это поможет ему справиться с некими кругами избирателей. Но высказав свою точку зрения, он дал мне блестящий анализ валютно-денежной ситуации, из которого я понял, что Помпиду не примет систему свободно плавающего курса. Он в итоге согласился бы с некоторой ревальвацией курса франка, – хотя бы по причине одной только национальной гордости, – но для того, чтобы сохранить конкурентоспособные позиции Франции, следовало добиться не только ревальвации марки. Он не стал бы выступать против девальвации доллара США. Общий пакет американской девальвации и европейской ревальвации составлял бы примерно 9 процентов, причем франк должен был находиться на каком-то расстоянии от марки по этой шкале. И Помпиду настаивал на том, чтобы мы выступили в защиту новых паритетов. Ради этого он был бы готов примириться с нашим отказом от золотого стандарта. Согласились с тем, что на утреннем заседании с участием Никсона речь пойдет об обзоре международного положения. Послеобеденное заседание будет посвящено валютно-финансовым вопросам.

Никсон, Конналли и я изучили выступление Помпиду во время перерыва на второй завтрак. Конналли согласился передать мне предложение по установлению новых паритетов к моему завтраку на встрече с Помпиду. Он был чрезвычайно обходителен.

Было нелегко судить, как прошла послеобеденная встреча, потому что Никсон не планировал оставить свой след в истории в сфере экономики. Помпиду повторил свое утреннее выступление. Прозорливо подчеркнул, что плавающая система приведет к хаосу. Он был готов помочь в установлении новых паритетов при условии, что они будут отражать относительную экономическую мощь. Нельзя сказать, что Никсон очень хорошо разбирался в этой теме. Он хотел решения, а не обсуждения обменных курсов. Если бы ему дали сыворотку правды, он, несомненно, рассказал бы, что ему до лампочки, какой должна быть привязка различных валют в этой новой шкале. И, как всегда, когда его втягивали в переговоры, а не просто вели общий обмен мнениями, он нервничал вплоть до проявления беспокойства. Он отпускал краткие замечания, не все из которых были одинаково уместны. Но их было достаточно, чтобы Помпиду прочувствовал общее согласие относительно того, что обсуждалось утром. Окончательные детали будут разработаны за завтраком между Помпиду и мною.

Вечером Конналли и я представили Помпиду предложение в окончательно сформулированном виде. Я сказал Конналли, что для меня бессмысленно вести торговлю, поскольку мои аргументы слабы. Я предпочел бы представить позицию где-то посредине между нашими минимальными и максимальными запросами и твердо стоять на ней. Она должна быть достаточно рациональной, чтобы Помпиду мог ее принять в принципе и соответствовать нашим потребностям. Конналли по своему темпераменту не был склонен к такого рода переговорному методу, но в итоге согласился с тем, что это было самое лучшее, что он мог бы сделать с неискушенным профессором.

Я за завтраком предложил Помпиду цифры, выработанные между Конналли и мной. Удивительным аспектом встречи было то, что Франция и Соединенные Штаты взяли на себя выработку обменных курсов для всех важных валют мира. Соглашение фактически было достигнуто довольно быстро, поскольку в нашем предложении мы отнеслись к разумным условиям со стороны Помпиду со всей серьезностью. Составили проект документа, который был парафирован главами делегаций после обеда во время заседания, в ходе которого впервые министры финансов приняли участие. Соглашение привело к созыву конференции группы десяти неделю спустя в Вашингтоне. Все остальные страны согласились; Смитсоновское соглашение утвердило новые валютно-денежные договоренности.

Экономический кризис закончился, по крайней мере, до 1974 года, когда пятикратное увеличение цен на нефть поставило промышленно развитые страны перед необходимостью пересмотра всей мировой экономической системы. Он закончился неизбежным пониманием, смятением и тревогой, которые приходят тогда, когда отменяется устоявшаяся структура ведения дел. Соединенные Штаты отказались от золотого паритета для того, чтобы обеспечить более реалистичный и оправданный вид взаимоотношений в области обменных курсов. Но эта система не могла жить долго. Несмотря на Смитсоновское соглашение, колеблющийся доллар стал неизбежностью. Как верно указал Раймон Арон, неконвертируемость в золото предоставила нашим партнерам выбор либо накапливать постоянно доллары, либо соглашаться с девальвацией со всеми торговыми минусами для них[38]. Мы были сильны в денежно-валютных делах; наши партнеры все больше становились мощными в сфере торговли. Новая система была призвана нарастить увеличивавшееся давление на доллар, что потребовало даже более фундаментальных структурных реформ мировой экономической системы.

Односторонние решения Никсона 15 августа 1971 года произвели желаемый эффект. Сотрудничество между союзниками подверглось испытаниям, но не сломалось. Мне трудно дать оценку, сделала ли грубая односторонность, проявленная вскоре после шока секретной поездки в Пекин, заложниками наши отношения на многие предстоящие годы или наши союзники из-за своего бездействия не оставили нам никакого выбора.

Консультации на высоком уровне: последний раунд

1971 год завершился еще одной серией встреч между Никсоном и руководителями наших ближайших союзников: Франции, Великобритании и ФРГ. Кроме валютно-денежного вопроса, не было никаких других крупных решений. Многие из фундаментальных проблем оставались в подвешенном состоянии. Но были заложены основы для новых подходов после того, как нам удалось выйти из Индокитая. Только тогда мы оказались в состоянии преодолеть европейскую двойственность: сомнения относительно американского постоянства вкупе с неготовностью взять на себя больше бремени расходов в деле общей обороны; нажим в пользу разрядки наряду с опасениями американо-советского кондоминиума; настойчивость на проведении консультаций по вопросу об американских глобальных шагах при одновременном потворствовании внутренней популярности за счет проявления независимости, а порой и противостояния американским предпочтениям.

С учетом отсутствия интереса у Никсона к экономическим вопросам политические разговоры, безусловно, были наиболее значимой частью его встречи с Помпиду на Азорских островах. У них были на удивление сопрягаемые взгляды на международные дела. Оба относились с большим подозрением к Советскому Союзу, хотя и были убеждены в необходимости демонстрации желания к сосуществованию как предпосылки внутренней поддержки активной внешней политики. Оба стремились к безопасности не в абстрактных заявлениях относительно доброй воли, а на основе сильной обороны и международного равновесия, в котором Китай играл заметную роль.

Они расходились в своих суждениях, потому что Помпиду разделял предостережение де Голля о том, что, каким бы умелым ни было проведение Никсоном внешней политики, внутренняя динамика в Соединенных Штатах побудит их рано или поздно уйти из Европы. В силу этого он ратовал за создание европейского политического союза, поддержанного полностью общеевропейской обороной, – идея, к которой Америка относилась враждебно, по крайней мере, с 1950-х годов. Помпиду видел потенциальное несоответствие между нашей стратегией ядерного сдерживания и требованиями европейской безопасности. «Мы хотим быть защищенными, а не отмщенными, – сказал он. – Месть стала бы слабым утешением для нас на кладбище». Когда они впервые встретились в феврале 1970 года, Помпиду уговаривал Никсона пойти на примирение с Советским Союзом. Теперь же, когда его совет был принят, а московская встреча на высшем уровне запланирована, Помпиду также разделял старое неприятие де Голлем американо-советского кондоминиума. И он оставался весьма и весьма подозрительным в том, что в длительной перспективе германский национализм откликнется на призывный глас с Востока. Он не предложил ничего лучшего для решения дилемм, кроме совещания по европейской безопасности, которое, по его мнению, сдержит устремления одиночек действовать самостоятельно. Однако, в целом, размышления Помпиду представляли собой интеллектуальные упражнения, направленные на оправдание той комбинации (настолько странной для американцев) союзнических обязательств и французской независимости, что фактически сделало возможным проведение Францией серьезной и ответственной внешней политики на протяжении существования Пятой республики.

В этих общих обзорах Никсон был на высоте. У него было отличное восприятие общих отношений, и он мог изложить нашу позицию лаконично и зачастую очень выразительно. Никсон согласился с анализом Помпиду европейской обстановки. После определенных колебаний вначале он теперь положительно относился к содействию европейскому единству. Он, однако, выступал против базирования этой концепции на перспективе американского ухода, который, как он опасался, превратится в накликанную беду. Он сосредоточился на отношениях с Советским Союзом и открытии Китаю. Он высказал собственные опасения относительно последствий восточной политики в долгосрочной перспективе. Он пообещал, что его поездки в Москву и Пекин не вызовут никаких сентиментальных иллюзий. Никсон также объяснил нашу политику в индийско-пакистанском кризисе; Помпиду заявил о согласии с нашим анализом. Но оставил мало сомнений в том, что, пока мы принимаем трудные решения, Франция имеет больше возможностей для проявления циничного эгоизма. Коль скоро мы будет отстаивать равновесие, Франция будет склоняться в сторону Индии как более сильной и более населенной страны.

Реакция Помпиду отражала основную европейскую двойственность. В периоды напряженности европейцы выступали в поддержку разрядки; в периоды ослабления напряженности они опасались кондоминиума. Во время кризисов они обращались к нам, чтобы мы сохраняли равновесие за пределами Европы, но в условиях рисков, которым мы подвергались, они, не колеблясь, старались извлечь особые привилегии в свою пользу. Такие подходы действовали одновременно и как шпоры, и как тормоз для нашей европейской политики. Это вело к тому, что мы до определенной степени разделяли взгляды, которые были беспрецедентны среди союзников, но итогом стало то, что мы, в конце концов, оказались лицом к лицу с необходимостью принятия окончательных решений по самым острым вопросам, особенно за пределами Европы. И получили дополнительный стимул для выработки собственной стратегии разрядки. Пока таковой не было, европейские руководители предпочитали делать свои заходы в отношении Москвы и не гнушались искушения получать поддержку от своих левых, делая вид, что действуют как тормоз на пути якобы американской воинственности, которую втайне приветствовали. Если у нас возникал свой вариант подхода к Востоку, эти тенденции сдерживались страхом того, что мы, будучи подстегнутыми слишком сильно, сможем обогнать своих союзников в гонке на сближение с Москвой.

Встреча с Хитом 20–21 декабря прошла по аналогичному образцу, за исключением того, что Хит, более знакомый с американским процессом мышления, был менее открыт по поводу долгосрочных тенденций, чем Помпиду. Хит был более подготовлен, чтобы подловить Никсона на слове, когда тот объяснял наше предпочтение атлантических отношений отношениям между Востоком и Западом. Хит проводил излюбленную тему европейского единства и заверил вновь президента в том, что оно, это единство, будет носить «соревновательный», а не конфронтационный характер. Это была интересная, однако не совсем убедительная формулировка, значительный шаг в сторону от автоматического сотрудничества, которое принималось как должное нашими атлантистами с нашими собственными «двумя столбами» в 1960-е годы и всеми предшественниками Хита. Он объяснял свои идеи самым лучшим способом продвижения атлантического сотрудничества. Вначале Европе следует выработать общую политику на европейской встрече на высшем уровне или на конференции министров иностранных дел. После этого должно быть предпринято усилие по координации действий с нами – еще одно современное толкование старой теории «особых отношений», основанных на предварительных консультациях между Лондоном и Вашингтоном. Хит говорил с большей страстностью, чем Помпиду, о европейской обороне. В Хите мы столкнулись с любопытным образчиком более мягкой версии де Голля.

Кроме отношения к этим вопросам, взгляды Хита были аналогичны нашим. Он разделял наш скептицизм по поводу совещания по безопасности в Европе. Он отдал должное вере Помпиду в то, что оно могло бы поддержать независимость восточноевропейских стран, но он также благожелательно относился к моей точке зрения о том, что трудно объяснить, почему тогда Советы продвигают его с такой прытью. Главной заботой Хита было не оказаться в споре между Францией и Соединенными Штатами по этому вопросу. Он предложил, чтобы мы отложили это дело до 1973 года, используя в качестве предлога первоочередную необходимость ратификации восточных договоров в Германии.

Обзор положения в мире был теплым и гармоничным. На Индокитайском полуострове исторические отношения Британии были слишком эмоциональными, чтобы поддержать нашу более холодную геополитическую оценку. Два руководителя обсудили то, что было, возможно, самым глубоким философским вопросом, с которым столкнулись все страны Запада в целом. Он был поставлен Хитом: «Мы движемся больше и больше к состоянию мировых дел, в котором эффективные действия более невозможны. Как много вы сможете сделать?» Это вылилось в самое эффектное выступление Никсона, часть которого уже была процитирована в предыдущей главе:

«Часть причины проведения нами такого медленного ухода из Вьетнама заключается в том, чтобы дать понять, что мы не готовы платить любую цену за окончание войны; мы сейчас должны спросить самих себя, какую цену готовы заплатить, чтобы избежать войны. Если мы не готовы, нам предстоят впереди весьма тяжкие времена. …Люди, занимающие ключевые посты в нашей системе, страдают комплексом вины. Они не могут понять тот факт, что я, их политический оппонент, исправляю их ошибки. Кроме того, правящие элиты все больше и больше одержимы внутренними проблемами. Люди из интеллектуальной элиты в смятении и разочаровании из-за своей собственной роли и из-за роли самих Соединенных Штатов. Они никогда не верили в то, что существует какая-то опасность слева. Они уходят в себя. Они вбили себе в голову проблему, касающуюся наших планов дальнейшего участия в мировых делах. Смысл этого слишком длинного разговора заключается в следующем: я знаю проблему; вижу ее суть; мы по-прежнему играем мировую роль. Вы будете просыпаться день за днем с вопросом, что происходит с нами. Наши инициативы необходимы для того, чтобы дать нашему народу надежду. Политический руководитель должен всегда подпитывать надежду, – но он всегда должен знать, что он делает, не питая никаких иллюзий».

Дальнейшая судьба Никсона не должна принижать важность этого отрывка. Он был прав. Он поставил правильный диагноз как американской, так и атлантической проблеме.

Последним гостем был Вилли Брандт. Как и с другими европейскими руководителями, здесь тоже было немного неурегулированных вопросов. Но в отличие от других руководителей Брандт не делал заявлений с претензией на глобальную роль; он был горд тем, что избегал этого. В результате было сравнительно мало того, что следовало обсудить. Сугубо германские проблемы обсуждались на переговорах. Как восточные договоры, так и Берлинское соглашение ждали ратификации в парламенте ФРГ. Когда Брандт посещал Никсона в Ки-Бискейне 28 и 29 декабря 1971 года, я не принимал участия в дискуссиях, лежа с гриппом. Это не помешало Никсону следовать его обычной процедуре встречи своего гостя только в сопровождении одного помощника в Белом доме (в этом случае Хэйг сидел вместо меня). Роджерс и министр иностранных дел ФРГ Вальтер Шеель провели отдельные беседы.

Главной темой беседы были отношения между Востоком и Западом. В те далекие годы Брандт был ведущим экспертом по советским руководителям; он встречался с ними чаще, чем кто-либо другой; никто из наших высокопоставленных лиц не имел дел с Брежневым, Косыгиным или Подгорным – за исключением краткой встречи между Никсоном и Подгорным на приеме в Елисейском дворце после мемориальной службы по де Голлю. Брежнев особенно был для нас загадкой. Оценка Брандтом Брежнева была в целом позитивная. Брежнев, согласно его оценке, изначально был не знаком с внешней политикой, но за последний год обрел определенную уверенность. Он больше не читал просто тщательно подготовленные записи. Брандт считал, что Советы на самом деле хотели разрядки, частично из-за страха перед Китаем. Он выразил свою признательность за поддержку НАТО его восточной политики. Никсон холодно поправил его, сказав, что Североатлантический альянс не возражал против этой политики. Но ФРГ должна принять решение и признать свою ответственность. Брандт предположил, что Советы против увязки между германскими договорами и Берлинским соглашением. У Хэйга сложилось впечатление, что Брандт сам был не в восторге от этой увязки, опасаясь «ответной увязки» – советского давления на пути доступа в Берлин с тем, чтобы ускорить процесс ратификации. Тем не менее, учитывая германскую политику, Брандт не видел способа избежать этого. Боннский парламент, несомненно, откажется ратифицировать договоры без удовлетворительного выполнения Берлинского соглашения. Что же касается нас, то состояние дел, описанное Брандтом, не обошлось без своего рода компенсации. Мы получали некий рычаг для выправления сдержанного советского поведения, особенно если нам приходилось реагировать на вьетнамское наступление. Советы не хотели бы глобального кризиса до голосования в германском парламенте.

Никсон сделал предварительные оценки своего подхода к встречам на высшем уровне в Пекине и Москве, также в соответствии с известными установками. Брандт утверждал, что торговля между Востоком и Западом не должна быть увязана с политическими переговорами. Он рассматривал торговлю как способ оказания влияния на советскую систему. Он также настаивал на совещании по безопасности в Европе, приводя стандартный европейский аргумент в пользу того, что оно задумывалось конкретно независимыми восточноевропейскими странами как средство укрепления их автономии. Но так же, как и Помпиду перед ним, Брандт не был в состоянии объяснить, почему Советы продавливали это совещание, которое ослабит их контроль над орбитой сателлитов.

Никсон, как и я, был настроен более скептически. Он предупредил, что совещание по европейской безопасности могло бы представить некое оправдание критикам в конгрессе в плане сокращения вооруженных сил. Он настаивал на том, чтобы все союзники действовали осознанно, с полным пониманием ситуации. Никсон и Брандт, оба, отметили, что после периода краткой спешки в мае Советы поостыли в отношении идеи взаимного и сбалансированного сокращения вооруженных сил. Брандт подчеркнул свой интерес к укреплению связей между Европой и Соединенными Штатами. Это была дружеская встреча, успешная, хотя и не направленная на достижение каких-то результатов.

Эти общие дискуссии, преимущественно философского характера, между руководителями Европы и Соединенных Штатов Америки, которые отметили начало и конец периода 1970–1971 годов, отражали тот факт, что эти годы работы Администрации Никсона были периодом, полным событий в наших отношениях с другими промышленно развитыми демократическими странами. ФРГ была готова уже почти завершить свою восточную политику. Наша поддержка этого курса помогла определить его в направлении, которое сочеталось с североатлантическим единством и западной сплоченностью. Экономическая перестройка, ставшая результатом неизбежного вступления Великобритании в Общий рынок, принесла период напряженности. Но в конце образовалась новая валютно-денежная система, к которой пришли – по крайней мере, в финальной стадии процесса – на основе сотрудничества и кооперации, что дало возможность главным странам принять участие в ее поддержании. Военная мощь западного альянса поддерживалась, несмотря на острые нападки со стороны некоторых членов конгресса.

Еще много предстояло сделать. Явно приближался период разрядки. Еще предстояло понять, удастся ли Североатлантическому альянсу разобраться между формой и содержанием, не ослабит ли период снятия напряженности усилия по поддержанию равновесия или, напротив, подтолкнет сплоченность и новую созидательность. Мы надеялись влить в североатлантические отношения новую струю лидерства после завершения Вьетнамской войны. Поскольку это оставалось – и должно было быть – краеугольным камнем нашей внешней политики.

IV

Вьетнам,1970–1971 годы: принудить Ханой к действию

Месяц за месяцем картина нашей внешней политики складывалась из отдельных частей в единое целое. Североатлантические отношения, открытие Китаю, вытекающее из этого улучшение в подходе Москвы к серьезным переговорам. Но у нас был один кошмар, который мог разрушить все наши достижения: война во Вьетнаме. Мы не могли ее закончить на условиях, приемлемых для Ханоя, не подвергая опасности все остальное, что мы делали за границей. Мы не могли продолжать ее до решающего военного результата, не подвергая риску целостность в нашей стране. Поэтому мы дрейфовали между противоречивыми потребностями: давали надежду нашим гражданам на то, что наступит финал, но представляли достаточный риск для Ханоя, чтобы добиться урегулирования, соразмерного с нашими международными обязательствами и нашей национальной честью.

К лету 1970 года участники венских дебатов были на время избавлены от травмы Камбоджи. Администрация достигла своих целей уменьшения возможностей Ханоя вести наступательные операции. Но она сделала так за счет психологического истощения; страх очередного раунда демонстраций стал составной частью всякого рода размышлений относительно Вьетнама в правительстве в то лето – даже у Никсона, который делал вид, что это его не трогает. Итак, усталость обеспечила передышку, которую не мог предоставить консенсус. А кризисы вдоль Суэцкого канала, в Сьенфуэгосе, Иордании и Чили захватили какую-то часть внимания правительства и сконцентрировали внимание общественности на других частях мира.

Нам, к счастью, повезло в одном. Я предложил, а Никсон с энтузиазмом согласился с назначением Дэвида Брюса послом на переговоры в Париж. Брюс сразу же принял это предложение. Летом 1970 года, когда одержимость Вьетнамом вновь охватила всех нас, Брюс оказывал стабилизирующее воздействие. Он попросил два месяца на изучение вопроса перед тем, как выдвигать предложения. Он не хотел создать впечатление того, что получил новые указания. Ханой пошел бы на урегулирование только в том случае, если поверил бы в то, что ему не удастся выбить новые уступки, просто стоя на своем.

Эффект был успокоительным, поскольку после сумятицы вокруг Камбоджи настроение Никсона менялось с дикой скоростью. Никсон говорил в решительных тонах 4 июля, когда встречался в Сан-Клементе с Брюсом и Филом Хабибом, членом его команды на парижских переговорах. Никсон сохранил бы имеющийся курс, независимо от всяческих политических рисков. Он не считал, что деэскалация или односторонний уход подействует на северных вьетнамцев; каждый раз, когда мы выводили войска, Ханой становился все более неуправляемым. Если переговоры провалятся, он отбросит всякую сдержанность и вернется к массированным бомбардировкам. Однако неделю спустя, 11 июля, Никсон в раздражении говорил мне в приватной обстановке, что эта война подрывает его внутреннюю поддержку и поэтому ее следовало завершить до 1972 года. Если кто-либо из его вероятных противников будет избран президентом, мировое положение Америки будет подорвано. Его решение состояло в том, чтобы сочетать тотальную бомбардировку с полным выводом войск. Но уже к 22 июля за завтраком в Белом доме с Брюсом, Эллсуортом Банкером и со мной у него уже были более оптимистичные оценки нашей способности выстоять:

«Я полностью убежден, что то, как мы завершим эту войну, будет определять будущее США в мире. Мы сможем сохранить американские позиции в Европе и Азии, если все будет хорошо. Американский народ разделился почти поровну. Бюрократический аппарат против меня, но я буду стойко стоять до конца, если останусь единственным человеком в стране, который будет это делать. Мы, так или иначе, покончим с нашим участием. …Я вступил в эту должность без поддержки всего народа, который выступает против меня сегодня, и я могу быть переизбран без их поддержки».

Все же к 10 августа Никсон был потрясен беседой с сенаторами Гарри Бердом и Гордоном Л. Эллоттом, которые настойчиво просили его скорее завершить войну. «Наши «леваки» оказались сейчас там, где нам надо, – сказал он мне. – И все, за что им осталось выступить, так это за наше отступление, но это их проблема. Но когда правые начинают требовать нашего ухода неизвестно по каким причинам, то это уже наша проблема». Поэтому он хотел завершить все при помощи блокады Севера, возобновления бомбардировок и одновременного вывода всех наших войск. Я предупреждал, что с учетом проблемы, которая была перед нами в деле проведения кампании в течение двух месяцев на территории Камбоджи глубиной более 30 километров от границы, мы будем не в состоянии придерживаться такого курса до тех пор, пока не случится ошеломительная провокация. А вывод войск стал бы сигналом, совершенно противоположным нашим военным действиям. Задумка Никсона вполне могла бы вызвать крах в Сайгоне среди кровавого побоища на Севере. Никсон не стал заниматься этим делом.

В течение лета наши исследования подтвердили тот факт, что северовьетнамская система снабжения через Камбоджу была разрушена, а дислоцированные там силы противника серьезно ослаблены. Важнее было то, что северовьетнамские войска в южной части Вьетнама – так называемых военных районах 3 и 4 – теперь должны были быть использованы не для наступательных операций в Южном Вьетнаме, а для защиты новых районов баз и для подготовки камбоджийских повстанцев. Их способность вести наступательные операции была серьезно подорвана, и для ее восстановления понадобился бы, по крайней мере, целый год. Потери союзников, соответственно, снизились. За год до проведения операции в Камбодже в боевых действиях было убито свыше 7 тысяч американцев. За год после нее эта цифра составила менее 2,5 тысячи человек. А за следующий год она упала до менее 500 человек.

Но политическая проблема осталась. Ханой не был ослаблен до такой степени, чтобы отказаться от надежды, и продолжил требовать одностороннего вывода всех американских войск и свержения сайгонского правительства. Не было и намека на компромисс. Нам не предлагалось никаких других условий, кроме безоговорочной капитуляции и предательства миллионов людей, которые надеялись на нас и которых мы должны были отдать на милость коммунистического правления. Наши противники дома глумились над нашим пониманием чести, но их альтернатива, отражающаяся в требовании определения точной даты безоговорочного вывода войск, стала проявлением полной бессмыслицы, как, впрочем, и полного бесчестья. К концу августа сенат провел дебаты по поправке Макговерна-Хэтфилда, определявшей срок вывода американских войск 31 декабря 1971 года, но разрешавшей президенту продлить этот срок на 60 дней при чрезвычайных обстоятельствах. Этот план получил широкую поддержку в прессе. Для «Вашингтон пост»[39] он означал конец политической аферы, своего рода игры «в наперсток». Для «Сент-Луис пост диспетч» мы «сбросили маску», выступив против поправки Макговерна-Хэтфилда, и раскрыли, что нашей целью была военная победа (которая стала термином, означавшим позор и бесчестье). Но как только дата окончательного вывода была бы установлена законом, и так сужающиеся переговорные возможности исчезли бы полностью. Мы утратили бы возможности для договоренностей хотя бы по вопросу о наших пленных, поскольку у нас не останется практически ничего, что можно было бы предложить, за исключением свержения дружественного нам правительства и оставления миллионов на произвол жестокой диктатуры. Для того чтобы завершить войну с почетом, нам необходимо было поставить противника перед фактом некоторой неопределенности относительно наших намерений, что наши внутренние оппоненты стремились всеми силами устранить.

У нас была бы идеальная переговорная позиция, если бы наша общественность доверяла нашим целям, а противники были в неведении относительно нашей тактики. Разногласия в стране привели к противоположному состоянию дел. Мы постоянно сталкивались с пропастью недоверия у себя в стране, в то время как наши противники очень хорошо понимали направление, в котором нас подталкивали. Не так уж легко, как утверждалось, если бы мы связали себя с фиксированной датой вывода, было бы вернуться в конгресс и просить продления срока, подразумеваемого поправкой Макговерна-Хэтфилда. Те самые силы, что установили окончательный срок, несомненно, будут стремиться соблюдать его. И этот вопрос вряд ли возник бы в четком виде. Само по себе прохождение поправки вполне могло бы вести к краху морального духа южных вьетнамцев, а с ним и их вооруженных сил. Таиланд, вполне вероятно, закрыл бы базы, так необходимые для воздушных операций во Вьетнаме, а Суванна Фума из Лаоса со всей вероятностью попросил бы нас прекратить бомбардировки тропы Хо Ши Мина. Так эти подвергшиеся угрозе страны попытались бы приспособиться к новым реалиям. Ни одна ответственная администрация не могла бы принять такие риски просто в надежде успокоить критиков, большую часть которых, как показали дальнейшие события, просто невозможно было ублажить. Как оказалось, нам удалось убрать подавляющее большинство американских вооруженных сил в сроки, определенные поправкой Макговерна-Хэтфилда, а оставшиеся силы за последующие год и три месяца. Оставалось достаточно для того, чтобы помочь ослабить северовьетнамское наступление 1972 года. Но мы выводили войска, не свергая наших союзников, а если бы мы взяли на себя обязательство в сентябре 1970 года по известной дате, к которой мы не смогли бы ничего сделать, то результаты были бы совершенно иными.

Поправка Макговерна-Хэтфилда потерпела поражение 1 сентября 1970 года с результатом 55 против 39. Строго говоря, это была победа администрации. Но те 39 сенаторов стремились навязать проведение мирных переговоров перед лицом предупреждений со стороны администрации о том, что они законодательно оформляют разгром, нанося серьезный удар по психологической основе стратегии сплоченности. И это голосование не стало концом поправки. Она возвращалась из месяца в месяц, получая постоянно возрастающую поддержку, показывая Ханою разрушение нашей позиции и тем самым снижая у Севера стимулы к серьезным переговорам. И у Северного Вьетнама был еще один сдерживающий фактор в плане активности на переговорах. Мы выводили американские войска так быстро и в силу этого возлагали слишком тяжелое бремя на процесс вьетнамизации, доверие к которой снижалось; тем временем мы утратили переговорные рычаги, предлагая ускорить наши выводы групп войск в ответ на поистине свободный политический выбор людей.

Трудно предложить концепцию свободного выбора северным вьетнамцам даже при самых благоприятных обстоятельствах, поскольку у них не было совершенно никакого опыта, на который они могли бы сослаться. Они захватили власть при помощи винтовки; они расширили ее в борьбе. Они были твердыми марксистами-ленинцами. Для них политическая законность была связана с воинственной элитой, которая воплощала «реальные желания» народа. Инакомыслящих следовало перевоспитать или уничтожить. Да и вьетнамская история не предлагала никакой помощи: прежние правители правили по Мандату неба и обеспечивали себе успех. Наши планы относительно беспристрастных избирательных комиссий и свободного голосования с пренебрежением были отвергнуты Ханоем. Они неохотно были приняты Сайгоном, чтобы угодить богатому благодетелю, от поддержки которого зависело их существование, хотя его наивность постоянно накликала беду. Как можно было вообще предполагать в свете коммунистической идеологии и вьетнамской истории, что все, за что коммунисты вели свою борьбу, было именно коалиционное правительство – или что вьетнамцы действительно его примут, – следует отнести к исследованиям массовой психологии.

Я написал Никсону 20 июля, предупреждая его в очередной раз о том, что стратегия опоры на вьетнамизацию не будет совместима постоянно со стратегией ведения переговоров. Каждый односторонний вывод войск был чреват ослаблением наших переговорных позиций. Если выводы войск проводились уже самыми быстрыми темпами, совместимыми с выживанием Сайгона, наши пределы в плане их ускорения становились все ограниченнее, отсюда, у нас было мало того, что мы могли бы предложить Ханою, где в конце пути, вероятно, к середине 1971 года, мы, не исключено, должны были бы выбирать между вьетнамизацией и переговорами. В основном именно для того, чтобы попытаться изучить скрытые возможности для преодоления тупика, как раз в течение июля и августа 1970 года администрация после долгого размышления пришла к идее прекращения огня без перемещений (или прекращения огня без отхода с занимаемых позиций). Это предложение было ранее сделано Сайрусом Вэнсом после того, как он ушел с поста главы на переговорах в Париже[40]. Авереллом Гарриманом, газетой «Нью-Йорк таймс»[41] и сенатором Майком Мэнсфилдом. Его привлекательность как «компромиссного» предложения заключалась в том, что обе стороны тем самым откажутся от победы военным путем. В 1969 году прекращение огня с сохранением занимаемых позиций стало распространенным лозунгом для умеренных противников войны, которые пока еще не хотели выступать за американскую капитуляцию или зафиксированную дату окончательного вывода войск. Их взгляды разделяли многие высокопоставленные официальные лица, причем исходя из самых разных мотиваций. Некоторые чины в министерстве обороны ратовали за прекращение огня с целью облегчения бюджетного пресса и высвобождения средств на закупку оружия. Государственный департамент настоятельно добивался этого частично для того, чтобы угодить конгрессу и средствам массовой информации, а частично из своего собственного близкого по духу желания подстегнуть переговоры, выдавая все новые предложения. Никсон с презрением относился ко всем этим планам. На следующий день после своей речи 3 ноября 1969 года президент написал своему государственному секретарю и министру обороны, специально подчеркивая, что он отвергает любую инициативу в отношении прекращения огня. Тем не менее, 8 ноября Роджерс настоятельно потребовал, чтобы мы поддержали резолюцию Мэнсфилда по прекращению огня во Вьетнаме как средство победы над «голубями». 10 ноября официальная памятная записка Государственного департамента поступила в Белый дом с инициативой о прекращении огня.

К сожалению, существовали два значительных препятствия: северные вьетнамцы не проявляли никакого интереса к какого-либо рода прекращению огня, а в 1969 году южновьетнамское правительство, наши военные командующие и сайгонское посольство – все они были убеждены в том, что прекращение огня с сохранением занимаемых позиций ускорит военный крах Южного Вьетнама. Группа специальных исследований по Вьетнаму изучила влияние прекращения огня на провинцию за провинцией. Имела место тенденция подтверждения ее выводами мнения Сайгона.

Мы, так или иначе, сохраняли эту идею на плаву, согласно теории о том, что, если она будет принята в принципе, мы стали бы настаивать на условиях, которые давали бы южным вьетнамцам разумный шанс на выживание. В феврале и марте 1970 года я предлагал Ле Дык Тхо прекращение огня в Лаосе и Камбодже; я перечислял его в ряду предложений, которые мы были готовы обсуждать по Вьетнаму.

Но Ле Дык Тхо отказывался вести любые дискуссии такого рода. На каждом шагу – вплоть до октября 1972 года – он презрительно читал мне нотации по поводу невозможности установления прекращения огня без предварительного политического урегулирования. А его условиями для этого был завуалированный коммунистический захват власти. Я не знаю, был ли Ханой настолько высокомерным по причине того, что считал свои перспективы в сельской местности лучше наших, или по той причине, что опасался, что мы оставим наши войска во Вьетнаме и после прекращения огня, или по причине доктринерского марксистско-ленинского недоверия к любой концепции поддержания баланса. Какими бы ни были причины, Ханой проигнорировал сделанное в выступлении Никсона 14 мая 1969 года предложение и не обратил никакого внимания на его повторение 3 ноября (оба выступления были сделаны в форме предложения о местном прекращении огня без отхода с занятых позиций, но этот намек легко можно было бы подхватить).

В конце мая 1971 года я распорядился провести специальное расследование, в результате которого возникло несколько вариантов для обсуждения на межведомственных совещаниях в июне и июле, включая встречу СНБ 21 июля. Все согласились с тем, что Ханой отвергнет прекращение огня, включающее перегруппировку или вывод войск; единственное, что еще могло бы иметь шанс на успех и быть принятым другой стороной, было предложение о прекращении огня без отхода с занятых позиций. Успех камбоджийской операции теперь делал риски вполне терпимыми; северные вьетнамцы перегруппировали свои войска, выведя их поближе к границе и используя их для защиты тренировочных центров для камбоджийских коммунистов. Тем не менее, наши исследования предсказывали, что во время прекращения огня без отхода с занятых позиций контроль Сайгона над населением уменьшится, по крайней мере, на 6 процентов.

И все-таки это было похоже на хождение по натянутому канату, если говорить о ситуации в стране, тем летом консенсус был создан по вопросу о выдвижении предложения о прекращении огня с сохранением занимаемых позиций. Внутри правительства мнения не изменились, за исключением того, что Никсон пришел к необходимости выдвижения каких-то мирных предложении после камбоджийской травмы. За пределами правительства эта концепция тоже набирала темпы. В тот день, когда поправка Макговерна-Хэтфилда потерпела поражение, группа из представлявших обе партии 14 сенаторов, которых газета «Вашингтон пост» назвала «необычными представителями группы «ястребов» и «голубей»[42], написала письмо Никсону, настаивая на том, чтобы он посвятил все свои усилия на парижских мирных переговорах установлению «прекращения огня с сохранением занимаемых позиций под международным контролем во всем Вьетнаме». Еще 16 сенаторов присоединились к этой группе 18 сентября. В то же самое время национальный комитет Кларка Керра за политическое урегулирование во Вьетнаме был в первых рядах тех, кто выдвигал это предложение. Концепция на время объединила все точки зрения в правительстве: тех, кто считал, что его следовало предложить для того, чтобы опередить наших критиков, даже несмотря на то, что оно непременно должно было быть отвергнуто; тех, кто рассматривал его как начало для более всеохватных предложений, которые они пока еще не очень-то были готовы сформулировать, и тех, кто искренне считал, что предложение о прекращении огня выведет переговоры из тупика.

Даже Нгуен Ван Тхиеу согласился. В соответствии с собственной тактикой, при столкновении с неизбежным, он даже рекомендовал это предложение. Очень хорошо понимая растущую усталость в Америке от войны, Нгуен Ван Тхиеу оказывался в почти невозможной позиции, когда его вот-вот должны были бы попросить заменить своими бойцами сокращающиеся американские войска, предложить разделить власть с противником, который ежедневно заявлял о решимости уничтожить его, и проводить политические реформы. Ни одна из этих задач не прошла бы проверку на прочность в стабильном обществе; было практически невозможно добиться успеха во всех этих делах в разгар гражданской войны с сотнями тысяч иностранных войск на своей территории. Надо отдать должное его значительным талантам за то, что ему удалось достичь так много. Нгуен Ван Тхиеу знал, что является удобной мишенью для критиков, которые чернили его как истинное препятствие к достижению мира, и что он мог прекратить их нападки только путем его собственной смерти и гибели его страны. Подобно всем вьетнамцам, он не мог представить себе, как можно разделить власть. Он знал, что ему необходимо время и что это будет упорная борьба равных соперников даже при самых лучших обстоятельствах. Нгуен Ван Тхиеу старался выиграть в силе, сделав то, что он считал менее всего приносящими ущерб уступками этому странному союзнику, который стремился стимулировать гибкость со стороны непримиримого противника при помощи одностороннего ослабления собственной позиции. Поэтому он согласился с нашим предложением, частично потому, что подозревал, что Ханой отвергнет его, а частично потому, что оно могло дать ему некоторое облегчение от постоянного нажима по созданию коалиционного правительства.

А потому в течение августа Никсон решил предложить прекращение огня после того, как Брюс закрепился на своем посту. Его установленным сроком был конец лета. Это оказалось решением, повлекшим глубокие долгосрочные последствия. Прекращение огня с сохранением занимаемых позиций было выдвинуто как временное. Будь оно достигнуто, за этим последовало бы проведение дипломатической конференции по урегулированию войны, на которой мы, предположительно, продолжили бы выдвигать требования вывода северовьетнамских войск. Если бы наше предложение было отвергнуто, мы сохранили бы оставшиеся войска в Южном Вьетнаме. Но никто не захотел серьезно отнестись к такой перспективе. Даже при продолжении войны постоянно нарастало давление со стороны конгресса с целью обеспечения одностороннего вывода наших войск; не проходило и месяца, чтобы перед одной из палат конгресса не вставал какой-то законодательно установленный окончательный срок. В такой атмосфере было непостижимо, чтобы конгресс позволил нам сохранить войска в Индокитае при достижении прекращения огня, независимо от того, что предпринял бы Ханой. Решение предложить прекращение огня с сохранением занимаемых позиций в 1970 году, таким образом, предполагало урегулирование в 1972 году. То, что северовьетнамские войска останутся в Южном Вьетнаме, было само собой разумеющимся при сохранении войск на постоянных позициях; никакие переговоры будут не в состоянии передвинуть их, если мы будем не в состоянии выгнать их силой нашего оружия. Но еще до того, как мы сделали наше официальное предложение, мы вновь услышали о северных вьетнамцах.

Восемь пунктов мадам Нгуен Тхи Бинь

Когда камбоджийская операция подходила к концу, я 5 июля через генерала Уолтерса отправил северным вьетнамцам известие, предложив встречу с Ле Дык Тхо в любой выходной день после 25 июля. Что характерно, Ханой не отвечал вплоть до 18 августа, то есть шесть недель спустя, когда он предложил провести встречу с Суан Тхюи 29 августа. На этот раз мы не повторили демонстрации готовности предыдущего февраля. Встреча в конечном счете состоялась 7 сентября, через неделю после того, как мы пережили поправку Макговерна-Мэнсфилда.

Я отправился в Париж тайно по уже знакомому теперь маршруту. Вылетел из военно-воздушной базы Эндрюс на военную авиабазу Авор близ Бурже в Центральной Франции. Моими главными помощниками были Уинстон Лорд, никогда не пропускавший встреч после этой и взявший на себя подготовку материалов для меня, и Дик Смайсер, эксперт по Вьетнаму в моем аппарате. Французский президентский лайнер доставил мою группу в аэропорт Виллакубле, где уже нами стал заниматься генерал Уолтерс. Проведя ночь в его квартире, где я был представлен его служанке как генерал Киршман (у моих коллег имелись свои собственные псевдонимы), мы отправились на встречу с вьетнамскими собеседниками в знакомый простой дом на рю Дарте в Шуази-ле-Руа.

Суан Тхюи встречал нас, при этом его круглое лицо, смахивавшее на лицо Будды, лучилось улыбкой. Вокруг были знакомые все лица: Май Ван Бо, генеральный представитель Северного Вьетнама в Париже, два других помощника и переводчик, за три года чрезвычайно хорошо поднаторевший в передаче одних и тех же стандартных фраз, – которые на меня оказывали почти подрывающее мой рассудок впечатление.

Я в свое время сказал Никсону, что в результате операции в Камбодже жду одну только ругань на этом первом заседании; и уж тем более нечего было говорить о каком-то прогрессе, потому что моим партнером был Суан Тхюи. Если бы Ханой хотел вести серьезные переговоры, они велись бы Ле Дык Тхо, являвшимся членом политбюро. Но не было никакой ругани; Камбоджа была упомянута мимоходом; я смог доложить Никсону позже, что «атмосфера была самой дружественной из всех заседаний – действительно из всех заседаний с вьетнамцами». Они будто бы отказались от своего требования вывода наших войск в течение полугода (это было лишь видимостью). Они постоянно демонстрировали свое желание провести дополнительные встречи. Суан Тхюи даже дал мне возможность объяснить наше предложение по смешанным избирательным комиссиям для наблюдения за выборами. В волшебной стране, где сбываются мечты, под названием «Никогда-никогда», на переговорах с вьетнамцами сделать так, чтобы переговорщики из Ханоя слушали предложение с нашей стороны, уже можно было считать прогрессом. Я сделал из этого наивный вывод о том, что Суан Тхюи, возможно, удосужится и рассмотреть это предложение.

Но на самом деле ничего не изменилось – ни выступление Суан Тхюи, ни имевшиеся у него директивы. На этой стадии, когда переговоры носили спорадический характер, первое заседание в череде последующих всегда бывало самым дружественным. (Позже, когда Ханой приступил к серьезной торговле, происходило противоположное; позиция вначале была неизменно жесткой.) Участники северовьетнамской делегации использовали это как приманку, чтобы подтолкнуть нас на выдвижение за столом переговоров как можно большего количества уступок. А они в таком случае становились бы исходными позициями для следующих раундов дебатов.

Я сделал подготовленное самым тщательным образом вступительное заявление, которое страдало профессиональным недостатком всех участников переговоров, склонных считать, что тупики можно преодолеть красноречием. Я объяснил Суан Тхюи, как до этого объяснял Никсону, и примерно в тех же выражениях, что мы приближаемся к развилке на пути наших переговоров:

«Я прошу вас вновь встать на путь переговоров с нами. Они не означают утраты самоуважения и целей для обеих сторон. Мы сознаем глубину ваших подозрений, но они не исчезнут с течением времени, и борьба продолжится. Такова природа войны.

Мы приближаемся к тому времени, когда шансы урегулирования в результате переговоров могут исчезнуть. После какого-то определенного момента вам придется уповать только на силу оружия. Не хочу предсказывать, чем закончится это испытание в соперничестве с усилившимся Южным Вьетнамом, поддерживаемым нами, или как долго оно продлится. Но вам придется признать, что это сделает любое урегулирование с Соединенными Штатами намного сложнее.

Поэтому давайте двигаться к урегулированию путем переговоров, пока еще есть для этого время».

Потом я представил два изменения в нашей позиции – одно важное, второе косметического характера. Значительной уступкой было дать понять, что вывод американских войск после завершения войны будет полным, не останется никаких войск, баз или советников. Косметическое изменение состояло в том, что я привел нашу неофициальную позицию в соответствие с нашей открытой позицией. В апреле я передал Ле Дык Тхо график вывода в течение года и четырех месяцев; поскольку мы уже пообещали уйти в течение года, я теперь передал Суан Тхюи график вывода войск за этот период. (Мы по-прежнему говорили в контексте взаимного вывода.) Я предложил свободные выборы под наблюдением смешанной избирательной комиссии, составленной из представителей Сайгона, коммунистов и нейтральных кругов. Мы заранее не стремились определить их исход: «У нас нет намерений вмешиваться в политическую эволюцию, вызванную процессом, который будет согласован здесь». Международные наблюдатели предоставили бы дополнительные гарантии.

Эти предложения были не без доли некоторой чудаковатости. С учетом внутреннего давления в пользу одностороннего выхода, которое нарастало с каждым месяцем, мы говорили северным вьетнамцам, что им лучше соглашаться на взаимный вывод сейчас, чтобы мы не наказали их односторонним выводом позже. И мы пытались убедить самый доктринерский из всех ленинских режимов поставить исход борьбы всей их жизни в зависимость от свободных выборов, которые они не рисковали проводить в собственной стране.

Суан Тхюи в любом случае не имел полномочий даже в легкой форме корректировать неизменную позицию Ханоя. Да и не был он впечатлен моим красноречием. Мы не получили и разъяснений по прежнему полугодовому сроку на безоговорочный вывод американских войск, но только потому, как обнаружили это в течение 10 дней, что Ханой был готов выдать новое предложение. Эта новая формулировка, однако, ничем не отличалась по существу от старых. Суан Тхюи не удосужился разъяснить ситуацию с выводом; никто из тех, кто следил за дебатами в нашем конгрессе или в наших СМИ, не мог сомневаться, что нажим в плане достижения одностороннего вывода имел собственную динамику. Суан Тхюи отклонил наше назначение Дэвида Брюса главой делегации на переговорах, несмотря на тот факт, что на каждой встрече в феврале и марте Ле Дык Тхо сурово критиковал нас за то, что мы не удосужились назначить замену Генри Кэботу Лоджу человеком сопоставимых достоинств. А теперь Суан Тхюи утверждал, что назначение Брюса просто положило конец тому, что мы никогда не должны были бы делать с самого начала; это не подразумевало никакой взаимности.

Больше всего Суан Тхюи интересовала политическая структура, которую Ханой хотел бы видеть в Южном Вьетнаме. В той же степени, в какой Ханой жаждал нашего ухода из Вьетнама, он хотел возложить на нас в конце некую почетную миссию: мы не могли уйти до тех пор, пока не свергнем всех руководителей, которые были нашими союзниками, – президента Нгуен Ван Тхиеу, вице-президента Нгуен Као Ки и премьера Чан Тхиен Кхиема, а также, как стало ясно вскоре, почти всех остальных известных руководителей Южного Вьетнама. Если мы не свергнем это правительство, как сказал Суан Тхюи, «невозможно будет достичь никакого урегулирования». В противоположность прошлому и нынешнему опыту Суан Тхюи проинформировал меня о том, что «вьетнамцы любят друг друга. Всегда легко найти решения среди самих вьетнамцев». Суан Тхюи всеми силами отрицал тот факт, что присутствие почти 200 тысяч северовьетнамских войск на юге (и значительных дополнительных сил в Лаосе и Камбодже) было предназначено для осуществления давления; они были там по свободному волеизъявлению местного населения. Когда я шутя пригласил его в Гарвард вести семинар по марксизму-ленинизму после войны, он отказался, сказав, что марксизм-ленинизм не экспортируется, – что прозвучало бы примечательной новостью для всех проживающих в Индокитае сегодня. Все это было подкреплено извечным требованием грандиозного звучания: «Мы ничего не боимся. Мы не боимся угроз. Продление борьбы нас не пугает. Продолжение переговоров нас не пугает. Мы ничего не боимся». В конце встречи мы договорились изучить все высказанное друг другом и встретиться вновь 27 сентября.

Прежде чем следующая встреча могла состояться, однако, коммунисты опубликовали новую мирную программу. Через 10 дней после секретной встречи – 17 сентября – мадам Нгуен Тхи Бинь представила в Париже «мирную программу» из восьми пунктов. Вряд ли можно считать признаком «серьезных намерений», которыми руководствовались переговорщики Ханоя, тот факт, что Суан Тхюи ни словом не обмолвился об этом в предварительном порядке на встрече со мной. Несомненно, Ханой был больше заинтересован в пропаганде, чем в переговорах. (Формально все предложения были выдвинуты мадам Нгуен Тхи Бинь, так называемым министром иностранных дел временного революционного правительства. Свидетельством ее фактического положения стал тот факт, что после захвата Ханоем юга она была отправлена в Министерство образования, и о ней больше ничего не было не слышно.) Ее восемь пунктов требовали полного и безоговорочного ухода США в течение девяти месяцев, конкретно к 30 июня 1971 года. Это выглядело как щедрое продление предыдущего требования Ханоя относительно вывода в течение полугода. Фактически же это было отходом от прежних позиций. Предыдущее предложение выступало за шесть месяцев после достижения соглашения. Новый план мадам Нгуен Тхи Бинь предусматривал девять месяцев, начиная сразу после принятия предложения, а американский вывод должен был бы завершиться, независимо от результатов переговоров. Согласись мы на это, нам пришлось бы выполнять этот план, даже если бы Ханой затягивал переговоры по всем вопросам. А безоговорочный вывод был только первым эпизодом; его связывали бы с нашим установлением временного коалиционного правительства в Сайгоне. Это правительство должно было бы быть составлено из трех сегментов: представители коммунистического ВРП, нейтралы, «выступающие за мир, независимость и демократию», и члены сайгонского правительства, кроме Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки и Чан Тхиен Кхиема, которые тоже «действительно выступают за мир, независимость и демократию». Разумеется, решать, кто «действительно» воплощает эти цели, будет Ханой. Другими словами, коалиционное правительство по-ханойски должно было состоять из его собственных людей, отобранных нейтралов, плюс отобранных остатков некоммунистических элементов, лишенных своего руководства и отрезанных от американской военной помощи. Но профессиональные революционеры в Ханое не собирались ничем рисковать. Полностью подобранная коалиция, по мадам Нгуен Тхи Бинь, должна рассматриваться как «временная»; ее работа будет состоять в переговорах по окончательному урегулированию с коммунистическим ВРП. После того как мы свергнем наших собственных союзников, правительство, в котором доминируют коммунисты, проведет переговоры с коммунистами и решит будущее Южного Вьетнама.

Это была ханойская версия справедливого исхода переговоров. Наше нежелание ее принимать было подвергнуто жесткой критике в Америке как упрямая неуступчивость, объяснимая только кровожадной настойчивостью в достижении военной победы. В ответ Ханой был готов не освобождать наших пленных, а только «сразу же принять участие в обсуждениях по» этой теме, во время которых он, несомненно, выдвинет дополнительные требования. Прекращение огня вступит в силу только после нашего согласия на все другие условия, включая предательство наших друзей.

В такой атмосфере я встретился с Суан Тхюи 27 сентября 1970 года. Поскольку президент отбывал в Рим в тот день, я прибыл в Париж открыто накануне для консультаций с Дэвидом Брюсом и для разговора с южновьетнамским вице-президентом Нгуен Као Ки, который оказался в городе. Нгуен Као Ки подверг смятению Вашингтон, заявив о том, что мог бы посетить нас с визитом в октябре. Симптоматично для настроений того времени, что визит вице-президента страны, в которой погибло уже 40 тысяч американцев, должен был бы считаться катастрофичным многими кандидатами от республиканцев на посты в конгресс, включая тех, кто обычно голосовал вместе с администрацией. Потребовалось большое маневрирование, чтобы отговорить Нгуен Као Ки; наша встреча в Париже была предложена в качестве замены. Роджерс выступил даже против этого, поскольку имел место риск вызвать гнев протестующих.

Поездка в Париж в открытую вызвала проблемы логистического характера, поскольку мне требовалось теперь найти способ на время исчезнуть, хотя о моем присутствии уже было известно. Наш радушный посол Дик Уотсон заполнил брешь, якобы взяв меня в поездку по стране; на окраине города мы поменяли машины и генерал Уолтерс отвез меня, Лорда и Смайсера на место нашей встречи.

Поскольку в предыдущий раз я выступил с приветственным выступлением, теперь была очередь Суан Тхюи. Как оказалось, он действительно изучил наш график вывода в течение года и теперь выдвинул свой собственный – это был 9-месячный крайний срок, выдвинутый мадам Нгуен Тхи Бинь, при этом выводы войск были запланированы таким образом, что все, за исключением 20 тысяч американцев из примерно 350 тысяч остающихся войск, должны будут отбыть в течение первых шести месяцев. Его конечной датой оставалось неизменное 30 июня 1971 года, даже если бы переговоры по оставшимся вопросам зашли в полный тупик. Он слегка поработал над восьмью пунктами. Следовало установить прекращение огня между Соединенными Штатами и коммунистическими войсками в ходе нашего вывода войск. Суан Тхюи негативно отреагировал на возможность прекращения боевых действий против южновьетнамских войск. От нас требовали вывода даже в то время, когда шли атаки на наших союзников. Правительство не будет обращаться к Лаосу и Камбодже. В том же, что касается политической стороны, Суан Тхюи отвергал любые обсуждения вопроса о смешанной избирательной комиссии. Он настаивал на том, чтобы Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки и Чан Тхиен Кхием были устранены. Для ровного счета он добавил туда и Чан Ван Хыонга, который прежде работал в качестве премьер-министра. На следующий год я уже буду знать, что никакая политическая фигура, известная мне, не окажется приемлемой нашим непримиримым противникам.

Единственной новинкой, представленной Суан Тхюи, стало довольно зловещее утверждение о том, что мир, чтобы его достичь, требует более широких рамок, чем Южный Вьетнам. Все соседние государства также должны стать «независимыми и нейтральными». В ответ на мой вопрос он перечислил Лаос, Камбоджу, Бирму, Индонезию, Австралию и Таиланд: «На наш взгляд, такие страны должны следовать по пути мира и нейтралитета с тем, чтобы этот регион был мирным» (Новая Зеландия была по каким-то причинам исключена из этого списка.) Будучи в полном замешательстве, я спросил его, означает ли это, что Вьетнамская война должна продолжаться вплоть до того, как эти страны станут нейтральными. Он сбавил обороты. Это было всего лишь, как он сказал, «желанием» Ханоя. (Факт остается фактом, но с момента написания этой книги Ханой реализовал свое «желание» относительно Лаоса и Камбоджи и угрожает Таиланду. Суан Тхюи, наверное, окажется провидцем.)

Каковы бы ни были грандиозные амбиции Ханоя за пределами Индокитая, внутри Индокитая он требовал безоговорочной капитуляции и политического ренегатства. Установление жестких сроков для нашего вывода, исключение всех известных некоммунистических руководителей из участия в политической жизни и свержение существующего правительства – в такой ситуации и речи быть не могло об ином исходе, кроме как о коммунистическом захвате власти, в котором нас просили посодействовать. Речь шла не просто о нашем уходе и оставлении всего на произвол судьбы, и не просто об уходе без вообще какой-то компенсации взамен. Нашего одностороннего выхода было недостаточно; мы должны были вызвать политический переворот, до того как уйдем, иначе война не закончится. У нас не будет никаких гарантий безопасного ухода оставшихся войск, и мы не получим наших военнопленных. Наша дилемма состояла в том, что Ханой придерживался этих позиций вплоть до октября 1972 года. И до тех пор, пока он так делал, никакое урегулирование путем переговоров было невозможно. Мы оказались между противником, не желавшим идти на компромисс, и антивоенным движением в конгрессе, отказывающимся как признать, что Ханой может быть непримиримым, так и поддержать военное действие, которое могло бы побудить Ханой изменить свои условия. В открытом предложении мадам Нгуен Тхи Бинь в обобщенном виде было представлено то, что нам говорилось по секрету. «Конфиденциальное» мнение Ханоя полностью совпадало с его публичными взглядами.

После встречи с Суан Тхюи 27 сентября я был убежден в том, что наша зачаточная идея прекращения огня с сохранением занятых позиций будет отвергнута без обсуждения. Но столько людей в нашем правительстве связало так много своих надежд с ней (и так мало знало о секретных переговорах), что в администрации возобладало редкое единодушие при продолжении планирования. Все высшие официальные лица стали выступать в поддержку всего того, что могло бы сдвинуть переговоры с мертвой точки, а наших критиков убрать с первых полос газет, хотя бы на несколько дней. Для того чтобы поработать над своим выступлением относительно прекращения огня, Никсон встретился с Роджерсом, Брюсом, Хабибом и мной в субботу 4 октября, в замке Дромолэнд графства Клэр в Ирландии на пути после его европейского турне. Встреча была на удивление очень оптимистичной. Хабиб был уверен в том, что северные вьетнамцы ухватятся за приманку. Судя по моим разговорам с Суан Тхюи (о которых Брюс был информирован в полной мере), я был в сомнениях, но не высказывал их. Как минимум, по моему мнению, предложение президента давало бы нам какое-то временное облегчение от давления со стороны общественности.

В конце встречи Дэвид Брюс сделал заявление, уникальное для моего опыта общения с американскими участниками переговоров. Он сказал, что знает о разного рода давлении, оказываемом на президента с целью добиться от него уступок. Он не стал бы добавлять что-то от себя, поскольку считает, что предложенное выступление президента содержит крайние пределы того, что мы могли бы предложить. Он видел, как много терялось из-за нетерпеливости участников переговоров, а еще больше из-за их тщеславия. Он по своей природе не был нетерпеливым, а сейчас уже и слишком стар для проявления тщеславия. Он готов поддержать это предложение.

Мы сразу же приступили к подготовке намеченного на 7 октября выступления. За день до своего выступления Никсон устроил одно из своих классических представлений. Он неожиданно вошел в комнату для брифингов в Белом доме, чтобы сказать ошарашенным журналистам, что сделает следующим вечером «самое всеобъемлющее заявление, которое когда-либо делалось по этой теме с начала этой очень трудной войны». Его склонность к преувеличению гарантировала, что почти ничто из сказанного им не оправдает ожиданий. Никсон предупредил собравшихся представителей прессы, чтобы они не занимались разного рода домыслами. Таким образом, гарантировав эти домыслы, он вернулся в Овальный кабинет, радуясь доставленному одновременно замешательству и смятению его противников в СМИ и беспокоясь по поводу утечек, толчок которым придал его энтузиазм.

Выступление Никсона 7 октября 1970 года на самом деле представило всеобъемлющую программу, которая вполне могла бы служить основой для переговоров, но не со стороной, настроившейся на полную победу. Никсон предложил прекращение огня с сохранением занятых позиций, включая прекращение наших бомбардировок во всем Индокитае. Он предложил провести мирную конференцию для того, чтобы покончить с войнами во всех странах Индокитая. Он выразил готовность вести переговоры по согласованному графику полного вывода американских войск. Он сделал это в контексте взаимного вывода, но специально настолько расплывчатым языком, который требовал специального изучения. Он пригласил Ханой присоединиться к нам в политическом урегулировании, основанном на волеизъявлении южновьетнамского народа. Он предложил выполнять результаты согласованного политического процесса, однако отверг «заведомо нерациональное» требование, чтобы мы распустили организованные некоммунистические вооруженные силы и гарантировали уже загодя победу коммунистов. В заключение он призвал к освобождению обеими сторонами всех военнопленных.

В кои-то веки речь о Вьетнаме заслужила почти единодушное одобрение. Сенат принял резолюцию, выдвинутую сенатором Чарльзом Перси и рядом других сенаторов, в которой новая мирная инициатива президента называлась «справедливой и учитывающей интересы обеих сторон». Сенатор Фулбрайт выразил надежду на то, что инициатива президента могла бы привести к некоему прорыву. Сенатор Майк Мэнсфилд сказал, что выступление было великолепным и он окажет «всяческую поддержку предложенному». Бывший вице-президент Хьюберт Хамфри, баллотирующийся в сенаторы в Миннесоте, охарактеризовал это предложение как «здравомыслящее, долгожданное и обнадеживающее». Аверелл Гарриман объединил одно из своих благоприятных замечаний по поводу инициативы Никсона с одним из набивших оскомину предупреждений о том, что правительство Нгуен Ван Тхиеу было в основном ответственно за пробуксовку переговоров и что ему следовало бы не давать права препятствовать прекращению огня. Спикер палаты представителей Джон Маккормак охарактеризовал инициативу как «своевременную, стратегически и психологически обоснованную»[43].

Газеты присоединились к хвалебному хору. «Нью-Йорк таймс» в номере от 9 октября назвала подход Никсона «новой крупной мирной инициативой». «Уолл-стрит джорнэл» написала: «Как бы ни среагировал в итоге Ханой, президент фактически выдвинул такую привлекательную и здравую американскую позицию, что только несправедливые критики могут выдвигать возражения против нее». «Чикаго дейли ньюс», обычно выступавшая против вьетнамской политики президента, писала, что «американцы практически всех убеждений, несомненно, должны всеми силами поддержать президента в его назревшей попытке положить конец самой долгой, самой печальной войне, которую эта страна когда-либо переживала»[44]. Обычно антивоенно настроенная «Сент-Луис пост-диспэтч» 8 октября приветствовала «значительные и долгожданные перемены, прозвучавшие в речи Никсона, его предложения, достойные государственного деятеля», его «конструктивное» и «ответственное» заявление; «мы выражаем ему признательность за это».

Но то был короткий медовый месяц. На следующий день Суан Тхюи выступил с заявлением в Париже, в котором предложение Никсона отвергалось без обсуждения. Он отказывался даже говорить о нем на пленарных заседаниях. Вновь стала проявляться классическая форма ведения дебатов вьетнамцами. Какое-то предложение неожиданно возникает, и они начинают его горячо поддерживать, настойчиво утверждая, что оно является главным условием для прорыва. В конце концов администрация принимает его, порой вопреки собственным убеждениям. А Ханой уже идет в отказ. Предложение в таком случае немедленно исчезает из дебатов общественности, и предметом национальной одержимости становится какая-то другая любимая схема. Всего через несколько недель наши критики вновь выступили с требованиями к нам идти на дополнительные уступки. Новая придумка состояла в том, чтобы настоять на выдвижении конечного срока вывода в одностороннем порядке, в надежде на то, – вопреки всем свидетельствам, – что это будет приемлемо для Ханоя[45]. Другая касалась коалиционного правительства. «Сент-Луис пост-диспэтч» 5 ноября – менее чем через месяц после того, как она приветствовала президентское предложение о прекращении огня, – утверждала следующее:

«Коммунисты требуют нечто вроде коалиционного правительства, а поскольку они воевали так много лет, нет оснований полагать, что они согласятся на что-то меньшее. И почему они должны на это пойти? Нам представляется, что некая коалиция, которая даст каждой стороне определенную ответственность и полномочия, представляет собой логический способ избежать после прекращения враждебных действий кровавой мести, которую г-н Никсон рисует в своем воображении».

К сожалению, Ханой не имел на вооружении концепции разделения политической власти; коалиция, которую он требовал, не включала никого из наших друзей. Так же 5 ноября Аверелл Гарриман во время телевизионного шоу «Сегодня» на канале Эн-би-си теперь утверждал, что Администрация Никсона «не сделала ни одной попытки договориться».

Наши критики были даже еще больше взбудоражены, когда одновременно с воздушными налетами бравая группа подразделения спецназа осуществила рейд на объект в 30 километрах от Ханоя – лагерь Сон Таи, – в котором, как полагали, содержалось около 60 американских военнопленных. Эта история стала иллюстрацией главной аксиомы в деле выработки политики: президент, а особенно его советник по национальной безопасности, не должен ничего принимать на веру; они должны подвергать сомнению каждое утверждение и проверять каждый предполагаемый факт. Не все то, что выглядит правдоподобно, является истиной, поскольку те, кто выдвигает планы действий, склонны с психологической точки зрения подстраивать факты для подкрепления своей позиции. Рейд на лагерь Сон Таи, проведенный 20 ноября, был тщательно проработан и героически осуществлен, но основан на вопиющем провале разведки. Лагерь был закрыт, по меньшей мере, за три месяца до этого. Мы знали о риске потерь, но ни на одном брифинге, которые привели к принятию решения продолжать действия, ни разу не упоминалось о возможности того, что лагерь может оказаться пустым. После провала рейда меня проинформировали о сообщении, отправленном в зашифрованном виде одним из военнопленных, о том, что лагерь был «закрыт» 14 июля. Это было истолковано военными аналитиками как означавшее, что ворота закрыты; эта информация не была расценена как достаточно важная для того, чтобы обратить на нее внимание Белого дома.

За этой операцией последовала довольно забавная история, вызванная моим извращенным чувством юмора. Офицер, который информировал меня об этом рейде, извинился за его провал. Я попросил его не извиняться, пошутив о том, что они наверняка привезли обратно буйволенка, а северные вьетнамцы с ума посходили, пытаясь понять, зачем мы провели такую большую операцию ради такой цели. Офицер, из патриотических соображений предположивший, что советник президента по национальной безопасности не мог оказаться полным идиотом, доложил об этом своим начальникам. Его начальники приступили к отлову животного. Действующие войска, убежденные к тому времени в том, что Вашингтон выжил из ума, докладывали, что им ничего не известно о похищенном буйволенке. Пентагон отказывался верить в то, что я что-то сказал несерьезно. Была отправлена телеграмма с просьбой отследить на вертолете буйволиный навоз. Вся эта история была увековечена в одной книге[46].

Рейд в Сон Таи сопровождался двухдневным ударом 200 самолетов по северовьетнамским базам снабжения. Имелось три причины для таких атак: отвлечь силы обороны Ханоя от Сон Таи, отомстить за резкий отказ от нашего мирного предложения и замедлить северовьетнамские усилия по организации поставок на юг, которые вдвое превысили уровень предыдущего года. Негодование в конгрессе и СМИ, как обычно, сфокусировалось на американских действиях, а не на провокациях Ханоя. Превалировали две темы: та, что бомбардировки «со всей очевидностью» никогда не работали, и та, что администрация вновь вводила в заблуждение общественность. Самоочевидность неэффективности авиационной поддержки на большую глубину намного менее ясна сегодня, чем это казалось многим в разгар страстей вьетнамских дебатов. Имеется больше подтверждений того, что во время наступления в праздник Тет в 1968 году Ханой был на грани истощения, когда был спасен нашим односторонним прекращением бомбардировок. У меня нет никаких сомнений относительно того, что возобновление бомбардировок в мае 1972 года ускорило конец войны. Дало ли усилие по двухдневной бомбардировке в 1970 году нам больше времени в деле уничтожения баз снабжения, или оно отразилось негативно в плане создания ажитации среди оппозиции – это взаимосвязанный вопрос совершенно не тривиального характера. Военные шаги, которые дали нам возможность уйти из Вьетнама, были осуждены, как будто именно они расширяли наше участие в войне.

Ни правительство, ни оппозиция не восприняли налеты положительно. Официальные лица, отчаянно желавшие избежать гнева со стороны конгресса и СМИ, приуменьшали наши усилия оборонительного характера или объясняли их тем, что представлялось очевидной отговоркой («защитной реакцией»). Средства массовой информации и законодатели, чувствуя запах крови, использовали каждый признак паники и чувства небезопасности, чтобы выдвинуть обвинения против правительства, которое, по их демагогическим заявлениям, жаждало войны. Хотя кризис доверия по большей части был вызван самой администрацией, не менее значительная часть была спровоцирована неумолимыми противниками, начавшими с предположения о том, что ничто из сделанного правительством в этой войне не могло иметь никакого морального основания или не могло отвечать национальным интересам, и связавшими себя с дискредитацией администрации, отчаянно пытавшейся вывести нашу страну из войны, которую она получила в наследство. Такой была паранойя этого периода, когда уважаемый старший преподаватель сказал мне со всей серьезностью, что рейд в Сон Таи был спланирован так, чтобы несколько военнопленных было убито, и тем самым был бы создан предлог для эскалации войны.

К 19 января 1971 года национальный комитет политического урегулирования во Вьетнаме во главе с Кларком Керром оказался снова там же, где он и был до выступления Никсона 7 октября. Группа, которая так настойчиво выступала за предложение США о прекращении огня, расценивая его как ключ к миру, теперь, после того, как мы его сделали, и оно было с ходу отвергнуто, не пришла к выводу о том, что мы должны придерживаться нашей позиции, потому что противная сторона вела себя неблагоразумно. Вместо этого она стала настаивать на одностороннем американском прекращении огня во Вьетнаме. Отказ Ханоя был объяснен не непримиримостью, а нашими действиями в ходе рейда в Сон Таи, ударами в плане защитной реакции и неспособностью продлить рождественское прекращение огня. И все это несмотря на тот факт, что Суан Тхюи уже отверг наше предложение еще до этих событий. Жесткость Ханоя должна быть преодолена дальнейшими американскими уступками. «Дипломатическое усилие имеет существенное значение в предстоящие месяцы, – как написал комитет Керра президенту, – если мы хотим сломить сопротивление противной стороны в отношении прекращения огня и усилить давление на нее, чтобы, в конечном счете, достичь соглашения путем переговоров. …Мы по-прежнему убеждены в том, что такое соглашение может быть достигнуто, в конечном счете, путем активных дипломатических и политических усилий и инициатив». Комитет не предоставил подтверждения, на основании которого можно было бы базировать такое убеждение; у нас же были значительные доводы противоположного характера.

Определение стратегии

К концу 1970 года мы оказались перед риском того, что наша вьетнамская стратегия превратится в дебаты по поводу оценки нашего одностороннего вывода. Даже внутри администрации существовало громадное утомление. Постоянный нажим, из-за которого самое незначительное военное действие превращалось в испытание на доверие, бесконечные свидетельские показания в различных комитетах конгресса, непрестанные расследования средствами массовой информации – настроение при этом варьировало от скепсиса до враждебности – все это, как правило, работало против согласованной стратегии. Просто-напросто отсутствовала схема переговоров, которая могла бы сработать с хладнокровными политиками в Ханое, если это не было связано с некоторым учетом баланса сил. Критики воспринимали это как должное, когда мы должны были предлагать всяческие уступки и демонстрировать добрую волю и гибкость. Требования проявлять изобретательность редко были обращены к противной стороне и никогда со всей настойчивостью. Но чем больше переговорный процесс перерастал в средоточие безответных уступок, тем больше у Ханоя было стимулов для того, чтобы продолжать упорствовать, выжидая, какие еще действия в отношении его позиции может вызвать наше растущее психологическое истощение.

Одной односторонней уступкой, вызванной внутренним нажимом, стало ускорение графика нашего вывода войск осенью 1970 года. Когда 20 апреля 1970 года Никсон объявил о выводе 150 тысяч человек в течение одного года, одной из причин было сохранение максимума гибкости в определении времени фактических выводов. Намерение, подтвержденное в письменной президентской директиве от 22 апреля, заключалось в том, чтобы выводилось не больше 60 тысяч во время оставшегося времени 1970 года. Это нужно было для того, чтобы у нас сохранялась «подушка безопасности» на время сухого сезона, который длился с октября по май (в зависимости от части страны). Именно во время сухого сезона Ханой продвинул свои пункты снабжения вниз по тропе Хо Ши Мина. Именно начиная с февраля коммунисты осуществляли свои наступления. Президент по совету генерала Абрамса хотел перенести большую часть сокращений войск на 1971 год, чтобы не допустить нового Тетского наступления и сберечь боевые силы на случай чрезвычайной ситуации. Однако давление со стороны конгресса на бюджет Пентагона и политическая необходимость сократить набор новобранцев в армию не позволили выполнить директиву Никсона. 20 августа Лэйрд написал мне, отметив, что «нас по-прежнему сильно сдерживает» бюджет. В силу этого, как указал он, генерал Абрамс, наше тихоокеанское командование и объединенное командование начальников штабов «рекомендовали мне» график вывода, согласно которому выводилось бы 90 тысяч человек в календарном 1970 году, а оставшиеся 60 тысяч – к маю 1971 года.

Я отправил эту памятную записку президенту 27 августа, обратив внимание на указанные в ней «серьезные последствия». Цифры отражали как раз противоположное тому, что президент приказал исполнить и что он обещал Нгуен Ван Тхиеу. «Рекомендации» ОКНШ стали результатом финансовой директивы, а не стратегических предпочтений: «Предложенное ускоренное перемещение фактически сведет на нет все преимущества, полученные в результате камбоджийской операции в нашем графике вывода войск, вместо того, чтобы использовать эти преимущества в качестве возможного рычага в деле достижения мира путем переговоров».

В первом раунде Никсон стойко сопротивлялся. 4 сентября я направил Лэйрду записку о том, что президент настаивает на изначальном графике. Но это была безнадежная борьба. К октябрю было уже ясно, что Лэйрд действовал на основании собственных финансовых директив. Никогда не страдая недостатком смелости, он предложил объявить об ускорении вывода на регулярном брифинге в Пентагоне в понедельник 12 октября. В этот момент я признал себя побежденным. Нгуен Ван Тхиеу с готовностью воспринял наш кульбит, давно приняв решение, что нет смысла оспаривать наши необъяснимые внутренние маневры. Он указал, что для того, чтобы заменить уходящие американские войска, ему понадобится вывести во Вьетнам оперативную группу, которая стремилась держать открытыми дороги в Камбодже и усложнить восстановление коммунистических схронов в том районе. Мы, таким образом, перекладывали наши внутренние проблемы на Сайгон, а Сайгон передавал свои трудности Пномпеню, который стал конечной жертвой всеобщего разочарования.

Той осенью кажущегося затишья стало настоятельно важно выработать стратегию завершения войны. В ноябре под воздействием неожиданного поражения на выборах в конгресс Никсон вновь вернулся к своему проекту объявления в 1971 году о почти полном выводе вкупе с изоляцией Северного Вьетнама и возобновлением тяжелых бомбардировок. Я до сих пор не верю, что такая попытка ускорить быстрый исход могла бы сработать. Неожиданный вывод, даже если он не сломил бы южновьетнамское правительство и перспективы вьетнамизации, стал бы для Ханоя таким знаком нетерпеливости, что ни изоляция, ни бомбардировки почти не достигли бы своей цели. Ханой просто сосредоточил бы свои усилия и стал бы выжидать, рассчитывая на внутреннее недовольство здесь, направленное на прекращение военного давления. Я сказал президенту, что даже с политической точки зрения его проблема не столько в выводе в 1971 году, сколько в недопущении краха во Вьетнаме в 1972 году.

Никсон и я потратили много времени в ноябре 1970 года на разработку более действенной стратегии. Мы должны были положить конец бесконечному маневрированию по поводу темпов вывода. Я рекомендовал, что, когда нынешнее увеличение числа выводимых войск прекратится в мае 1971 года, нужно объявить о еще одном значительном сокращении, примерно порядка 100 тысяч человек в течение полугода. Это по-прежнему будет поддерживать безопасность в Южном Вьетнаме во время президентских выборов, запланированных там на октябрь. После этого, когда наши войска сократятся до 180 тысяч человек, мы объявим о довольно частных сокращениях небольшими порциями вплоть до достижения оставшихся войск в общей сложности 50 тысяч человек из числа добровольцев к лету 1972 года. Такая ситуация сохранится до достижения урегулирования. В какой-то период в 1971 году – в зависимости от ситуации – мы объявили бы об окончании американского участия в сухопутных боевых операциях. В какой-то период также в 1971 году мы бы предложили северным вьетнамцам более ускоренные темпы вывода войск в ответ на прекращение огня. Если это будет отвергнуто, то мы будем знать, что столкнемся с наступлением в 1972 году. Исход войны в таком случае будет зависеть от того, смогут ли южные вьетнамцы при поддержке только американской воздушной мощи ослабить наступление. Тогда мир наступит либо в конце 1971 года, либо в конце 1972 года – или на основе переговоров, или в результате краха Южного Вьетнама.

Чтобы эта стратегия увенчалась успехом, однако, настоятельно необходимо было ослабить северных вьетнамцев как можно сильнее за этот промежуток времени. В результате камбоджийской операции наращивание материально-технической базы Ханоя было замедлено примерно на год и три месяца. Как мы рассчитывали, каждый дополнительно полученный месяц усиливал южных вьетнамцев. Мы изыскивали способы поглотить ханойские поставки и тем самым оттянуть его готовность к наступательным операциям, ослабить наступление, если бы оно все-таки произошло. Если мы серьезно подходим к делу вьетнамизации, нам следует осуществить, несмотря на наш внутренний диссонанс, усилия по трем одновременно предпринимаемым направлениям до тех пор, пока Сайгон не сможет встать на ноги, а именно: выводы американских войск, ускоренное усиление южновьетнамских войск и последовательное ослабление противника[47].

Стратегия, которую придумали мы с Никсоном в ноябре 1970 года, была претворена в жизнь фактически в 1971 и 1972 годах. И она сработала. Нам удалось вывести все наши войска в течение немногим более одного года из выбранной окончательной даты согласно поправке Макговерна – Хэтфилда. И мы выполняли ее без свержения союзного нам правительства[48].

Именно благодаря выполнению этой стратегии мы провели лаосскую операцию 1971 года.

Лаосская операция

Тот факт, что предстояло еще одно испытание на прочность, стал очевиден из-за резкости открытых заявлений Северного Вьетнама. К примеру, на 100-й пленарной сессии 21 января 1971 года Суан Тхюи выставил на смех наше предложение о прекращении огня, сделанное 7 октября. Произвольно ссылаясь на американских критиков войны (обычная практика), он потребовал, чтобы мы позитивно отреагировали на восемь пунктов мадам Нгуен Тхи Бинь. Сообщая о пленуме Центрального комитета северовьетнамской партии коммунистов, газета «Нян зан» призвала к неустанным военным усилиям, какой бы «ожесточенной» и «затяжной» эта война ни была бы.

В течение последних месяцев 1970 года я просил экспертов в правительстве и в моем аппарате представить их оценки военно-политических перспектив на предстоящие два года.

В конце 1970 года стало ясно, что Ханою понадобится в течение всего 1971 года защищать, наращивать и перестраивать свою систему снабжения. Ожидалось, что большой толчок Ханоя придется на 1972 год, чтобы оказать максимальное воздействие на наши президентские выборы. На встрече старшей группы анализа СНБ 15 января 1971 года была сделана попытка предсказать с большей точностью ситуацию, с которой южные вьетнамцы столкнутся в 1972 году. Наши исследования пришли к выводу о том, что, если выводы войск США и наращивание баз снабжения противника будут продолжаться текущими темпами, южным вьетнамцам будет недоставать восемь батальонов из числа необходимых для оказания сопротивления, даже в том случае, если мы продолжили бы сдерживать противника в Камбодже и Лаосе. (Это называлось «батальонным дефицитом» в жаргоне системного анализа.) Дефицит составил бы 35 батальонов, если бы Ханой должен был добиться решающей победы в Лаосе и Камбодже до своего наступления в 1972 году.

Коммунистическая стратегия зависела от сочетания действий партизанских и регулярных (называемых главных сил) подразделений, которые устраивали периодические набеги на защищающихся. Если бы мы сосредоточились на партизанах, подразделения главных сил захватили бы большие участки земли в Южном Вьетнаме. Если бы мы обращали внимание только на подразделения главных сил, партизаны добились бы успеха в сельской местности. Как только взаимосвязь между северовьетнамскими партизанскими и регулярными подразделениями будет прервана, давая возможность Сайгону сосредоточить все силы на одной или другой части противника, Сайгон достиг успеха довольно быстро. После камбоджийской операции война в южной части Южного Вьетнама фактически закончилась и не велась в течение долгого времени в 1972 году, и даже тогда она никогда не достигала своей полной силы. Северовьетнамские дивизии в Камбодже были заняты переделкой и защитой камбоджийских убежищ; они ограничивались неглубокими рейдами через границу. В северных районах взаимосвязь между регулярными подразделениями и партизанами сохранялась; северовьетнамские линии снабжения были непротяженными. Прогресс процесса умиротворения, соответственно, был слабым.

Именно в этом наша статистика констатировала дефицит войск. Но эти цифры не отражали истинного положения дел и сути вопроса. Вопрос был не столько в цифрах и количестве, сколько в том, где эти подразделения располагались. Южновьетнамская армия была организована на основе двух дивизий для каждого из четырех военных округов, военно-воздушной дивизии, военно-морской дивизии и различных подразделений глубинной разведки рейнджеров и спецназа, представляющих стратегический резерв. Благодаря успеху камбоджийской операции, имелись избыточные войска (согласно упомянутому жаргону, батальонный избыток) для всех прогнозируемых непредвиденных ситуаций в третьем и четвертом военных округах юга Южного Вьетнама. В северных округах предполагался существенный дефицит, несмотря на военное патовое состояние в Камбодже и Лаосе.

Но мы не могли разрешить нашу проблему простым перемещением «избытка» южных войск в «дефицитные» северные районы. За исключением стратегических резервов, каждая дивизия была привязана к военному округу, в котором она дислоцировалась. И южные дивизии, как было решено, не могли быть использованы для ведения боевых действий на севере Центрального нагорья Вьетнама и вдоль демилитаризованной зоны (ДМЗ). На это было несколько причин. Дивизии дислоцировались там, где проходил набор военнослужащих. Члены семей военнослужащих проживали недалеко от места их размещения. И опыт показывал, что в дивизии, которую переводили из родного округа, частыми становились случаи дезертирства и утраты морального духа. (Во время северовьетнамского наступления 1972 года 21-я дивизия, которая показала себя блестяще в своем районе дельты Меконга, была передвинута в район Сайгона менее чем в 100 километрах от места постоянной дислокации. Ее действия были просто жалкими.) Более того, любая такая передислокация вызывала сопротивление со стороны генералитета, командовавшего военным округом, который подвергся таким действиям. Такие вещи были неотъемлемыми атрибутами сайгонского правительства. Они считали, – правильно, – что их политическое влияние в столице имело некоторое отношение к количеству войск, которым они командовали. Южновьетнамское командование также сдерживалось количеством потерь, которые оно могло бы вынести, – особенно в оборонительных операциях, которые расположенные рядом члены семей могли бы посчитать ненужными. В силу всех этих причин статистический анализ недооценивал эту стратегическую проблему. На практике у нас оставался только стратегический резерв, доступный для того, чтобы заполнить нехватку сил на севере.

Если бы этот анализ был верным, то следовало два вывода. Не допустить захвата противником Камбоджи и Лаоса, если у вьетнамизации должен быть хоть какой-то шанс на успех. А наращивание логистики в период сухого сезона должно бы быть замедлено или, по возможности, нарушено. Одним очевидным решением было бы сохранить дополнительную американскую боевую дивизию в стране на протяжении сухого сезона 1972 года как стратегический резерв. За ее щитом умиротворение могло бы быть ускорено в первом и втором военных округах, освободив южновьетнамские дивизии для оказания сопротивления в случае нападения регулярных войск противника в 1973 году. Но это никак не могло рассматриваться нами в свете нашей внутренней ситуации. Нашей проблемой, таким образом, стало, как восстановить нехватку восьми батальонов, используя для этого или укрепление южных вьетнамцев, или ослабление северных вьетнамцев, особенно за счет нарушения наращивания ими своего материально-технического снабжения.

Именно поэтому мысли были обращены на наступление в сухой сезон, которое нарушило бы усилия коммунистов по налаживанию своей логистики, уменьшило бы батальонный дефицит, ожидавшийся в 1972 году, и усилило бы стимулы для Ханоя к переговорам. Зима 1971 года становилась бы последним периодом, когда были бы доступны американские боевые подразделения. Поскольку наша передислокация и внутренняя ситуация не допускали использования американских войск в наступательных операциях, наши войска могли бы взять на себя функции сторожевого охранения, тем самым предоставляя южновьетнамским войскам возможность нанесения упреждающих ударов.

Я активно поддерживал концепцию наступления в сухой сезон 1971 года, учитывая фактическое безразличие ведомств, которые готовились к внутренним штормам. Никогда не было никаких жалоб по поводу бюрократических прерогатив, когда Белый дом взял на себя ответственность за планирование политики в отношении Вьетнама. Ведомства были просто рады переложить бремя ответственности на Белый дом за неизбежное внутреннее недовольство. Я посчитал своим долгом советника по национальной безопасности не дожидаться пассивно катастроф или спекулировать на самой благоприятной гипотезе. Усилия Ханоя по восстановлению снабжения предпринимались с удвоенной силой по сравнению с предыдущим годом. Кампания по ослаблению возможности Ханоя начинать атаки в течение максимально возможного времени давала нам определенный запас прочности. Сталкиваясь с перспективой ежегодных упреждающих наступлений, Ханой мог бы предпочесть ведение переговоров.

Изначально я полагал, что самым лучшим местом для проведения наступления в сухой сезон будет Камбоджа. Моя идея состояла во введении в действие стратегического резерва Сайгона и одной из дивизий, охраняющих границу, для ликвидации северовьетнамских линий снабжения и вооруженных сил в Камбодже и для уничтожения растущей инфраструктуры камбоджийских коммунистов. Такой шаг устранил бы остаточную угрозу для южной части Южного Вьетнама; он раздавил бы все еще развивающихся красных кхмеров и, возможно, позволил бы правительству Лон Нола установить контроль над большей частью страны. Нгуен Ван Тхиеу был бы в состоянии переместить свой стратегический резерв на север для того, чтобы отбить коммунистическое нападение в 1972 году или, по всей вероятности, еще одно упреждающее наступление, до того, как пройдут подготовительные работы по укреплению материально-технической базы Северного Вьетнама в следующем году. Вполне можно было бы передвинуть одну из регулярных дивизий на север для целей достижения умиротворения.

Преимущество камбоджийской операции заключалось в том, что она почти наверняка завершилась бы успехом. Северовьетнамские войска в Камбодже по-прежнему в основном занимались сдерживанием сил Лон Нола; камбоджийские коммунисты не были еще достаточно сильны, чтобы выстоять в одиночку. Практически не было доступных северовьетнамских резервов; в Камбодже северовьетнамские подразделения не могли, как во Вьетнаме, прятаться среди населения. Камбоджа находилась на последнем месте в цепочке северовьетнамских линий снабжения, она не могла быть значительно укреплена. А демонстративный успех укрепил бы уверенность в своих силах среди южных вьетнамцев и придал бы психологический толчок для почти неизбежного противостояния в 1972 году. Изъяном в моей концепции было то, что он только в косвенной форме касался нашей самой главной стратегической проблемы на 1972 год: вероятного северовьетнамского нападения в Центральном нагорье с пересечением демилитаризованной зоны.

Президент согласился с моими рекомендациями. С его согласия я направил Ала Хэйга и команду сотрудников аппарата СНБ во Вьетнам для изучения возможностей. Хэйг вернулся с сообщением о том, что Банкер, Абрамс и Нгуен Ван Тхиеу считали наступление в сухой сезон обязательным. Однако они рекомендовали намного более смелый замысел, чем мой. Они предлагали заняться вопросом наращивания противником своей логистической системы снабжения, одним махом прервав тропу Хо Ши Мина в Лаосе неподалеку от демилитаризованной зоны.

В непролазных зарослях джунглей Южного Лаоса – на суверенной территории государства, нейтралитет которого Ханой официально признал в Женевских соглашениях 1962 года, – северные вьетнамцы на протяжении почти десятилетия создавали сложную систему маршрутов, по которым они переправляли своих солдат и всякие поставки в Южный Вьетнам. Тропа Хо Ши Мина фактически состояла из почти 2,5 тысячи километров дорог и продуманной сети маршрутов. В ее центре, служившем перевалочной базой, находился небольшой провинциальный городок Чепон, в котором сходились все пути и из которого поставки и люди проникали в Южный Вьетнам. Тропу Хо Ши Мина обслуживало от 40 до 50 тысяч северовьетнамских войск снабжения вместе с силами обеспечения безопасности. Она действовала ежегодно с октября по май, когда начало дождливого сезона превращало ее в болото и делало непроходимой. На то время северовьетнамские войска обычно отводились до следующего сухого сезона.

В промежуток между 1966 и 1971 годами коммунисты использовали тропу Хо Ши Мина для скрытного проникновения, по меньшей мере, 630 тысяч северовьетнамских войск, 100 тысяч тонн продовольствия, 400 тысяч видов оружия и 50 тысяч тонн боеприпасов, что означало 600 млн патронов, в Южный Вьетнам. Со времени свержения Сианука и закрытия порта Сиануквиль Ханой почти полностью зависел от тропы Хо Ши Мина в материально-техническом снабжении, направляемом в Южный Вьетнам.

По мнению генерала Абрамса, как его передал Хэйг, если коммунисты не получат доступа к тропе Хо Ши Мина, или если она будет значительно разрушена на протяжении хотя бы одного сухого сезона, способность Ханоя начать крупную наступательную операцию в Южном Вьетнаме (и Камбодже) будет значительно подорвана, если не окончательно уничтожена, на бесконечно долгий срок. Абрамс в силу этого предложил смелый план. Американские войска установят отсечные позиции вдоль демилитаризованной зоны на территории Южного Вьетнама к западу от лаосской границы. Тем временем, важный транспортный узел и взлетно-посадочная полоса базы Кхесань – места ожесточенной осады со стороны северных вьетнамцев во время Тетского наступления 1968 года, оставленного с тех самых пор, – будет вновь занят. Американская артиллерия продвинется к лаосской границе. Отборная южновьетнамская первая дивизия пересечет границу Лаоса по дороге № 9 и направляется в Чепон, сооружая оборонительные огневые базы вдоль открытого северного фланга. Когда она окажется примерно в половине пути от своей цели, военно-воздушная дивизия захватывает ВПП Чепон и соединяется с танковой колонной, идущей по суше. Вся наступательная операция заняла бы четыре или пять дней. Оставшаяся часть сухого сезона была бы посвящена перерезанию тропы и разрушению логистического комплекса, который, как предполагалось, шел вдоль нее и особенно вокруг города Чепон. Успешная кампания, как ожидалось, обеспечила бы нам, по крайней мере, пару лет, поскольку противнику понадобился бы целый год для восстановления всей своей логистической структуры материально-технического снабжения, возможно, и больше, если бы после этого последовали южновьетнамские упреждающие наступления.

Лаосская операция 1971 года

В Камбодже Абрамс предложил более скромную операцию, чем я задумывал изначально. Он бы использовал одну из южновьетнамских дивизий, дислоцированных в третьем военном округе, для пересечения границы на каучуковую плантацию в Чупе, где северные вьетнамцы создавали новый базовый район. Поскольку командовал третьим военным округом генерал До Као Чи, которого считали самым талантливым и самым смелым (и, между прочим, самым коррумпированным) командующим в Южном Вьетнаме, Абрамс рассчитывал на максимальное разрушение логистической структуры Ханоя в Камбодже. Оба этих плана были всецело поддержаны объединенным командованием начальников штабов.

Это был великолепный план на бумаге. Его главным недостатком, как показало дальнейшее развитие событий, было то, что он никоим образом не сочетался с вьетнамскими реалиями. Южновьетнамские дивизии никогда не проводили крупные наступательные операции против упорного противника за пределами Вьетнама и только в редких случаях внутри страны. На этот раз им предстояло проделать это без американских советников, потому что последним это было запрещено поправкой Купера – Черча. Та же самая поправка предписывала, что не допускается даже участие американских офицеров, которые управляли проведением тактических авиаударов, тем самым резко сокращая эффективность нашей воздушной поддержки. Вашингтон не понимал, что вьетнамские подразделения практически не имели подготовленных наземных диспетчеров, которые могли говорить по-английски; излишне много времени пришлось бы потратить понапрасну, пока запрос на воздушную поддержку проходил бы вверх и вниз по всей командной цепочке обеих сторон. Южновьетнамские дивизии были просто еще недостаточно хорошо подготовлены для таких сложных операций, какая предполагалась в Лаосе. Да и не могло южновьетнамское высшее командование компетентно вести две крупные операции одновременно. В итоге Чепон был определен как именно то место, которое Ханой мог бы легче всего укрепить. Его стратегическое положение дало возможность посылать войска как из Северного, так и Южного Вьетнама.

В 1962 году президент Кеннеди попросил меня проинформировать резковатого западногерманского канцлера Аденауэра о некоторых из военных идей молодой администрации. У Аденауэра имелись свои сомнения относительно государственных деятелей поколения Кеннеди. Он даже более скептически был настроен в отношении стратегических доктрин, разрабатываемых Макнамарой. В каком-то месте он перебил меня в самый разгар моего разглагольствования, чтобы спросить, откуда я знаю, что то, что я рассказываю, является правдой. «Меня инструктировал генерал», – ответил я. Был ли генерал в военной или штатской одежде, хотел знать канцлер. Когда я позволил себе сказать, что не помню, он предложил, чтобы я попросил генерала повторить свой инструктаж в штатской одежде. Если я по-прежнему окажусь под впечатлением, мне следовало дать ему знать.

Этот язвительный совет пригодился бы нам в 1971 году. Вместо этого мы оказались покорены смелой концепцией, единством ответственных составителей планов как в Сайгоне, так и в Вашингтоне, памятью об успехе в Камбодже и перспективой решительного поворота. И вскоре вся энергия стала тратиться не на тщательный анализ, а на межведомственное маневрирование, посредством которого Администрация Никсона принимала решения.

Никсон был полон решимости не оказаться невооруженным перед своими критиками, как это было с ним год назад по поводу Камбоджи. На этот раз он собирался подключить своих ключевых членов кабинета во всех аспектах процесса принятия решения, чтобы заставить их принять на себя часть пыла неизбежной критики со стороны общественности. Но эта решимость не распространялась на конфронтацию одновременно как с Роджерсом, так и с Лэйрдом. Чтобы обойти свое нежелание отдавать приказы подчиненным и считая Роджерса, вероятнее всего, самым непокорным, Никсон пришел к мысли первым подтолкнуть Лэйрда встать на позицию, с которой он мог бы предложить то, что предпочел бы услышать Никсон, а затем дать возможность министру обороны стать сторонником плана в рамках Совета национальной безопасности. В силу этого он посчитал необходимым потратить время на председательство в течение серии встреч СНБ, на которых обсуждался один и тот же вопрос. На каждую встречу приглашался очередной новый участник – кто-то, чью точку зрения Никсон не знал заранее или кого он считал более подходящим для того, чтобы тот следовал линии на консенсус, поддержанный президентом, чем просто участником свободной дискуссии. К концу января я слышал одно и то же резюме, по крайней мере, трижды и уже приближался к стрессовому состоянию. Никсон заработал себе высокие оценки за способность к действиям. Он каждый раз слушал с неподдельным интересом, как будто впервые. Его вопросы – всегда одни и те же – были хорошей смесью скептицизма, восхищения и одобрения, предназначенной для того, чтобы показать новенькому, что его шеф заинтересован и настроен позитивно. А поскольку все остальные уже были согласны, то только сильная личность могла отстаивать оппозиционную точку зрения. Никто и не пытался.

Так Хэйг в первый раз докладывал президенту о своей поездке в Индокитай в моем присутствии. Потом Никсон пригласил Тома Мурера, председателя объединенного командования начальников штабов, чтобы тот подтвердил, что он участвовал в поездке. 2З декабря Хэйг представил тот же самый доклад Никсону в присутствии Мела Лэйрда. Мурер, не показывая виду, что с ним контактировали до этого, поддержал лаосский план. Никсон дал понять, что поддерживает операцию на плантации в Чупе в Камбодже и что он настроен на то, чтобы занялись перерезанием тропы Хо Ши Мина. Он попросил Лэйрда заняться этой концепцией во время поездки, которую он запланировал в Юго-Восточную Азию на начало января.

Лэйрд, как всегда, был не прост. Он был в курсе внутреннего антивоенного давления, но также выступал за шаги, которые уменьшали бы риски при выводе войск. Он, вероятно, тоже уже услышал что-то от Мурера и Абрамса по собственным каналам о возможной лаосско-камбоджийской операции. Какими бы ни были его мотивы, Лэйрд поддержал концепцию перерезания тропы Хо Ши Мина, утверждая, что это даст нам, по меньшей мере, год передышки. Он полагал, что первая крупная наступательная операция южновьетнамской армии без какой бы то ни было поддержки на суше со стороны США стала бы ярким свидетельством успеха вьетнамизации. Почувствовавший значительное облегчение Никсон одобрил оба плана в принципе, с условием повторного рассмотрения после завершения предстоящей поездки Лэйрда.

Никто из других высших официальных лиц не был информирован об идущем планировании, которое продолжалось в Пентагоне и в Сайгоне во время поездки Лэйрда, начавшейся 5 января 1971 года. По его возвращении Никсон созвал очередное заседание в Овальном кабинете на 18 января. Его участниками были те, кто принимал участие во встрече 23 декабря плюс Роджерс и Хелмс. Как и прежде, одна значительная неизвестная величина в лице Роджерса сталкивалась с единым фронтом всех его коллег. Хелмс не в счет, потому что от него как директора ЦРУ не предполагали выдвижения каких-либо политических рекомендаций. Никсон из своего опыта также мог предположить, что Хелмс, высказав свое мнение, не стал бы настаивать на нем прилюдно. Предлогом для встречи был доклад Лэйрда о его поездке.

Лэйрд в совершенстве исполнил свою роль. Он довольно много времени посвятил техническим аспектам политики вьетнамизации, предстоящим президентским выборам во Вьетнаме, выступлениям тайских войск в Лаосе, необходимости отслеживать поставки оборудования в Камбодже. Он осветил фактически все мыслимые темы, за исключением наступления в сухой сезон. После того как его слушатели были должным образом загипнотизированы, Лэйрд обратился к теме операций в сухой сезон, говоря об их воздействии на ускорение темпов нашего ухода, теме, которая, предположительно, была близка сердцу Роджерса. На протяжении этого выступления Никсон издавал звуки поощрения, задавал вопросы в притворном изумлении, подводя разговор к уже предопределенному выводу.

Но Лэйрд не перешел немедленно к тому, чтобы, сказав «а», сказать и «б». Он ознакомил Роджерса с концепцией кампании во время сухого сезона, рассказав о небольшой южновьетнамской операции в Камбодже, в которой участвовало около 4 тысяч морских пехотинцев Армии Республики Вьетнам (АРВ), для того, чтобы открыть дорогу № 4 из Пномпеня к морю. Он начал с этого, чтобы описать южновьетнамский план попытаться уничтожить базы на каучуковой плантации в Чупе, которые он точно охарактеризовал как аналогичные концепции прошлогоднего камбоджийского рейда. Никто не выдвинул возражения, когда Лэйрд дал понять, что никаких американских войск не будет задействовано в этой операции. К тому времени уже прошло почти два часа, а мы еще не приблизились к сути проблемы. В этот момент Никсон объявил 15-минутный перерыв, вероятно для того, чтобы насладиться необычайной гармонией среди его советников.

Когда встреча возобновилась, Лэйрд наконец-то представил концепцию броска на Чепон, прибегнув к помощи карт. Он указал, что первая фаза, передвижение войск США с целью занятия блокирующих позиций вдоль дороги № 9 внутри Южного Вьетнама и повторный захват базы Кхесань как одной из передовых баз, должна начаться примерно 29 января. Вторая фаза – бросок вьетнамских подразделений вдоль дороги № 9 – последовала бы примерно 8 февраля.

Наставало время для одного оставшегося главного официального лица, которое не принимало участия в предварительном планировании, определить свою позицию. Реакция Роджерса была почти точной копией реакции Лэйрда четыре недели назад. Убедившись в том, что не будет значительного увеличения в потерях, он поддержал план как представленный Лэйрдом. Он настаивал на том, что важно, чтобы операция завершилась успехом. Лэйрд и Мурер с пеной у рта подтвердили свою полную уверенность в этом. Хелмс, который тоже не участвовал ранее, но чье мнение не было решающим для Никсона, оказался единственным советником, задавшим серьезные вопросы. Он обратил внимание на то, что предложенная операция часто рассматривалась в прошлом и всегда отвергалась как слишком сложная. Позже я узнал, что четырьмя годами ранее наш тогдашний главнокомандующий во Вьетнаме генерал Уильям Уэстморленд полагал, что такая операция потребовала бы два корпуса американских войск. Хотя он сейчас был членом объединенного командования начальников штабов, в 1971 году в Белый дом не было представлено такой точки зрения.

Жребий был брошен. Никсон дал предварительное одобрение на то, чтобы дело было продолжено. Я назначил заседания ВГСД на 15 января для проведения детального планирования впервые на основе полноценного межведомственного сотрудничества.

Сила этой разработанной процедуры заключалась в том, что Никсон при столкновении с трезвым анализом своих стратегических вариантов, имел смелость реально оценить ситуацию. Дело дошло до того, что до тех пор, пока не будут предприняты некоторые шаги по созданию препятствий для северовьетнамского наращивания, ситуация в Южном Вьетнаме становилась бы поистине неустойчивой и хрупкой. Концепция наступления в сухой сезон была правильной. Никсон действовал смело, приказав ее разработать. Однако пороки никсоновского метода управления вскоре стали очевидными. Так много времени, усилий и находчивости было затрачено в стремлении организовать консенсус старших советников, что оставалось очень мало времени на учет слабых мест плана или установление дисциплины для остальной части правительства. И никому не нужно было играть роль адвоката дьявола. На каждой встрече для того, чтобы добиться согласия со стороны потенциального упрямца, Никсону приходилось предлагать так много изменений, что весь этот сложный план, который он пытался продвигать, в конечном счете, оказался разрушенным. Поскольку каждый член кабинета был озабочен внутренней реакцией на американское участие, Никсон на каждом заседании по Лаосу соглашался уменьшить американское участие и установить новые сдерживающие механизмы на наши действия. Каждый из этих шагов, может быть, был и незначительным, но совокупный эффект был огромным в практическом плане и прежде всего психологически. Проходя через фильтры командных слоев, это непременно создавало чувство нерешительности у полевых командиров. А они, в свою очередь, должны были сосредоточить как можно больше внимания на факторах сдерживания как основной своей задаче: господство на поле боя.

Президент не может снять проклятие противоречивого намерения колебанием при его выполнении. Использование военной силы является трудным решением, которое всегда должно быть сделано с молитвенной озабоченностью о глубоком изречении Бисмарка: «Горе тому государственному деятелю, который не позаботится найти такое обоснование для войны, которое и после войны сохранит свое значение». Главный выбор руководителя состоит в том, как аргументировать применение силы. Если он решит так поступить, его единственным оправданием должен быть успех. Оправданием его поражения не могут служить его сомнения; сдержанность в претворении в жизнь является преимуществом противной стороны. Нет наград для тех, кто терпит поражение сдержанно. Коль скоро решение о применении силы принято, президент не может колебаться, а должен выполнять его с полной решимостью – и доводить ее дух до всех, кто участвует в этом выполнении. Странам не следует предпринимать военные действия или крупные дипломатические инициативы, которые они не желают доводить до конца.

Никсоновский стиль управления работал отлично, когда военная проблема была относительно незамысловатой и могла быть разрешена одним смелым действием, как это было в Камбодже. Он был эффективен также для целевой одиночной дипломатии, проводимой доверенным помощником, работающим с небольшим аппаратом сотрудников, как это было с открытием Китая, вьетнамскими переговорами и различными дипломатическими шагами в отношении Советского Союза. Трудности возникали, когда требовалось длительное военное усилие, как в Лаосе, или когда дипломатия слишком сложна, чтобы ее мог проводить аппарат советника национальной безопасности, как в индийско-пакистанском конфликте. Тогда отсутствие консенсуса или даже понимания препятствует слаженности и убежденности. Ведомства, исключенные из процесса принятия решений, испытывают искушение отстаивать свою бюрократическую волю. Когда только очень небольшая группа знала о том, что президент намерен делать, и только часть этой группы была согласна с целями, огромное количество времени позже окажется потрачено на препирательства, преодоление раскола или на попытки (как правило, тщетные) установить дисциплину. Хотя сложная личность президента придавала стимул, я как организатор этих процедур и как их движущая сила должен, разумеется, разделить ответственность за все недостатки, точно так же, как получаю незаслуженную похвалу за успехи.

В 1971 году случилось так, что правительственный консенсус, достигнутый 23 декабря и 18 января, стал испаряться, как только Роджерс столкнулся с яростной оппозицией своих экспертов. К 21 января стало очевидно, что Госдеп умышленно тянет время. На заседаниях ВГСД заместитель госсекретаря Алекс Джонсон начал высказывать возражения, которые не противоречили решению, но вели к отсрочке с его выполнением на неопределенное время – бюрократический маневр, в котором Джонсон великолепно поднаторел. Инструментом проволочек была настойчивость в получении предварительного одобрения лаосского премьер-министра Суванна Фумы.

Это был довольно странный аргумент. Северные вьетнамцы оккупировали часть Лаоса на протяжении десяти лет, грубо нарушив два Женевских соглашения. Они фактически захватили всю землю, граничащую с их территорией, и самую южную часть Лаоса в качестве материально-технической базы для своих операций во Вьетнаме. Никакие лаосские указы не действовали в Южном Лаосе годами; то малочисленное лаосское население, которое проживало там, было изгнано северными вьетнамцами. Мы бомбили тропу Хо Ши Мина, по крайней мере, пять лет с согласия Суванна Фумы, но не имея его официального одобрения. Любой, кто был знаком с Суванна Фумой, должен был знать, что он приветствовал наши действия, однако опасался одобрять их, чтобы не давать его безжалостному соседу предлога для дальнейшей эскалации. То была весьма странная концепция, согласно которой наша правовая позиция по прекращению действия базы материально-технического снабжения, направленной против Южного Вьетнама, требовала согласования с руководителем, официальные лица которого не имели возможности доступа в южную часть своей страны и который сам едва держался, сталкиваясь с северовьетнамским натиском на севере. Любой, кто даже слабо знаком с Суванна Фумой, должен знать, что он приветствовал бы операцию, но совершенно не хотел бы консультироваться по этому вопросу заблаговременно. Он предпочел бы занять позицию Сианука, когда речь шла о бомбардировках районов расположения схронов: поскольку никаких лаосских официальных лиц там не присутствует, он не знает, что там происходит, и не может брать на себя ответственность за действия другой стороны.

Как оказалось, дни были потрачены на обмены с нашим посольством во Вьентьяне по вопросу о том, как обратиться к Суванна Фуме, – который, конечно, еще и состоял в том, почему вообще возникла такая идея. К острому разочарованию, по меньшей мере, кое-кого из наших официальных лиц, наш посол в Лаосе Мак Годли докладывал, что возможно молчаливое согласие Суванна Фумы, при условии информирования его о ходе дела. Годли получил указания добиться более конкретного одобрения. Вновь Суванна Фума, который очень хорошо знал, что выживание его страны зависело от поражения северных вьетнамцев, не оправдал надежд противников операции. Он дал одобрение с оговоркой, чтобы она длилась не дольше трех недель. Годли был отправлен обратно за получением более официального обращения. Но Суванна Фума, который понимал потребности своей страны, отказался играть в эти игры: неважно, сколько возможностей ему предоставлялось, он не станет выступать против операции, что означало по сути, что он ее приветствовал.

Становилось ясно, что возражения Государственного департамента вышли за рамки процедурных. Роджерс был совершенно откровенен во время нескольких бесед со мной. Поэтому я рекомендовал президенту, чтобы он преодолел свое нежелание вступать в спор со своим другом и провел еще одно заседание высших членов СНБ. Оно было запланировано на 27 января.

Перед этим заседанием 25 января я рассматривал военные планы с адмиралом Мурером. Я поднял – возможно, слишком поздно – ряд вызывающих озабоченность вопросов. Если перерезание тропы Хо Ши Мина потенциально было так важно, как полагал Абрамс, было очевидно, что северные вьетнамцы будут сражаться. Они, может быть, даже будут рады возможности нанести поражение южным вьетнамцам. А Чепон, будучи узлом связи, мог бы быть укреплен северовьетнамскими дивизиями, быстро передислоцированными как из Северного, так и из Южного Вьетнама. Сколько потерь мы рискуем принести южным вьетнамцам? Как долго они будут в состоянии продолжать операции? С учетом ограниченной мобильности южновьетнамских дивизий, откуда будут поступать замены? Как будут реагировать эти дивизии, когда они будут впервые лишены американских советников и авиационных диспетчеров во время самых острых сражений в их практике? И уверены ли мы в том, что наша воздушная поддержка будет осуществляться в достаточном количестве и своевременно при таких новых структурах подчинения? Если цель представляется такой важной, должны ли мы усилить нашу военно-воздушную мощь? Я передал памятную записку Никсону с вопросами в этом ключе для использования с Мурером и организовал их встречу на 26 января.

Никсон на самом деле не стал задавать эти вопросы, как я и предполагал со всей очевидностью, но сумел затронуть все вопросы присущим ему косвенным образом. Мурер был настойчив в своих заверениях. Если противник будет сражаться, – и, вероятно, он станет это делать, – то американская воздушная мощь изолирует поле боя и нанесет большой урон, который будет трудно восполнить. Если он не будет сражаться, его система снабжения будет разрушена. Операция обеспечит успех вьетнамизации, усилив наши возможности вывести войска более быстрыми темпами. Она поможет камбоджийскому правительству в его борьбе за выживание тем, что будут перерезаны линии снабжения противника. Короче говоря, «убедительные» результаты возможны.

Подготовленный таким образом, Никсон встретился со своими старшими советниками – Роджерсом, Лэйрдом, Хелмсом, Мурером, Хэйгом и мной – 27 января. Как обычно, более половины времени встречи речь шла о несущественных вещах: о том, как давать свидетельские показания относительно американской военно-воздушной активности в Камбодже; о пропагандистском обеспечении небольшой южновьетнамской операции по открытию дороги № 4 в Камбодже; о точном значении президентских заявлений июня прошлого года, отрицавших американскую боевую активность в Камбодже, кроме затруднения действий противника путем минирования и других мероприятий; о запланированной операции в каучуковой плантации в Чупе в Камбодже.

После примерно часа таких разговоров президент попросил адмирала Мурера сделать обзор по нападению на Чепон. Выступление Мурера в основном повторяло его информацию, переданную президенту ранее. Когда Мурер закончил, Никсон больше не мог тянуть время, Роджерсу уже следовало дать слово для выступления. В своем чрезвычайно эффектном выступлении Роджерс утверждал, что риски были чрезмерными. Противник имеет сведения о наших планах. Сражение неизбежно. Мы просим южных вьетнамцев провести операцию, которую отказались проводить, когда у нас было 500 тысяч войск во Вьетнаме, потому что полагали, что недостаточно сильны. Если Сайгон отступит, мы подвергнем риску все наши достижения предыдущего года и тем самым подорвем позиции Нгуен Ван Тхиеу. Менее убедительно он поднял вопрос о согласии Суванна Фумы. Лаосский премьер-министр, по его мнению, с тем же успехом может быть свергнут в результате этой операции.

За исключением последнего момента, Роджерс попадал прямо в точку. К сожалению, Никсон просто не верил, что его государственный секретарь знал то, о чем он говорил. Он слышал подобные возражения год назад по поводу Камбоджи, и ни одно из предсказываемых ужасных последствий не произошло. Он принял слова Абрамса и Мурера как свидетельство военной целесообразности. Он знал от Годли, что Суванна Фума в целом настроен благосклонно, несмотря на то, какой позиции он будет придерживаться открыто. Поэтому приказал немедленно приступить к проведению Чупской операции и первой фазы Чепонской операции. (Первая фаза состояла в зачистке дороги № 9 до лаосской границы американскими войсками.) Но он также приказал адмиралу Муреру изучить возможность как исключения воздушного налета на Чепон, так и проведения операции без американского воздушного моста. (Вопрос тут состоял в том, являются ли вертолеты, приземлившиеся для доставки южновьетнамских войск, участниками «наземных боевых действий в Лаосе», что запрещено поправкой Купера-Черча.) Любой знакомый с Никсоном должен был бы знать, что коль скоро он зашел так далеко, его уже нельзя остановить. Приказ приступить к первой фазе предопределил тот факт, что Никсон прикажет и вторую фазу, какими бы извилистыми ни были маневры, прежде чем он сказал свое последнее слово. Но не все участники понимали президента. Даже постоянные партнеры, такие как Мурер, не могли точно понять, что он фактически принял решение в тот день. Неопределенность и колебание, которые можно было предположить в результате его просьбы продолжить изучение воздушной операции, должны были бы усилиться по мере ее продвижения вниз по ступенькам военной иерархии.

Начало еще одной военной операции автоматически вызвало ажиотаж в конгрессе и средствах массовой информации. 21 января, прочтя сообщения об американских воздушных ударах в поддержку южновьетнамских операций в Камбодже, 64 члена палаты представителей внесли законопроект о запрете на использование финансирования «обеспечения воздушной или морской боевой поддержки США» любой военной операции в Камбодже, явно исходя из теории о том, что Ханой имеет право на безопасные схроны, из которых можно было бы нападать на наших союзников и устанавливать коммунистическое правительство в Пномпене. 27 января сенаторы Джордж Макговерн и Марк Хэтфилд вместе с 19 другими коллегами-сенаторами вновь представили предложенный закон о прекращении участия во Вьетнаме, который, с учетом прошедшего времени, сейчас требовал вывода всех американских войск к 31 декабря 1971 года (вместо 30 июня).

Поскольку первая фаза лаосской операции началась, Министерство обороны и ВГСД согласились с тем, что пресса в Сайгоне должна быть проинформирована относительно военных действий, но под «эмбарго», когда информация до определенного срока не выдается в печать. Это защищало бы безопасность и не допускало бы неточных и недостоверных сообщений. Все это оказалось наивной ошибкой. Официальные брифинги ускорили растущее распространение утечек. Журналистский корпус Сайгона мог бы соблюсти эмбарго, но они свободно могли проинформировать своих коллег в Вашингтоне об основных фактах, а на это не накладывалось никаких ограничений. В небывалой форме провернув это дело, вашингтонский журналистский корпус и телевизионная сеть не только запустили совершенно недвусмысленные намеки о неизбежной союзнической операции в Лаосе, но также и отнеслись к эмбарго как к важному событию самому по себе и как к злонамеренному заговору обмана и сокрытия.

Редакционные комментарии не заставили долго себя ждать. 3 февраля «Нью-Йорк таймс» и «Лос-Анджелес таймс» выразили беспокойство по поводу запланированной операции. 5 февраля «Уолл-стрит джорнэл» присоединилась, а «Нью-Йорк таймс», боясь, что ее проигнорируют, добавила еще одну редакционную статью, подчеркнув, что любая попытка задушить поставки через Лаос будет обречена на провал, потому что там особенно нечего душить. Очевидно, что статистики в газете «Нью-Йорк таймс» отличались от специалистов в ЦРУ, которые подсчитали, что 18 тысяч тонн уже прошло через Чепон в текущий сухой сезон. Многие другие газеты присоединились к общему хору. 1 февраля Государственный департамент проинформировал республиканского сенатора Джорджа Эйкена на той же основе, на какой и корреспондентский корпус в Сайгоне был проинформирован Абрамсом и с аналогичными результатами. История была известна всем уже в течение 24 часов.

Для Никсона все это было очень хорошо знакомо по его опыту 1970 года в отношении Камбоджи. И, как и в 1970 году, он укрылся в своей раковине и искал поддержки у тех советников, которые, как он думал, поддерживали его политику. 1 февраля я проинформировал Агню, Конналли и Митчелла о лаосской операции. Я дал им обстоятельный отчет всех за и против – высказав собственное мнение в пользу этой операции – включая детальные записи выступления Роджерса 27 января. Неудивительно – это было, в конце концов, причиной того, почему их пригласили, – что они поддержали продолжение выполнения плана. На следующее утро, 2 февраля, я направил Роджерсу, Лэйрду и Хелмсу 5-страничный меморандум, в котором излагались все за и против и были включены положения из выступления Роджерса от 27 января, отражающие негативное отношение к проекту. Я просил высказать свои замечания. Ничего не поступило. Никсон встретился с Роджерсом, Лэйрдом, Хелмсом, Мурером, Хэйгом и мной в 17.00 в тот же день. Не было высказано ни одного нового аргумента.

Позже в тот же вечер после выступления певицы Беверли Силлс в Белом доме я вновь встретился с Никсоном. Мой дневник показывает – был инцидент, о котором я забыл, пока не сверился с моими записями, – что я предложил, чтобы он еще раз посмотрел на предложенную операцию, каковы бы ни были несомненные военные преимущества. Неожиданность была утрачена; наше правительство было явно расколото. Никсон испытывал облегчение. Казалось, он более заинтересован в советском саммите.

Однажды встав на сильный, как он считал, курс, он, так или иначе, как правило, должен ему следовать без отклонений. На следующее утро – 3 февраля – он сказал мне, что решил продолжать это дело и расплатиться как внутри страны, так и с Советами. Потом он связался с Митчеллом и Конналли, которые настаивали на том, чтобы он не останавливался. Примерно с 12:30 до 14:00 адмирал Мурер и я информировали сенатора Джона Стенниса в моем кабинете; Никсон зашел и повел нас троих обратно в свой кабинет для продолжения дискуссии. Когда Стеннис согласился с тем, что операция имела смысл, Никсон отдал приказ «на исполнение». Я придержал его на несколько часов, чтобы иметь возможность еще раз рассмотреть вопрос с членами ВГСД и еще раз обсудить его с президентом. В 18.00 я проинформировал руководителей ведомств о решении президента.

8 февраля южновьетнамские войска начали вторую фазу, перейдя лаосскую границу. 9 февраля член палаты представителей Томас Ф. О’Нил и 37 соавторов представили законопроект, не только запрещающий прямую интервенцию США в Лаос, но также и какую бы то ни было поддержку военной операции в Лаосе. Мы вступили в еще один акт греческой трагедии, в которой каждый участник наших внутринациональных дебатов, следуя логике своего собственного характера, содействовал наступлению национального паралича. Лаосская операция задумывалась для того, чтобы ускорить наш уход из Вьетнама при сохранении шансов Южного Вьетнама на выживание и нашей международной репутации. Дебаты велись вокруг мотивов: может ли администрация, выводящая по 150 тысяч войск ежегодно, быть одержима победой (термин, который уже давно превратился в эпитет), являлись ли усилия, направленные на прекращение войны, при одновременном выполнении обязательств перед союзным народом, отговоркой ради бесконечного продолжения войны. Все это время поток резолюций конгресса делал все, чтобы лишить нас гибкости и свободы маневра.

Лам Сон 719[49]: военная операция

Операция, задуманная при наличии сомнений и подвергшаяся скептицизму, продолжалась в полном сумбуре. Вскоре стало очевидно, что планы, в отношении которых нас так красноречиво и часто информировали, отражали штабные учения, а не военную реальность. Как бывавший во Вьетнаме человек, я был впечатлен тем, что одним из наиболее очевидных успехов вьетнамизации явилось внедрение южным вьетнамцам нашей техники военных брифингов. Суть того, что я стал называть «идиотским брифингом», состоит в том, чтобы подавить жертву таким большим количеством фактов, преподносимых с такой непобедимой уверенностью в самом себе, что она будет счастлива, если способна поспевать за сказанным. Шансы на вопросы по существу сказанного исчезают во внушающем доверие последовательном потоке диаграмм, стрелок и статистических данных. Жертва также очень горда умением отделить зерна от плевел так, что утрачивает способность настаивать на осмысленном ответе.

Вьетнамский штабной план, одобренный и, без сомнения, рассмотренный нашими военными начальниками, впечатляюще предсказывал скорое прерывание системы тропы, за которым должно было последовать разрушение всей логистической структуры. Но с самого начала стало ясно, что южновьетнамские дивизии не подготовлены для смелого броска, предусмотренного планом «Лам Сон 719» – вьетнамское название операции*,[50]. Их опыт ограничивался статичной обороной в Южном Вьетнаме; их наступательные операции, как правило, не встречали сопротивления и были зачистками в сельской местности в поддержку политики принуждения к миру. А здесь они были выдвинуты в чуждую им обстановку, лишены впервые американских советников и воздушных диспетчеров, и от них потребовали сражаться с грозными северовьетнамскими дивизиями, находящимися вблизи своих жизненно важных баз снабжения. Южные въетнамцы продвигались так осторожно, что напрашивались на своего рода планомерную операцию, в которых, как я уже отмечал адмиралу Муреру 22 февраля, северные вьетнамцы были мастаками. Если южные вьетнамцы продолжат свою оборонительную тактику, как я предупреждал, их, вполне возможно, вышвырнут из Лаоса.

К 1971 году наше командование в Сайгоне сосредотачивало внимание на протяжении почти двух лет на предупреждении катастрофы при передислокации войск. И действительно, от него потребовали сократить войска на 60 тысяч человек в то время, когда шла операция в Лаосе. Оно просто не смогло приспособиться к выполнению обоих этих заданий: к выводу войск и к наступательной операции. Оно оставалось безмолвным, пока вьетнамские штаб-квартиры оставались на постоянных удобных базах примерно в 80 километрах от Чепона. Не было создано структуры специального командования для проведения того, что было описано Вашингтону как «решающая» операция. Не было проведено ни одной проверки по вопросу того, смогут ли вьетнамские воздушные диспетчеры заменить американских. Слишком поздно мы обнаружили, что многие из вьетнамцев совсем не говорили по-английски. Не прошедшие подготовку вьетнамские дивизии были, таким образом, лишены по большей части воздушной поддержки, на которую рассчитывали согласно изначальному плану в целях поддержания контроля над сражением. При том, что все продолжалось по-старому, лаосская операция должна была бороться за ресурсы на фоне других требований в Индокитае. Это неизбежно привело к тому, что усилие застопорилось и надежды на решающий поворот сошли на нет.

С каждым проходящим днем после второй фазы, начавшейся 8 февраля, становилось все очевиднее, что происходившее напоминало изначальный план только во время брифингов, которые мне устраивал бестолковый полковник ОКНШ каждое утро. Обычная процедура, когда дела идут не так, как надо, состоит в том, чтобы попытаться избежать информирования самых высоких правительственных кругов в надежде на то, что проблема рассосется, и в соответствии с теорией о том, что слишком много голых фактов могло бы ввести Вашингтон в панику. Но проблема не рассасывалась сама по себе. Ничто не могло скрыть то реальное обстоятельство, что южновьетнамские подразделения после проникновения всего на 13–19 километров просто остановились и стали окапываться. Невозможно было объяснить, что они делают, ищут ли они более короткие пути, занимаются ли поисками схронов или просто ожидают северовьетнамского нападения.

Военные начальники, как многие официальные лица, склонны очень сильно полагаться на собственные планы. Столкнувшись с явно застопорившейся операцией, я получил новый срок обещанного движения в Чепон в шести самых разных случаях в промежуток между 8 и 22 февраля. Ни один не осуществился. 13 февраля я начал давить на адмирала Мурера, чтобы тот получил оценки генерала Абрамса, сравнения «фактических действий войск Армии Республики Вьетнам и графика в соответствии с начальным паном, а также причин соответствующего отклонения от графика». Генерал Абрамс ответил только 16 февраля, выдав ряд технических причин, преимущественно связанных с противозенитными обстрелами противника, соображениями, которые даже для непосвященного представляются прогнозируемыми заранее в первоначальном плане. Завершил оценки Абрамс весьма оптимистично: «Я уверен, что задание, которое было изначально поставлено, будет выполнено».

Но мало что изменилось за последующие четыре дня. Оптимистичные сообщения не соответствовали явному тупику на месте событий. И только 18 марта, – когда операция была завершена, – Вашингтон узнал, что 12 февраля президент Нгуен Ван Тхиеу отдал приказ своим военачальникам проявить осторожность в продвижении на запад и прекратить операцию в целом, как только количество жертв достигнет 3 тысяч человек. С учетом возможности проникновения Ханоя в ряды южновьетнамского высшего командования (порой проникшие достигали намного лучшего положения, чем мы могли бы понимать его действия), все это должно было быть известно противнику, и он в силу этого мог организовать ответ, в соответствии с которым акцент был сделан скорее на нанесение как можно большего количества потерь, чем оспаривание захвата территории. Мы в Белом доме никогда бы не одобрили чепонский план, если бы о подобных ограничениях сообщили нам ранее.

20 февраля я попросил Банкера вновь дать его и Адамса оценки, добавив следующее: «На мой взгляд, существенно важно, чтобы было ясное понимание того, что целью операции является не захват земель или поставок, а нарушение и изоляция до какой-то степени собственно тропы». Это побудило Абрамса и Банкера обратиться к Нгуен Ван Тхиеу и его начальнику Генерального штаба генералу Као Ван Вьену. На основании этого разговора посол Банкер доложил: «Мы оба ушли, чувствуя, что нет вопроса относительно стабильности правительства Вьетнама и их решимости довести операцию до конца». В тот же самый день я был довольно обеспокоен и попросил Хэйга посетить Вьетнам для того, чтобы сделать собственные оценки на месте. Эта идея была похоронена Лэйрдом и Мурером, которые посчитали направление эмиссара Белого дома демонстрацией недоверия генералу Абрамсу, что они не могли допустить.

23 февраля Мурер был не в Вашингтоне, в результате чего генерал Уэстморленд становился исполняющим обязанности председателя ОКНШ на основе старшинства. Я воспользовался возможностью, чтобы попросить провести брифинг; на самом деле я хотел знать мнение Уэстморленда. Согласно протоколу объединенного командования, предполагалось, что Белый дом имеет дело с председателем, а не конкретными начальниками, поэтому мы раньше не могли выходить на Уэстморленда напрямую.

Уэсти выглядел как образец американского офицера: прямой как стрела, красивый, серьезный. Как многие из его коллег, он с огромным оптимизмом уверенного в себе человека окунулся во Вьетнам, чтобы только протрезветь в недоумении и разочаровании. Обремененный всякими ограничениями, которым не было прецедента в разных инструкциях, имевший дело с противником, следовавшим стратегии, которой не обучали в высших военных училищах, он вскоре попал в западню, ставшую проклятием американских командиров со времен Гражданской войны: подмена стратегии логистикой.

С редким и явным исключением в лице Дугласа Макартура наши современные генералы предпочитали скорее истощить противника перевесом в технике, чем смелым ударом, скорее превосходящими ресурсами, чем опережающими маневрами. В этом они отражали предпочтения невоенного, более ориентированного на технический уровень общества. Но войны на истощение не могут достигать побед против противника, который отказывается вести сражения, если они ведутся не на его условиях. Вьетнамская местность, характер партизанской войны, существование убежищ-схронов, все это вместе взятое делало невозможным для Уэстморленда измотать противника, как он рассчитывал. Вместо этого северные вьетнамцы, прятавшиеся среди населения и способные сами выбирать время для нападения, измотали нас в пух и прах. А потом Тетское наступление 1968 года, хотя и стало крупным военным поражением северных вьетнамцев, превратилось в психологический триумф, поставивший нас на путь вывода войск. (По справедливости, следует подчеркнуть, что Уэстморленд страдал от политических ограничений, препятствовавших любому крупному маневру, который мог бы оказаться решающим, – блокированию тропы Хо Ши Мина в 1967 году, например.)

Каковы бы ни были причины этой неудачи, Уэстморленд пережил это пренебрежение, которым страдают те, кто балансировал на грани народной популярности и кого публика потом наказывает за то, что они не оправдали надежд и не соответствовали определенным для них ролям. Кто бы ни был виноват, эти люди обречены на забвение, и это печально, при том, что они были всего в шаге от того, чтобы попасть в герои. Уэстморленд сидел в роскошном кабинете начальника штаба армии, занимавшегося закупками вооружений, наслаждаясь почтением вооруженной службы в соответствии с его положением, но полностью игнорируемый политическими деятелями. С ним почти никогда не консультировались по войне, которую он вел с отвагой, хотя и не всегда с конечным успехом. Его совета не спрашивали в индивидуальном порядке о предполагаемом наступлении на Чепон, хотя нам говорили, что он одобрил его вместе с остальными членами объединенного командования начальников штабов.

Когда я встретился с Уэстморлендом 23 февраля, его оценки были печальными. Он не считал достаточным количество войск, предназначенных для лаосской операции; сам он полагал, что четыре американские дивизии понадобилось бы для захвата и удерживания Чепона; южные вьетнамцы выделили на операцию меньше двух дивизий. Он также не думал, что фронтальное наступление было наилучшим способом приостановки действия системы этой тропы. Он рекомендовал рейды с последующим отходом аэромобильных подразделений с аэродромной полосы в Кхесани для того, чтобы перерезать тропу в разных точках. Это доставило бы максимум сумятицы в коммунистическую систему снабжения и привело бы к достижению наших целей с гораздо меньшими рисками. Даже с учетом некоторой предвзятости в отношении своих преемников замечания Уэстморленда представлялись мне весьма и весьма разумными.

Но они не были таковыми для Лэйрда и Мурера, утверждавших, что Уэстморленд не удосужился высказать возражения в то время, пока план находился на рассмотрении. Они были убеждены в том, что Абрамс обидится на то, что его предшественник подвергнет сомнению его выводы. Они настаивали на священном принципе автономии командующего на театре военных действий. Но командные теории не решали нашей главной проблемы: выяснения перспектив достижения нами наших целей в перерезании коммунистической системы снабжения. Без сомнения, мы имели некоторый результат. Поставки, которые были уничтожены во время сражения, уже не могли быть доступны далее к югу. Не все сообщения о найденных убежищах были неверными – хотя трудно было не заметить меньшую многословность утверждений, чем при камбоджийской операции прошлого года.

Помимо этого, трудно было что-то узнать. Нам ежедневно говорили, что участки тропы были перерезаны. И, тем не менее, сообщения с автоматических датчиков вдоль тропы показывали значительное перемещение на отдельных участках. Полковник ОКНШ, информирующий меня каждое утро, утверждал, что это из-за того, что происходило отчаянное перемещение материалов между разными промежуточными станциями в условиях напряженной боевой ситуации. Мне все это казалось нерациональным. Истина, вероятно, состояла в том, что темп доставки поставок замедлился, а сами поставки активно использовались; их не удалось прервать.

Интересное исследование патологии военных кампаний состояло бы в определении того, в какой момент цель становится своего рода идефиксом. Москва для Наполеона, Верден и Сталинград для немцев, Галлиполи для англичан в какой-то момент стали магнитами, притягивавшими все возраставшие ресурсы еще долго после того, как первоначальная причина кампании давно исчезла. То же самое было в более мелком масштабе и с Чепоном. 24 февраля я задал три вопроса офицеру, проводившему брифинг для меня: 1) Зачем мы направляемся к Чепону, где нас поджидает противник, когда дороги могут быть перерезаны с таким же успехом дальше южнее? 2) Почему мы не обходим Чепон к западу и не перерезаем дорогу № 23 (идет параллельно тайской границе) при помощи десанта на вертолете? 3) Если мы полны решимости взять Чепон, почему не задействовано больше резервов? Ответы просто повторяли план изначальной операции; они говорили мне, что делают, но не говорили, зачем.

К концу февраля Северный Вьетнам переместил более 40 тысяч войск к району сражения, что было намного больше того, что, как нам говорили, возможно[51]. Войска Сайгона в силу территориального базирования дивизий оставались статичными. На заседании ВГСД 23 февраля я указал на эти риски и попросил генерала ВВС Джона У. Фогта, представлявшего ОКНШ, дать обоснование продолжающейся лобовой атаки на Чепон. Он ответил: «Логическое обоснование отсутствует в докладе». Стало страшно трудно объяснять нашу политику, когда факты были очень тяжелы для понимания, и я начал подозревать, что даже в Пентагоне не имеют представления о том, что же происходит на самом деле.

1 марта я по закрытым каналам направил телеграмму Банкеру с выражением озабоченности:

«С тех пор как началась операция, президент получил доклады, касающиеся широкого круга корректировок к плану, вызванных массой реально возникших трудностей, с которыми столкнулась Армия Республики Вьетнам, и обнаружил, что ситуация на месте и соответствующие оперативные сводки не соответствуют делавшимся ранее прогнозам. Говоря конкретно, мы оказались в сложной ситуации по следующим положениям:

1) Президента изначально информировали в том духе, что войска АРВ захватят Чепон через 4–5 дней после часа «Ч», то есть начала наступления.

2) 15 февраля ему было сказано, что погода, проблемы снабжения, условия на дороге № 9 и сопротивление противника привели к отсрочке достижения цели на срок от 8 до 10 дней.

3) После этого президента проинформировали о том, что Чепон менее важен, потому что все маршруты, проходящие через Чепон, были перерезаны юго-восточнее от Чепона.

4) После этого президента проинформировали о том, что будет принят скорректированный план маневра, в соответствии с которым два полка будут поставлены на атаку по северо-западной оси вдоль дороги 914 и высоты к северу с целью захвата Чепона.

После получения информации по таким различающимся друг от друга концептуальным подходам события на месте боевых действий не подтвердили нашей способности достичь поставленных целей. Это вполне естественно привело к возникновению вопросов здесь относительно общих перспектив на будущее данной операции. Дополнительный фактор, вызывающий мою сильную озабоченность, представляет собой ограниченные силы АРВ, которые задействованы в этой операции в тот момент, когда противник со всей очевидностью задействовал свои резервы на полную мощь…

Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы держать оборону. Но мы должны знать, с чем нам предстоит столкнуться. Нет возможности сдержать возникновения паники, если события постоянно опережают нас».

Но наше сайгонское командование видело множество наставительно-увещевательных телеграмм от обеспокоенных гражданских лиц за шесть лет войны. Велико было искушение проигнорировать возбужденных вашингтонских политиков и продолжать в том же духе. Было пережито так много всяких кризисов таким способом, чтобы менять ход операции. Банкер 3 марта отправил в ответ успокоительную телеграмму, в которой описал твердую уверенность Нгуен Ван Кхиеу и Као Ван Вьена в успехе (что не было проблемой): «При проведении операций такого рода нельзя быть завязанным на заранее составленное мнение о том, что можно было бы представить себе идеальным исполнением. Следует сохранять достаточную гибкость, чтобы адаптироваться к меняющимся условиям, на которые оказывает влияние погода, местность или изменения в тактике противника». Это не вызывало возражений, но не давало ответ на нашу главную озабоченность, которая не касалась порядка действия: до какой степени, если вообще до какой-то, мы нарушаем наращивание сил противника каким бы то ни было планом? Вывод представлялся в том, чтобы оставить наши страхи в прошлом: «Генерал Абрамс и я, мы оба уверены в том, что, если мы будем твердо следовать нашим курсом, камбоджийская и лаосская операции окажут воздействие на активность противника в Южном Вьетнаме и выводы наших войск, которые мы изначально запланировали».

И на несколько дней дела, казалось, улучшились. В крупных сражениях между южновьетнамскими и северовьетнамскими подразделениями северные вьетнамцы вынуждены были отступить (по крайней мере, если можно было верить нашим докладам). Новое наступление было начато в направлении Чепона 3 марта, и к 6 марта южные вьетнамцы были довольно близко от той цели, чтобы иметь основание утверждать о его захвате. Но вскоре возникло большое подозрение в том, что они хотели Чепон только для того, чтобы они могли совсем уйти из Лаоса без потери лица. Уже 8 марта Абрамс информировал нас, что южновьетнамские военачальники, захватив район Чепона, посчитали свою миссию завершенной, и жаждали уйти обратно.

Это противоречило любой концепции операции, как ее понимал я; не было смысла идти на такие большие риски, захватывая оставленный лаосский город на три дня. Весь смысл этого плана состоял в том, чтобы нарушить северовьетнамскую систему тропы на большую часть сухого сезона и уничтожить как можно больше обнаруженных схронов. Когда я 9 марта обратил внимание Банкера на все это, он и Абрамс нанесли еще один из своих визитов Нгуен Ван Тхиеу, с которого они объявились с загадочным разъяснением: Тхиеу не выводил войска из Лаоса, а осуществлял ротацию своих подразделений. Он выводит часть своего стратегического резерва, но заменяет выведенных свежими подразделениями. После нескольких недель разборки со схронами в районе Чепона эти новые подразделения затем будут отведены на юго-восток вдоль дороги 914 через коммунистический базовый район 611, разрушая коммунистическую систему снабжения по этому маршруту.

Два фактора вызвали у меня сомнения. Нгуен Ван Тхиеу не соблаговолил сообщить, о каких свежих подразделениях он говорит, а мы не могли себе представить, что это за подразделения, мы точно не знали ни одного. В течение более десяти дней мы настаивали на том, чтобы он задействовал еще одну дивизию из первого военного округа – третью дивизию. Тхиеу отказался, рассудив – правильно, как подтвердили события следующего года, – что третья дивизия не будет достойным противником закаленных в боях северных вьетнамцев. Откуда в таком случае шли замены? Бедный полковник из ОКНШ, который каждое утро проводил для меня брифинги, оказался жертвой моего сарказма, когда пересказал официальную версию на фоне совершенно очевидных доказательств, что южные вьетнамцы фактически отступали из Лаоса. Не было даже предпринято попытки сделать вид, что уход осуществляется через базовый район 611. Мы этого не знали, но южные вьетнамцы достигли установленной Нгуен Ван Тхиеу квоты потерь: операция была завершена, хотя они нам этого не сказали.

Теперь я уже настаивал на командировании Хэйга с тем, чтобы он на месте ознакомился лично с ситуацией. К тому времени Лэйрд понял, что что-то идет не так; он был готов расширить круг несущих ответственность и потому с готовностью дал согласие. Тем временем 18 марта я отправил депешу Банкеру по закрытым каналам:

«Надеюсь, что Тхиеу понимает, что доверие со стороны президента это тот актив, который не стоит просто так разбазаривать, и что это может быть его последним шансом получения масштабной поддержки со стороны США».

К 19 марта прибытие Хэйга во Вьетнам положило конец всем иллюзиям. Он докладывал, что спустя три недели беспрерывных сражений командиры двух южновьетнамских дивизий больше не желают продолжать операцию: «Мое посещение I корпуса убедило меня в том, что вопрос сейчас не в возможности получения подкрепления и продолжения пребывания в Лаосе, а в острой необходимости втемяшить АРВ необходимость выхода только при полной концентрации огневой мощи США, в упорядоченном и тактически целесообразном виде».

Через несколько дней отступление из Лаоса было в самом разгаре. В целом южные вьетнамцы выпутались из ситуации и оторвались от противника вполне терпимо, за исключением отвратительных и нетипичных телевизионных картинок нескольких паникующих солдат, цеплявшихся за посадочные устройства вертолетов. Белому дому было бы трудно даже при самых благоприятных обстоятельствах дать сбалансированную оценку. Те снимки разрушили любую подобную возможность, а Вашингтон так плохо информировали, и операция так сильно отходила от изначального плана, что альтернативный набор фактов был не доступен вовремя.

Атака на плантацию в Чупе в Камбодже была аналогичным образом не доведена до конца. В ходе нее добивались хороших результатов, пока ею командовал генерал До Као Чи, один из немногих проникнутых наступательным духом командиров в южновьетнамской армии. Но после гибели До Као Чи в разбившемся вертолете 23 февраля она завязла в болоте южновьетнамской осторожности, что привело как раз к тому, чего она собиралась избежать. Постепенно операция просто сошла на нет, хотя и не без значительной неудачи недалеко от камбоджийского города Снуола.

Наступление периода сухого сезона 1971 года было переломным. Оно ознаменовало последнюю наступательную операцию, в которой участвовали американские войска, хотя и во вспомогательной роли, в Индокитае. Оно со всей очевидностью не осуществило все наши надежды, но и не потерпело полного поражения. Как всегда во Вьетнаме, истина лежит где-то посредине между утверждениями администрации и руганью критиков. Удар по Чепону не привел к нарушению северовьетнамского наращивания системы материально-технического снабжения в такой степени, чтобы помешать наступлению Ханоя в 1972 году. Он, однако, замедлил подготовку в достаточной степени, чтобы отсрочить начало наступления 1972 года на несколько месяцев, вплоть до конца сухого сезона, и ограничил максимальное воздействие районами, ближе всего расположенными к Северному Вьетнаму. Главный бросок противника в 1972 году пришелся на демилитаризованную зону, где линии снабжения Ханоя были самыми короткими и менее всего подверженными воздействию операций в Камбодже и Лаосе. Чем дальше на юг пытались атаковать северные вьетнамцы, тем слабее было их воздействие, поскольку их убежища и система снабжения были нарушены благодаря нашим операциями за предыдущие два года. На самом деле комбинация южновьетнамских сухопутных сил и американской воздушной мощи дали нам возможность всего лишь ослабить северовьетнамское наступление 1972 года. Без потерь, понесенных в результате вторжения в Лаос и Камбоджу, это было бы невозможно. Кампании 1970 и 1971 годов, на мой взгляд, спасли нас в 1972 году.

В то же самое время лаосское вторжение во многом не оправдало возлагавшихся на него надежд. И для этого было несколько причин. Те, кто у нас планировал операцию, оказались менее дотошными в оценке вьетнамских операций, чем при изучении наших собственных. Если бы войска были американскими, они никогда не предприняли бы такого серьезного вызова способности Северного Вьетнама продолжать вести войну на юге с таким малым пределом вероятности совершить ошибку. Наше командование в Сайгоне было превращено из-за давления со стороны Вашингтона в штаб-квартиру передислокации. Неожиданно его попросили проконтролировать сложные наступательные операции на двух далеко удаленных друг от друга театрах военных действий, при этом придерживаясь графика вывода войск, в который оно не верило. Законодательством ему было запрещено иметь свой персонал на земле вместе с продвигающимися войсками даже для осуществления контроля над нашими воздушными операциями; и оно было сковано ограничениями по количеству воздушных вылетов, автоматически введенных из-за бюджетных ограничений. Наше командование в Сайгоне действовало чисто механически; оно не изменило установившиеся шаблоны, чтобы обеспечить успех потенциально решающей операции. А Вашингтон действовал сугубо рефлекторно. Он больше был занят отбиванием нападок со стороны своих критиков у себя дома, чем нападений со стороны противника на поле боя.

Что же касается южных вьетнамцев, Лаос высветил многие их хронические недостатки. Их планирование оказалось по большей части абстрактным. Оно формалистически имитировало то, что преподавали в наших командно-штабных школах без адаптации к местным условиям. Оглядываясь назад, я даже начинаю сомневаться, понимали ли вообще южные вьетнамцы на самом деле, что мы пытались осуществить. Нашей целью явно не был Чепон или какой-нибудь иной географический трофей. Цель заключалась в том, чтобы замедлить прохождение северовьетнамских ресурсов и материально-технического снабжения на протяжении сухого сезона, чтобы вырвать зубы у наступления 1972 года, когда останется только ограниченный контингент после вывода основных войск. Нгуен Ван Тхиеу, как представляется, на самом деле хотел – и это проявилось позже – всего лишь быструю захватывающую и не очень долгосрочную стратегию. Более всего южные вьетнамцы страдали от недостатков, присущих их военной организации. У них было мало резервов; они не желали допускать большие потери, кроме оборонительных операций. Каждый командир, зная о том, что его политическое влияние зависит в какой-то мере от мощи и морального состояния подразделений, которыми он командовал, был готов накапливать свои успехи и с неохотой терпеть потери из-за того, что казалось отдаленной целью. Южные вьетнамцы воевали лучше, чем раньше; но нельзя отрицать того факта, что результат был неубедительным. Наступление в сухой сезон 1971 года не смогло исключить нападения Ханоя в 1972 году, как мы надеялись, хотя, почти несомненно, уменьшило его воздействие. Теперь стало реальным, что мы столкнемся с еще одним военным вызовом в следующем году.

Марши на Вашингтон

В этот момент тот беспокойно спящий зверь общественных протестов – наш кошмар, наша проблема и, в некотором смысле, стимул наших действий – пробудился снова. Когда цели разделяются всеми, внутренние дебаты могут касаться тактики. Но даже когда цели отличаются, временами возникает возможность некоторого синтеза между противостоящими точками зрения в стремлении к более крупной цели. Но когда нет согласия по основным предпосылкам, когда возникает вызов не только в отношении общего восприятия, но и собственно мотивов, тогда разногласия принимают характер гражданской войны.

В связи с Лаосом «кризис доверия» стал не столько провалом администрации, сколько орудием оппозиции. Противники намеренно шпыняли администрацию до тех пор, пока затюканные чиновники не стали делать какие-то предсказания, которые оказались ошибочными (знаменитое относительно «света в конце тоннеля» было ошибкой восприятия и суждения, но не ложью), или не попытались приукрасить факты недосказанностями. Это все тогда безжалостно эксплуатировалось, чтобы подорвать доверие ко всем правительственным целям. Бесконечными были крики о полном разоблачении, но оно было невыполнимо – частично, как в лаосской операции, по той причине, что у Вашингтона были трудности с выяснением фактов; частично по той причине, что некоторые детали военных или дипломатических планов могут быть раскрыты только рискуя их успехом. И, разумеется, многие критики хотели получить не факты, а оружие. Они часто требовали публичного открытия информации о том, что они уже узнали на закрытых брифингах.

Давно прошли те дни, когда антивоенная платформа выступала за взаимный вывод войск. За два года до этого от нас требовали продемонстрировать нашу добрую волю неким символическим односторонним выводом. Несколько сот тысяч американских войск было выведено с тех пор; прекращение американского участия в наземных боевых действиях было неизбежно. Но критики теперь хотели, чтобы мы установили безоговорочную дату окончательного ухода, а вскоре они будут требовать, чтобы мы сбросили Нгуен Ван Тхиеу, – другими словами, приняли условия Ханоя.

26 февраля «Вашингтон пост», – которая была в числе наиболее ярых критиков войны, – стала возражать даже против заявления Никсона о том, что «до тех пор, пока Северный Вьетнам продолжает удерживать хоть одного американского пленного, мы будем сохранять войска в Южном Вьетнаме». Это не было расценено как удар слева при объявлении, что не должно быть американских солдат, оставшихся после вывода войск (положение, по которому уже была сделана уступка на секретных переговорах несколько месяцев назад). Скорее, это рассматривалось как признак безусловного обязательства: «Это также выглядит признанием того, что Администрация Никсона не имеет одностороннего и не подлежащего пересмотру плана, который обещает покончить с участием нашей страны в этой войне…» Но единственным способом покончить с войной в одностороннем и не подлежащем пересмотру порядке являлось безоговорочное принятие условий противника. Односторонний вывод войск, как дал понять Ханой, не решит дела, наши пленные останутся в руках Ханоя. 3 марта обычно лояльная «Уолл-стрит джорнэл» присоединилась к этому хору. Объясняя, что у администрации имеется две цели в войне, – вывести американские войска и обеспечить сохранение некоммунистического правительства в Сайгоне, – газета предупредила, что последняя цель, хотя и желательная, не должна затруднить понимание настоятельной необходимости вывода войск. А «Милуоки джорнэл» 4 марта представила эту мысль в еще более идиотском виде: «Южные вьетнамцы будут опираться на нас до тех пор, пока мы будем там оставаться. У них одна из самых больших армий мира. Если они не могут существовать самостоятельно, то уже поздно что-то менять. Соединенные Штаты не могут больше терпеть внутренние разочарования и срывы, которые являются причиной кровавой, трагической и аморальной войны».

Такого рода подходы не заставили долго ждать соответствующей реакции в конгрессе. В промежуток между началом и завершением лаосской операции было представлено не менее пяти резолюций конгресса, нацеленных на ограничение секретности для президента в проведении военных операций, запрет расходов на ведение боевых действий в Камбодже и Лаосе (которые, согласно всем нашим исследованиям, были жизненно важны для войны во Вьетнаме) или на определение даты безоговорочного вывода войск. 22 февраля комитет демократической политики сената единогласно потребовал вывода всех американских вооруженных сил, включая воздушные и вспомогательные войска, из Индокитая к 31 декабря 1972 года. 25 февраля сенатор Уолтер Мондейл, вместе с сенатором Уильямом Саксби и 16 соавторами, представили законопроект, направленный на запрещение американским войскам поддерживать вторжение в Северный Вьетнам без «предварительного и прямо выраженного» разрешения со стороны конгресса. Значение поправки заключалось не в том, что она сдерживала планы любой администрации, а в том, что стремилась закрепить законодательным путем неприкосновенность государства, армии которого маршировали в тот самый момент по каждой соседней стране и тем самым устраняли любую необходимость для него держать силы обороны у себя дома.

После вывода войск из Лаоса давление как со стороны СМИ, так и со стороны конгресса стало нарастать. В период с 1 апреля по 1 июля состоялось 17 голосований в палате представителей или в сенате в попытке ограничить полномочия президента в проведении войны или установить дату одностороннего вывода (что в итоге составило 22 за весь год). 22 июня сенат принял с результатом 57 против 42 резолюцию, отражающую смысл поправки сенатора Мэнсфилда, в которой заявлялось, что «политика США состоит в том, чтобы завершить к самому ближайшему практическому сроку все военные операции в Индокитае и обеспечить быстрый и скорейший вывод всех войск США в течение не более девяти месяцев со вступления в силу закона при условии освобождения американских военнопленных». Хотя резолюции сената, отражающие смысл вопроса, не являются юридически обязательными для исполнения, резолюция Мэнсфилда хорошо иллюстрирует трагедию Вьетнама: оппозиция не желала брать на себя всю полноту ответственности за свои взгляды, но была готова разбиться в лепешку, но не дать администрации возможность проводить согласованную стратегию.

Всеобщая усталость отражалась во все более откровенных утверждениях о том, что никакая убедительная цель во Вьетнаме не может перевесить неприятие войны внутри страны. Вьетнамизация, которую требовали два года тому назад как средство прекращения нашего участия, теперь подвергается нападкам как средство продолжения войны. 16 апреля журнал «Лайф» раскритиковал наш отказ установить дату вывода: «Затянувшийся и не ограниченный конечными сроками вывод войск очень напоминает затянувшуюся и не ограниченную конечными сроками войну. …Страна, которая считает войну невыносимой, посчитает такую перспективу неприемлемой». «Нью-Йорк таймс» объявила 25 апреля: «Г-н Никсон сможет гарантированно получить поддержку широкой общественности, если откажется от ужасных иллюзий вьетнамизации и объявит однозначно о своем намерении вывести все американские войска из Вьетнама к установленному сроку, определенному как можно скорее, при условии согласия другой стороны освободить всех пленных из Соединенных Штатов и обеспечить безопасный выход американских войск». В более умеренных формулировках односторонний вывод был увязан с предписанием президенту Нгуен Ван Тхиеу расширить базу своего правительства, «пойти на компромисс» с коммунистами – как будто это он был главным препятствием в деле урегулирования и как будто какие-то такого рода переговорные возможности существовали на самом деле. «Выбор Сайгона, – разглагольствовала в своей редакционной статье «Нью-Йорк таймс» 6 апреля, – находится между продолжением войны в течение неопределенного времени и переговорами по компромиссному урегулированию. Шаги, направленные на расширение базы сайгонского правительства и предоставление возможности коммунистам принять участие в выборах этого года, если они согласятся на прекращение огня, стали бы полезными ходами в направлении политического урегулирования».

Бывшие официальные лица из администрации Джонсона, не имевшие никакого плана даже по ограниченному выводу, когда они находились у власти, продолжали верить в то, что обещание полного и одностороннего вывода войск стало бы гарантом скорейшего наступления мира. Кларк Клиффорд и Аверелл Гарриман никогда не упускали возможность продвинуть эту точку зрения. Другие бывшие официальные лица возглавляли делегации по лоббированию в конгрессе в пользу фиксированной окончательной даты. Расхваливание прошлогодней инициативы по прекращению огня полностью исчезло среди неустанного бичевания администрации за отказ сделать очередное предложение, которое, судя по всем данным, не привлекало Ханой никоим образом. Как по открытым, так и по закрытым каналам Ханой никогда не отходил от своего требования, чтобы война не заканчивалась до тех пор, пока мы не свергнем сайгонское правительство. Никто никогда так и не объяснил, какой смысл в продолжении войны, если была установлена фиксированная окончательная дата, и как мы могли бы оправдать дополнительные потери, когда уже объявили об окончании этого предприятия. В апреле и мае 1971 года было шесть недель демонстраций в Вашингтоне: митинги вьетнамских ветеранов против войны (включая факельные шествия, «уличные театры», слушания в конгрессе и символическое выбрасывание медалей), разбрасывание антивоенных листовок в правительственных зданиях и масштабная первомайская кампания в виде гражданского неповиновения, разрушения и вандализма, предназначенных для того, чтобы «заставить правительство остановиться»[52].

Усталость охватила не только критиков. Никсон настаивал на своем курсе, а я – на своей защите этого курса, и не потому, что мы хотели продолжать войну, а потому, что не могли согласиться с тем, что нам необходимо свергнуть дружественное правительство (пришедшее к власти в результате переворота, организованного нашими предшественниками) и свести на нет жертвы миллионов, которые рассчитывали на нас, как плату за уход. И мы не знали, как объяснить американским матерям, почему их сыновья должны подвергаться риску, когда конечный срок одностороннего вывода войск уже был установлен. Никсон считал трудным внятно изложить этот вопрос в благородной форме. Но он прилагал мужественные усилия во время своих пресс-конференций и в своих выступлениях: «Вопрос очень прост и состоит в следующем: оставим ли мы Вьетнам в таком виде, что – нашими собственными действиями – он сознательно превратится в страну под коммунистическим гнетом? Или нам следует оставить его так, чтобы это давало южным вьетнамцам разумный шанс на выживание как свободному народу?»[53]

Тот факт, что многим критикам надоел этот вопрос, – или они смеялись над ним как над «бессрочным» обязательством, – не делал его менее обоснованным и главным. Та Америка, которая была оплотом свободных народов во всем мире, не могла, потому что она устала, просто уйти от маленького союзника, от обязательств десятилетия, от 45 тысяч потерь и от переживаний их семей, чьи жертвы будут в ретроспективе расцениваться как не имеющие никакого значения. И конечный результат вполне мог бы оказаться возросшим риском войны. Я сказал на брифинге для прессы в феврале следующее:

«В сентябре ситуация на Ближнем Востоке висела на волоске. Если бы кто-либо из главных противников повел себя с большей резкостью, то там случился бы взрыв. …Мы избежали ближневосточной войны, также проявив твердость и сдержанность. Но ни наша твердость, ни наша сдержанность ничего не значили бы в сентябре, если бы мы не установили некоторую степень доверия своими действиями [в Юго-Восточной Азии] ранее».

Мы не смогли убедить нашу оппозицию дома в том, что именно так все и было. Ничто из того, что делал Ханой, не воспринималось как циничное или враждебное. Когда администрация выдвигала какое-то предложение, то, казалось, имеется почти что какая-то личная заинтересованность в его принижении, или предположение о том, что оно вероломное или не имеющее никакого значения. Каждый замысел северных вьетнамцев, независимо от его прозрачности, расценивался как открытие, которое нацеленная на войну администрация тупо игнорирует. Никсон, конечно, не помогал делу, бросая завышенные утверждения и высказывая мелочные комментарии. Но невозможно понять трагедию Вьетнама без готовности признать тот факт, что некоторые из самых лучших людей в нашей стране считали, что они могли служить лучше всего делу мира, дискредитируя свое собственное правительство. Я подвел итог этому, нашей самой глубокой проблеме, на ознакомительном брифинге 8 апреля:

«Я помню, три года назад считалось высшим просветлением думать, что переговоры являются хорошим способом прекращения войны.

Сегодня многие считают высшей глупостью думать, что переговоры по-прежнему могут быть средством прекращения войны.

Было время, когда говорилось, что мы должны заменить американцев вьетнамцами. А теперь этот тезис подвергается нападкам…

Мы считаем, что должны дать южным вьетнамцам разумный шанс встать на ноги, иначе то, что произойдет с американским государством, если американский президент – после семи лет войны и 40 тысяч погибших – сознательно передаст эту страну в руки коммунистов, станет тем, из-за чего мы будем страдать многие годы, даже если сразу после такого урегулирования временно ощутим облегчение».

Я не отказался от надежды, что смогу сблизить в какой-то степени глубокие расхождения между администрацией и ее критиками. В период между 1 апреля 1970 года и 1 апреля 1971 года я, не афишируя этот факт, 19 раз встречался с группами студентов и молодых демонстрантов, 29 раз встречался с критиками войны из научных кругов, а с сенаторами и другими знаменитыми критиками 30 раз – в общей сложности 78 раз, или более одной встречи в неделю. Многие из них были моими бывшими учеными коллегами; некоторые стали новыми друзьями.

В течение камбоджийской операции 1970 года я познакомился с молодым пацифистом, который дал обещание голодать до тех пор, пока операция не будет отменена или он смог бы изложить свое дело президенту. Брайан Макдоннелл и один из его друзей сидели в парке Лафайет напротив Белого дома через Пенсильвания-авеню целый час ежедневно, чтобы подчеркнуть свою готовность пойти на жертвы для того, чтобы покончить с войной. В начале июня 1970 года по предложению общего друга я зашел к Макдоннеллу, без разрешения Белого дома, в его простое жилище в Джорджтауне, где он располагался. Я был тронут его искренностью, хотя и не был согласен с его выводами. Я сказал ему, что он приносит себя в жертву во имя цели, которая уже была достигнута. Решение покинуть Камбоджу было уже принято; я заверил его, что мы его выполним. И, кроме того, он вряд ли может рассчитывать на встречу с президентом путем морального шантажа; если он покончит со своей голодовкой, я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы организовать встречу с президентом. Он прекратил свою голодовку. Мы придерживались срока окончательного ухода, но я так и не смог убедить Никсона принять его.

Я часто встречался с Брайаном после этого, обычно в моем кабинете, всегда без огласки. Он часто приводил с собой свою необыкновенную жену Алису, молодую чернокожую женщину, занимавшуюся общественной работой в гетто в Филадельфии. Несколько месяцев спустя она была зверски убита в гетто. Какая жестокая судьба, причинившая такой ужас двум добрым людям, которые страстно ненавидели насилие! Я ходил на ее похороны.

В начале 1971 года Брайану пришла в голову одна из его дико романтических идей, подтверждавшая его ирландское происхождение. Он предложил, чтобы я встретился с группой его друзей, которые, по его словам, были бы рады обсудить со мной войну и проблемы нашего общества. Я пригласил их в Белый дом. Этими тремя друзьями были одна монахиня и два католика-мирянина, которые без предъявления обвинения проходили по делу о якобы заговоре с целью похитить меня. Когда пресса позже узнала о встрече через одного из друзей Макдоннелла, мне сделали выговор секретная служба и генеральный прокурор, потребовавшие дать объяснение.

Я встретился с Брайаном и его друзьями в субботу утром в марте 1971 года в ситуационной комнате Белого дома, и мы бились над устройством хотя бы временного моста для преодоления взаимного непонимания, расколовшего наше общество. Они спокойно выразили свое глубокое и страстное неприятие войны; но у них не было ни малейшего представления, как ее прекратить. Для меня проблема, с другой стороны, состояла в том, чтобы превратить зарождающиеся идеи – как бы глубоко они ни были запрятаны – в конкретную политику. Шел извечно неубедительный диалог между государственными деятелями и пророками, между теми, кто действует во времени и посредством поэтапного продвижения, и теми, кто озабочен истиной и вечным.

Мне было довольно легко начать уважать этих идейных и последовательных пацифистов, ненавидящих всякое убийство, чем тех, чья мораль была избирательной, кто осуждал американские военные действия, но не северных вьетнамцев или индийцев, или советских. Макдоннелл утверждал, что, продолжая войну во Вьетнаме, мы разрушались морально; мы уничтожали возможность какого-либо излечения внутри нашего общества. Мы работали на идею о том, что человеческая жизнь была дешевой и ничего не значила, что все решает только власть. Я считал, что истинным было как раз противоположное. Мы не могли установить нашу моральную позицию, жертвуя друзьями, тем самым расшатывая веру тех, кто от нас зависел. По моему мнению, наше общество страдало от одной болезни, которая вышла за рамки Вьетнама. Чувство самобичевания было широко распространено, и личное горе стало носить почти литургический характер. В конце встречи я попытался отразить незавершенность, разочарование и мучительный характер диалога: «Кто-то, и я не знаю, кто именно, должен построить мост между теми, кто озабочен, и теми, кто делает. Я признаю, что четыре пятых моста должно быть построено правительством, теми, кто у власти, и теми, кто может делать. Но оставшаяся пятая часть должна идти от вас, и я не знаю даже, как сказать вам, чтобы вы тоже попытались делать это».

С глубоким чувством надвигающейся опасности, но также и с молитвенным чувством долгосрочного национального интереса правительство Соединенных Штатов пришло к выводу о том, что безопасность свободных народов во всем мире окажется под угрозой от сугубо самовлюбленного акта отречения. Мы просто не могли послать десятки миллионов в Юго-Восточной Азии под коммунистическое правление, которое, как мы знали, будет репрессивным и жестоким. Мы пойдем на урегулирование на минимальных условиях. Но мы не обесчестим свою страну, присоединившись к нашему врагу против наших друзей. И если мы не примем условия Ханоя, существуют только две возможности: либо мы договоримся о компромиссе, совместимом с нашими ценностями, либо произойдет очередное военное испытание в 1972 году.

Возобновление переговоров

Не было иной цели, к которой я бы так страстно стремился, как к восстановлению единства и сплочения в моей приемной стране, прекратив ее агонию во Вьетнаме путем переговоров. Никсон молча соглашался, хотя и довольно неохотно; как я уже объяснял, он всегда был настроен более скептически, чем я, считал, что любые переговоры завершатся успехом только тогда, когда будет военное столкновение. Он оказался прав. После Лаоса мы, во-первых, оценили военные перспективы в 1972 году и, во-вторых, рассмотрели, как мы могли бы разнообразить условия переговоров для того, чтобы поощрить гибкость со стороны Ханоя.

Военные выводы сотрудников моего аппарата системного анализа под руководством Уэйна Смита оказались удивительно прозорливыми. Они посчитали, что лаосское вторжение дало нам в запас один год. Они предсказали, что в результате камбоджийской и лаосской операций северные вьетнамцы сохранят потенциал для крупного наступления только в северной части Южного Вьетнама после пересечения демилитаризованной зоны в первом военном округе и в меньшей степени в Центральном нагорье второго военного округа. В результате камбоджийского вторжения наступательные операции Ханоя в третьем военном округе были бы лишены партизанской поддержки; атаки обычных войск не могли проводиться там в течение длительного периода. Не было вообще никакой угрозы четвертому военному округу из-за наступления основных сил. В результате того, что лаосская операция разрушила систему материально-технического снабжения Ханоя, вряд ли было возможно какое-либо наступление до второй половины сухого сезона, вероятно, не ранее начала марта 1972 года. (Оценки не совпали всего на три недели; наступление фактически началось в конце марта.) Вопрос был в том, сделал ли Ханой аналогичные прогнозы и, если так, станет ли он делать ставку на исход наступления 1972 года или попытается пойти на серьезные переговоры в 1971 году.

Держа эти вопросы в уме, я отправился обратно в Париж на очередной раунд секретных переговоров. Во время проведения лаосских операций переговоры неизбежно притормозились. В середине апреля 1971 года Суан Тхюи на пленарном заседании потребовал от Соединенных Штатов определить дату вывода войск; в ответ Ханой дал бы гарантии безопасности нашего отступления и «обсудил» бы вопрос о военнопленных. Мы не стали обсуждать эти планы на пленарных заседаниях, потому что о них слышали год назад и потому что сепаратное прекращение огня между США и Ханоем было немыслимо. Ханойская концепция окончательного срока не претерпела изменений; как только фиксированная дата будет принята, часы начнут отсчет с того времени, независимо от того, что еще может произойти. Мы также знали, что, если у Ханоя есть что-то новенькое и значительное, то он припасет это для моей следующей секретной встречи. 24 апреля генерал Уолтерс связался с северными вьетнамцами в Париже, предложив 16 мая как дату для возобновления дискуссий «на основе новых подходов». С характерной для него душевной щедростью Ханой ждал с ответом до 14 мая. Не трудно было представить, что сказали бы наши критики, если бы роли поменялись и мы заставили бы Ханой ждать три недели, чтобы дать ответ. Ханой принял предложение, но вместо 16 предложил 30 мая. Мы вышли со встречным предложением 31 мая, частично из нежелания принять дату Ханоя, но также по техническим причинам и из соображений безопасности. (Это был последний день длинной недели; мое отсутствие в силу этого будет не замечено.)

Перед встречей я вручил Никсону новую мирную программу из семи пунктов, которую предложил для предстоящих переговоров. Хотя Никсон в основном оставался скептически настроенным и опасался того, что Ханой будет водить нас за нос, он дал добро выложить на стол переговоров как «окончательное предложение». Фактически же это был самый всеобъемлющий план, который мы когда-либо предлагали, он был выработан мной, Лордом и Смайсером, представлявшим мой аппарат, прошел через Банкера и был одобрен Нгуен Ван Тхиеу. В нем была сделана попытка скоррелировать наши переговорные предложения с нашими действиями.

План из семи пунктов признавал, что, поскольку мы выводим большую часть своих войск в одностороннем порядке, то не можем использовать их в торге относительно полного ухода Ханоя. Мы постараемся использовать оставшиеся войска как переговорный противовес, признавая тот факт, что растущее давление со стороны конгресса в плане установления конечной даты, – что отражается во все возрастающем количестве голосов, подаваемых за поправку типа поправки Макговерна-Хэтфилда, – рано или поздно сделает несущественной даже эту потенциальную уступку. Мы предложили в качестве нашего первого пункта установить дату полного вывода. Мы отказались от требования о взаимном выводе, при условии, что Ханой согласится прекратить все дополнительные инфильтрации в страны Индокитая. Этим предложением мы делали попытку снять нас с накатанной дорожки требования взаимного вывода, пока фактически выполняли вывод наших войск в одностороннем порядке; мы торговались за наши остающиеся войска взамен на прекращение проникновения. Теоретически северовьетнамские войска выдохлись бы, если бы не получали подкрепления. Разумеется, они могли бы нарушать запрет в отношении подкрепления (наш пункт 4); но в таком случае они бы также проигнорировали положение о выводе в целом, как фактически сделали в Лаосе десяток лет назад и собирались это проделать в Лаосе и Камбодже несколько лет спустя. Каким бы ни было соглашение, оно зависело бы от нашей готовности ввести его в действие. Мы предложили в качестве нашего третьего пункта ввести в силу прекращение огня с сохранением пребывания войск на тот момент в занятых ими местах по всему Индокитаю в то время, когда начались выводы войск США, основанные на окончательно согласованном графике под международным контролем (пункт 5). Наш шестой пункт призывал дать гарантии независимости, нейтралитета и территориальной целостности Лаоса и Камбоджи, при возобновлении обеими сторонами своего обязательства уважать Женевские соглашения 1954 и 1962 годов. Мы повторили наше предложение о немедленном освобождении обеими сторонами всех военнопленных и невинных гражданских лиц по гуманитарным соображениям и в качестве составной части графика вывода войск США (пункт 7). Политическое будущее Южного Вьетнама должно оставаться делом урегулирования самих южных вьетнамцев (пункт 2). Наш односторонний вывод, разумеется, возможен был только при условии достижения соглашения по всем остальным пунктам. Отсчет по окончательному сроку начнется только после достижения соглашения. Текст предложения дан в прилагаемых в конце примечаниях[1].

Это предложение обозначило поворотный момент в нашей дипломатии во Вьетнаме. И действительно, по своей сути оно было принято Ханоем спустя год и четыре месяца. Оно отделило военные вопросы для отдельного решения: вывод войск США, прекращение огня, возвращение военнопленных. Это был тот подход, который я рекомендовал в своей статье в журнале «Форин афферс», написанной в 1968 году, до моего назначения советником по национальной безопасности. Принятие этого предложения Нгуен Ван Тхиеу в 1971 году, когда он оказался в трудном положении, ввело нас в заблуждение, и мы поверили в то, что он станет приветствовать его и в 1972 году, когда он полагал, что выигрывает.

Встреча 11 мая произошла в пропыленной гостиной на улице Дарте. И вновь американская и вьетнамская делегации смотрели друг на друга, и их разделяла узкая полоска ковра и целая пропасть недопонимания. Встреча должна была превратиться в первые реальные переговоры с северными вьетнамцами. Этот раунд длился три месяца и закончился провалом, потому что в итоге Ханой продолжал настаивать на том, чтобы мы ликвидировали нашего союзника и установили контролируемое коммунистами правительство до того, как дать согласие на прекращение огня и возвращение наших военнопленных.

Суан Тхюи был слишком тонким переговорщиком, чтобы не признать сразу же тот факт, что мы совершили главное изменение в военных вопросах, хотя он сделал вид, что ему трудно это понять. Он по-прежнему утверждал, что «верное и логичное» решение состояло в том, чтобы мы установили окончательный срок для одностороннего вывода вне зависимости от каких бы то ни было других аспектов переговоров. Он отказывался сойти с позиции, заключавшейся в том, что Ханой будет только «обсуждать», а не давать гарантии по освобождению наших военнопленных, даже если бы мы и установили дату вывода. Совершенно очевидно, что пленные должны были бы быть использованы как рычаг, предназначенный для того, чтобы заставить нас свергнуть сайгонское правительство. Не мог он и отказать себе в нотациях в мой адрес по поводу опасной внутренней обстановки, что привело к острому обмену мнениями:

Киссинджер: Мы позаботимся о нашем общественном мнении, а вы заботьтесь о своем.

Суан Тхюи: Коль скоро ваше общественное мнение говорит о сложившейся ситуации, то поэтому мы должны демонстрировать и свое отношение.

Киссинджер: Я не стану слушать это на этих встречах.

Суан Тхюи отстаивал политические условия Ханоя: смену Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки, Чан Тхиен Кхиеу и других «воинственно настроенных руководителей». Он даже попытался помогать в этих усилиях, используя жизненный опыт фальсифицированных выборов, указывал, что немедленные южновьетнамские президентские выборы дали бы нам огромную возможность избавиться от наших союзников «естественным» путем.

Несмотря даже на то, что я яростно отказывался обсуждать его политизированные предложения, он со всей очевидностью был склонен поддерживать обсуждение нашего нового военного предложения на плаву, что давало мне повод предполагать, что Ханой мог пересмотреть свои политические требования. В целом Суан Тхюи отнесся к нашим предложениям с бо́льшим вниманием, чем обычно. Он не отверг их с ходу как «ничего нового». Он вновь и вновь повторял, что Ханой изучит наше предложение со всей серьезностью. В нашем состоянии психического расстройства мы посчитали, что это минимальное предварительное условие для переговоров показывало новую гибкость. В какой-то момент Суан Тхюи даже сказал, что «в случае, если ваше предложение принимается в целом, то тогда в следующий раз мы должны быть готовы обсудить все конкретные вопросы». Он подчеркнул желание Ханоя вести переговоры. Он не повторил обычных слов, что прекращение огня невозможно при отсутствии полного политического урегулирования. Он неоднократно запрашивал еще одну встречу. Впервые продемонстрировал нетерпение, предложив дату встречи задолго до 1 июля. Мы договорились о 26 июня. Вскоре мы получили сообщение о том, что Ле Дык Тхо покинул Ханой, останавливался в Пекине и Москве на пути в Париж. Впервые, как представлялось, в ближайшем будущем намечались серьезные переговоры, и были другие намеки на прорыв. Мы также были заняты окончательной отработкой вопросов моей секретной поездки в Пекин (приглашение достигло Вашингтона 2 июня), и по-прежнему изучали возможности встречи на высшем уровне с Советским Союзом. Это было время больших надежд.

Все это время, конечно, Суан Тхюи в Париже выдавал провокационные открытые намеки для подстрекательства давления со стороны конгресса по определению конечного срока. На пленарном заседании 3 июня, повторив, что политические и военные проблемы представляют собой «два ключевых и взаимосвязанных вопроса», Суан Тхюи добавил двусмысленно, что конечный срок вывода представляет собой «решающий пункт первоочередного значения». Кларк Клиффорд, выступая 8 июня на ужине-встрече юристов, лоббирующих против войны, объявил, что у него есть «повод полагать», что конечный срок вывода 31 декабря 1971 года обеспечил бы освобождение всех наших пленных. Однако после острых вопросов одного журналиста Суан Тхюи сам опроверг это. Чалмерс Робертс пришел к выводу после опубликованного 10 июня в «Вашингтон пост» интервью: «Главным вопросом между Соединенными Штатами и Северным Вьетнамом на парижских мирных переговорах всегда было политическое будущее Юга, несмотря на недавно сделанный акцент в конгрессе и в других местах на выводе американских войск и освобождении военнопленных».

Июнь также стал месяцем, в котором впервые палата представителей конгресса проголосовала так, что законодательно перечеркнула вьетнамскую политику администрации. 22 июня сенат к вящей радости редакций ведущих журналов принял 57 голосами «за» при 42 «против» поправку Мэнсфилда, призывающую президента вывести все американские войска из Вьетнама в течение девяти месяцев, если Ханой согласится освободить всех наших пленных. Практический результат был таков, что пять из семи наших пунктов оказывались ничего не значащими на секретных переговорах. Теперь Ханой знал, что не зря шел на риски; если такого рода прессинг будет нарастать, у него не будет необходимости вести переговоры о прекращении огня где бы то ни было в Индокитае или обещать прекратить проникновение, или обещать уважать нейтралитет и независимость Лаоса и Камбоджи. Если он соглашался освободить наших пленных, появлялся хороший шанс на то, что конгресс обяжет провести безоговорочный полный вывод американских вооруженных сил.

Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: не заплатили ли мы слишком высокую цену за секретность. Ханой хотел секретности, поскольку пытался лишить администрацию возможности использовать переговоры для сплочения общественного мнения. Мы согласились на это, потому что считали успех более важным, чем открытость, но также и потому, что опыт нам показывал, несмотря на наши предложения, наши критики будут толкать нас и дальше, подрывая нашу позицию. Нет сомнения в том, что в 1971 году секретность дала возможность Ханою дважды обставить нас. Вопрос о том, остановила ли бы это бо́льшая открытость или привела бы к еще более раннему тупику, остается в сфере догадок.

Июнь в итоге стал месяцем, когда были опубликованы Документы Пентагона. Сила реакции администрации не может быть понятна, кроме как в контексте нашей китайской инициативы и вьетнамских переговоров. В первый раз за время войны Ханой соизволил сказать, что он изучит американское предложение. Мы полагали, правильно или ошибочно, что Ханой приближается к основополагающему решению о завершении войны до вьетнамских президентских выборов в октябре. И, тем не менее, в то самое время, когда эти решения принимались в Ханое, тысячи документов неожиданно появились в прессе, переданные теми, чьим мотивом была дискредитация усилий США во Вьетнаме. Тот факт, что злодеем, упомянутым в документах, была предыдущая администрация, никак не повлиял на нашу проблему. Если Ханой пришел к выводу о том, что наша внутренняя поддержка разрушается, неважно по каким причинам, он будет твердо держаться своей позиции. Война продолжится; шанс на мир в 1971 году появится только в результате капитуляции. Я не считаю сейчас, что публикация Документов Пентагона как-то окончательно повлияла на решение Ханоя не идти на заключение соглашения в 1971 году. Но ни те, кто выкрал документы, ни правительство не могли знать этого в то время.

Когда Ле Дык Тхо и я встретились 26 июня, условия были отнюдь не идеальными. Для того чтобы минимизировать риск обнаружения, я выбрал новый маршрут в Париж. Я организовал двухдневный визит в Лондон, для которого мой хороший друг сэр Берк Тренд, секретарь кабинета министров, сделал приглашение. Он придумал предлог – желание ознакомиться с работой системы СНБ. Эта лапша на уши могла обмануть больше американцев, чем англичан, знавших очень хорошо, что такого рода процедуры практически невозможны для внедрения в систему британского кабинета. Но смелый британский государственный чиновник сделал вид, что Великобритания может чему-то поучиться у Соединенных Штатов в деле бюрократического управления. На второй из двух дней, предназначенных для консультаций, Берк предложил поездку за город. «За город» в данном случае означало британский военный аэропорт, с которого британский самолет доставил меня в Париж. Там возникла неожиданная закавыка, когда аэропорт Виллакубле оказался закрыт на час из-за того, что президент улетал из него. Наконец, мы достигли улицы Дарте, где впервые за год и два месяца Ле Дык Тхо ожидал меня.

«Душка», как мы о нем думали, был сама сердечность. Вместо того чтобы нам сидеть в гостиной, как обычно, он привел нас в маленькую столовую, в которой стоял покрытый зеленым сукном стол для заседаний. Впервые за время наших закрытых встреч обстановка была схожа с официальными переговорами. Ле Дык Тхо хотел показать, что он там для серьезного дела, не для ссор или психологической войны. Ле Дык Тхо был так настроен создать дружественную атмосферу, что даже позволил мне перебить его эпическую поэму относительно американского коварства в Камбодже. Когда я снова подчеркнул, что мы не имели никакого отношения к свержению Сианука, ответ «душки» добавил новые элементы в эпистемологию (философию знания). Сделав максимальное усилие, чтобы продемонстрировать всю свою щедрость, он сказал: «Я временно считаю, что вы не имели никакого отношения к перевороту в Пномпене». И чтобы меня не захватило это беспрецедентное – хотя и ограниченное – заявление о вере в меня, Ле Дык Тхо тут же добавил, что это было утверждение, основанное скорее на вежливости, чем на убежденности.

Будучи в таком настрое, Ле Дык Тхо просвещал меня об отношениях со своими коммунистическими союзниками. 9 января я сказал Добрынину, что готов возобновить закрытые переговоры с северными вьетнамцами, и Добрынин принес мне ответ, что Ханой предпочитает вести дела по существующим каналам в Париже. Ле Дык Тхо теперь горько жаловался на то, что мы прибегали к посредникам. Он также явно имел в виду, что Ханой предложил такой подход задолго до лаосской операции. Это привело к грустным рассуждениям. Если Ле Дык Тхо говорил правду, Москва задержала передачу ответа, который мы, несомненно, учли бы в нашем планировании лаосского мероприятия. Если Добрынин говорил правду, Ханой пытался посеять недоверие между нами и Кремлем, вероятно, для того, чтобы пресечь любое стремление Москвы навязать урегулирование. Я посчитал более вероятным, что Добрынин сказал нам правду. С того времени мы никогда не использовали Москву как посредника с Ханоем. Что бы мы ни говорили Москве, мы также передавали Ханою прямо через Париж и, как правило, весьма заблаговременно.

Когда, наконец, мы перешли к теме нашей встречи, Суан Тхюи, формально будучи главой делегации, выступил с некоторыми острыми вопросами относительно нашего предложения от 31 мая. Ле Дык Тхо, играющий роль специального советника Суан Тхюи, выдал вслед за ним длинное обобщающее выступление по истории переговоров и стал утверждать, что военные действия нашего союзника нарушили урегулирование путем переговоров. Оба весьма осторожно избегали высказываний, которые вызывали бы какие-то опровержения. И их тон быстро становился более примирительным, как только я давал резкую отповедь.

После двух часов препирательств был перерыв на чай. Суан Тхюи пошел на второй этаж, предположительно для того, чтобы поработать над своим следующим заявлением, а Ле Дык Тхо впервые присоединился ко мне для дружеской беседы в небольшом саду за домом. Я пригласил его тоже в Гарвард после войны провести семинар по марксизму-ленинизму. Ле Дык Тхо тактично предположил, что его взгляды могли бы оказаться сильнодействующим препаратом для капиталистической страны. Я заверил его в том, что он с большей вероятностью мог быть сердечно принят моими гарвардскими коллегами, чем я.

После перерыва зондаж был продолжен до тех пор, пока я не сказал следующее: «Мы сделали наше предложение. Если у вас нет собственных предложений, мне больше нечего сказать». Это побудило Суан Тхюи дать длинный пересказ легенд из вьетнамской истории, которые стали прелюдией к новому северовьетнамскому предложению из девяти пунктов. Поскольку Ханой считал себя обязанным на каждом шагу демонстрировать свое моральное превосходство, Суан Тхюи представил программу Ханоя, заявив как бы в шутку: «Это подтверждает, что наше желание намного серьезнее вашего в плане окончания войны, потому что у нас больше пунктов (чем у вас)!»

Программа предлагала установить окончательный срок нашего вывода 31 декабря 1971 года – или через полгода, что было отступлением от восьми пунктов мадам Нгуен Тхи Бинь в сентябре прошлого года, но совпадало с более недавней версией поправки Макговерна-Хэтфилда. В ней было выражено согласие – впервые – с тем, что американские пленные вьетнамцев будут освобождены – вместо просто «обсуждения вопроса» – одновременно с нашим выводом войск, тем самым также выполнялась поправка Мэнсфилда. Прекращение огня без перемещения с занятых позиций было бы установлено после завершения соглашения и было бы осуществлено под международным контролем и при международных гарантиях. Политические предложения были несколько более неоднозначными. Ханой понимал, что мы никогда не согласимся с его версией коалиционного правительства. В силу этого нас теперь просили «прекратить поддержку» Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки и Чан Тхиен Кхиема с тем, чтобы могла быть создана «новая администрация, выступающая за мир, независимость, нейтралитет и демократию». «Прекратить поддержку» наших союзников могло означать все, что угодно, начиная с вывода наших войск и заканчивая остановкой всякой экономической и военной помощи и даже коварством в смещении руководящих лиц.

На обязательство уважать нейтралитет и независимость Лаоса и Камбоджи (наш шестой пункт) ссылку сделали в одном параграфе, в котором было сказано, что проблемы между индокитайскими странами должны быть урегулированы ими самими на основе взаимного уважения их суверенитета, но было добавлено, что Ханой «готов присоединиться в решении таких проблем». Женевские соглашения упоминались только в таком контексте, как будто они касаются только Соединенных Штатов. Создавалось такое впечатление, что ограничения не касаются Северного Вьетнама, и что Ханой имеет особый статус в определении будущего стран Индокитая. И было включено требование, – которое я с ходу отверг, – о том, что Соединенные Штаты заплатят репарации «за ущерб, причиненный США в военных зонах Вьетнама». Предложения были выдвинуты как «единое целое». Другими словами, Ханой не согласится на обмен типа вывод войск за пленных, который был основой наших внутренних дебатов.

В сказочной атмосфере вьетнамских переговоров после двух лет коммунистических проволочек и внутреннего мазохизма мои коллеги и я были в восторге от того, что Ханой в первый раз ответил на предложение с нашей стороны, хотя этот ответ вряд ли можно было бы назвать щедрым. Это был важный шаг вперед только по стандартам предыдущих обменов. В первый раз Ханой представил свои идеи в качестве переговорного документа, а не как набор безапелляционных требований. Ле Дык Тхо постоянно подчеркивал, что эти пункты подлежали обсуждению на переговорах; нас пригласили сделать ответные предложения. В делах с «душкой» нужно быть признательным за малые милости. Тот факт, что северные вьетнамцы использовали фразу «Соединенным Штатам следует», а не традиционную безапелляционную «Соединенные Штаты должны», был расценен ханойскими демонологами из моего аппарата как огромное продвижение вперед. Ле Дык Тхо предложил оставаться в Париже до завершения переговоров.

На самом деле я посчитал, что для нас любое из предложений Ханоя, как бы неприемлемо оно ни звучало, может обсуждаться, за исключением требования репараций и двусмысленности в том, что касается политического решения. Если последнее маскировало старое требование, чтобы мы свергли сайгонское правительство, то мы вновь оказывались в тупике. Но если это означало этап в отходе с этой позиции, решение было бы вполне возможно. Я доложил Никсону так:

«Подлинный смысл их ответного предложения и обсуждения на данный момент пока не совсем ясен. Остается большая вероятность того, что не может быть решения путем переговоров, за исключением проведения их на условиях, которые мы не сможем принять. Позиция и подход северных вьетнамцев соответствуют попытке с их стороны выиграть время. Однако это также соответствует и продвижению к нашему подходу, поскольку, если они собираются так сделать, то они должны, прежде всего, пройти через борьбу за свои политические требования и демонстрацию нашей неуступчивости. Кроме того, им не было смысла посылать Ле Дык Тхо, чтобы водить нас за нос, и, в любом случае, не совсем ясно, что такая тактика давала бы им. Мы ничего не теряем, если подождем прямо сейчас; их предложение имеет некоторые позитивные, как, впрочем, и жесткие, элементы, и они явно готовы вести переговоры дальше и конкретно».

Мои коллеги и я не имели опыта, когда Ханой рекомендовал бы согласовать параллельные пункты в сравниваемых документах. Я предложил Никсону – и он согласился – чтобы 12 июля, в конце моего мирового турне (включающего Пекин), я передал бы ответное предложение, подготовленное в стремлении совместить ханойский документ и наш. Но до этой гипотетической встречи северные вьетнамцы выкинули еще один характерный для них лицемерный трюк, который так усилил чувство нашего возмущения, когда в наших внутренних дебатах именно нас стали обвинять в недобросовестности. Представительницей для такого маневра была выбрана мадам Нгуен Тхи Бинь. 1 июля, как раз тогда, когда я собирался отправиться в поездку по всему миру, она опубликовала новый план из семи пунктов, который частично дублировал план из девяти пунктов Ле Дык Тхо, подробно детализировал некоторые из них и одновременно полностью опускал другие, а также добавлял некоторые новые.

План мадам Нгуен Тхи Бинь был умно преподнесен в качестве темы американских публичных дебатов, играя на перспективе простой сделки «вывод за пленных», собрав в одном месте условия по выводу войск и обмену пленными и создавая впечатление того, что оба условия взаимосвязаны и, не исключено, могут быть отделены от остального пакета. Другие пункты утратили всякие ссылки на Камбоджу и Лаос и были более туманно выражены по одним вопросам и более бескомпромиссны по другим. К примеру, предложения мадам Нгуен Тхи Бинь намного резче высказывались по отношению к коалиционному правительству по знакомому шаблону. Они также откладывали прекращение огня до формирования такого правительства, а не так, как представлял это Ле Дык Тхо, предлагавший ввести его в действие, когда будут подписаны наши соглашения.

Почти одновременно Ле Дык Тхо недвусмысленно предположил в беседе с Энтони Льюисом из «Нью-Йорк таймс» 6 июля, что предложенный мадам Нгуен Тхи Бинь пункт № 1 – вывод войск в обмен на пленных – действительно может быть урегулирован отдельно от других условий. Это была откровенная ложь; это опровергнуто секретными девятью пунктами, которые открыто увязывали все положения, называя их «единым целым». (Ле Дык Тхо на нашей встрече 2 мая 1972 года подтвердил, что журналисты, придерживаясь мнения Льюиса, просто «строили догадки».) Аналогичные вводящие в заблуждения интервью были сделаны знаменитым антивоенно настроенным американцам, включая сенатора Джорджа Макговерна. И журналисты, и сенаторы не колеблясь принимали за истину заявления Ханоя и считали наши ложными. «Душка», в отличной форме, достиг новых высот циничного подтекста, когда предложил журналистам, что будет готов встретиться, если я попрошу его об этом.

План мадам Нгуен Тхи Бинь произвел тот эффект, для которого он и был предназначен. Конгресс и СМИ были едины в том, что администрация упускает очередную уникальную возможность достижения мира. В редакционной статье в «Балтимор сан» от 3 июля говорилось об «открытии в Париже». Газета «Вашингтон пост» 8 июля увидела «новые возможности во Вьетнаме». «Чикаго дэйли ньюс» 9 июля уловила «слабый запах мира». Журнал «Ньюсуик» 12 июля вышел с заголовком «Способ покончить с войной?». Аверелл Гарриман высказал свое мнение 15 июля в статье в «Нью-Йорк таймс» в том смысле, что мадам Бинь дала нам «разумный шанс» положить войне конец. «Лайф» 23 июля не высказал ни грана сомнений: «Мы надеемся, что президент Никсон воспользуется этой возможностью».

Мы не могли демонстрировать тот факт, что «шанс» был фальшивым и противоречил полному тексту записи секретных – и открытых – переговоров как раз по противоположным причинам, нежели предполагают наши критики. Именно благодаря нашей готовности добиться прорыва, заставлявшей нас сохранять секретность и дававшей нашим цинично настроенным противникам возможность довольно легко поставить нас в трудную позицию, когда мы не могли открыто опровергать обвинения и сослаться на закрытые протоколы, которые мы не могли публиковать.

Неудивительно, что Никсон, всегда скептически относившийся к переговорам, забросал меня письмами во время моего мирового турне, чтобы ужесточить наш подход в Париже и довести дело до логического конца. Практически на всех проведенных мною переговорах я сталкивался с этого рода двойственностью с его стороны. Обычно его надо было долго уговаривать начать их вообще; каждому новому визиту в Париж предшествовал более или менее затяжной внутренний спор. Как только это препятствие снималось, Никсон непременно одобрял план переговоров, который я ему передавал. А потом, когда я уже был в пути, он заваливал меня директивами жесткого содержания, не всегда совпадающими с содержанием плана переговоров, а некоторые вообще было невозможно выполнить. Причиной могло бы быть его нервное отношение к процессу компромисса или страх получить отказ даже на дипломатическом форуме. Одной из причин этого было, несомненно, его высокоразвитое чувство причастности к истории, которое заставляло его добиваться того, чтобы он выглядел жестче, чем его соратники; так он получал защиту от того, что бы ни случилось. И, тем не менее, он никогда не настаивал на высказанных сомнениях. Он всегда возвращался и поддерживал изначальный план.

Двойственность была отягощена в данном случае желанием уйти из Вьетнама до президентских выборов 1972 года, однако без доведения до краха Сайгона. Когда секретный визит в Пекин завершился успехом, первая вспышка эйфории заставила Никсона ужесточить свою вьетнамскую позицию. Даже мысль о неожиданном объявлении о полном выводе войск вкупе с повсеместным воздушным налетом всплыла в телеграмме Хэйга от 10 июля:

«Вы должны знать, что он серьезно рассматривает упоминавшийся им раньше альтернативный план, согласно которому осуществлялся бы быстрый вывод, и одновременно проводилась бы крупная воздушная операция против Севера. Несомненно, для этого сообщения характерен выход за пределы необходимости, и указания следует трактовать в свете Ваших обсуждений во время предыдущей остановки [в Пекине]. Как бы мне хотелось, чтобы вы прочувствовали сами всю атмосферу здесь».

Ничто не могло помешать Никсону позвонить мне в Париж по открытой линии связи утром 12 июля, чтобы передать наглядные и леденящие кровь инструкции, при этом даже повторяя свое одобрение ответных предложений, которые я собирался выдвинуть. Он мотивировал это тем, что разговор будет подслушан французами, – что было вполне вероятно, – которые предупредят Ханой, – что было более чем сомнительно и технически невозможно сделать своевременно к послеобеденной встрече с Ле Дык Тхо.

Хотя я на этот раз вполне легко добрался до Парижа, – прилетел открыто из Пакистана, – публичное приглашение Ле Дык Тхо к встрече насторожило прессу. Оно было объявлено в резиденции посла на авеню Йена, где я остановился. Я решил проблему, обеспечив приезд Дэвида Брюса в открытую, для проведения того, что было объявлено как обзор парижских переговоров. Я приветствовал его у парадного входа и провел в резиденцию. Как только он устроился, я проскочил на задний двор, где генерал Уолтерс поджидал меня в своем личном автомобиле; он даже позаботился, чтобы снабдить меня шляпой. Низко опустившись на сиденье, на случай если пресса контролирует задний выход, – чего она не сделала, – мы следовали указаниям, которые раньше телеграфировал мне Уолтерс, получавший такое огромное удовольствие от всего этого, что он, возможно, даже был бы готов нам заплатить за привилегию принимать участие в этом деле. Написанный на напыщенном военно-бюрократическом языке Пентагона и озаглавленный «План передвижения в и из места пребывания», его сценарий гласил так:

«1. Мой личный (Уолтерса) «Шевроле» кабриолет, 6СД408, располагается на заднем дворе посольской резиденции за один день до операции.

2. Я прибываю в посольство пешком в 12:45. Ген. Киршман (кодовое имя Киссинджера) и я отправляемся вниз по ступеням посольства, садимся в мою машину и уезжаем через задние ворота здания. Мы двигаемся окольным путем в мою квартиру по адресу: Нейи, бульвар Шарко, 49.

3. По прибытии сюда возможны два пути.

а) Ген. Киршман высаживается, проходит через дверь с электронным замком, которая закрывается за ним, садится в лифт и спускается в подвальный этаж. Тем временем я заезжаю в подвальный этаж. Мой прапорщик закрывает двери гаража за мной, и мы появляемся у заднего выхода на рю Сен-Жак.

б) Ген. Киршман идет в гараж со мной, выполняется оставшаяся часть варианта А.

4. Мой прапорщик остается у меня дома, чтобы убедиться в том, что никто не ответит на телефонный звонок мне и никто не попадет в мою квартиру.

5. Ген. Киршман и я отбываем в предварительно определенное место в десяти кварталах от места пребывания.

6. Мы возвращаемся в мое подвальное помещение на рю Сен-Жак, пересаживаемся в мой личный «Шевроле», появляемся на выходе со стороны бульвара Шарко и возвращаемся в резиденцию».

Мы в итоге исполнили вариант 3б, поскольку Уолтерс не стал полагаться на то, что я найду выход в подвал без посторонней помощи. План сработал отлично, в основном потому, что никто нас не преследовал.

Наконец-то я снова встретился лицом к лицу с Ле Дык Тхо и Суан Тхюи через прямоугольный стол, покрытый зеленым сукном. Однако переговорным рамкам уже не стать прежними. Они фундаментально изменились в результате моей поездки в Пекин, хотя Ле Дык Тхо пока этого не знал еще. Суан Тхюи вновь первым выступил от имени Ханоя. Его роль напоминала роль пикадора в корриде. Он должен был нанести нам кровавые удары и, наверное, позволить Ле Дык Тхо изучить нашу реакцию. Когда начнется серьезный обмен мнениями, Ле Дык Тхо приступит к делу с подготовленным монологом о мнении Ханоя.

Как можно было ожидать, встреча 12 июля началась весьма запальчиво; я обвинил северных вьетнамцев в недобросовестном подходе за публикацию семи пунктов мадам Бинь. Суан Тхюи вылил ушат обвинений, большая часть которых касалась военных действий внутри Южного Вьетнама, бывших вводящими в заблуждение и не имеющими к делу никакого отношения. Мы оба знали, что никаких крупных военных действий ни одной из сторон не велось в Южном Вьетнаме. Однако северные вьетнамцы не стремились слишком заострять эти вопросы. Казалось, они больше были озабочены продолжением переговоров. Еще не зная о моей поездке в Пекин, они нанесли нам сокрушительный удар и, вероятно, хотели бы видеть, не сломаемся ли мы.

«Переговоры», однако, сравнительное понятие для Ханоя. Ле Дык Тхо и Суан Тхюи стали характеризовать свои предложения как «конкретные» и «основанные на фактах»; наши предложения по контрасту были «нереалистичными», «расплывчатыми» и «абстрактными», независимо от того, насколько конкретными они могли бы быть. «Реализм» измерялся соответствием с точкой зрения Ханоя. «Душка» стал оценивать свое присутствие как некую уступку, свое желание обсуждать наши пункты, – хотя бы только для того, чтобы их отвергнуть, – как признак доброй воли. Он стал преподносить каждое новое требование, доказывая, что оно зиждется на некоем поводе, факте и истории, что он объяснял тогда мучительно долго, – и это заставило меня в одном случае заметить, что, если он подчеркнет повод и будет осторожен с историей, мы все окажемся в выигрыше.

Даже официальные соглашения имеют тенденцию обретать некоторое особое значение. К примеру, на первый взгляд, наши семь пунктов от 31 мая и их девять пунктов от 26 июня были очень близки в подтверждении независимости, нейтралитета и территориальной целостности Камбоджи и Лаоса на основе Женевских соглашений 1954–1962 годов. Но как только мы отнеслись к этому пункту именно так, то есть считая эти вопросы урегулированными, Ле Дык Тхо совершенно спокойно указал на то, что Ханой уже выполняет Женевские соглашения (это в то время, когда несколько сот тысяч северовьетнамских солдат шастают по всем этим странам). Когда я спросил об этом, Ле Дык Тхо стал холодно объяснять, что вьетнамцев много в разных странах мира. Или, если он хотел бы быть более формальным, то стал бы утверждать, что северные вьетнамцы находятся там, чтобы защитить нейтралитет Лаоса и Камбоджи. Также северные вьетнамцы имели нечеткое представление о конечной дате вывода, либо она следует после соглашения, либо проходит независимо от остального хода переговоров, как это выглядит у мадам Нгуен Тхи Бинь.

Но с учетом всех этих замечаний встреча 12 июля все-таки превратилась в настоящий раунд переговоров. Мы взяли отдельные пункты обоих документов, расположили их бок о бок. Было очевидно, что договоренность была в пределах досягаемости по большинству пунктов (главное относительно полного вывода войск США, освобождения военнопленных, подтверждения Женевских соглашений 1954 и 1962 годов и в конце прекращения огня под международным контролем). Споры были по двум основным положениям: требование репараций и настоятельное желание Ханоя, чтобы мы свергли сайгонское правительство. Несмотря на мой предыдущий отказ, вопрос о репарациях мог бы оказаться предметом компромисса: дело заключалось, прежде всего, в форме, а не в существе вопроса. Мы постоянно повторяли в частных разговорах, а Никсон заявлял открыто (как делал и президент Джонсон до него), что щедро вложились бы в экономическое восстановление всего Индокитая, включая Северный Вьетнам, после окончания войны. Но мы сделали бы это по нашему собственному желанию, а не в порядке акта наказания.

Неизменно, именно политический вопрос превратился в камень преткновения. Ле Дык Тхо повторял: «Я серьезно вам говорю, что вы должны сменить Тхиеу. …У вас полно способов (это сделать)». Начнем с того, как повторял он, что предстоящие президентские выборы предоставляли нам отличную возможность для этого. Хотя вроде бы речь шла об отдельном лице, но вскоре стало очевидно, что это требование распространяется на всех, кого Ханой не считает «миролюбивым». А поскольку Ханой предлагал вести борьбу до тех пор, пока он не достигнет того, что он хочет, любой выступающий против этого был источником войны, значит, не был миролюбивым, следовательно, должен быть заменен. Так распорядившись каждым крупным некоммунистическим лидером, Ле Дык Тхо и Суан Тхюи по очереди старались уговорить меня принять их предложение. Если бы это произошло, мы бы сделали «большой шаг вперед», и «были бы созданы благоприятные условия для урегулирования». (Ханой довел осторожность до степени паранойи. Он не верил в ничем не обусловленные обещания. Даже если бы приняли его требование свергнуть Нгуен Ван Тхиеу, это всего лишь создало бы «благоприятные условия»; Ханой оставлял себе пространство для маневра и выдвижения дополнительных требований.)

Ле Дык Тхо определенно избавился от аргумента наших критиков в пользу того, что мы могли урегулировать только военные вопросы и уйти. Хмурые и героические люди из Ханоя не для того тратили свои жизни на войну, чтобы возник шанс ее прекратить. Как Ле Дык Тхо сказал мне 26 июня, «нет войны без политических целей. Военные операции преследуют цель достижения политических целей. Военные средства являются всего лишь инструментом для достижения политических задач». Клаузевиц был жив и здоров и проживал он в Северном Вьетнаме.

В течение нескольких недель мы с коллегами были одурманены от того, что смогли фактически урегулировать семь из девяти пунктов. Была надежда на то, что бесстрастные призывы Ле Дык Тхо демонтировать сайгонское правительство были последним отчаянным усилием доказать своим соратникам в Ханое, что мы достигли пределов в наших уступках, и что им лучше согласиться с тем, что возможно согласовать. Несомненно, он оценивал наше поведение именно таким образом. Он, должно быть, считал, что стоит настаивать на переговорах с нехарактерной гибкостью и посмотреть, сможем ли мы из-за всех этих якобы «решенных» вопросов обречь некоммунистических южных вьетнамцев на погибель.

Переговоры длились четыре с половиной часа. Мы договорились о новой дате встречи двумя неделями спустя, 26 июля, отметив, что за это время изучим позиции каждой стороны. Я возвратился в резиденцию посла, повторив в обратном порядке установленную Уолтерсом процедуру. Около 19.00 Дэвид Брюс и я появились у парадного входа в резиденцию, чтобы объявить ожидавшим представителям СМИ, что мы завершили наш обзор хода переговоров.

Перед встречей 26 июля я вручил Никсону памятную записку, отметив, что мы сузили расхождения по одному вопросу – политические преобразования в Сайгоне:

«Совершенно очевидно, что мы не можем проделать за них политическую работу. Несмотря на все его ошибки, Тхиеу был лояльным союзником. Более того, недавняя публикация Документов Пентагона с разоблачениями американской причастности к перевороту против Зьема сделала бы наше участие в устранении Тхиеу даже более неприемлемым. Последнее по счету, но не по значению. Я даже не уверен, сможем ли мы устранить Тхиеу, захоти мы даже это сделать, если не будем готовы ввязаться в крупную конфронтацию, единственно определенным результатом которой было бы разрушение политической структуры Южного Вьетнама и чувства самоуважения всех».

Я подтвердил, а Никсон согласился с тем, что мы не могли добиваться мира ценой свержения южновьетнамского правительства. Если, однако, Ханой хотел вести переговоры в отношении по-настоящему открытого политического процесса, мы могли бы сделать следующие предложения: полный вывод наших войск, закрытие наших баз и гарантированный нейтралитет Южного Вьетнама. Я продолжал считать, что имелся хороший шанс, что Ле Дык Тхо откажется от политических требований.

Я ошибался. На встрече 26 июля мы добились дальнейшего прогресса в деле приведения в соответствие формулировок по всем пунктам, за исключением политического. Но становилось все более очевидным, что эти уступки были всего лишь подстегиванием к тому, чтобы подтолкнуть нас на свержение Нгуен Ван Тхиеу. Даже в вопросах, по которым, как нам казалось, мы достигли прогресса, коварные вьетнамцы оставили для себя многочисленные лазейки. Ни один марсианин, наблюдавший за переговорами, не пришел бы к выводу о том, что люди из Ханоя представляют слаборазвитую страну. Они были изворотливы, дисциплинированны, великолепно натасканы на нюансах в формулировках, бесконечно терпеливы. Они заслужили места за столом переговоров в жесточайшей борьбе; они не откажутся от своих завоеваний за буржуазные понятия компромисса, сентиментальные проявления доброй воли или либеральные идеи свободных выборов. К сожалению, только в эпических поэмах герои по-человечески привлекательны. В реальной жизни приверженность делает их безжалостными; мужество делает их самоуверенными; они выходят за рамки обычного и не в состоянии поддерживать контакты, присущие обычным смертным. Нам крупно не повезло оказаться на пути навязчивой идеи Ханоя о достижении гегемонии в Индокитае. Они воевали с нами так упорно и ловко, как с презрением использовали сентиментальные заблуждения такого большого числа своих сторонников, наших критиков.

Я выдвинул разные предложения, которые проверял на Никсоне. Ле Дык Тхо и Суан Тхюи не проявили интереса к американскому обязательству относительно нейтралитета или к свободному политическому процессу, который они презирали. Они и слушать не хотели о согласованных ограничениях в военной помощи со стороны Соединенных Штатов; они хотели отрезать Сайгон от любых военных поставок. В течение трех встреч подряд они сосредоточились на теме о том, что поставив «воинственного и фашиствующего» Нгуен Ван Тхиеу к власти, мы имели «возможности» и заменить его. На этот раз Суан Тхюи предложил нам секретное понимание по вопросу об устранении Тхиеу: «Мы не требуем от вас делать публичное заявление. Вы должны сделать это тайно». Когда я предположил, что это станет очевидно, Суан Тхюи продолжал настаивать: «Это понимание только между нами. Оно не подлежит огласке». Когда-то в начале встречи он дал понять, что одной только смены отдельных персоналий будет недостаточно: «Если вы смените какое-то лицо, – сказал он, – но не смените политику… не будет никакого изменения вообще». Ханой хотел доминировать над Сайгоном, а не идти на компромисс с ним. Ле Дык Тхо желал бы помочь. Он даже предложил оказать мне профессиональную услугу как революционер. Во время перерыва отвел меня в сторонку и предположил, что, если не знаем, как заменить Нгуен Ван Тхиеу путем президентских выборов, то все будет отлично решено путем убийства. Резкость моего отказа вызвала один из редких случаев, когда Ле Дык Тхо растерялся. Он явно никак не мог уразуметь, что так меня взволновало. Но вскоре он восстановил свое самообладание. Когда мы вернулись за стол, почти с печалью в голосе я подвел итог моей проблеме в отношении политического «решения» Ханоя:

«Мы предложили проделать много дел, которые могли бы облегчить силам, которые вы поддерживаете, участие в политических процессах и оказание влияния на политическое будущее. Мы выразили нашу готовность принять нейтралитет для Южного Вьетнама, объявить наши выводы войск из Южного Вьетнама, принять ограничения в деле оказания военной помощи Южному Вьетнаму и все это выполнять со всей строгостью. Мы готовы выслушать другие предложения в таком же духе.

Но что мы никак не можем сделать из того, что вы просите, так это заключить секретное соглашение с целью заменить руководителя страны, которая по-прежнему является нашим союзником, что потом привело бы к бесконечным спорам, и в плане того, что же означает точно миролюбивая администрация, по которой у вас имеется возражение, потому что вы только одни, кто знает, что означает миролюбивая…

Мы хотим покончить с войной. Мы не хотим стоять на пути народа Южного Вьетнама. Мы не является извечными врагами Вьетнама. Но вы не должны ожидать от нас невозможного».

Таким образом, вопрос был отложен. Премия мира была еще очень и очень далека.

Южновьетнамские президентские выборы

Тем временем внимание все больше фокусировалось на президентских выборах в Южном Вьетнаме, запланированных на 3 октября. Ханой уже показал, что видит в этом голосовании предлог для устранения Нгуен Ван Тхиеу. В Соединенных Штатах было много искренних и озабоченных людей, считавших, что справедливый демократический процесс в Южном Вьетнаме откроет двери для переговоров. Но никто так и не объяснил, почему это должно было произойти. Так называемая Демократическая Республика Вьетнам не разрешала альтернативные политические партии, никогда не проводила выборы и высмеивала понятие свободы выбора. С самоуверенностью всезнаек, разбирающихся в предмете разговора, Суан Тхюи и Ле Дык Тхо не прекращали объяснять мне, что концепция свободных выборов ничего не значила: победит тот, кто контролирует правительство. С точки зрения вьетнамской истории они были вполне правы. Либеральная демократия процветала в однозначно гомогенных, однородных обществах, в которых меньшинство принимает итог выборов в надежде на превращение когда-либо в большинство. Но такое развитие стало итогом столетий. Даже в Соединенных Штатах понадобилось более века, чтобы демократические свободы достигли стадии всеобщего избирательного права совершеннолетних. Во Вьетнаме мы старались довести развитие демократических традиций до кульминации в течение месяцев среди людей, убивавших друг друга в гражданской войне на протяжении двух десятилетий, при обстоятельствах, когда утрата политической власти означала не только передачу власти, но и риск жизни.

И, тем не менее, несмотря на все эти препоны, был достигнут большой прогресс. В то время как Великобритания в гораздо менее сложной ситуации отложила выборы на период Второй мировой войны, несколько выборов состоялось в Южном Вьетнаме при наличии нескольких сотен тысяч северовьетнамских солдат в стране. В августе 1970 года на выборах в верхнюю палату национальной ассамблеи 16 кандидатов приняли участие и победили находившиеся в оппозиции буддисты. В августе 1971 года на выборах в нижнюю палату 1200 кандидатов, представляющих 12 крупных политических партий и групп, боролись за 159 мест и вновь находившиеся в оппозиции буддисты заняли большинство мест. Выборы местных начальников и органов местного самоуправления проходили в 95 процентах деревень страны; провинциальные руководители и мэры должны были избираться в ноябре 1971 года[54].

Конституция Республики Вьетнам, которая была провозглашена в апреле 1967 года, а разрабатывалась с американскими советами и помощью, даровала Южному Вьетнаму благодать четырехлетнего президентского срока. На первых президентских выборах 3 сентября 1967 года Нгуен Ван Тхиеу победил, получив 35 процентов голосов. Вторые президентские выборы были запланированы на воскресенье, 3 октября 1971 года. Таким образом, в решающий момент истории американской вовлеченности во Вьетнаме событие, навязанное Вьетнаму исключительно по американскому выбору, превратилось в новый источник беспорядков и неопределенности.

Государственный департамент неутомимо настаивал на том, чтобы Нгуен Ван Тхиеу сделал новые политические предложения коммунистам; многие эксперты ратовали за создание коалиционного правительства. (Я никогда не понимал приверженности людей к такого рода инструментам, которые наша бюрократия стремится вытащить в качестве запатентованного средства во время гражданского противостояния. В Соединенных Штатах, гомогенном обществе, назначение любого члена оппозиционной партии в кабинет министров рассматривается как сенсация, поскольку такое бывает исключительно редко. Идея о том, что гражданская война может быть окончена объединением в одном правительстве людей, которые убивали друг друга, является абсурдом. Как правило, коалиционное правительство это некая хитрость или какая-то отмазка, но отнюдь не решение. Это работает лучше всего там, где меньше всего нужно.) А теперь Госдеп весь свой энтузиазм бросил на свободные выборы президента. 19 мая Государственный департамент выдал детально разработанные инструкции американскому персоналу во Вьетнаме быть нейтральными «словом, делом и действиями». Американская помощь будет продолжена во время выборов, но она должна быть «тщательным образом применена, чтобы ее не истолковали ошибочно как поддержку правительством США, или противодействие, какого-либо лица в его притязаниях на выборы на пост президента». Многие в управленческом аппарате надеялись на то, что Нгуен Ван Тхиеу потерпит поражение от кандидата, готового принять коалиционное правительство. Я надеялся, что демократические выборы усилят поддержку в адрес союзника.

Допущение относительно нейтралитета имело смысл только в том случае, если существовало соперничество, по крайней мере, между двумя действительными кандидатами. Мы, таким образом, оказались в любопытной позиции поиска соперников президенту, который вел войну и был нашим союзником. Два самых вероятных кандидата были вице-президент Нгуен Као Ки и генерал Зыонг Ван Минь. Менее года назад Нгуен Као Ки считался настолько неприемлемым для американских критиков, что мы не поддержали его визит в Вашингтон. Но теперь было предпринято огромное усилие, чтобы сохранить его в игре в качестве кандидата. Когда Зыонг Ван Минь возглавил хунту, которая свергла президента Нго Динь Зьема, одним из переживаний было то, что Нго Динь Зьем и его брат Нго Динь Нгу замышляли создать коалиционное правительство. Зыонг Ван Минь теперь становился надеждой многих критиков, поскольку его невразумительные замечания вполне могли быть интерпретированы в таком духе, что он принял бы коммунистов в свою администрацию. Он явно был приоритетом Ханоя. Суан Тхюи дал понять однажды, что он мог бы быть приемлемым в качестве замены Нгуен Ван Тхиеу. (Как обычно, Суан Тхюи был не совсем четок. Он не взял никакого однозначного обязательства на тот случай, если бы мы согласились с его предложением.) Но если дельфийские изречения Суан Тхюи означали то, что они подразумевали, то причина заключалась как раз в том, что все вьетнамцы, кто знал Зыонг Ван Миня, были единодушны в одном: Минь был самым некомпетентным и бездеятельным из главных фигур[55]. Если бы Ханой принял его, – что было не совсем ясно, – то это произошло бы по той причине, что его было бы легче свергнуть, чем всех остальных кандидатов, стань он президентом. (Минь в итоге стал президентом за два дня до взятия коммунистами Сайгона в 1975 году. Его вывели из президентского дворца два северовьетнамских солдата, и больше его никто не видел. То же самое было бы и с коалиционным правительством.)

Ну, и потом имелся Нгуен Ван Тхиеу. Он стал президентом не случайно. Он, без сомнения, был самым мощным из военных лидеров Южного Вьетнама, возможно, самый способный из всех политических персоналий. Подобно многим, кто достигал высоких постов, он представлял собой некий сплав личных амбиций и высоких мотиваций. Те, кто не видит в использовании власти некий тонизирующий элемент, редко стремится к ней и почти никогда ее не достигает. Точно так же не имеющие сильных ценностей не в состоянии противостоять двойственности, давлениям и душевным страданиям, которые идут рука об руку с большой ответственностью. Тхиеу явно наслаждался властью; в этом он вряд ли был одинок среди глав исполнительной власти, которых я когда-либо знал. Но он также был принципиальным человеком, ярым антикоммунистом, глубоко религиозным и патриотичным, очень умным, защищавшим своих соотечественников с великой отвагой от бешеных атак как внутри Южного Вьетнама, так и за его пределами. Он не заслужил нареканий в свой адрес от тех, кто искал оправданий для его устранения нами. Он унаследовал гражданскую администрацию, расколотую на части бездумным переворотом против Нго Динь Зьема, партизанскую армию, грозившую заполонить его страну путем постоянного террора, и вторжение через 1000-километровую непроходимую границу. Ему навязали союзника, который вначале наводнил его страну сотнями тысяч солдат и готовил его армию к войне, которая не имела никакого отношения к Юго-Восточной Азии, а затем, уводя своих солдат ускоренными темпами, навязывал ему все нараставшие уступки непримиримому врагу. Он знал, что не может никоим образом осуществить все это одновременно, не приведя свое правительство к краху. Но он проделал все то, что считал осуществимым, и даже больше того, что многие считали возможным, включая важную земельную реформу. То была не его вина, что наши внутренние критики оказались такими ненасытными, и что для многих он стал удобным козлом отпущения. Он не был препятствием для переговоров вплоть до самого конца и, – как я объясню позже, – он был в ужасном положении даже тогда. Его полностью информировали о моих переговорах с Ле Дык Тхо, он одобрял каждое предложение и получал итоговое сообщение о каждой встрече через Банкера, с которым мы общались, используя какой-то совсем детский код. Периодически Хэйг посещал Сайгон для того, чтобы провести обследование и проинформировать Нгуен Ван Тхиеу о состоянии текущих дел. Хотя Тхиеу, должно быть, имел какие-то серьезные опасения, он вел себя по отношению к нам – этот лишенный содержания союзник – без хныканья, с холодным достоинством, не без доли неприязни. (Я отдаю должное Тхиеу, несмотря на его злобную ненависть к манере, при помощи которой я провел переговоры об окончательном урегулировании.)

Нгуен Ван Тхиеу был убежден в том, что Южный Вьетнам не мог себе позволить длительный период неоднозначной власти в разгар ожесточенной войны. Его армия только что понесла тяжкие потери в Лаосе. Его союзник ускорил вывод своих войск. Он знал, что я вел переговоры с Ханоем. И хотя он был знаком с главными характеристиками нашего предложения и действительно одобрял их, он понимал, что Ханой станет настаивать на всех наших встречах на его свержении. Патологическая подозрительность – типичная вьетнамская черта – несомненно, заставляла его бояться того, что предложение о его свержении может оказаться заманчивым. Но он также и не хотел уходить. Хотя ему постоянно напоминали о том, что он победил всего лишь с 35 процентами, он был полон решимости на этот раз обеспечить себе более представительный мандат. В силу этого он использовал преимущества пребывания на посту президента без излишней щепетильности.

Его противники, в свою очередь, не проявляли интереса к участию в выборах, которые они неизбежно проиграли бы, даже если бы те были проведены честно. Зыонг Ван Минь легко собрал подписи, требуемые для получения права на участие в гонке, однако не был уверен в необходимости своего участия в ней. Нгуен Као Ки, который хотел баллотироваться, столкнулся с проблемой сбора подписей из-за силовой тактики Тхиеу. Верховный суд Южного Вьетнама восстановил Ки в президентской гонке, но к тому времени оба, и он, и Минь, предпочли сойти с дистанции. Посол Банкер тщетно пытался убедить их обоих баллотироваться. Но они фактически хотели того же, что и Ле Дык Тхо: американских гарантий их успеха. При том, что Нгуен Као Ки и Зыонг Ван Минь не хотели принимать участие в выборах, выборы в таком случае превращались в референдум: избирателям была предоставлена возможность проголосовать за Нгуен Ван Тхиеу, испортив бюллетени, или бойкотировать выборы. 87 процентов имеющих право голоса избирателей приняли участие в выборах, а Тхиеу получил 94 процента голосов.

По мере развития кампании я считал, что Нгуен Ван Тхиеу поступает неумно, используя свой президентский потенциал, чтобы помешать кандидатурам соперников. Во время моего посещения Сайгона в июле я демонстративно встречался с Нгуен Као Ки, Зыонг Ван Минем и буддийской оппозицией, чтобы подчеркнуть наш интерес к выборам с участием нескольких претендентов. В августе я направил несколько телеграмм по закрытым каналам Эллсуорту Банкеру в подкрепление официальных указаний Государственного департамента изучить возможность поиска иных оппозиционных кандидатов или назначения новой даты выборов, к которой они могли бы быть официально допущены. Я телеграфировал Банкеру, что Нгуен Ван Тхиеу не должен сомневаться в глубине реакции общественности в Америке к его авторитарным методам. Но ни Никсон, ни я не были готовы швырять Тхиеу на съедение волкам. Действительно, это можно было сделать, только прекратив всю военную и экономическую помощь и тем самым выполнить работу для Ханоя. Мы рассматривали поддержку политическим структурам в Сайгоне не как услугу, даваемую Нгуен Ван Тхиеу, а как настоятельную необходимость во имя нашего национального интереса. Мы пережили трудные времена. Было бы абсурдно утверждать, что Ханой сетовал на отсутствие справедливых выборов в Сайгоне. Его больше всего беспокоил наш отказ использовать выборы как предлог обезглавить руководство некоммунистической политической структуры в Южном Вьетнаме.

Я вновь встретился с северными вьетнамцами 16 августа. Ле Дык Тхо был в Ханое, что гарантировало невозможность какого бы то ни было прорыва. Я открыл встречу, передав Суан Тхюи кое-какой несекретный технический материал о лунных снимках «Аполлона», так как Ле Дык Тхо попросил их на прошлом заседании. Суан Тхюи не мог отказать себе в саркастическом замечании о том, что, хотя мы и послали людей на Луну, я на полчаса опоздал на встречу. (Это случилось из-за закрытой встречи с китайским послом в Париже Хуан Чжэнем.) Но когда мы приступили к делу, стало очевидно, что этот раунд переговоров зашел в тупик. Обе стороны знали, что военные вопросы могли бы быть довольно быстро урегулированы. Каждая сторона регулярно делала небольшие корректировки своей позиции для того, чтобы еще больше сблизить формулировки по тем вопросам, и мучила другую сторону, заставляя идти на уступки по неразрешимой политической проблеме. Мы скорректировали наше первоначальное предложение о том, что все военнопленные должны быть освобождены за два месяца до нашего окончательного вывода войск. Мы согласились с тем, что это могло бы произойти одновременно. Мы в предварительном порядке высказали Суан Тхюи наши оценки объема экономической помощи всему Индокитаю после окончания войны, хотя не как часть данной договоренности или репараций. Ханой согласился с тем, что все наши пленные по всему Индокитаю будут освобождены, а не только задержанные вьетнамцами, как это было в их изначальной позиции.

Но ничто не могло завуалировать нашу общую неспособность урегулировать политический вопрос. Мы ни за что не пойдем на мировую на условиях Ханоя, требующего свержения союзного нам правительства. И во имя наших принципов мы были готовы пережить внутренние беспорядки – необоснованно сконцентрированные на согласованном по существу графике нашего одностороннего вывода войск. В конце одного особенно острого обмена высказываниями я подвел итог тупику не без колкости в адрес подчиненного статуса Суан Тхюи и бравады по поводу того, что время (вопреки по большей части всем свидетельствам) на нашей стороне:

«Послушайте, г-н министр, я знаю, что у вас есть свои инструкции. И я знаю, что вы не уполномочены на то, чтобы дать мне возможность убедить вас. И вы ответите, что все, что происходит, происходит по нашей вине. Очень жаль. …Трагедия в том, что, если мы продолжим войну, то еще год с сегодняшнего дня мы будем находиться примерно в той же точке, и однажды мы достигнем соглашения приблизительно на тех условиях, которые мы обсуждаем сейчас. Мы сказали вам, что не станем у вас на пути, если вы сможете выиграть в политическом соревновании. Рано или поздно, но это то, что вам следует проделать, так или иначе. Но из того, что вы сказали, очевидно, что сейчас вы не расположены так поступать. У меня достаточно опыта, чтобы знать, что ничто из того, что я могу сказать, не сможет изменить вашу убежденность и, даже больше, ваши указания. …Мне остается сказать только одно – выразить надежду на то, что однажды Ханой выберет такой подход к нам, что мы сможем достичь мира. Если будет такой подход, я знаю, что мы сумеем найти формулировки для установления мира. А до тех пор, пока мы не сможем найти такой подход, каждый из нас останется при своем».

Именно так все и случилось. Спустя год и два месяца мы должны будем встретиться и урегулировать по большей части на тех условиях, которые я представил на переговорах в 1971 году.

По каким-то причинам Суан Тхюи настаивал на еще одной встрече примерно через месяц. Его готовность дала нам искру надежды на то, что ханойское политбюро использует время для анализа своей позиции. Хотя Никсон очень хотел прервать все более безрезультатные контакты, мне удалось убедить его в том, что еще раз встретиться будет означать улучшить наш переговорный багаж, что это дает Ханою еще одну возможность откорректировать свою позицию, и что мы «ничего не теряем, кроме 36-часовых неудобств для меня». Мы ничего не добьемся, прекратив начатое сейчас, и Ханою не удастся удержать нас от чего бы то ни было, что мы хотели бы сделать. По этой причине мы встретились снова в Париже 13 сентября. Отсутствие Ле Дык Тхо не могло оставить каких-либо еще сомнений в том, что мы исчерпали все возможности этих раундов встреч. Суан Тхюи даже не пытался сказать что-либо новое, фактически прочитав пропагандистскую речь из серии тех, что выдавались постоянно на пленарных заседаниях на авеню Клебер. Встреча завершилась спустя два часа и стала самой короткой из всех проведенных встреч. Мы расстались при том понимании, что стороны могут возобновить связь по этому каналу, если у какой-либо из них будут новые предложения.

Все, что осталось от дебатов и переговоров этого лета, так это возможность для внутренних критиков не отставать от реалий сегодняшнего дня. Сенатор Джордж Макговерн имел возможность встретиться с Суан Тхюи в течение четырех часов 11 сентября. Он покинул встречу с твердым впечатлением, что коммунисты предлагают мир на основе фиксированной даты для вывода войск США в обмен на освобождение пленных. Хотя я считал, что такая сделка со всей очевидностью была несовместима с ханойскими девятью пунктами, посол Уильям Портер получил указание изучить ее на 129-й сессии официальных парижских мирных переговоров, с тем чтобы положить конец спекуляциям раз и навсегда. Портер сказал журналистам после встречи: «Мы потратили день в попытке убедить их официально подтвердить или опровергнуть те вещи, которые они говорили в интервью. Они отказались». На самом деле северные вьетнамцы вскорости ликвидировали предыдущую неопределенность в своей открытой позиции и объявили в очередной раз, что освобождение наших пленных обусловлено политическим урегулированием. В итоге они оставили Макговерна и журналистов с носом. «Вашингтон пост» на следующий день сообщила:

«Северный Вьетнам ужесточил сегодня свои мирные условия, тем самым поставив крест на своих тщательно отработанных усилиях последних двух месяцев выглядеть более уступчивым.

Представитель Ханоя Суан Тхюи ясно дал понять, что Соединенные Штаты должны «одновременно» объявить об окончании своей поддержки южновьетнамского президента Тхиеу и полном выводе войск Соединенных Штатов, прежде чем американские пленные будут освобождены. …От более оптимистичных впечатлений, озвученных антивоенно настроенным сенатором Джорджем Макговерном (демократ, штат Южная Дакота), и до сего времени не опровергавшегося заявления Ле Дык Тхо, ханойского члена политбюро, не осталось камня на камне».

Незадачливый горе-корреспондент «Вашингтон пост» Джонатан Рэндал месяцами сообщал противоположное на основе инсинуаций, усердно распространяемых северными вьетнамцами. Рэндал призывал вместе с северовьетнамским пресс-секретарем после пленарного заседания 16 сентября:

«Вы знаете меня почти три года. Разве вы не понимаете, почему мы больше ничего не понимаем, и вы не понимаете тот сумбур, который творится в наших головах? Или все совершенно туманно, или я дурак. …То, что вы сказали сегодня, противоречит не только значению, но, может быть, даже буквальному смыслу того, что мы понимали и передавали. Я чувствую себя идиотом».

Я знал, как себя чувствовал Рэндал. Мы оказались на одних и тех же американских горках.

Обнародование секретных переговоров

Очередное подтверждение со стороны Суан Тхюи жесткой переговорной программы Ханоя на удивление слабо повлияло на наши внутренние дебаты. Даже такая лояльная личность, как сенатор Генри М. Джексон, 10 сентября настаивал на прекращении помощи Вьетнаму до тех пор, пока Нгуен Ван Тхиеу не сделает так, чтобы были проведены выборы с участием нескольких кандидатов. «Нью-Йорк таймс» 18 сентября сурово осудила Никсона за заявление о том, что мы останемся до тех пор, пока Сайгон не будет в состоянии защищать себя самостоятельно от попытки поглощения со стороны коммунистов. Даже «Чикаго трибюн» 20 сентября напечатала колонку за подписью Фрэнка Старра, требовавшего от нас покинуть Вьетнам немедленно. Американские бомбардировки Северного Вьетнама, – предпринятые частично как реакция на нападения на разведывательные самолеты, а по большей части для демонстрации Ханою того факта, что прекращение переговоров не проходит даром, – вызвали всплеск редакционного гнева. 30 сентября сенат проголосовал за новый вариант поправки Мэнсфилда, сделав национальной политикой вывод всех войск США в течение полугода, при одном только условии, которым стало возвращение наших пленных. Она получила повсеместное одобрение. Ханой, как это ни парадоксально, продемонстрировал больше доверия вьетнамизации и мощи южновьетнамского сопротивления, чем нашим собственным сенаторам или авторам редакционных статей. Его настойчивое требование, чтобы мы свергли южновьетнамское правительство, выдавало неуверенность Ханоя в возможности самому достичь цели даже после нашего ухода.

В такой атмосфере 18 сентября я вручил Никсону обстоятельный анализ, в котором подвел итог нашей вьетнамской дипломатии. Я подтверждал, что, если мы свергнем политическую структуру Южного Вьетнама или путем поспешного вывода своих войск, или излишними политическими уступками, друзья и враги смогут прийти к выводу, – испытав небольшой момент облегчения, – о том, что Америка отказывается от установившегося после Второй мировой войны лидерства после Вьетнамской войны. Бесславный конец во Вьетнаме оставит также глубокие шрамы в нашем обществе, разжигая вспышки взаимных обвинений и углубляя существующий кризис власти. Я продолжал считать, что нам необходимо уйти из Вьетнама на основании акта правительственной политики и с достоинством, а не в ответ на давление и крах воли.

Я соглашался с тем, что вьетнамизация помогла бы достичь этой цели, но ей была присуща непредсказуемость. Если ее можно было бы довести до конца, пришлось бы в любом случае подойти к деликатному моменту, когда выводы наших войск создали бы неопределенность относительно политического будущего Южного Вьетнама, подвергая угрозе все предприятие на финальной стадии. Урегулирование путем переговоров, которое давало бы Южному Вьетнаму хороший шанс на выживание, было гораздо предпочтительнее. Оно привело бы к окончанию войны на основе политического акта, и будущее Южного Вьетнама зависело бы от хода истории.

Однако, как я продолжил свой анализ, мы оказались в ситуации, когда наши переговорные активы стали истощаться. Вьетнамизация, несмотря на все мучения, вызванные протестами, помогла выиграть время за счет последовательного сокращения американских войск, потерь и расходов. И она создала два вида давления на Ханой. Во-первых, дозированный темп нашего вывода говорил северным вьетнамцам, что, если они хотят, чтобы мы ушли быстрее или полностью вывели войска, им следует заплатить за это. Во-вторых, вьетнамизация говорила о перспективе того, что, в конечном счете, усилившееся южновьетнамское правительство будет в состоянии действовать самостоятельно. К сожалению, как я рассуждал далее, наше первое преимущество почти все испарилось. Внутренние нажимы и отсутствие дисциплины среди бюрократического аппарата вместе взятые почти ежедневно и в обязательной форме говорили северным вьетнамцам о том, что мы скоро полностью уйдем из Вьетнама. Зачем же им платить за то, что само упадет им в руки? Вплоть до осени 1971 года казалось, что и наше второе преимущество – растущая мощь Сайгона – заставила Ханой серьезно призадуматься. Южновьетнамское правительство сохраняло в значительной степени свою стабильность. Ирония заключалась в том, что эта стабильность находилась сейчас под угрозой из-за несчастья, связанного с четырехлетним президентским сроком, который американцы помогали вписать в конституцию. В Южном Вьетнаме сочетание факторов президентских выборов, крупных партий уходящих американских войск и внутренних разногласий приводило к возобновлению разных течений беспорядков. Кое-кто внутри администрации Нгуен Ван Тхиеу и в армии начинал в порядке подстраховки делать ставку на Вьетконг и пытаться к нему приспосабливаться.

В Соединенных Штатах, как далее отмечалось в моей памятной записке, нарастал импульс к скорейшему прекращению нашего участия. Сейчас мы стояли перед реальной опасностью, состоящей в том, что законодательная деятельность конгресса установит обязательную дату вывода войск и, возможно, ограничит нашу помощь Южному Вьетнаму. Драматическим фактом в политическом и моральном плане являлось то, что многие в оппозиции переставали верить в существо вопросов. Чем больше они убеждались в том, что мы уходим, тем больше пытались навязать ограничительных условий на наш уход, чтобы приписать себе в заслугу то, что, как они и так знали, все равно произойдет. Было совершенно невозможно оставаться на острие импульса этих эмоций.

В силу всех этих причин я пришел к выводу о том, что, во-первых, нам необходимо прекратить ослаблять политическую структуру во Вьетнаме разного рода панацеями, принимаемыми из благих намерений, поскольку она оставалась почти что единственной имевшейся у нас на руках картой. Во-вторых, нам следует предпринять еще одно усилие на переговорах, прежде чем наши переговорные козыри не иссякнут окончательно. Обмен пленных на вывод уже был отвергнут Суан Тхюи, который настаивал на устранении Нгуен Ван Тхиеу и очистке политической арены в Сайгоне. Вьетнамизация, если ей следовать до конца, не вернет нам наших пленных. В любом случае мы стояли на пороге принятия ограничительных законов как в отношении вывода войск, так и объема помощи. И, в заключение, эскалация не подходила по внутренним соображениям, пока не произойдет какой-то потрясающей провокации.

Поэтому я предложил Никсону, чтобы он распорядился о новом предложении к переговорам по политическому вопросу, которое дошло бы до предела в том, что соизмеримо с нашими обязательствами, нашими жертвами и нашим достоинством. Я предложил внести коррективы в переданные мной 16 августа восемь пунктов, – которые были связаны преимущественно с военными вопросами, – выдвинув в качестве условия проведение новых президентских выборов в Южном Вьетнаме в течение полугода после подписания окончательного соглашения. Выборы должны были быть проведены избирательной комиссией, представляющей все политические силы, включая коммунистов, под международным наблюдением. За месяц до выборов президент Тхиеу подает в отставку, и его функции принимает на себя председатель сената. На тот момент оставшиеся американские войска будут выведены. Мы также сократим срок окончательного вывода с девяти месяцев до семи.

Никсон одобрил это предложение 20 сентября. Хэйг отправился в Сайгон 21 сентября. Нгуен Ван Тхиеу принял его 23 сентября, сказав Хэйгу, что он готов объявить также о том, что станет даже кандидатом на новых выборах, если мир будет достигнут. Мы это посчитали излишним; порекомендовали ему не принимать окончательного решения. Но Тхиеу объявил в открытом выступлении за три дня до его выборов, что, если мир будет достигнут, он вернется к гражданской жизни.

В прошлом мы всегда передавали каждое новое предложение Ханою на встрече. Теперь я полагал, что мы могли бы сэкономить время, если бы вручили его в письменном виде с просьбой о ней. И я хотел, чтобы наше предложение было включено в протокол на случай, если Ханой откажется от встречи и вместо этого начнет теперь уже совершенно очевидное наступление. 11 октября генерал Уолтерс повидался с северовьетнамским генеральным делегатом в Париже, чтобы запросить о встрече с Ле Дык Тхо на 1 ноября. Уолтерс зачитал сообщение, гласившее, что мы отвечаем на заявление Суан Тхюи от 13 сентября о том, что северовьетнамская сторона приветствовала бы, если бы американская сторона сделала общее предложение. Наше предложение было «единственной последней попыткой» добиться справедливого урегулирования до окончания 1971 года. (Предложение США от 11 октября прилагается в сносках в конце книги.)[2]

Но мрачные и неумолимые руководители Ханоя пошли бы на компромисс только в самом крайнем случае. Протяженная по срокам война была их профессиональным делом. Если бы им пришлось пойти на компромисс, они должны были бы доказать самим себе, что у них нет иного выбора, а они еще не достигли такого момента. Они были полны решимости сделать еще одну попытку урегулирования военным путем. Ханой ответил 25 октября – с обычным для него хамством, всего за шесть дней до предложенной даты встречи. Не было выражения доброй воли, никаких комментариев по нашему предложению, никаких ссылок на нашу готовность на урегулирование в любых конкретных временных рамках. В ответе холодно предлагалась дата 20 ноября, в качестве причины приводилась информация о том, что «специальный советник Ле Дык Тхо в настоящее время занят по работе в Ханое, а кроме того, министр Суан Тхюи по-прежнему находится на медицинском излечении». Ханой даже не соблаговолил охарактеризовать работу в Ханое как «важную». Уолтерс докладывал, что нота была передана в ходе самой короткой встречи за все время. «Никакой светской беседы и никакого чая», – пожаловался он, просто был зачитан готовый текст.

Мы приняли дату, ответив лаконичной нотой 3 ноября, а после этого ожидали обычное сообщение о том, что Ле Дык Тхо покинул Ханой. Такого сообщения так и не поступило. 17 ноября, или менее чем за двое суток до того времени, как, предположительно, я должен был бы отправиться в Париж, Ханой проинформировал нас о том, что Ле Дык Тхо не будет присутствовать, потому что он «неожиданно заболел». Не было предложено никакой альтернативной даты; в дополнение к посланию не было выражено готовности к урегулированию. По-прежнему не было никаких комментариев по поводу нашего крупного нового предложения – по отставке союзного нам руководителя – по прошествии месяца со времени нашей передачи этого предложения. Единственным приятным моментом, – который тоже носил признак этакого высокомерия, – было сообщение о том, что Суан Тхюи «по-прежнему согласен» встретиться со мной. Но было совершенно очевидно из истории всех предыдущих встреч, что Суан Тхюи не имел полномочий вести переговоры.

19 ноября мы дали обстоятельный ответ, в котором в обобщенном виде говорилось о статусе переговоров и подводился следующий итог:

«17 ноября 1971 года северовьетнамская сторона проинформировала американскую сторону о том, что специальный советник Ле Дык Тхо сейчас болен и не в состоянии принять участие во встрече 20 ноября. Американская сторона выражает сожаление по поводу болезни. При таких обстоятельствах встреча не имеет никакого смысла.

Американская сторона готова встретиться со специальным советником Ле Дык Тхо или каким-либо другим представителем северовьетнамского политического руководства вместе с министром Суан Тхюи для того, чтобы как можно скорее завершить войну на основе, справедливой для всех сторон. Она будет ждать рекомендаций от северовьетнамской стороны относительно подходящей даты».

Мы так никогда и не получили ответ. Северные вьетнамцы, находясь на последних стадиях планирования своего крупного военного наступления 1972 года, направили всю свою энергию на это последнее испытание на прочность.

Такому решению Ханоя содействовало много факторов, включая психоз всей жизни. Но, на мой взгляд, самым большим фактором были расхождения внутри самой Америки. Северные вьетнамцы могли только прийти к выводу о том, что еще один военный рывок мог бы заставить нас пойти на, по сути, безоговорочную капитуляцию. Политбюро знало, что конгресс навяжет вывод войск, если они предложат освободить пленных; им было нечего терять в своей попытке вынудить нас завершить их победу демонтажом Сайгона. Ни одна встреча с северными вьетнамцами не завершалась без цитирования заявлений нашей внутренней оппозиции. Однажды, когда Ле Дык Тхо утверждал, что мы будем вынуждены дать слабину из-за нашей оппозиции, я не выдержал: «Г-н специальный советник, вы являетесь представителем одного из самых тоталитарных государств. Вы жестоко уничтожили любой признак оппозиции в вашей стране. Будьте добры, оставьте трактовку оппозиции тем, кто терпит таковую, и не истолковывайте дела, в которых вы ничего не смыслите». После этого «Душка» стал давать меньше ссылок на наше общественное недовольство, но мы никак не могли помешать ему учитывать его в своих расчетах.

Наши критики, разумеется, были не в курсе всех предложений, которые мы внесли. Это была, вероятно, совершенно ненужная цена, которую мы платили за секретность, являвшуюся, на наш взгляд, существенной для серьезных переговоров. Но концепция Ханоя «политического урегулирования» была официальной; не требовалось большого аналитического навыка, чтобы определить, что она сводится к захвату власти коммунистами. Факт оставался фактом, но большинство противников войны на тот момент совсем не были озабочены конкретными спорными вопросами; они просто желали прекращения войны. Несмотря на множество намеков в открытую со стороны Никсона о том, что мы ищем решение, считалось, как представляется, само собой разумеющимся, что администрация, которая устроила встречи на высшем уровне с Пекином и Москвой в течение трехмесячного периода, была такой вялой с Ханоем. 17 ноября «Нью-Йорк таймс» опубликовала редакционную статью следующего содержания:

«Президент неоднократно ссылался на свое постоянное желание достичь урегулирования путем переговоров. …Но он не сделал никаких новых шагов для восстановления прямого канала, который у него уже был с Ханоем в Париже. Не предпринял он также никаких усилий для того, чтобы ответить на возможности, открывшиеся в июле в результате предложений Вьетконга из семи пунктов, которые остались, по большому счету, не отвеченными в течение более четырех месяцев».

А 3 января 1972 года сенатор Макговерн затронул эту же тему:

«Просто неправда – и президент знает, что это неправда, – что наши переговорщики в Париже когда-либо обсуждали с северными вьетнамцами вопрос о полном американском выводе из Индокитая в увязке с освобождением наших пленных»[56].

Все это время множились резолюции конгресса, требующие вывода всего лишь в обмен на возвращение пленных. Сенат принимал их регулярно; палата представителей постоянно отклоняла их, но в постоянно уменьшающейся прогрессии. 1 апреля одна была отклонена с результатом 122 к 260, 17 июня – 158 к 254, 28 июня – 176 к 219, 19 октября – 192 к 215. Все очевиднее приближался тот день, когда конгресс примет закон об окончательном сроке. 13 октября сенатский комитет по международным отношениям проголосовал за ограничение американской помощи Камбодже 250 млн долларов, а число американцев, которым разрешалось работать в Камбодже, ограничил 200. В итоге 5 ноября участники переговоров от палаты представителей и сената по вопросу о подготовке законопроекта договорились пойти на компромисс по поправке Мэнсфилда. Новая формулировка гласила, что она представляет собой «политику Соединенных Штатов», требующую прекращение военных операций и «немедленный вывод из Индокитая», при условии освобождения всех американских военнопленных и учета пропавших без вести. Хотя изначально фигурировавший в поправке Мэнсфилда полугодовой срок вывода был вычеркнут, в резолюции настоятельно просили президента установить дату и на переговорах достичь соглашения относительно поэтапного вывода войск параллельно с поэтапным освобождением наших пленных. Ханой отныне знал, что они вполне могут себе позволить сделку «вывод за пленных».

Полный коллапс не произошел только потому, что северные вьетнамцы тоже достигли своего предела. Наверное, у них осталось еще достаточно сил для того, чтобы совершить один большой прорыв, однако их военные ресурсы были напряжены до предела. Их логистическая система оказалась разрушенной; наша дипломатия с Москвой и Пекином не давала им возможности на полную мощь мобилизовать расхождения в обществе. Всемирная пропагандистская кампания, предназначенная для того, чтобы продвигать семь пунктов мадам Нгуен Тхи Бинь от 1 июля 1971 года, сошла с первых полос в результате нашего объявления о Китае двумя неделями спустя. Ханою отнюдь не по нраву оказалось сообщение русских 12 октября о встрече на высшем уровне с Никсоном в Москве. Одобрение деятельности Никсона в обществе оставалось на уровне выше 50 процентов во второй половине 1971 года. Мы заставили две великие коммунистические державы сотрудничать с нами в деле предохранения нашего фронта от развала.

Когда начался сухой сезон, крупное наращивание северовьетнамской логистической системы оставило мало сомнений в том, что приближается военное наступление коммунистов. Было существенно важно, что мы захватили инициативу. В декабре мы бомбили комплексы снабжения к югу от 20-й параллели в течение двух дней, что вызвало ярый гнев в прессе и в конгрессе. Мы направили жесткие ноты как в Москву, так и в Пекин, в которых подводился итог наших обменов с северными вьетнамцами и содержалось предупреждение о том, что наступление вызовет самые серьезные ответные меры. Мы не считали, что та или иная столица окажется полезной для переговоров, но полагали возможным, что у них есть собственные цели по защите предстоящих встреч на высшем уровне и что в силу этого они, по всей вероятности, передадут наше предупреждение. Никакого ответа не было получено из Китая, – что само по себе было знаковым символом размежевания со стороны страны, что до того времени считалась столицей мировой революции. Добрынин совершил новый поворот. Во время наших периодически проводимых обзоров положения в мире он попытался возложить несговорчивость Ханоя на Китай. Как он сказал, о моем приглашении в Пекин стало известно в Ханое только за 36 часов до объявления о нем. Это привело в такую ярость Ханой, что тот решил повременить с переговорами, чтобы показать, что мир должен достигаться с ним, а не быть навязанным великими державами.

После того как эйфория объявления о Китае поутихла, по мере приближения года выборов в США и с учетом все более неизбежного характера северовьетнамского наступления наше положение внутри страны непременно должно было попасть под очередной удар. Мы не смогли бы выдержать этот шторм, если бы ясно не прочувствовали необходимость предпринять всяческие усилия, чтобы добиться на переговорах прекращения войны, сделав для этого все возможное. Кандидаты на пост президента и другие критики ухватились за насквозь лживую тему о том, что мы не отреагировали на семь пунктов мадам Нгуен Тхи Бинь, когда на самом деле мы ответили на них, – и частично приняли, – параллельные девять пунктов Ле Дык Тхо на секретных переговорах. На нас постоянно оказывалось давление с тем, чтобы установить окончательную дату нашего вывода, когда мы уже предложили это на секретных встречах и получили отказ. В силу этого Никсон решил выложить нашу историю переговоров перед американским народом 25 января 1972 года.

Этому решению предшествовали некоторые чувствительные встречи в Сайгоне, потому что, хотя Нгуен Ван Тхиеу и одобрил наше предложение, он не знал, что мы фактически передали его Ханою до планировавшейся встречи с Ле Дык Тхо 20 ноября[57]. Имели место некоторые острые моменты, когда Тхиеу понял, что положение о взаимном выводе выпало из нашей открытой позиции. Он знал о – и одобрил – предложении от 31 мая, в котором уже его не было; теперь он утверждал, что любое открытое официальное изменение ослабило бы его внутреннюю ситуацию. (Это был предвестник споров позже в 1972 году.) В итоге Тхиеу согласился с речью и подтверждением в ней переговорной позиции США, потому что знал, что мы, так или иначе, будем уходить, и, вероятно, еще и потому, что считал, что Ханой, не ответив даже на сделанное в секретной обстановке предложение, вряд ли согласится с тем, которое было сделано открыто.

Речь Никсона была одной из его самых драматических и впечатляющих речей. Он выложил всю историю переговоров на моих 12 секретных встречах с северными вьетнамцами. Он раскрыл, что мы предложили 31 мая 1971 года установить окончательный срок вывода, но нас отвергли. Он подтвердил наше предложение от 11 октября 1971 года, которое формулировало политическое урегулирование – свободные выборы под международным контролем, с участием коммунистов, и готовность Нгуен Ван Тхиеу уйти за месяц до выборов. Он даже внес коррективы в наше последнее секретное предложение, сократив окончательный срок вывода с семи до шести месяцев. Никсон подтвердил, что «этот план не делает только одно – не присоединяется к нашему противнику в свержении нашего союзника, что Соединенные Штаты Америки никогда не сделают. Если противник хочет мира, он должен признать важное отличие между урегулированием и капитуляцией».

Реакцией было ошеломительное удивление как нашей длительной историей предпринимаемых усилий, так и масштабом нашего нового предложения. Лидирующий претендент сенатор Эдмунд Маски назвал этот план «заслуживающей высокой оценки инициативой». Хьюберт Хамфри отреагировал с характерной для него кипучей энергией: «Ну и что, есть множество других вопросов» – имея в виду, что речь устранила Вьетнам как политический вопрос[58]. «Вашингтон пост» 27 января упорно называла этот план «старой известной игрой в наперсток», а «Нью-Йорк таймс» в тот же день на короткое время отказалась от многомесячных придирок и продемонстрировала осторожную поддержку, хотя и не всех положений, но, по крайней мере, общего подхода. Многие редакционные комментарии придерживались такой же линии.

В течение недели многие из критиков вновь вернулись к той же песне. В очередной раз тупик – то, что Ханой отверг наши предложения, – приписали полностью в вину администрации. Но на этот раз критика продемонстрировала, что мы выиграли психологическую битву. Единственной альтернативой, которую могли бы предложить критики, был односторонний вывод, увязанный только с освобождением пленных (уже отвергнутый Ханоем), и свержение южновьетнамского правительства. Сенатор Маски ответил в выступлении 2 февраля очередным усилением нажима: «Соединенным Штатам следует прекратить всяческую помощь Нгуен Ван Тхиеу, даже после нашего одностороннего вывода, до тех пор, пока он не достигнет урегулирования с коммунистами». (Это было предложение типа «я выигрываю в любом случае»: поскольку единственным условием, доступным со стороны Ханоя, был призыв к его свержению, то Тхиеу получал выбор между казнью и самоубийством.) Эта программа стала новой платформой антивоенных протестов и передовиц. Однако база поддержки оппозиции сужалась. Война была глубоко непопулярна. И все же казалось совершенно ясно, что каким бы усталым ни было общество, оно не было готово присоединиться к противнику для нанесения поражения союзнику. Для большей части американцев история наших длительных и энергичных переговоров теперь была очевидна, как и тот факт, что именно Ханой постоянно ставит палки в дело урегулирования, выдвигая свои непомерные и наглые требования.

После речи Никсона я не мог больше покинуть Вашингтон надолго без пристального внимания и вопросов со стороны прессы. В силу этого все последующие встречи объявлялись Белым домом, когда я был в Париже и уже участвовал в переговорах. В этом были свои преимущества. Общественности постоянно напоминалось о том, что переговоры продолжаются, а оппозиции – что возможны радикальные изменения.

Мы направили текст речи президента в Москву и Пекин с еще одним выразительным предупреждением о том, что мы сильно отреагируем на новое наступление. Брежнев ответил в успокоительной форме, сказав, что, по его мнению, мир по-прежнему возможен. Пекин, несомненно, уязвленный обвинениями со стороны Ханоя, как сообщал мне об этом Добрынин, дал раздраженный ответ 30 января, обвинив нас – вполне заслуженно – в стремлении втянуть Китай в это дело. Мы ответили резко. Обмен колкостями не повлиял на пекинскую встречу на высшем уровне три недели спустя.

Что же касается северных вьетнамцев, нам показалось, что они были сбиты с толку. Это было новое в нашем опыте общения с ними. Второй раз за полгода мы переиграли их (первым разом была моя поездка в Пекин). 31 января они ответили в Париже, опубликовав информацию о своей части контактов, включая мирный план из девяти пунктов, который Ле Дык Тхо представил мне 26 июня 1971 года[59]. Представитель Ханоя Нгуен Тхань Ле сопоставил мирные планы обеих сторон, несоответствие которых друг другу, по его словам, было «основополагающим – как ночь и день». Нгуен Тхань Ле утверждал, что Ханой всегда хотел сделать существо переговоров достоянием общественности, но воздерживался, «как этого хотела сторона США». И все-таки в попытке «переложить на сторону ДРВ ответственность за тупик на переговорах», по его словам, Соединенные Штаты «нарушили свои обязательства и создали серьезные препятствия для переговоров».

Было совершенно очевидно, что Ханой чувствовал, что он предлагает некую кашу-размазню и что он вынужден обороняться, потому что вскоре после этого – 2 февраля – опубликовал «разработку» из двух пунктов своего предложения из девяти пунктов. То был слегка переработанный вариант старого плана. Ханой теперь открыто соглашался с тем, что наши пленные должны быть освобождены к дате нашего последнего вывода войск. Но это было увязано с политической программой, призывавшей к немедленной отставке Нгуен Ван Тхиеу, вкупе с демонтажом «машины подавления», что означало полицию, армию и программу умиротворения. Настолько ослабленное оставшееся южновьетнамское правительство должно было вести переговоры с полностью вооруженными коммунистами по созданию коалиционного правительства, содержащего знакомую трехстороннюю структуру. В этой ситуации даже самые отъявленные группы борцов за мир не могли найти большую подпитку в таких предложениях. И это было не случайно. После завершения переговоров год спустя Ле Дык Тхо в откровенном приступе цинизма объяснял, что «разработка» из двух пунктов ничего не разрабатывала; ее выдвинули просто для того, чтобы продемонстрировать некоторую «новизну» в северовьетнамской позиции, которая могла бы предстать в виде ответа на наши предложения.

Согласно любым нормальным стандартам, наша вьетнамская политика в начале 1972 года имела значительный успех. Мы вывели свыше 410 тысяч войск, улучшив при этом военное положение нашего союзника. Мы изолировали Ханой на дипломатическом фронте от его главных источников поддержки. У себя в стране мы выдержали самое жесткое наступление на политику правительства в этом столетии. Мы проделали все это, одновременно выполняя наши глобальные обязанности, отстаивая принцип, состоящий в том, что мы не бросаем своих союзников и не передаем дружественный нам народ под гнет репрессий. Я продолжаю считать, что те инициативы в отношении Пекина и Москвы были бы невозможны, если бы мы потерпели крах во Вьетнаме. Обе столицы воспринимали нас всерьез только тогда, когда мы были в силе. И мы показали нашему народу, что даже в разгар вызывающей глубокие разногласия войны Америка может принимать крупные конструктивные инициативы.

Но ничто из этого не имело бы никакого значения, если бы неизбежное военное наступление коммунистов в 1972 году подавило бы южных вьетнамцев. Но во внутреннем плане мы занимали прочные позиции и могли предпринять силовые действия в защиту Южного Вьетнама. Если бы мы смогли выдержать наступление коммунистов, президент мог бы отправляться в Пекин и Москву с надеждой на то, что мы можем начать созидание нового международного порядка.

Часть вторая

1972 год. От войны к миру

V

Поездка Никсона в Китай

Миссия Хэйга

В третью годовщину дня инаугурации Никсона у нас был самый разгар планирования события, которое никто не мог бы даже себе и представить в 1969 году: визит президента Соединенных Штатов Америки в Пекин. У нас были надежды на прогресс и в других областях в начале 1972 года – в отношениях с Советским Союзом, например, и в нацеленных на окончание войны во Вьетнаме переговорах, – но китайская встреча на высшем уровне была нашей ближайшей задачей.

Китай был важен для нас, потому что он был крупным государством; Чжоу Эньлай был, несомненно, прав в своих постоянных выражениях протеста по поводу того, что его страна является сверхдержавой. Фактически, если бы Китай был сильнее, он не стремился бы к улучшению отношений с нами с такой же целеустремленностью. Пекин нуждался в нас, чтобы мы смогли помочь ему избавиться от изоляции и в качестве противовеса потенциально смертельной угрозе вдоль его северных границ. Нам был нужен Китай для того, чтобы усилить гибкость нашей дипломатии. Ушли те времена, когда мы позволяли себе роскошь выбора момента нашего участия в мировых делах. Мы постоянно были во что-то вовлечены – но не в таком физическом или моральном состоянии превосходства, как раньше. Мы должны были принимать во внимание другие силовые центры и стремиться к равновесию среди них. Инициатива в отношении Китая также восстанавливала перспективу нашей национальной политики. Она низводила Индокитай до соответствующего уровня – маленького полуострова на крупном континенте. Его драма облегчала боль американского народа, которая неизбежно сопровождала бы наш уход из Юго-Восточной Азии. И она вносила некий баланс в восприятия наших друзей во всем мире.

В начале нового года американская техническая команда прибыла в Пекин. Ее возглавлял бригадный генерал Александр Хэйг, мой заместитель, роль которого состояла в том, чтобы попытаться установить хоть какие-то пределы для полета фантазии членов передовой группы. Холдеман и Никсон решили применить в Китае свои принципы технологии связей с общественностью. Они никогда не уставали объяснять непосвященным, что печатный журнализм, то есть газетно-журнальный, имеет минимальное общественное воздействие, но что телевидение может менять восприятие в течение нескольких минут. Более того, они считали, что больше страдают от пишущих журналистов, чем авторов телевизионных передач; поездка в Пекин стала бы большой возможностью поквитаться, отдав предпочтение телевизионщикам в сравнении с пишущим контингентом. Решение стало хорошим стимулом для руководства телеканалов. Поскольку учитывалось количество часов, в течение которых каналы могли работать, число телевизионных корреспондентов и технических работников, требуемых даже для полного освещения события, было ограниченным. А поскольку специалисты по связи с общественностью Белого дома запросили большее число представителей СМИ, по сравнению с представителями телеканалов, чем могли использовать, значительное число работников высшего эшелона, которые не были близко задействованы в репортерской работе почти целое десятилетие, получили возможность бесплатно съездить в Китай, в то время как некоторые газеты были исключены вообще.

С точки зрения телевидения Китай предоставлял дополнительное удобство страны с 13-часовой разницей по сравнению с нами: утренние события могли достигать Америки в самое удобное время по вечерам, а вечерние новости можно было передавать по телевидению вживую по утрам – при одном только условии, что наши хозяева пойдут на сотрудничество с нами. Таким образом, перед передовой группой стояла задача довести чудеса американских связей с общественностью до сознания китайских официальных правящих кругов, которые только-только выжили в «культурной революции». К счастью для нас, у китайцев были проверенные временем способы противостояния варварским вторжениям. Как только они поняли, что имели в виду люди из нашей передовой группы, ветераны Великого похода сразу же уяснили пользу от возможности быть представленными на американском телевидении американским президентом и, таким образом, оказаться мгновенно признанными. Они с охотой согласились с концепцией Холдемана. Тот факт, что не было средств телепередачи напрямую из Пекина в Соединенные Штаты, оказался всего лишь временной проблемой, решенной наземной станцией для передачи картинок через спутник. Верные изречению Мао об опоре на собственные силы, китайцы закупили наземную станцию, отказавшись от предложения телеканалов построить ее за их счет.

Поездка передовой группы Хэйга в начале января помогла решить большинство конфликтов между маниями членов группы и неудобной реальностью того факта, что Китай является суверенным государством. Секретная служба не хотела, чтобы президент ездил в китайских автомобилях, а китайские руководители полагали, что «массы» не поймут, если они неожиданно начнут ездить в огромных американских лимузинах. Компромисс состоял в том, что Никсон сможет использовать свой бронированный автомобиль, когда перемещается самостоятельно, но он будет передвигаться в автомашине премьера при поездках вместе с Чжоу Эньлаем. Сходная проблема возникла по поводу китайского предложения перелета президента в китайском самолете в пределах Китая. После некоторой внутренней борьбы секретная служба неохотно согласилась с тем, что не станет говорить стране-хозяйке, что ее самолеты небезопасны. Понимание того, что, если бы секретная служба настаивала на своем, то мы вообще не смогли бы совершить поездку по Китаю, сыграло свою роль. В целом, китайцы весьма умело обошлись с нашей передовой группой. Те просьбы, с которыми наши хозяева согласились, были выполнены с чудесной эффективностью. Другие проекты просто растворились в непроницаемой оболочке успокоительной вежливости, которая никогда не давала повода для какой бы то ни было конфронтации.

У Хэйга было две закрытые встречи с Чжоу Эньлаем для обсуждения политических вопросов. Он передал Чжоу наши оценки недавно завершившегося индийско-пакистанского кризиса. Чжоу согласился с тем, как мы решали этот кризис. Он видел в советской политике на субконтиненте не изменение, вызванное китайско-американским сближением, а историческое воплощение экспансионистских тенденций России. По Вьетнаму Чжоу повторил свою моральную поддержку Ханоя и потребовал быстрое урегулирование войны с тем, чтобы уменьшить советское влияние в Индокитае. Хэйг также передал Чжоу Эньлаю новый американский ответный вариант проекта чувствительного абзаца по Тайваню в предложенном заключительном коммюнике – важный вопрос, оставшийся после моей поездки в октябре 1971 года. Чжоу Эньлай пообещал только рассмотреть его до прибытия президента. Переговоры по нескольким строчкам относительно Тайваня должны были занять большую часть времени в ходе президентского визита.

Я не знаю ни одной президентской поездки, которая была бы так тщательно подготовлена, ни одного президента, который бы готовился так сознательно к визиту. Объемистые информационно-справочные бюллетени (подготовленные под моим контролем Уинстоном Лордом и Джоном Холдриджем из моего аппарата) содержали материалы по первоочередным целям этой поездки и по всем темам повестки дня, ранее согласованной с китайцами. Они предполагали, какой будет китайская позиция по каждой теме, и тезисы, которых мог бы придерживаться президент. Все мои беседы с Чжоу в июле и октябре были разбиты на отдельные пассажи и приведены в соответствующих тематических рубриках. В качестве справочных материалов туда входили многостраничные анализы личностей Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, подготовленные ЦРУ и моим сотрудником Ричардом Х. Соломоном. Туда же входили большие отрывки из статей и книг западных ученых по Китаю, включая Эдгара Сноу, Росса Террилла, Денниса Бладуорта, Джона Фэрбэнка, Ч. П. Фицджеральда, Стюарта Шрама и Андре Мальро. Никсон прочитал все информационные бюллетени с исключительным вниманием, о чем мы могли судить по его подчеркиваниям ключевых абзацев по тексту. По присущей ему привычке он заучил тезисы на память и скрупулезно следовал им во время своих встреч с Чжоу Эньлаем, пытаясь создать впечатление, что он говорит экспромтом, без заранее подготовленного текста.

Наши фрагменты из «Антимемуаров» Мальро побудили Никсона пригласить этого великого француза в Белый дом в самый последний момент. Никсон был под большим впечатлением от торжественного события, устроенного Джоном и Жаклин Кеннеди в честь Мальро, когда Франция прислала нам на время «Мону Лизу», и хотел перещеголять своего предшественника, которому завидовал. В то время как вечер у супругов Кеннеди носил преимущественно артистичный характер, и, соответственно, был несколько «вычурным», в глазах Никсона, его встреча с Мальро должна была быть сугубо деловой. Он и французский писатель собирались сотрудничать не в проведении светского мероприятия, а в подготовке исторической миссии.

К сожалению, Мальро был совершенно не в курсе того, что происходит в Китае в настоящее время. И его предсказания относительно ближайших целей Китая были вопиюще ошибочны. Он считал, например, что приглашение Никсону отражает заинтересованность Китая в экономической помощи; о президенте будут судить по его способности разработать новый план Маршалла для Китая. С учетом философии Мао относительно опоры на собственные силы такое никак не могло бы произойти. В самом лучшем случае Мальро на несколько лет опередил свое время.

И, тем не менее, интуиция Мальро доказывала, что взгляд художника может иногда ухватить суть проблем лучше, чем специалисты или аналитики из разведсообщества. Многие из суждений Мальро оказались поразительно точными. Как он утверждал, сближение между Китаем и Соединенными Штатами было неизбежно, причина этого в китайско-советском расколе. Война во Вьетнаме не станет препятствием, поскольку действия Китая являются отражением его внутренних потребностей. Роль Китая во Вьетнаме представляла собой некое «плутовство»; эффективно Китай никогда не поможет Вьетнаму; историческая враждебность по отношению к Вьетнаму имеет слишком глубокие корни. Китайцы не верят ни в какую идеологию, они верят только собственно в Китай.

Мальро утверждал, что, по сути, сейчас роль Америки во Вьетнаме ничего не значит. Значила наша политика в районе Тихого океана. Если Япония прекратит верить в нашу ядерную защиту, она двинется в сторону Советского Союза. Если мы сможем удержать Японию в привязке к себе, это могло бы ускорить необходимость для Советского Союза и даже Китая заняться удовлетворением потребностей своего населения. Как предупреждал Мальро, где-то в конце пути, может быть, всего лишь через пару лет, наша китайская и японская политики придут в противоречие и потребуют внимательного к себе отношения. Тем временем Соединенные Штаты никогда не должны восприниматься миром как находящиеся в состоянии колеблющихся. Вся Азия рассчитывает, что Соединенные Штаты будут демонстрировать твердость. Главное, как сказал Мальро, Китай добивается единства, славы и достоинства. В конечном счете, он будет также добиваться спасения экономики.

Это было поразительное выступление, не совсем принятое аудиторией, которая по-прежнему находилась в плену стереотипов десятилетия. Слова потоком низвергались из Мальро, когда он настраивал слушателей на свои провидческие взгляды. Он выдал не совсем системный анализ, скорее дал ряд великолепных наглядных картинок. Мальро не посещал Китай почти десять лет, он явно не был в курсе современной ситуации в этой стране, и у него не было никакой секретной информации из нее. Все, что у него было, так это великолепное чутье и проницательное понимание. Наша задача состояла в том, чтобы свести его интуицию с оперативной информацией, которую мы постепенно накапливали.

Февраль прошел в ожидании. Мы сварливо обменялись мнениями с Пекином в конце января, когда в контексте речи президента 25 января мы детально проинформировали китайцев относительно постоянных категорических отповедей из Ханоя. Чжоу Эньлай отправил нам едкую ноту с обвинением в наш адрес в том, что мы пытаемся втянуть Народную Республику во вьетнамскую проблему. Частично это было так, а частично весьма поучительно. Мы бы предпочли, чтобы китайцы оказали давление на Ханой. Но были бы вполне удовлетворены и позицией невмешательства со стороны Пекина.

9 февраля мы опубликовали ежегодный доклад президента по внешней политике, проект которого составлялся каждый год из четырех лет правления Никсона моими сотрудниками и мной. К нашему сожалению, независимо от того, какими вдумчивыми мы ни пытались быть, мы всегда проскакивали мимо нашей главной цели убедить средства массовой информации относиться к нему как к формулированию основополагающей философии американской внешней политики. Почти все из того, что освещала пресса ежегодно, составлял раздел, посвященный Индокитаю. Вместо дебатов относительно целей Америки в мире мы неизбежно вызывали дискуссию о тактике во Вьетнаме. Опять же, доклад 1972 года включал большой отрывок по Китаю, в котором разбирались вопросы, которые были подняты с впечатляющего объявления от 15 июля: каков был статус наших существующих обязательств в отношении Тайваня; переводим ли мы наши приоритеты с Токио на Пекин; каковы последствия нашей политики в отношении Советского Союза. Доклад президента подтверждал все существующие союзнические обязательства; мы не предадим тесные отношения 20-летней прочности с Японией ради нового открытия Китаю. Менее чем за две недели до нашего прибытия в Пекин доклад подтверждал нашу «дружбу, наши дипломатические связи и наши обязательства в области обороны» в отношении Тайваня. В нем подчеркивалось, что «мирное урегулирование этой проблемы сторонами сделает многое для ослабления напряженности на Дальнем Востоке».

В том, что касается Советского Союза, мы сделали обычную оговорку: наша политика не «направлена против Москвы». Но факт остается фактом, что именно Советский Союз, угрозы которого свели Китай и нас вместе, был первопричиной всего. Наше сотрудничество отражало геополитическую реальность, вызванную озабоченностью ростом советской военной мощи. Мы могли избежать провокационных действий; но не сумели бы устранить очевидное воздействие новых отношений. При нормальной организации они могли бы предоставить стимул для советской сдержанности и сотрудничества; но если они будут реализовываться с топорной неловкостью, то могут вызвать тот самый кризис, которого стремились избежать.

11 февраля президент продемонстрировал еще один жест в отношении Китая. Он одобрил новый набор рекомендаций для комитета заместителей министров СНБ с целью облегчения торговых отношений. Об этом было объявлено 14 февраля. Отсюда, все товары, которые были доступны для продажи Советскому Союзу и Восточной Европе, становились также доступными для продажи Народной Республике. Это был последний односторонний экономический жест в отношении Пекина.

17 февраля президент стоял у вертолета на лужайке Белого дома после краткой прощальной встречи с руководителями конгресса. На этот раз Никсон избежал пессимизма. Он говорил просто о множестве посланий с пожеланиями ему всего доброго. Он надеялся, что будущее отметит его поездку записью, которая была выведена на металлической пластине, оставленной астронавтами «Аполлона-11» на Луне: «Мы прибыли с миром во имя всего человечества».

Приезд: рукопожатие

Первой остановкой Никсона стали Гавайи, где он остановился на базе сухопутных войск, чтобы избежать критики за показную роскошь, и пожалел, как только увидел спартанскую обстановку. Выдержать жилищные условия коменданта базы ВВС на Азорских островах, а теперь на Гавайях представлялось демонстрацией большой патриотической жертвы. Во время поездки я извлек выгоду из инструкций Холдемана о том, как добиться того, чтобы телевидение снимало Никсона самым удачным образом. Циглер был в состоянии повышенного волнения, поскольку ему сказали, что он не сможет выступать на брифингах по вопросам по существу в Пекине, и он уже с ужасом ждал перспективы столкновения с мучителями из числа журналистов, которых будут поджимать сроки выхода материала. На протяжении всей поездки Никсон колебался между беспокойством по поводу того, что его в целом компетентный аппарат не примет во внимание все тонкости пиара, и серьезной, поистине самоотверженной подготовкой к его пребыванию в Китае. Прочитав все информационные бюллетени, он забросал меня разными вопросами во время долгих часов полета в самолете.

В 9.00 утра в понедельник 21 февраля мы прибыли в Шанхай для короткой остановки, чтобы принять на борт китайских авиационных штурманов. Единственным отличием по сравнению с моими предыдущими поездками был одинокий американский флаг, развевающийся теперь на одном из флагштоков перед современным аэровокзалом. Во время неоднократных визитов в этот аэропорт я никогда не видел признаков каких-либо других пассажиров или прилетающих и улетающих самолетов. Никсона приветствовал Цяо Гуаньхуа, строго говоря, заместитель министра иностранных дел, но фактически являвшийся ключевой фигурой в Министерстве иностранных дел. О нем говорили как об одном из ближайших коллег Чжоу Эньлая, вполне убедительная гипотеза, поскольку этот производящий впечатление человек был уменьшенной копией обаяния, эрудиции и ума Чжоу Эньлая. Присутствовали также два знакомых лица по моим предыдущим поездкам: Чжан Вэньцзинь (заведующий американским отделом) и Ван Хайжун (заместитель заведующего протокольным отделом и якобы имеющая родственные отношения с Мао Цзэдуном), которые сопровождали меня из Пакистана в июле 1971 года. Верные китайской традиции о том, что гости из числа варваров, должно быть, умирают с голоду, китайцы соорудили роскошный завтрак в рекордное время – приведя в смятение сотрудников Белого дома, которые знали, что это вызовет прессинг со стороны Никсона с требованием ускорить обслуживание на Пенсильвания-авеню. Мы прибыли в Пекин в 11.30, то есть в 22.30 вечера субботы стандартного восточного времени – самого лучшего эфирного времени на телевидении.

Этот исторический момент прибытия прошел так, как и было запланировано. Никсон и Холдеман решили, что президент должен быть один, когда телевизионные камеры снимают его первую встречу с Чжоу Эньлаем. Никсон прочитал мой отчет об июльском визите и обиде Чжоу на то, что Даллес унизил его, отказавшись пожать ему руку в 1954 году. Президент был полон решимости, чтобы ни один другой американец не отвлекал внимание телезрителя, когда он исправлял то неуважительное отношение. Роджерс и я должны были стоять в самолете до завершения рукопожатия. Нам было указано по этому поводу, по крайней мере, с десяток раз до нашего прибытия в Пекин. Мы никак не могли не понять этого. Но Холдеман ничего не оставлял на волю случая. Когда время подошло, крепкий помощник заблокировал проход в президентском самолете. Наши ошеломленные китайские хозяева, должно быть, спрашивали себя, что же случилось с остальными членами официальной делегации, которые обычно по одному спускались по трапу следом за президентом. Мы все появились, как по волшебству – через какой-то момент после того, как историческое рукопожатие Никсон – Чжоу состоялось в великолепном одиночестве.

Мы стояли на продуваемой ветрами взлетно-посадочной полосе, нас приветствовал строй почетного караула, хрупкая и утонченная фигура Чжоу Эньлая и группа китайских видных деятелей в одинаковых куртках в стиле Мао без какого-то видимого различия, хотя, разумеется, они выстроились в точном порядке своего политического положения. Прием был до высшей степени упрощенным. За исключением почетного караула из 350 человек, – вероятно, по своей строгой дисциплине производящих самое большое впечатление из всех, которые я видел во время президентских поездок, – он был настолько строгим, что производил впечатление некоторого аскетизма. Сама эта суровость отражала истину, состоящую в том, что только крайняя нужда смогла свести вместе страны, отношения между которыми в других областях не предполагают радостной церемонии, обычно ассоциирующейся с государственными визитами.

Нам ничем не дали понять, что запланирован какой-то вид встречи со стороны общественности. Когда наш автомобильный кортеж мчался к центру города, еще имелась какая-то шальная надежда, прошуршавшая по рации Холдемана Циглеру, по поводу того, что, возможно, настоящая церемония встречи с участием фотогеничных китайских масс может ожидать нас на площади Тяньаньмэнь. Надежда оказалась напрасной. Вездесущие толпы китайцев сдерживались в боковых улицах, пока наш кортеж промчался через площадь, огромную в своей пустоте, мимо красных стен Запретного города с одной стороны, приземистого здания Всекитайского собрания народных представителей – с другой; мимо огромных портретов Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина (несомненно, один из последних портретов Сталина, которые демонстрировались где-либо в мире), прямиком в особняки государственной резиденции для иностранных гостей Дяоюйтай, расположенные вокруг озера императорской рыбалки Юйюаньтай.

Нас разместили в двух особняках, президент и большая часть его аппарата (включая меня) в том, что покрупнее, государственного секретаря и сопровождающих его лиц в небольшом особняке (в нескольких сотнях метров в сторону), который я использовал во время моих предыдущих поездок. В каждом были свои столовые, что сводило к минимуму случайные контакты между двумя американскими бюрократическими службами. Китайцы отлично понимали странности системы сдержек и противовесов внутри исполнительной ветви власти и воссоздали физическую пропасть между Белым домом и «районом туманов» в центре Пекина[60].

Таким образом, Никсон впервые столкнулся с китайским стилем дипломатии. Советы имеют тенденцию казаться бесцеремонными, китайцы – втирающимися в доверие. Советы настаивают на своей прерогативе как великая держава. Китайцы свои претензии построили на основе универсальных принципов и демонстрации уверенности в том, что попытки поставить вопрос о мощи государства представляются несущественными. Советы предлагают свою добрую волю как приз за успех переговоров. Китайцы используют дружбу в качестве удерживающего приспособления еще до начала переговоров; превратив партнера по переговорам в друга, по крайней мере, показав видимость дружбы, тонкое ограничение устанавливается на претензии, которые этот партнер может выдвинуть. Советские представители, населяющие страну, в которую часто вторгались и которая сама совсем недавно стала расширять свое влияние, преимущественно силой оружия, настолько сомневаются в своих моральных убеждениях, что не в состоянии признавать возможность ошибки со своей стороны. Они уходят от непогрешимой догмы к неизменным позициям (как бы часто они их ни корректировали). Китайцы, которые в культурном плане занимали господствующие позиции в своей части мира на протяжении тысячелетия, могут даже использовать самокритику как своего рода инструмент. Гостя просят о совете – жест смиренности, вызывающий симпатию и поддержку. Такой стиль поведения также служит обнародованию ценностей и целей гостя; он тем самым оказывается заангажированным, поскольку китайцы позже могут (и часто это делают) сослаться на его собственные рекомендации. Советские представители при всем их неистовом поведении и периодическом проявлении двойных стандартов оставляют впечатление чрезвычайной психологической незащищенности. Китайцы подчеркивают, потому что они в нее верят, уникальность китайских ценностей. Отсюда они передают ауру стойкости по отношению к давлению; действительно, они упреждают давление, настаивая на том, что принципиальные вопросы не подлежат обсуждению.

При создании такого рода отношений китайские дипломаты, по крайней мере, в своих контактах с нами, оказались весьма и весьма надежными. Они никогда не опускались до мелочного маневрирования; они не торговались; они быстро достигали решающего момента, объясняя его вполне разумно и отстаивая весьма упорно. Они придерживались смысла и духа начатого ими дела. Как любил говорить Чжоу Эньлай: «Наше слово имеет значение». Каждый визит в Китай был как тщательно отрепетированный спектакль, в котором ничего не было случайным и, тем не менее, он выглядел непринужденно-спонтанным. Китайцы помнили каждую беседу, начиная от официального лица самого низкого ранга и кончая самым высокопоставленным государственным деятелем. Каждая фраза, произнесенная китайцем, была частью головоломки, даже если наш разум, воспринимающий все в буквальном смысле, не понимал замысел. (Позже Уинстон Лорд и я стали в этом деле большими знатоками.) В ходе моих десяти визитов в Китай все было так, как будто мы были заняты одной бесконечной беседой с неким организмом, который помнил все и которым руководил явно один-единственный разум. Это придавало контактам будоражащий и слегка зловещий характер. Это порождало какое-то сочетание благоговения и чувства бессилия перед такого рода дисциплиной и самоотверженностью – обычных при контактах иностранцев с китайской культурой.

Так оно и было во время визита Никсона. К тому времени, когда подали чай, все присутствовавшие были уверены, – что они допущены в святая святых, самый закрытый клуб, хотя еще предстоял единственный основной разговор.

Мао Цзэдун

Ждать этот разговор долго не пришлось. Мы уже почти заканчивали роскошный обед, когда в 14.30 мне сказали, что Чжоу Эньлай хочет срочно видеть меня в гостиной комнате. Без всяких обычных подтруниваний он сказал: «Председатель Мао хотел бы встретиться с президентом». Я спросил, могу ли взять с собой Уинстона Лорда. Чжоу не возражал и был до необычайности настойчив: «Поскольку председатель приглашает его, он хочет встретиться с ним очень скоро». Я решил действовать без эмоций и спросил Чжоу, будет ли он зачитывать свой тост на вечернем банкете или будет говорить экспромтом; он дал понять, что будет его зачитывать. Я поинтересовался, каким должен быть наш ответный тост: размытым или твердым, чтобы соответствовать его настроению. Слегка нетерпеливо Чжоу предложил, что он направит мне свой текст заблаговременно. В конце концов я сказал, что пойду за Никсоном.

Итак, президент и я отправились в китайском автомобиле в императорский город на первую встречу с одной из колоссальных фигур современной истории. Лорд был с нами в качестве записывающего. Его присутствие не афишировалось, чтобы не сыпать соль на раны Государственного департамента, который оказался лишенным своего представителя на всех встречах с Мао. Никсон сказал мне за пять дней до этого, что он хочет, чтобы Роджерс и помощник государственного секретаря Маршалл Грин были заняты чем-либо другим, а он мог бы обсуждать чувствительные дела с Мао и Чжоу. И китайцы не приглашали Роджерса на эту встречу, вероятно, из-за замечаний, которые Госдеп сделал относительно «неурегулированного» юридического статуса Тайваня в прошедшем году. И все же я бы настаивал на том, чтобы и Роджерс присутствовал, и если бы я это сделал, то ни Никсон, ни китайцы не стали бы артачиться. Это входит в прерогативу, а на самом деле даже в обязанность советника по национальной безопасности обжаловать президентское решение, которое он считает неразумным. Я этого не сделал. Нарушение было не таким уж неопровержимым с технической точки зрения, но в основе своей недостойным. Государственный секретарь не должен был бы быть исключен из этой исторической встречи.

Мао Цзэдун, правитель, жизнь которого была посвящена ниспровержению ценностей, структур и внешнего облика традиционного Китая, фактически жил в Императорском городе, так же уединенно и даже таинственно, как и императоры, которых он презирал. Никто никогда не имел запланированных встреч; кого-то допускали к аудиенции, а не приглашали к представителю государственной власти. Я встречался с Мао пять раз. Каждый раз Мао выражал интерес к встрече с моей женой Нэнси. Тот факт, что она занималась покупками, не составлял никакого препятствия для наших хозяев. Ее вытаскивал из магазина сотрудник протокольного отдела, который, как представляется, знал точно, где она была, и привозил на аудиенцию к Мао, в то время как сопровождавший ее офицер безопасности Государственного департамента, теперь лишенный своей подопечной, давал выход своей тревоге о похищении в центре Пекина хозяину лавки, который не говорил по-английски.

Мы подъехали к резиденции Мао через красные ворота, у которых два солдата Народно-освободительной армии равнодушно наблюдали за движением транспорта по широкой дороге, проходящей по оси восток-запад и прорубленной через бывшую городскую стену. После пересечения окрашенных в ярко-красный цвет стен мы проехали по дороге, вдоль которой по обе стороны выстроились в ряд ничем не примечательные фасады; нельзя было сказать, что за здания стояли во дворах за этими невзрачными сооружениями. Примерно через полтора-два километра жилые сооружения закончились, и дорога следовала вдоль озера с одной стороны и лесных зарослей – с другой. Дом Мао стоял в одиночестве; он был прост и не производил особенного впечатления; по сути мог бы принадлежать мелкому чиновнику. Не видно было каких-то особенных мер безопасности. Автомобиль подъехал прямо к главному входу, над которым нависал козырек. Мы вошли через небольшую гостиную, которая выходила в широкий коридор; во время, по крайней мере, двух моих посещений там стоял стол для пинг-понга.

Кабинет Мао, комната средних размеров, был по другую сторону коридора. Рукописи лежали на полках вдоль всех стен; книги лежали по всему столу и на полу; все выглядело как убежище ученого, а не как комната для приемов всесильного лидера самой многонаселенной страны мира. Во время моих первых нескольких визитов простая деревянная кровать стояла в одном углу. Позже она исчезла. Первое, что бросилось нам в глаза, был полукруг из мягких кресел, все были в чехлах из коричневатой ткани, будто домовитая семья среднего класса хотела сберечь обивку, которая была слишком дорогой, чтобы ее менять. Между каждой парой кресел стоял накрытый белой салфеткой V-образный кофейный столик, составляющий угол с подлокотниками соседних кресел. Столы рядом с Мао, уставленные в основном книгами, имели достаточно места, чтобы на них уместилась неизменная чашка жасминового чая. Два торшера с необычайно большими абажурами стояли за креслами; перед Мао, справа от него стояла плевательница. Когда человек входил в комнату, Мао вставал с одного из кресел. Во время последних двух визитов ему была нужна помощь двух помощников, но он всегда так встречал своих гостей.

Обычно трудно бывает сказать при встрече со знаменитым и влиятельным руководителем, до какой степени впечатляет сама его личность или приводит в трепет один только его статус и репутация. В случае с Мао не может быть никаких сомнений. Если не считать неожиданности с приглашением, то никаких церемоний не происходило. Процедуры внутри помещения были так же просты, что и снаружи. Мао просто стоял там, в окружении книг, высокий и крепко сложенный для китайца. Он приветствовал гостя улыбкой, пронизывающей и слегка насмешливой, предупреждая своим внешним видом, что нет смысла пытаться обмануть этого специалиста по слабостям и двуличию человека. Я не встречал никого, за исключением, может быть, Шарля де Голля, кто источал бы такую мощную концентрированную власть. Его поставила там стоявшая рядом с ним помощница, чтобы помогать ему стоять прямо (во время моих последних визитов, чтобы приподнимать его); он доминировал в комнате – не этакой пышностью, которая в некоторых государствах придает какую-то степень величия их руководителям, а излучая в почти неосязаемой форме всеподавляющее стремление доминировать.

Само присутствие Мао свидетельствовало о волевом поступке. Его история была невероятной сагой крестьянского сына из Южного Китая, который поставил цель завоевать Поднебесную, привлек на свою сторону последователей, повел их в Великий поход на 10 тысяч километров, который пережило меньше трети участников. И с совершенно незнакомой территории он сражался сперва с японцами, а затем с гоминьдановским правительством, вплоть до того времени, когда в итоге сам же воцарился в Императорском городе, что свидетельствовало о том, что вечный Китай выжил даже среди революции, которая проповедовала уничтожение всех установленных форм. Не было никаких внешних атрибутов, свидетельствовавших бы об ощущении власти, которое он излучал. Мои дети говорят о «вибрациях» популярных исполнителей, к которым, должен признаться, я был полностью не подвластен. Но Мао испускал вибрации силы, власти и воли. В его присутствии даже Чжоу казался второстепенной фигурой, хотя какая-то доля такого впечатления, несомненно, была специально запланирована. Чжоу был слишком умен, чтобы не понимать, что позиция второго человека в Китае опасна, что человек всегда находился на грани самоубийства. Ни один из его предшественников не выжил[61].

Влияние Мао было тем более впечатляющим, потому что оно так не сочеталось с его физическим состоянием. До нашей первой встречи он уже пережил целую серию обездвиживающих инсультов. Передвигаться он мог с трудом, говорил, прилагая значительные усилия. Слова, казалось, будто с большой неохотой покидали его массивное лицо; они срывались с голосовых связок какими-то рывками, каждое из них словно требовало очередного физического напряжения, чтобы можно было набрать достаточно сил и выдать очередную порцию язвительных заявлений. Позже, после того как здоровье Мао ухудшилось еще больше, это усилие стало настолько очевидным, что было болезненно даже наблюдать за ним. Во время моей последней секретной встречи с ним в октябре 1975 года, а также и во время визита президента Форда в декабре 1975 года, Мао едва мог говорить; он хрипел какие-то общие звуки, которые Нэнси Тан, Ван Хайжун и еще одна помощница записывали, посовещавшись друг с другом, а потом показывали ему, чтобы быть уверенными в том, что они поняли его, перед тем, как осуществить перевод. И, тем не менее, даже тогда, перед призраком смерти, мысли Мао были здравыми и язвительными.

Мао в отличие от всех других политических лидеров, которых я когда-либо знал, никогда не вел монологи сам с собою. И не для него были заготовленные заранее моменты, которые большинство государственных деятелей использует, либо, казалось бы, экспромтом, либо заучив на память. Смысл его высказываний возникал из сократовских диалогов[62], которые он направлял с большой легкостью и обманчивой обыденностью. Он заключал свои наблюдения в легкую беседу и в фальшивые шутки, подталкивая своего собеседника в ситуации, в которых он высказывал свои соображения, бывшие временами философскими, а временами саркастическими. Совокупный эффект оказывался таков, что его ключевые положения были обернутыми во множество косвенных фраз, которые передавали смысл, но не связывали обязательствами. Туманные фразы Мао оставляли тени на стенах; они отражали реальность, но не включали ее в себя. Они определяли направление, не определяя маршрут действия. Мао излагал изречения. Они становились неким сюрпризом для слушающего, создавая атмосферу, одновременно и путающую, и угрожающую. Все выглядело так, как будто имеешь дело с личностью из другого мира, которая порой приподнимала уголок покрова, прикрывающего будущее, позволяя взглянуть мельком в него, но никогда не открывая всего, что только он один и мог видеть.

И все же Мао мог быть грубым, добиваясь сути проблемы. Во время одной моей более поздней поездки я заметил Дэн Сяопину, что взаимоотношения между нашими двумя странами строятся на здоровой основе, потому что ни одна из сторон не просит ничего у другой. На следующий день Мао сослался на мое замечание и одновременно продемонстрировал внимание к деталям. Он твердо отклонил мою банальность: «Если ни одна из сторон не хочет ничего просить у другой, зачем тогда вам приезжать в Пекин? Если ни одна из сторон ни о чем не хочет просить другую, то зачем тогда… мы бы хотели принимать вас и президента?» В какой-то другой момент он показал свое неудовольствие тем, что посчитал американской неэффективностью в деле оказания сопротивления советскому экспансионизму; он сравнил нас с ласточками перед бурей: «Этот мир не спокоен, – слова, с болью вылетевшие из этой неуклюжей развалины, – и такая буря – с ветром и дождем – надвигается. А с приближением ветра и дождя ласточки очень заняты. …Можно оттянуть приближение ветра и дождя, но очень трудно помешать наступлению бури».

То был колосс, к которому нас допустили. Он приветствовал Никсона своим характерным взглядом сбоку. «Наш общий друг генералиссимус Чан Кайши не одобряет этого», – пошутил он, взяв руку Никсона в обе свои руки и приветствуя его перед фоторепортерами с огромной сердечностью – само по себе событие символического значения, по крайней мере, для китайцев, как для присутствовавших при этом, так и для тех, которые увидят фотографию в «Жэньминь жибао». Мао высказался о заявлении, сделанном Никсоном при выходе из самолета, для Цяо Гуаньхуа, что он считает Мао Цзэдуна человеком, с которым можно вести философский дискурс. (Это был еще один пример как чрезвычайно быстрой передачи информации по внутренним линиям связи, так и детального информирования Мао Цзэдуна в целом.) Мао пошутил, что философия была «трудной проблемой»; ему нечего сказать поучительного по этой тематике; наверное, д-ру Киссинджеру стоит подключиться к беседе. Но он повторил этот постулат несколько раз, чтобы избежать конкретики по международным проблемам, которые поднимал Никсон. Когда Никсон выложил список стран, требующих совместного внимания, ответ Мао был вежливым, но твердым: «Эти вопросы не из числа тех, которые стоит мне обсуждать. Их следует обсудить с премьером. Я обсуждаю вопросы философского порядка».

Мемуары Никсона дают красочный и точный отчет об этой встрече[63]. Имели место шутки о моих подружках и о том, как их использовали, чтобы под таким прикрытием совершать мои секретные поездки. Прошел насмешливый обмен эпитетами, которые руководители Тайбэя и Пекина бросали в адрес друг друга. Все до чрезвычайности свидетельствовало в пользу того, что Мао предпочитал большую предсказуемость консервативных руководителей в сравнении с сентиментальными колебаниями либералов: «Я был за вас во время ваших выборов, – сказал он изумленному Никсону. – Говорят, что вы сторонник правых, что Республиканская партия относится к числу правых, что премьер-министр Хит тоже сторонник правых. …Я сравнительно счастлив, когда эти люди справа приходят к власти».

Мао использовал контекст разговора, носившего в целом характер подколки по поводу политических перспектив, чтобы упомянуть о своей собственной политической оппозиции. «Существовала реакционная группировка, которая выступала против наших контактов с вами, – сказал он. – В результате они сели в самолет и улетели за границу». Самолет разбился во Внешней Монголии, как объясняли Мао и Чжоу, на тот случай, если мы не поняли ссылку на Линь Бяо. Никсон сделал красноречивое заявление (воспроизведено в его мемуарах) о собственном длинном пути с позиций антикоммунизма в Пекин, основанном на предположении о том, что внешнеполитические интересы двух стран совпадают, и ни одна из них не угрожает другой. Мао использовал этот случай для того, чтобы предоставить нам важное заверение в связи с нашими союзниками, как будто эта мысль пришла к нему только в то время, когда говорил Никсон: «Мы не угрожаем ни Японии, ни Южной Корее».

Позже, после того как я лучше осмыслил многослойный план беседы Мао, я понял, что она была, как внутренние дворики в Запретном городе, каждый из которых вел в более глубокое уединение, отличающееся от других только небольшими изменениями в пропорциях, при итоговом смысле, присущем всей совокупности, которую может охватить только длительное размышление. В обмене любезностями, записанном Никсоном, имелись намеки и темы, которые, подобно увертюрам к вагнеровским операм, нуждались в разъяснениях, прежде чем их смысл становился очевидным.

Мао говорил обтекаемо, например, высказываясь о своем решении расширять торговлю и обмены с нами. Он излагал это в форме объяснения медлительности Китая в реагировании на американские инициативы за последние два года. Китай, по его словам, «забюрократизирован» в своем подходе, настаивая все время на том, что крупные вопросы должны решаться раньше, прежде чем обращаться к более мелким вопросам, таким как торговля и обмены между людьми. «Позже я увидел, что вы правы, и мы стали играть в настольный теннис». Это было больше, чем изложение истории и обезоруживающее извинение; это означало, что будет достигнут прогресс в плане торговли и обменов на встрече на высшем уровне, как я настаивал перед Чжоу во время моей поездки в октябре. Мао, короче говоря, велел, чтобы этот визит завершился успешно. После того как наше присутствие получило санкцию Мао, все китайцы, казалось, попали в сложную ситуацию в связи с пониманием указаний от председателя. Фразы, которые вначале были загадочными для меня, цитировались, как указующие на некое направление. В течение последовавшей недели все китайцы – и особенно Чжоу Эньлай – возвращались снова и снова к затронутым Мао темам, которые вырастали из разговора, длившегося всего 65 минут, при этом половина времени ушла на перевод.

Среди подкалываний, шуток, обменов остроумными фразами необходимо было на все обращать внимание, поскольку Мао выдвигал важные положения способом, выглядевшим как некий экспромт, так что провал никсоновского визита не привел бы к потере лица. Он тактично поставил вопрос о Тайване не на первое место, предпочтя сделать его как бы второстепенным, сравнительно незначительным внутрикитайским спором; он даже не упомянул о нашем там присутствии. Единственной конкретной ссылкой на него было подшучивание по поводу того, как две группы называли друг друга. И даже в этом был способ сказать нам, что, в конечном счете, китайцы найдут собственные решения. Ссылаясь на свои союзы в 1920-е годы, Мао напомнил Никсону, что «фактически история нашей дружбы с ним (Чан Кайши) гораздо длиннее, чем история вашей дружбы с ним». Ни тогда, ни во время каких-либо других последовавших встреч Мао не проявлял никакого нетерпения в вопросе о Тайване, не устанавливал каких-либо временных ограничений, не делал никаких угроз или рассматривал его как лакмусовую бумажку наших взаимоотношений. «Мы можем обходиться без него [Тайваня] до поры до времени, и займемся этим через 100 лет». «К чему спешка? Этот вопрос [о Тайване] не является важным. Важным является вопрос о международной ситуации». «Маленьким вопросом является Тайвань; большим вопросом является весь мир». Такими были идеи Мао Цзэдуна по поводу Тайваня, высказанные нам во время многих визитов. (Такими же были взгляды Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина.) Но Мао Цзэдун, как Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин, не тратили много времени в разговорах с нами на этот вопрос.

Мао Цзэдуна беспокоил тогда и даже еще сильнее позже, когда я видел его уже один в течение более длительного времени, международный контекст – то есть Советский Союз. На длинное рассуждение Никсона по вопросу о том, какая из сверхдержав, Соединенные Штаты или Советский Союз, представляет бо́льшую угрозу, Мао ответил: «В настоящее время вопрос об агрессии со стороны Соединенных Штатов или об агрессии со стороны Китая сравнительно невелик. …Вы хотите вывести некоторые свои войска обратно на родную землю; наших войск за границей нет». Другими словами, в соответствии с методом исключения Советский Союз со всей очевидностью являлся главной озабоченностью Мао Цзэдуна в плане безопасности. Столь же важным было туманное заверение, позже повторенное Чжоу Эньлаем, которое сняло страх двух администраций по поводу того, что Китай может вторгнуться в Индокитай. Исключая китайское военное вмешательство за рубежом, а также высказываясь по поводу Японии и Южной Кореи, Мао говорил нам, что Пекин не станет бросать вызов жизненно важным американским интересам. А в связи с тем, что западники были печально известны своим тугодумием, Мао возвратился к лейтмотиву моих встреч с Чжоу Эньлаем: «Я считаю, что, говоря в целом, такие люди, как я, звучат, как много больших пушек». То есть много говорят речей вроде «весь мир должен объединиться и нанести поражение империализму, ревизионизму и реакционерам всех мастей и установить социализм». Мао, которому вторил Чжоу, громко смеялся над предположением о том, что кто-то мог серьезно относиться к лозунгам десятилетней давности, начертанным на каждом общественном плакате в Китае. Руководители Китая не придерживались идеологии в своих делах с США. Угроза им установила абсолютный приоритет в геополитике. Фактически они освобождали один фронт, заключая с нами молчаливый договор о ненападении.

Не все, однако, представляло собой стратегию во время этой встречи с Мао. Даже за время нашей короткой встречи он не мог избежать кошмара, который омрачал его свершения и преследовал все последние его годы: что все могло оказаться преходящим, что все усилия, страдания, Великий поход, жестокая борьба за лидерство окажется всего лишь коротким инцидентом в триумфальной тысячелетней культуре, живущей своей жизнью, независимо от человеческого сознания, усмирившей все прежние волнения, оставившие за собой след, напоминающий рябь после камешка, брошенного в пруд. «Труды Председателя привели в движение нацию и изменили мир», – сказал Никсон. «Я не смог изменить его, – ответил Мао не без пафоса. – Я смог изменить только несколько мест вблизи Пекина».

Это было скромное заявление после титанической борьбы всей его жизни, направленной на то, чтобы выкорчевать саму суть его общества. В своем отрицании оно делало акцент на революционной дилемме. Качества, нужные для разрушения, обычно не те, что нужны для выживания: чем больше волнения, тем больше они могут привести к новому механизму, более устойчивому и обычно намного более эффективному, чем тот, который был сменен. Революции, проведенные во имя свободы, гораздо чаще, за редким исключением, совершенствуют новые инструменты власти. И это не случайно. Ученые могут определять человеческую свободу на основе концепций прав человека; историки понимают, что свобода опирается не только на правовые структуры, но и на общее принятие институтов и на свободу межчеловеческого общения. Общество, не страдающее от непримиримых расколов, может позволить себе терпимость и уважение человеческого достоинства даже при отсутствии законодательно закрепленных прав. Толерантность является неотъемлемой частью его структуры. В Великобритании никогда не было писаной конституции; гражданские права гарантированы традицией. Но раздираемая на фракции нация, в которой меньшинство не имеет надежды на то, чтобы когда-нибудь стать большинством, или в которой какая-то группа знает, что она является вечным изгоем, будет представляться деспотичной для своих членов, какими бы ни были юридические притязания.

Суть современного тоталитаризма состоит в навязывании единственного стандарта добродетели и соответствующем уничтожении всех традиционных ограничений. Попытка сделать универсальной новую мораль породила такие страсти, которые были неизвестны со времен периода религиозных конфликтов, и это привело к тому, что правительства присваивали себе власть, которая не имела прецедентов в истории. (Американская революция не была революцией в этом смысле. Она не стремилась искоренить существующие институты, а хотела вернуть их на исполнение первоначально задуманных целей.) Чтобы стать подлинным революционером, необходима чудовищная уверенность в своих силах. Кто еще осмелится навязывать своим последователям неизбежные тяготы революционной борьбы, кроме человека, живущего с одной маниакальной мыслью, нацеленной на победу своих убеждений, и свободного от сомнений по поводу оправданности неизбежных страданий? Именно преследование боговдохновенной истины – подчас умозрительно-трансцендентальной, а чаще всего бесовской – приводило к огромным несчастьям и глубоким потрясениям, которые отличают современную историю. С учетом того, что «истина» не знает ограничений, а «добродетели» не знают никаких границ, они являются оправданиями сами себе. Противники либо несознательны, либо нечестивы, и должны либо быть перевоспитаны, либо подлежат уничтожению. Чем насильственней выкорчевывание, тем выше потребность введения нового порядка при помощи дисциплины. Когда исчезает спонтанность, на ее место обязательно приходит регламентация.

Так было и с Китаем, который сотворил Мао. Нет сомнения в том, что многие институты, которые он сверг, были коррумпированы. Не вызывает сомнений и то, что имело место нечто грандиозное в приверженности Мао равенству в стране с населением в 800 млн человек и ликвидации институтов, выросших за самый длительный непрерывный период самоуправления на земном шаре. Однако страдания, неотделимые от предприятия, вышедшего далеко за человеческие масштабы, были огромны. И первобытное сопротивление общества, выросшего великим за счет смягчения ударов, вызвавших еще большие спазмы от этой колоссальной фигуры, которая бросила вызов богам по масштабам своих устремлений.

Для Мао коммунизм представлял собой истину. Но поскольку он исполнил мечту своей молодости, он – единственный среди всех отцов коммунизма XX века – обнаружил еще более глубокую истину. Он обнаружил, что эволюция коммунизма может завершиться насмешкой над его претензиями, и что суть Китая может преобразовать его потрясения во всего лишь эпизод в кажущемся вечным постоянстве. Миллионы умерли за бесклассовое общество, но в час его реализации Мао показалось, что энтузиазм революционного порыва и угасающий контроль, необходимый для преобразования общества, натолкнутся со временем на традиции его народа, который он и любил, и ненавидел одновременно. Страна, изобретшая гражданскую службу, превратит коммунистическую бюрократию в новый класс чиновников-мандаринов, более убежденный в своих прерогативах, чем когда-либо, в силу принципов истинной догмы. Страна, институты которой формировались Конфуцием в инструменты привития универсальной этики, вскоре поглотит и преобразует материалистическую западную философию, навязанную ей ее самой последней династией.

Стареющий председатель сетовал на судьбу, которая так жестоко посмеялась над страданиями и смыслом борьбы всей его жизни. Будучи не в состоянии смириться с мыслью о том, что новое превращается в подтверждение того, что он стремился уничтожить, он с жаром занялся развертыванием все более ожесточенных кампаний, нацеленных на то, чтобы спасти людей от самих себя, пока у него еще оставались силы. Многие революции совершались с целью захвата власти и уничтожения существующих структур. Никогда ни один их автор не брал на себя задачу такую огромную по масштабам и одержимую по духу, чтобы продолжать революцию при помощи преднамеренно осуществляемых систематических потрясений, направленных против самой системы, которую он же и создал. Ни одно учреждение не было неприкасаемым. Каждое десятилетие наносился удар по огромной раздутой бюрократии – правительству, партии, экономике, военным. На протяжении нескольких лет все университеты были закрыты. В какой-то момент у Китая был только один посол за рубежом. Мао ликвидировал или стремился ликвидировать каждого своего преемника, человека номер два – Лю Шаоци, Линь Бяо, Дэн Сяопина и, возможно, даже Чжоу Эньлая. По характеру их положения эти люди были вынуждены иметь дело с практическими, следовательно, сохраняющимися проблемами китайской жизни – теми самыми проблемами, которые вызывали у Мао чувство иллюзорности и сугубо китайский страх по поводу того, что они разрушат моральную индивидуальность и особенность Срединного царства.

И, таким образом, каждое десятилетие слабеющий председатель разбивал то, что создавал, отказывался от модернизации, перетряхивая бюрократический аппарат, устраивая зачистку его руководства, сопротивляясь прогрессу для того, чтобы сохранить незапятнанные ценности, которые можно было бы претворять в жизнь простым крестьянским обществом, изолируя свой народ в его высшей стадии добродетели, жертвуя всеми средствами для его защиты. А во время этого процесса он действовал, как императоры, которых сместил, и на территории которых теперь жил, став таким же, как и они, в своей практике борьбы против недопущения возвращения их ценностей.

Одним из необычайных примеров парадоксов истории является то, что никто лучше не понимал внутренние противоречия коммунистического движения, как титаническая фигура, свершившая китайскую революцию. Ему достало смелости справиться с последствиями своей прозорливости. Прагматический коммунизм ведет к мандаринизму, своего рода процветанию бюрократии, к национализму и узаконенным привилегиям. Его критика Советской России была так болезненна для русских, потому что была по существу правдивой. Но поистине революционный коммунизм ведет к стагнации, отсутствию безопасности, отставанию на международной арене и продолжающемуся уничтожению последователей новыми адептами, предпочитающими чистоту постоянству. Мао в последние десятилетия своей жизни колебался между этими двумя выборами. Поняв присущую коммунизму дилемму, он периодически допускал небольшие дозы модернизации, только для того, чтобы разрушить тех, кто осквернял его видение, выполняя его собственные указания. И эти серии запланированных пертурбаций все еще не очень сильно занимали его, так что он пренебрегал традиционным искусством управления государством, используя одних варваров для уравновешивания других.

Вплоть до своей смерти Мао был стопроцентным китайцем в том, что никогда не сомневался в культурном превосходстве всего того, что совершил. Он сопротивлялся модернизации, потому что она могла бы разрушить уникальную природу Китая, и он сражался против установления государственного регламентирования, поскольку оно сдерживало идеологический запал Китая. Говорят, что революции пожирают своих детей. Это не касается Мао Цзэдуна. Он был творцом революций, который уничтожал одну революционную волну за другой. Он боролся с последствиями своей собственной революции так же яростно, как это делал в отношении уже уничтоженных им институтов. Но он поставил цель, выходившую за рамки человеческих возможностей. В последние месяцы жизни, лишенный возможности говорить, способный функционировать только несколько часов в день, он был одержим страстью, настолько сильной, что ее хватило на последний выпад против прагматиков, вновь представляемых Дэн Сяопином. И потом эта великая, демоническая, провидческая личность исчезла, как император Цинь Шихуанди, с которым он часто сравнивал себя, боясь забвения, которое было его судьбой. А его слова, сказанные Никсону, подобно многому из того, что он говорил и пытался сделать, были пророческими: «Я смог изменить только несколько мест вблизи Пекина».

Прогулки, переговоры и тосты

После нашей встречи с историей мы обратились к практическому вопросу о том, как выделить из нее какое-то направление для политики. В то время как я в значительных деталях обрисовал Чжоу Эньлаю американский подход к мировым делам во время двух предыдущих визитов, только президент мог придать ему окончательный авторитет и убежденность. Многое зависело от оценок китайскими руководителями способности Никсона проводить, параллельно с ними, глобальную политику, направленную на поддержание баланса сил, что и было подлинной целью их открытия для нас.

Существовала также и необходимость для формального выражения новых взаимоотношений между двумя странами, у которых не было никаких связей на протяжении более двух десятилетий, между ними не было дипломатических отношений и не было основ для ведения дел друг с другом. В силу этого итоговое коммюнике имело решающее значение. Требовался документ, в равной степени имеющий символическое значение как для коммунистических кадров, так и для капиталистических наблюдателей, способный осадить критику со стороны идеологически левых в Китае и консервативно правых в Америке. Он должен охватывать Тайвань, но убрать его как камень преткновения. Он должен предлагать наши подлинные озабоченности по поводу взаимной безопасности, но не формулировать их в провокационной форме. То, что требовалось, было легче заявить, чем осуществить. Мы добились важного продвижения во время моей октябрьской поездки. Еще оставалось урегулировать три параграфа, один касался Индии и Пакистана, второй – торговли и обменов, а третий – Тайваня. Понадобилось четыре ночных заседания для его заверения.

Тем временем пекинская встреча на высшем уровне разворачивалась также и на других уровнях, которые все были затейливо переплетены нашими хитроумными хозяевами и нашими не такими уж хитроумными членами передовой группы. Китайцы хотели использовать величие собственной цивилизации и тонкость своих манер, чтобы оставить впечатление того, что нет ничего более естественного во все более близких отношениях между самым революционным в мире марксистским государством и воплощением мирового капитализма. У наших членов передовой группы цели были гораздо проще. Им нужна была телевизионная картинка в прайм-тайм. Цели сторон пересеклись в причудливом шоу, веренице президентских посещений архитектурных и художественных монументов прошлого Китая: Великая Китайская стена, Запретный город, могилы эпохи Мин, Летний дворец и Храм Неба, где императоры занимались самосозерцанием и доводили свои допущения вплоть до определения точного геометрического центра всего мира в пределах серии концентрических кругов в том месте, которое сейчас является центром Пекина.

Я не принимал участия ни в одной экскурсии. Я видел эти достопримечательности во время моих двух предыдущих поездок, когда меня поистине использовали в качестве подопытного кролика для хронометража и изучения необходимых мер предосторожностей в плане безопасности, а также того, как эти странные американцы ведут себя в присутствии чудес китайской истории. А посему я использовал это время для обсуждения коммюнике с Цяо Гуаньхуа и выполнял вашингтонские дела, находящиеся в ведении президентского советника по национальной безопасности.

Исходя из всех отчетов, ознакомление Никсона с достопримечательностями проходило по заготовленному плану. Сколько бы остановок ни было запланировано, можно было проверять часы по времени отбытия и окончательного возвращения. И все-таки, независимо от количества сделанных этими американцами отклонений, на них никогда не оказывалось давление со стороны китайских хозяев по соблюдению графика. Им свободно разрешалось бродить и изучать, или не делать ни того ни другого; график всегда соблюдался до минуты. Когда я сам испытывал это чудо планирования несколько месяцев назад, я спросил сотрудника протокольного отдела, как им удается сочетать точность графика и свободу действия без бешеного понукания, при помощи которых протокольные департаменты других стран, включая нашу собственную, демонстрировали свою виртуозность. Все очень просто, как сказал китайский дипломат. Гостям обозначали только время отбытия и возвращения, а также места посещения. На них не оказывалось никакого психологического давления в связи с детальным поминутным графиком, при помощи которого сотрудники протокольного отдела обычно дисциплинируют своих подопечных (и демонстрируют премудрости подготовительных мероприятий). Для собственного планирования китайцы делили отведенное время на отрезки в восемь минут (хотя почему восемь, остается довольно загадочным). Если гости тратят больше времени в одном месте, чем это позволено, соответствующие восьмиминутные отрезки устраняются из последующих частей их экскурсии; если меньше, то отрезки по восемь минут могут добавляться в общий график.

Другими словами, китайцев осенила очень простая идея: вместо того чтобы гости подчинялись графику хозяев, хозяева приспосабливались к пожеланиям гостей. Таким образом, китайский протокол внушает странное чувство покоя. Он выражает уважение и демонстрирует этакую угодливость, тем более производящие впечатление, что выглядит все это весьма буднично и прозаично.

С такой подготовкой различные поездки для осмотра достопримечательностей прошли как чудесные спектакли. Толпы знаменитых телевизионных комментаторов и журналистов высшей категории собирались вместе в одном пункте, готовые запечатлеть глубокие мысли ведущих действующих лиц. «Это великая стена», – сказал Никсон собравшейся прессе на Великой Китайской стене, поставив печать одобрения на одно из самых впечатляющих созданий человечества. Тот факт, что экскурсии были приложением к телевидению, только усиливал то, что здесь, если вообще, средство передачи сообщения как раз являлось содержанием сообщения[64]. В головах американской общественности телевидение установило реальность Народной Республики и величие Китая так, как никакая серия дипломатических нот не смогла бы никоим образом этого проделать. Люди из передовой группы, в конце концов, внесли собственный вклад в историю таким способом, которого я не понимал или не оценивал должным образом до этого.

Символические события продолжались каждый вечер – на банкетах, выступлениях по гимнастике и настольному теннису во Дворце спорта или на представлениях ошеломительного революционного балета под названием «Красный женский батальон». После моих десяти поездок в Китай банкеты представляются традиционно весьма стилизованными. В феврале 1972 года они все еще были чудесной диковиной и отличались маленькими искусными штришками, при помощи которых китайцы демонстрировали, что они рассматривают своего гостя особенным. Они получили список любимых мелодий Никсона, и их великолепный армейский оркестр играл набор из них во время каждого обеда. В течение четырех из семи дней, проведенных нами в Пекине, состоялись официальные банкеты: приветственный банкет от имени Чжоу Эньлая, ответный банкет от имени Никсона, празднества в нашу честь от имени городских властей Ханчжоу и Шанхая. Кроме того, Чжоу Эньлай устроил частный обед для американской делегации в Пекине.

Банкеты в столице проходили в гигантском здании Всекитайского собрания народных представителей, которое было построено в честь победы коммунистов. Это сочетание неоклассицизма и коммунистического барокко, настолько очевидное и мрачное, контрастировало с наводящими на размышления конструкциями прошлого Китая, находилось напротив пурпурных стен Запретного города через площадь у Ворот небесного спокойствия Тяньаньмэнь. На ее обширном пространстве, которое было все еще огромным даже с учетом этой огромной махины здания, заполнившего один из ее углов, Дом народных собраний расположился подобно выброшенному на берег киту, вызывая удивление своими масштабами, стирая традиционные представления о дизайне, бросая вызов смертности, которую он выражал.

Банкетный протокол оставался неизменным на протяжении моих визитов. Человек поднимался в банкетный зал по парадной лестнице, которая круто вздымалась вверх, минуя различные уровни, на кажущуюся удаленной высоту. Ни один гость с проблемами сердца не мог ни в коем случае добраться до верха живым. (Там были лифты, но во время президентских визитов сопровождающих лиц было так много, что нам приходилось подниматься по лестнице.) Китайское руководство поджидало наверху лестницы. Несколько деревянных стоек было расположено на верхних ступенях так, чтобы неприметные сотрудники могли собирать нас строго согласно протокольному рангу для обязательного группового снимка. Независимо от величины группы, она очень быстро организовывалась, и весь процесс фотографирования завершался не более чем за три-пять минут. Почетные гости после этого препровождались в банкетный зал под звуки марша и здоровались с выстроившимися в большую очередь уважаемыми людьми. Зал может вместить до 3 тысяч человек. Во время визита Никсона число участников составило около 900 человек, но круглые столы были так расставлены, что не создавалось ощущения пустующего пространства. Главные столы располагались у подножия сцены, на которой были установлены два комплекта микрофонов, один для руководителя, предлагающего тост, второй для переводчика. Я сидел за столом с четой Никсонов и Чжоу Эньлаем, хотя и далеко, чтобы принимать участие в их беседе. Атмосфера была оживленно-приподнятой. Не только блюда с едой, как казалось, шли бесконечно одно за другим, но и каждый китаец за столом в соответствии с китайской традицией был зациклен на том, чтобы делать все для того, чтобы тарелка каждого американца была бы доверху наполнена едой.

А затем подошел, разумеется, бесконечный обмен тостами. Мы пили маотай, смертельный напиток, который, на мой взгляд, не используется в качестве авиационного топлива только потому, что он легковоспламеним. Я получил яркое тому подтверждение, когда Никсон по возвращении в Вашингтон попытался продемонстрировать возможности этой жидкости своей дочери Триши. Он налил бутылку этой жидкости в чашу и поджег. К его ужасу, огонь никак не загорался. Чаша взорвалась и разбросала горящий маотай по поверхности стола. Лихорадочными совместными усилиями семьи президента удалось ликвидировать пламя, прежде чем могла случиться национальная трагедия. В противном случае Администрация Никсона пришла бы к преждевременному концу, причиной которой была бы она сама, даже раньше, чем это случилось на самом деле.

Каждый китаец за столом пил только под тост в честь американца. Это делалось под веселое «ганьбэй» – что означает «до дна» и принимается в буквальном смысле слова. Рюмка должна выпиваться каждый раз; человек, предлагающий тост, следит за тем, чтобы не было обмана, показывая пустую рюмку, чтобы пристыдить партнера и заставить последовать его примеру. А поскольку китайцев было больше нас в два раза, и они были более привычны к своему национальному напитку, оживление нарастало по мере увеличения количества таких вечеров. К счастью, тосты на банкете готовились заранее и зачитывались. Только в Шанхае эйфория завела далеко, когда Никсон предложил то, что прозвучало как оборонительный военный союз, в своем единственном за всю поездку сделанном экспромтом тосте[65]. К счастью, к тому времени пресса сама была в безнадежном состоянии. Да корреспондентов и не интересовала большая история подготовки шанхайского коммюнике от начала до конца. Моей личной проблемой на всех этих банкетах было то, что я, как правило, должен был встречаться с Цяо Гуаньхуа после каждого в течение нескольких часов для подготовки проекта. Я сказал ему по одному поводу, что с учетом хорошего настроения всех мы вполне могли бы вести переговоры на китайском языке.

Но банкеты, передаваемые телевидением в утренних программах в Америке вживую, сыграли убийственно серьезную роль. Они передали с огромной скоростью и значением народам обеих стран, что сейчас создаются новые взаимоотношения. В своем исключительно теплом приветственном тосте на первом государственном банкете Чжоу Эньлай объявил, что, несмотря на идеологические расхождения, могут быть установлены нормальные межгосударственные отношения на основе пяти принципов мирного сосуществования. Он не упомянул Тайвань; он особо отверг использование войны для решения неразрешенных вопросов. Это выявило для всех то, что мы поняли в частном порядке. Это было еще одно, хотя, может быть, и неявное, заверение в том, что мы больше не должны бояться китайской военной интервенции в Индокитае. Это было понимание, которое помогло нам выстоять пять недель спустя, когда на нас обрушилось вьетнамское наступление, особенно при том, что оно сопровождалось аналогичными (хотя, может, и не такими красноречивыми) заверениями из Москвы.

Никсон ответил в более эмоциональном ключе. Он поработал над проектом, который я вручил ему, добавил своей личной образности и цитат из Мао. Он подчеркнул, что мы разделяем общие интересы, которые переходят за рамки идеологической пропасти (не конкретизируя, однако, что это значит):

«Какое наследие мы оставим нашим детям? Неужели им суждено умирать из-за ненависти, которая отравляла жизнь старого мира, или им суждено жить, потому что мы увидели, как можно построить новый мир?

Нет причин для того, чтобы мы были врагами. Ни один из нас не претендует на территорию другой стороны; ни один из нас не добивается доминирования над другой стороной; ни один из нас не стремится простереть свои руки и править миром.

Председатель Мао написал:

Еще очень много дел.

Так сделаем их сейчас!

Вращается мир людей,

И время торопит нас.

Как долго идут года!

Ждать тысячи лет нет сил.

Момент нам ловить пора!

Мы втянуты в вихрь стихий![66]

Момент нам ловить пора. Настал момент для наших двух народов подняться к высотам величия, которые помогут нам построить новый и лучший мир».

После многих моих поездок банкеты, тосты, музыка стали обыденным явлением, но признаюсь, что, когда по этому первому случаю китайский премьер начал обходить столы, чтобы лично чокнуться с каждым американским членом официальной делегации под мелодию «Америка прекрасна»[67] в исполнении военных музыкантов, с которой два десятка лет назад мы шли на войну, я был глубоко тронут. В любом случае, когда Ричард Никсон смог процитировать Мао Цзэдуна для того, чтобы поддержать американскую внешнюю политику в день рождения Вашингтона, явно произошла дипломатическая революция.

Символизм обретает смысл только в том случае, если бы при этом имело место какое-то конкретное содержание. В этом деле осуществлялся трехуровневый подход. Проходили встречи между государственным секретарем и китайским министром иностранных дел и их сотрудниками, которые были посвящены маниакальным идеям восточноазиатского бюро: продвижению торговых отношений и обменов между людьми – другими словами, обсуждали главную тему переговоров в Варшаве последние многие годы. Эти встречи служили цели держать делегацию Государственного департамента занятой, в то время как Никсон был на встречах с Мао и Чжоу. (Никсон был убежден, – и сказал об этом Чжоу Эньлаю, – что «наш Государственный департамент ничего не может удержать, все из него утекает».) Эта группа встречалась в гостевом доме, отведенном для государственного секретаря. Главной проблемой было не допустить, чтобы китайцы, внутренняя связь между которыми была менее ограниченной, чем у наших, делились по линии министров иностранных дел информацией о делах, которые по существу были уже урегулированы на других встречах. Речь, в частности, шла о структуре и содержании коммюнике. Я не участвовал ни в одной из этих встреч.

Ежедневные встречи между президентом Никсоном и премьером Чжоу Эньлаем во второй половине дня после утренних экскурсий по достопримечательностям представляли второй уровень. Четыре из них проходили по продолжительности времени более 12 часов, поочередно в Доме народных собраний и гостевом доме, в котором остановился Никсон. Он и Чжоу обсуждали международную ситуацию и не скрывали параллельность взглядов и фактическое сотрудничество между двумя странами, которое нарастало со времени моей первой секретной поездки в Пекин. С нашей стороны во встречах принимали участие Никсон, я, а также мои сотрудники Уинстон Лорд и Джон Холдридж.

Третий уровень занимался выработкой коммюнике, это были преимущественно заместитель министра иностранных дел Цяо Гуаньхуа и я, периодическими обращавшиеся к нашим начальникам. Эти встречи по подготовке проекта заняли в общей сложности около 20 часов, плюс дополнительно два часа между мной и Чжоу Эньлаем. Мы встречались в отдельном гостевом доме, предназначенном китайцами для их собственных размышлений.

Но прежде чем эти встречи могли произойти, Чжоу и я должны были разобраться в сценарии, чтобы быть в курсе, кто примет участие в какой встрече и кто знает что. Через примерно 20 минут после завершения встречи с Мао Цзэдуном мы с Чжоу Эньлаем совещались около часа в гостевом доме, зарезервированном для подготовки коммюнике. Моей главной задачей было передать Чжоу Эньлаю, какие темы должны быть подняты и в каких группах. «В американском фольклоре есть такое выражение, – сказал я ему, – что китайцы весьма сложны, а мы очень просты, но когда я слышу, как я сам говорю, я полагаю, что мы сложны, а вы гораздо проще». Чжоу справился с экзотическими американцами на отлично. В отличие от советских представителей, с которыми никакие секретные переговоры не завершаются без какой-то попытки использовать наши различные каналы друг против друга, китайцы никогда не использовали такой момент. Они планировали проведение встреч и сортировали информацию, как будто имели дело с нашими странностями всю жизнь. Оказалось, что Чжоу не возражал против того, чтобы его собственный исполняющий обязанности министра иностранных дел Цзи Пэнфэй был занят иным способом. «У него есть свои недостатки», – объяснил Чжоу Никсону сухим тоном.

Прежде чем мы с Чжоу смогли обсудить существо вопроса, потребовала к себе внимания очередная странность из Америки. В силу современных средств связи президент, где бы он ни пребывал, всегда находится во главе правительства. Но каждый президент считает, что ему необходимо какое-то символическое событие для того, чтобы показать это. Для этой поездки было решено, что президент подпишет перед собравшейся прессой закон, обеспечивающий арбитраж для урегулирования забастовки докеров Западного побережья США; в связи с этим событием он собирался сделать заявление, призвав принять шаг по трудовому законодательству в конгрессе. Гении по связи с общественностью, несомненно, посчитали, что это были идеальные темы, которые должны были бы появиться из столицы страны, называющей себя государством рабочих. Все было бы прекрасно, если бы один из членов передовой группы не придумал идею о том, что Никсон мог бы подарить ручку, которой был подписан закон, Чжоу Эньлаю. На этот раз наш невозмутимый хозяин оказался в замешательстве. Он не слышал об обычае дарить президентские ручки, которыми подписывались государственные документы. Ему не понравилась его роль в этом деле, когда я объяснил это ему. Он тактично указал на то, что принять ручку означало бы вмешательство в наши внутренние дела. Может быть, как он любезно предложил, если мы настаиваем на передаче ему какой-либо ручки, мы могли бы прислать ему одну после нашего возвращения в Америку. Я в итоге сказал Чжоу Эньлаю, что всем будет лучше, если мы забудем об этом.

Наконец, Чжоу и я приступили к рассмотрению коммюнике. Дальнейшего обсуждения требовали три вопроса. Заявления двух сторон по Индии и Пакистану, проект которых был составлен во время моей октябрьской поездки, устарели из-за событий в ноябре и декабре. Мы не видели никаких проблем в пересмотре. Небольшой кусок по торговле и обменам, на наш взгляд, требовал расширения. Это был критерий, в соответствии с которым американская общественность стала бы измерять прогресс в отношениях. Раздел о Тайване в итоге оставался незавершенным. По этому поводу нынешние проекты ни той, ни другой стороны не были приемлемыми. Мы согласились с тем, что предстоят длительные переговоры.

Первая официальная встреча делегаций обеих сторон в полном составе произошла во время короткого пленарного заседания во второй половине дня понедельника, 21 февраля. Молчаливое сотрудничество отлично развивалось, когда каждый из руководителей мог, казалось бы спонтанно, предложить схему, придуманную другим. Чжоу Эньлай выдвинул как собственную идею почти всю рабочую программу, которую я обрисовал ему менее получаса назад, таким образом, взяв на себя ответственность за создание отдельной группы для министров иностранных дел и избавив нас во многом от головной боли внутреннего порядка. Не желая отставать, Никсон заявил о своем неприятии «ни к чему не обязывающему» коммюнике. На встречах такой важности, как он объявил, руководители демонстрируют свою силу тем, что они не боятся открыто заявлять об имеющихся разногласиях. Чжоу радостно согласился с тем, что коммюнике должно следовать тому формату, который он изначально предлагал в октябре. Решив, таким образом, бюрократические формальности, встреча завершилась на высокой ноте заявления Никсона о том, что он классифицирует страны не по их идеологии, а по внешней политике, которую они проводят.

Следующая встреча состоялась в более ограниченном составе, и на ней приступили к серьезным делам. Во второй половине вторника Никсон умело и лаконично охарактеризовал основные принципы американской политики. Он повторил, что его дипломатия основывается на внешней политике страны, а не на ее внутренних структурах. Его высказывания в Канзас-Сити в июле 1971 года, будучи произнесены экспромтом, отразили его глубокое убеждение в том, что создается новый международный порядок, основанный на пяти силовых центрах из Соединенных Штатов, Советского Союза, Китая, Японии и Западной Европы. У Америки не было территориальных планов в Азии, и он был убежден в том, что Китай не имел таковых в отношении нас. Таким образом, имели место основы отношений сотрудничества. Наша дружба и союз с Японией в интересах Китая, как отметил Никсон, поскольку они были гарантией того, что мы будем главным фактором в западной части Тихого океана для противовеса замыслам других, и удержим Японию от выхода на путь милитаристского национализма. Именно по этой причине наше присутствие на Филиппинах и даже в Южной Корее вносило вклад в безопасность Китая за счет поддержания баланса сил в близких к Китаю районах. Никсон подвел итог наших усилий, направленных на достижение урегулирования во Вьетнаме путем переговоров. Мы не станем навязывать никакого политического решения Вьетнаму, как этого добивается Ханой. Если бы мы так поступили, ни одна страна никогда не стала бы доверять нам вновь, – подразумевая, что наша надежность имеет значение так же и с точки зрения проблем китайской безопасности. Никсон предупредил, что мы будем остро реагировать, если Ханой начнет еще одно крупное наступление в 1972 году.

В том, что касалось Тайваня, Никсон детально проработал некоторые основополагающие принципы, с которыми я уже в предварительном порядке знакомил Чжоу Эньлая: что мы не станем поддерживать решение на основе «двух Китаев», или «одного Китая и одного Тайваня», и не будем поддерживать другие страны в намерении заменить нашу военную позицию на острове. Никсон выразил надежду на завершение процесса «нормализации» во время его второго срока. Он не излагал наши условия для этого, но не оставил сомнений в том, что будет настаивать на мирном решении. И он дал ясно понять, что вывод наших войск будет зависеть от состояния напряженности в этом регионе. Никсон неоднократно подтверждал, что не может делать каких-либо «секретных сделок» по Тайваню. И он таковых не заключал.

Чжоу Эньлай, как всегда, сидел бесстрастно во время выступлений Никсона и был точным и остроумным во время собственных. Он не оставил никаких сомнений по поводу того, что опасается советского экспансионизма больше всего. Южная Азия была в этом плане самым недавним примером, хотя индийские империалистические замыслы разрабатывались даже задолго до того, как Советский Союз расшевелил огонь этого конфликта. Главная проблема, как ее увидел Чжоу, заключалась в поддержании мирового баланса сил. Он рассматривал отчуждение между Соединенными Штатами и новым Китаем как завершившееся. Предстояла задача совместного сопротивления гегемонистским устремлениям.

Отношение Чжоу к Вьетнаму было шедевром уклончивости. Он дал отповедь Никсону больше с печалью, чем с гневом. Он продемонстрировал «симпатию» к северным вьетнамцам и не предположил общности интересов. Он вывел обязательство поддерживать Ханой не из идеологической солидарности, еще меньше исходя из совпадающих национальных интересов, а из исторического долга перед Вьетнамом из имперского прошлого Китая. Китай не захотел высказываться по поводу продолжающихся переговоров. Он подтвердил, что разногласия между Китаем и Соединенными Штатами будут решаться мирным путем. Мы трактовали это как означающее то, что Китай не вторгнется военными силами во Вьетнам, что Северный Вьетнам не представляет собой продолжение китайской политики и что Чжоу Эньлай относился к Вьетнаму, по большому счету, в контексте долгосрочных советских устремлений в Юго-Восточной Азии. Его главный аргумент в пользу скорейшего окончания войны состоял в том, что она затягивала Соединенные Штаты и отвлекала наши силы от более важных частей земного шара. Чжоу подверг критике нашу позицию на переговорах в весьма легкой форме. Он потребовал нашего вывода войск из Вьетнама; он никогда на самом деле не настаивал на политической программе Ханоя – и наших критиков тоже – создания коалиционного правительства и свержения Нгуен Ван Тхиеу.

Касаемо Тайваня, Чжоу Эньлай постоянно подчеркивал китайское намерение «освободить» Тайвань мирным путем, хотя он продолжал настаивать на том, что этот процесс является внутренним делом Китая. Огромное впечатление, оставленное Чжоу Эньлаем, равно как и Мао Цзэдуном, состояло в том, что сохраняющиеся расхождения по Тайваню носили второстепенный характер в отношении нашей главной общей озабоченности в связи с международным балансом сил. Различиям во взглядах на Тайвань не будет позволено нарушить новые отношения, которые формировались и развивались так драматично и которые опирались на геополитические интересы. Главная тема никсоновской поездки – и шанхайского коммюнике – заключалась в том, чтобы отложить вопрос о Тайване на будущее, дать возможность двум странам преодолеть 20-летнюю пропасть и проводить параллельную политику там, где их интересы совпадали.

Такова в общих чертах была суть многих бесед, проведенных, особенно с китайской стороны, с чрезвычайной обтекаемостью и тонкой нюансировкой. Не было сделано взаимных обязательств, даже попытки определить какое-то скоординированное действие. Создавался странный вид партнерства, тем более эффективного, что оно никогда не было формально закреплено документами. Оно началось во время моей секретной поездки в июле и продолжалось во время моего промежуточного визита в октябре. Оно достигло кульминации и было узаконено, благодаря умелому и лаконичному представлению Никсона в Китае. А затем принципы этого партнерства были доработаны во время моих шести визитов, последовавших один за другим. Две великие нации стремились к сотрудничеству не благодаря официальным контактам, а в результате гармонизации своих соответствующих пониманий международных вопросов и своих интересов во взаимной связи с ними. Сотрудничество, таким образом, стало психологической, а не просто юридической, потребностью.

Именно по этой причине Чжоу Эньлай провел почти все свое время с Никсоном в дискуссиях совсем не по вопросу о коммюнике (который возник только вкратце и косвенно) и не по оперативным решениям. В центре дискуссий – во время визита Никсона, как и во время моих собственных контактов с Мао Цзэдуном, или с Чжоу Эньлаем, или с Дэн Сяопином, или, китайскими послами – были требования баланса сил, международный порядок и долгосрочные тенденции мировой политики. Обе стороны понимали, что, если они согласятся по этим элементам, стратегия параллельных действий пойдет естественным путем. Если нет, тактические решения, принятые в индивидуальном порядке, окажутся непрочными и бесполезными.

Шанхайское коммюнике

На самом деле наши восприятия становились все более совпадающими. И все-таки параллельная стратегия требовала какого-то материального воплощения. Коммюнике по завершении визита стало бы неким символом для мира и наших двух народов. Оно также стало бы руководством для двух бюрократических аппаратов (которые пока не имели доступа ко всем обменам) в новом направлении политики. Оно, таким образом, стало бы краеугольным камнем взаимоотношений между двумя странами, дипломатические отношения между которыми оставались бы нестандартными до тех пор, пока Вашингтон продолжал официально признавать Тайбэй как место пребывания правительства всего Китая.

По многим противоречивым темам большая часть текста, как я сказал, была согласована во время моего визита в октябре, включая беспрецедентный формат констатации несовпадающих точек зрения. Эти выражения противоположных точек зрения придавали дополнительный акцент и достоверность тем делам, по которым мы были в состоянии одобрить общую позицию, особенно по противодействию «гегемонии» (новое кодовое слово для советской экспансии). Коммюнике в силу этого было менее всего подвержено ошибочному толкованию или непоследовательной разработке обеими сторонами, чем в случае с нормальным документом, в котором имелась тенденция уклоняться от констатации разногласий, как, впрочем, и общих моментов. Первое для того, чтобы создать впечатление согласия, последнее – чтобы избежать обвинений в сговоре. Оно производило более успокаивающее впечатление на соответствующих наших союзников и друзей.

Тайвань, однако, оставался острой проблемой. Во время моего октябрьского визита мы согласились, что каждая сторона, как по другим вопросам, обозначит свою собственную позицию. Пекин представил свою претензию на то, что является единственно законным правительством Китая, и свое настоятельное требование того, что Тайвань есть провинция Китая. Он заявил, что будущее Тайваня есть внутреннее дело. Для нашего собственного заявления я согласился не оспаривать точку зрения, которой придерживаются китайцы по обе стороны пролива: «Соединенные Штаты признают, что все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива настаивают на том, что есть только один Китай, и что Тайвань является провинцией Китая. Соединенные Штаты не оспаривают эту позицию». Пекин, со своей стороны, согласился не нападать – и даже не упоминать – на наш оборонительный договор с Тайванем в этом заявлении собственной позиции, призывая к выводу американских войск. Но когда Никсон прибыл в Пекин, мы по-прежнему занимали разные позиции по поводу обстоятельств, которые следовало учитывать, исходя из согласованного заявления относительно единства Китая. Китайцы хотели, чтобы мы заявили о том, что мирное решение является нашей «надеждой», то есть что мы «надеемся» на мирное решение вопроса. Мы настаивали на утверждении этой мысли как на американской заинтересованности, а в действительности на «подтверждении вновь», подразумевая, что это неизменная приверженность. Китайцы хотели, чтобы мы безоговорочно заявили о приверженности полному выводу американских войск с Тайваня. Мы были готовы пойти не дальше описания нашего вывода как цели, и даже тогда мы настаивали на увязке его как с мирным урегулированием тайваньской проблемы, так и с ослаблением напряженности в Азии в целом.

За 20 часов мы с Цяо Гуаньхуа должны были разрешить эти спорные подходы, как во время моей секретной поездки, каждая сторона загоняла другую сторону в цейтнот для того, чтобы проверить, чья стойкость окажется больше. Решимость маскировалась чрезвычайной любезностью. Самое лучшее средство оказания давления, которое было доступно каждой стороне, заключалось в том, чтобы сделать вид, что нет никакого крайнего срока. Примирительное поведение повышало бы чувство срочности, не вызывая личного напряжения. И все-таки, в то время как давление неизбежно на любых переговорах, наши переговоры проходили с необычайным тактом. Каждая сторона старалась не выдвигать бесповоротных требований или торговаться так, будто шаг одной стороны требовал уступки от другой. По различным причинам Тайвань включал вопросы принципиального характера для обеих стран. А предполагать, что принципы имеют свою цену, могло быть оскорбительно. Именно по этой причине обе стороны вели себя так, будто мы должны были разрешить общую проблему не при помощи острой торговли, а на основе общего понимания. Мы приложили максимум усилий, чтобы объяснить наши внутренние потребности друг другу с большой откровенностью, потому что знали, что коммюнике не выдержит удара, если его готовить с помощью жульничества, или не будет принято в своей стране. Мы согласились с тем, что по каким-то вопросам участники переговоров могут достичь только одного – достойно выиграть время. По вопросу о Тайване необходимо было отложить окончательный исход на будущее, которое, в свою очередь, будет формироваться отношениями, кои будут развиваться в соответствии с остальной частью коммюнике и в таком духе, в каком оно обговаривалось.

Пока Никсон занимался делами Белого дома, Цяо Гуаньхуа и я провели первый день переговоров, разбирая имеющийся проект, строчка за строчкой, чтобы подтвердить уже согласованное. Я объяснил наши условия по Тайваню; Цяо отметил, что у него нет полномочий менять имеющееся китайское предложение. Я решил дать возможность делам отлежаться один день и использовал «переговорную сессию» второго дня – 23 февраля – для того, чтобы проинформировать китайцев о соглашениях, которые мы планировали подписать на московской встрече на высшем уровне.

Китайцы явно были недовольны нашей политикой в отношении Москвы, но должны были приспособиться к такой реальности дипломатии «треугольника». И мы, и они имели общий интерес в недопущении нарушения Советским Союзом глобального баланса сил любыми способами, включая нападение на Китай. Однако у нас не было личной заинтересованности в постоянной враждебности в отношениях с Москвой, если Москва не нарушала международное равновесие. Как ядерные державы мы поистине имели обязательство уменьшать угрозу ядерного столкновения. Пекин, несомненно, предпочел бы более упрощенный способ открытой конфронтации между Вашингтоном и Москвой. Это облегчило бы его расчеты и повысило бы переговорные позиции. Наши потребности были более сложными. Внутренние неотложные задачи Пекина толкали его к конфронтации; наша задача состояла в том, чтобы продемонстрировать нашей общественности и нашим союзникам, что мы не являемся причиной конфликта, иначе конгресс примет меры по демонтажу наших оборонительных позиций, а союзники порвут с нами. Только с платформы примирения мы могли обеспечить поддержку твердых действий в кризисной ситуации. Мы были готовы противостоять советской экспансии. Но не хотели исключить возможность варианта достижения подлинного ослабления напряженности с Москвой, если таковое со временем стало бы возможно. Таким образом, мы должны были убедиться в том, что Китай понимает наши цели и не будет удивлен нашими действиями. Мы исправно информировали Пекин о наших шагах. Мы старались не создавать впечатления о наличии некоего кондоминиума. Но не могли позволить Пекину накладывать вето на наши отношения с Москвой, точно так же, как не стали бы давать право вето Советам относительно наших связей с Китаем. Это была трехуровневая игра, но любое упрощение было чревато катастрофой. Если бы мы проявили нерешительность или стали бы склоняться в сторону Москвы, Пекин был бы вынужден пойти на договоренности с Советским Союзом. Если бы мы приняли китайский подход, все равно мы не помогли бы Пекину, а могли бы, по сути, спровоцировать советский превентивный удар по Китаю и тем самым столкнуться с решениями огромнейшей опасности.

Последним сроком, который стоял перед Цяо Гуаньхуа и мной, был отъезд Никсона из Пекина в Ханчжоу утром 26 февраля. Во время поездки будет мало возможностей провести переговоры и будет трудно для китайских руководителей собрать их политбюро, чтобы утвердить итог. На третий день наших переговоров, 24 февраля, Никсон и сопровождающие его лица были на экскурсии на Великой Китайской стене. Настоящие переговоры между Цяо Гуаньхуа и мной начались, когда оставалось всего каких-то 36 часов. На длившемся два с половиной часа заседании в то утро Цяо вновь выдвинул формулировку того, что Соединенные Штаты «надеются» на мирное решение вопроса о Тайване. Он предложил нам согласиться – без увязки с какими-либо другими условиями – с тем, что Соединенные Штаты «постепенно сократят и в итоге выведут все войска США и военные объекты с Тайваня». Я отверг такую формулировку, сказав, что она подвергает угрозе весь комплекс взаимоотношений, потому что американское общественное мнение никогда не поддержит ее. Цяо и я накоротке встретились после обеда, чтобы я мог предложить некий компромисс, что на самом деле было слегка откорректированным вариантом нашего изначального предложения. Мы увязали вывод войск с «исходным условием» мирного решения тайваньского вопроса и уменьшением напряженности на Дальнем Востоке (тем самым создавая увязку с Вьетнамом). Цяо обещал изучить это предложение. После полуночи после очередного банкета Цяо отверг его. Мы застряли, а оставалось всего 18 часов на переговоры. В пятницу 25 февраля Цяо и я встретились вновь на полтора часа утром, пока Никсон осматривал Запретный город. Ни один из нас не показывал виду, что мы в цейтноте. Мы обсуждали разные идеи, «мысли вслух», давая возможность обеим сторонам делать вид, что они тут ни при чем. Я настаивал на какой-то форме обусловленности американских выводов войск, особенно на предпосылке мирного урегулирования. После обеда того дня Цяо и я встречались дважды, пока Никсон отдыхал. В 14.35 Цяо выдвинул формулировку, которая впервые совпала с нашим основным принципом. Китай больше не будет возражать, если мы подтвердим заинтересованность в мирном решении тайваньского вопроса, при условии, что будет включена ссылка на полный вывод войск Соединенных Штатов. Я пообещал ему быстрый ответ.

После того как я посовещался с моими коллегами, а затем с президентом, мы встретились вновь примерно в 15.30. Меня осенила мысль о разделении двух проблем – конечную цель полного вывода и нашу готовность вывести войска постепенно за какой-то промежуток времени, – которые до этого момента находились в одном и том же предложении. Мое предложение состояло в том, чтобы привязать окончательный вывод с предпосылкой мирного урегулирования и увязать постепенное сокращение войск с постепенным уменьшением «напряженности в регионе». Цяо проявил некоторый интерес. Он выдал своего рода вариант на тему. Он предпочитал говорить скорее о «перспективе» мирного урегулирования, чем о «предпосылке», утверждая, что это имеет более активное и двустороннее смысловое значение; «предпосылка» звучала как одностороннее навязывание со стороны Вашингтона. Я расценивал, если уж на то пошло, что это лучше с нашей точки зрения; оно подразумевало некоторую степень китайского обязательства. В любом случае, я не считал, что судьба Тайваня будет определяться такими слишком тонкими нюансами. Цяо все еще не был готов принять увязку нашего вывода с нашими другими требованиями, с уменьшением «напряженности в регионе».

Я был убежден в том, что мы сделали свой прорыв. На любых переговорах достигается такая точка, когда обе стороны заходят слишком далеко, чтобы потом отступать. Саккумулированные взаимные уступки создают собственный импульс. На какой-то стадии отступление ставит под вопрос здравый смысл переговоров. Мао представил этот самый принцип в своей обычной косвенной манере, сделав вид в беседе с Никсоном, что договоренности не имели особого значения: «…если нам это не удастся с первого раза, потом люди спросят, почему нам не удалось добиться успеха с первого раза? Единственной причиной стало бы то, что мы выбрали неверный путь. Что они скажут, если нам все удастся со второго раза?» Мао был совершенно прав. Изначальный провал непременно приведет к разрушению более позднего успеха: «Какой прок от того, что мы застрянем в тупике?»

Чжоу Эньлай подключился к переговорам на полчаса после обеда того дня, явный показатель того, что мы не потерпим поражение с первого раза. Чжоу не понадобился бы для подтверждения того, что мы застряли в тупике. Его присутствие показывало, что он возьмет на себя ответственность за требуемый компромисс. Я объяснил еще раз, что мы не можем на себя взять безоговорочное обязательство вывести войска, и что условия даже частичного вывода должны быть реалистичными и объяснимыми для нашей общественности. Мы действительно заинтересованы в мирном решении тайваньского вопроса, а война в Юго-Восточной Азии фактически будет оказывать влияние на нашу дислокацию на Тайване. Честно изложив эти озабоченности, мы были бы в состоянии отстоять коммюнике в Америке. Если нет, то мы будем вынуждены заявить об этих условиях в одностороннем порядке, подорвав взаимное доверие, что было самой главной целью переговоров и этого визита. Чжоу сказал, что обдумает мою аргументацию.

Возникло фактически расхождение между темпами дискуссий и их действительной важностью. Чжоу знал довольно хорошо, что тайваньский вопрос не может быть разрешен во время визита президента. На самом деле любая попытка это сделать вошла бы в противоречие с целью Китая установить отношения сотрудничества. Она либо вызвала бы бурю внутри страны в Америке, либо привела бы к тупику в Пекине; любая случайность убила бы новые связи в зародыше. Главная цель обеих сторон была не территориальная, а геополитическая. Каждая пришла к выводу, что ей необходима другая сторона для поддержания баланса сил. Потребность Китая в этом была до некоторой степени выше с точки зрения его безопасности, наша – с точки зрения психологии. Нам требовалось пространство для маневра для нашей дипломатии и для того, чтобы дать нашему народу надежду после мучительного десятилетия дома и за границей.

Мы закончили бы с делами тотчас же, но должны были собраться на короткую встречу между Никсоном и Чжоу Эньлаем, за которой последовал еще один банкет. Тост Чжоу Эньлая был довольно короток, в нем отмечались «огромные принципиальные разногласия между двумя нашими сторонами». Хотя стандартная риторика Никсона и Чжоу Эньлая повторяла эту же самую тему всю неделю, и хотя Чжоу Эньлай в конце своего тоста приветствовал китайскую приверженность дружбе с Соединенными Штатами, некоторые беспокойные газетчики подумали, что они обнаружили неожиданную «напряженность» в переговорах из-за нюансов в тосте и в силу того, что общее настроение на банкете казалось слегка подавленным, по сравнению с эйфорией первого вечера. Разумеется, поскольку обе стороны договорились держать в секрете существо переговоров, следовало простить прессу, у которой было мало руководящих указаний, за подчеркивание самых невероятных по драматизму возможностей. Факт состоял в том, что ко времени банкета хребет коммюнике был сломан – если не считать некоторой перепалки внутри нашей делегации. Никсон и Чжоу за время часовой встречи после обеда в пятницу даже не обсуждали коммюнике. Если беседа, как казалось, ослабевала за главным столом, то причиной этого отчасти была общая усталость, вызванная проходившими одно за другим заседаниями поздней ночью, особенно среди участников переговоров, а отчасти из-за того, что нас всех рассаживали в протокольном порядке, что означало, что мы оказывались рядом с теми же людьми от банкета к банкету. Как следствие, мы к тому времени уже исчерпали все темы для светских бесед. Американская пресса эгоцентрично возомнила, что ее присутствие, поистине активное освещение средствами массовой информации сделало Никсона уязвимым перед китайским «давлением», потому что ему был необходим успешный исход – как будто китайцам он не был нужен в той же, если не в большей степени. Каковы бы ни были причины, но заголовки носили сенсационный характер: «Тосты на банкетах намекают на проблемы» (в «Вашингтон стар») или «Переговоры между Никсоном и Чжоу, по-видимому, зашли в тупик» (в «Вашингтон пост») и подробные отчеты о тупиковой ситуации, не имеющие под собой никакой конкретной информации.

Цяо Гуаньхуа и я встретились снова в 22.30 после этого пятничного банкета и урегулировали ключевой вопрос за 15 минут. Он немедленно принял американские формулировки, как я объяснил их Чжоу Эньлаю. Тем временем мы закрепили согласие Цяо Гуаньхуа констатацией того, что мы признаем Тайвань скорее «частью», а не «провинцией» Китая, тем самым устраняя предположение подчиненности. Соответствующий параграф теперь выглядел следующим образом:

«Американская сторона заявила: Соединенные Штаты признают, что все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива настаивают на том, что существует только один Китай и что Тайвань является частью Китая. Правительство Соединенных Штатов не ставит эту позицию под сомнение. Оно подтверждает свою заинтересованность в мирном урегулировании тайваньского вопроса самими китайцами. Имея в виду эту перспективу, оно подтверждает конечную цель, заключающуюся в выводе всех войск и военных объектов США с Тайваня. Тем временем оно будет последовательно сокращать свои войска и военные сооружения на Тайване по мере уменьшения напряженности в этом районе».

Мне отпечатали раздел о Тайване, и я отнес его Никсону в соседний гостевой дом. Как и на всех переговорах, стоило только договориться по нашим основным целям, Никсон тут же передал проведение переговоров в мои руки. Он не проявлял особого интереса к различным формулировкам, пока не возникал вариант, требующий его окончательного одобрения. В какой-то момент я попросил его отметить на полях страницы на одном из проектов по Тайваню, затем показал это Цяо Гуаньхуа, стремясь подчеркнуть мое акцентирование на вывод наших войск. Сейчас суть решения была достигнута. У нас был проект, который я считал приемлемым. В 22.50 вечера пятницы Никсон и я подробно рассмотрели его. Сравнение с более ранними проектами показало, что мы добились нашей основной цели. Мы подтвердим нашу заинтересованность в мирном решении тайваньского вопроса. Наше согласие с принципом полного вывода наших военных сил с Тайваня констатируется как конечная цель, увязанная с перспективой мирного урегулирования тайваньской проблемы (имея в виду, что есть какие-то основания для того, чтобы ожидать его); выводы до того будут зависеть от уменьшения напряженности в этом регионе. Обе стороны понимали, что американская роль в защите Тайваня не зависела от какого-то количества войск на Тайване, которые представляли собой в основном персонал в области связи, необходимый для наших операций в Юго-Восточной Азии. Настоящая роль американской безопасности по Тайваню определялась договором о взаимной обороне 1955 года. Ни одна из сторон не упомянула этого в шанхайском коммюнике, а продолжение действия этого договора было подтверждено в докладе президента о внешней политике, опубликованном за неделю до его отбытия в Пекин. Более того, не менее аномальным явлением китайской поездки стал тот факт, что наши обязательства перед Тайванем в области обороны были подтверждены в очередной раз, теперь на китайской земле, когда я позже информировал прессу в Шанхае 27 февраля.

Тайваньский параграф коммюнике не был какой-то «победой» одной стороны над другой; никакие конструктивные отношения невозможно построить на такой основе. В совместном предприятии суверенных государств выдерживают время только такие соглашения, которые обе стороны заинтересованы поддерживать. Точнее сказать, он перевел тайваньскую проблему в режим ожидания, при котором каждая сторона придерживается своих принципов. Несмотря на сохраняющиеся разногласия по Тайваню, наше сближение с Китаем ускорилось, потому что мы разделяли главную озабоченность в отношении угроз глобальному балансу сил.

После того как Никсон одобрил раздел о Тайване, переговоры с Цяо Гуаньхуа по другим неурегулированным вопросам, в основном по торговле и обменам, были быстро завершены. Изначальный китайский проект содержал только короткое не обязывающее предложение, а мы подчеркнули тот факт, что для многих американцев прогресс здесь становился бы мерилом новых взаимоотношений. Цяо теперь принял наши предложения расширить раздел по торговле и обменам. Мы прошлись еще раз по коммюнике строчка за строчкой. К двум часам ночи мы завершили нашу работу. Текст подлежал только утверждению наших начальников, что, как мы знали из предыдущих обменов, будет простой формальностью.

В субботу короткая пленарная сессия была сымпровизирована в зале ожидания в пекинском аэропорту, перед отлетом в Ханчжоу на китайском самолете (к явному неудовольствию секретной службы). Цель состояла в том, чтобы предоставить министрам иностранных дел момент славы в свете софитов, когда они присоединились к встрече руководства, которую освещала пресса, а также чтобы дать благословение работе предыдущего вечера. К сожалению, кто-то забыл проинформировать почетный караул о том, что отлет не будет немедленным. Их поставили по стойке «смирно», как только лимузин с Чжоу и Никсоном прибыл в аэропорт, и они оставались в этом положении на лютом морозе 15 минут, в течение которых продолжалось заседание. Это было удивительное проявление дисциплины и выносливости.

Заседание прошло вполне благопристойно. Дискуссия по поводу коммюнике была приглушена неудобным фактом того, что большинство членов нашей делегации его еще не видело. Главы внешнеполитических ведомств были приглашены, чтобы доложить о своих прошедших обсуждениях. Это не заняло много времени. Чжоу Эньлай заполнил образовавшуюся пустоту разговором об инциденте во время посещения Никсоном могил династии Мин. Все подмечающие американские журналисты заметили, что некоторые дети, играющие в цветастых платьях, казались очень хорошо подготовленными, что вызывало некоторые вопросы относительно постановочности этих сцен. Чжоу достойно принес извинения:

«Некоторые люди привели маленьких детей, чтобы придать могилам более привлекательный вид, а это произвело неправильное впечатление. Ваши корреспонденты обратили на это наше внимание, и мы признаем, что это была ошибка. Мы не хотим прикрывать эту ошибку, разумеется, и мы покритиковали тех, кто это сделал.

Я сам не ездил на минские могилы и признаю, что не знал заранее о том, что они так сделают. Я узнал об этом только благодаря вашей прессе вчера вечером, и когда стал разбираться с этим делом, то обнаружил, что так и было на самом деле, и я должен поблагодарить корреспондентов. У меня будет такая возможность, когда мы прилетим в Ханчжоу и Шанхай».

Замечание Чжоу об опасности сокрытия ошибок явно не произвело глубокого впечатления на его главного гостя. Никсон ответил тактично, сказав, что ему понравилось видеть маленьких девочек, независимо от того, как они туда попали, – а затем он обрушился на прессу как не заслуживающую доверия. Чжоу потребовалась огромная уверенность в себе и немалая догадливость, чтобы признать эту ошибку. Помимо демонстрации вызывающей восторг честности, этот шаг прибавил плюсы, подчеркнув серьезность китайских целей по принципиальным вопросам, по которым не допускалось ни малейшей возможности ошибки. К сожалению, слова Чжоу, как представляется, не распространились через китайскую бюрократию с традиционной эффективностью. В Ханчжоу мы вновь столкнулись с группками молодежи в разноцветных национальных одеждах, разыгрывающими разные игры, – зрелище, которого никогда не увидишь при иных обстоятельствах в тот период на мрачных улицах китайских городов. А двумя годами спустя, когда Чжоу покинул правительство по состоянию здоровья, я столкнулся с аналогичной картинкой в Сучжоу. Как представляется, это была стандартная отработанная процедура для почетных гостей, которую даже великий Чжоу Эньлай был не в состоянии отменить.

Было бы приятно доложить, что после нашего отбытия из Пекина деловая часть поездки завершилась. И поистине Ханчжоу, расположившийся в устье реки Янцзы, является одним из самых красивых городов в Китае. Выстроенный по берегам романтичных озер, полный изысканных садов, храмов и дворцов, город, которому повезло с климатом и ранней весной, является древним центром культуры, науки и поэзии. Марко Поло, посетивший его в XIII веке, расхваливал Ханчжоу как «величайший город, который можно найти в мире» и такой прекрасный, что «представляешь себя как будто в раю»[68]. Посол Хуан Чжэнь в Париже говорил генералу Уолтерсу о китайской поговорке о том, что на небесах есть рай, на земле есть Ханчжоу. Но все закончилось никсоновской прозой, когда президент обратил внимание Чжоу Эньлая во время посещения озера Сиху («Западного озера») на то, что пейзаж «выглядит как на открытке».

Единственная экскурсия по достопримечательностям, в которой я принял участие, была в Ханчжоу. Одним из красивейших мест является остров посреди озера, которое в свою очередь расположено на острове внутри бо́льшего озера. На этом внутреннем острове китайцы разместили ряд простых строений, по сути являющиеся рамками, через которые следует смотреть на открывающиеся виды, как будто они представляют собой картины. Во время этой отдельно взятой экскурсии, которая была дополнением к основной, я смотрел на пологие холмы, которые поднимались, словно какие-то большие растения, из воды. Одинокая береза грациозно склонилась у края этой рамки. Все дышало спокойствием и тишиной. Неожиданно в картину влез Уолтер Кронкайт. Он был в потрепанной одежде, одетый в тяжелые меха, более подходящие для полярной экспедиции, с его шеи свешивалась фототехника разного калибра. Хотя Уолтер мне и очень нравился, но весь вид утратил свою безмятежность.

В любом случае настроение американской делегации не соответствовало спокойствию окружающего пейзажа. На самолете в Ханчжоу экспертам Государственного департамента было передано коммюнике, в подготовке которого они не принимали участия. Совершенно предсказуемо, они посчитали его неубедительным. Это та цена, которую приходится платить за исключение профессионалов из переговорного процесса. Не будучи в курсе тех препятствий, которые пришлось преодолеть, те, кто не принимал участия в переговорах, могут побаловать себя рассуждениями по поводу каких-то утопических целей (которые они потребовали бы оставить в покое в первый же день переговоров, если бы они сами вели их) и могут противопоставить их лежащему перед ними документу. Или они могут придираться по мелочам, выискивая стилистических блох, указывая на впечатляющие нюансы, великолепно спланированные, которые мир так и не узнал из-за их отсутствия. Я рекомендовал, чтобы помощник государственного секретаря Грин подключился к нашей переговорной команде. Никсон отказал из опасений утечек и потому, что он предпочитал иметь неизбежную конфронтацию с Роджерсом по подготовке проекта одноразово, чем изо дня в день за время переговоров. В присутствии Роджерса на встрече с Мао мне следовало бы настоять; теперь же мы расплачивались за это.

Не успели мы прилететь в Ханчжоу, как госсекретарь Роджерс, – как это было и после берлинских переговоров, – сообщил президенту, что коммюнике плохое. Он представил список правок, подготовленный его сотрудниками, настолько многочисленных, насколько и пустяковых. К примеру, его специалисты возражали против фразы о том, что все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива настаивают на том, что существует только один Китай. Это представлялось им как расширительное толкование; могут существовать какие-то китайцы, которые с этим будут не согласны. Они предлагали, чтобы мы заменили «все китайцы» на «китайцы» – отличие, выходящее за пределы понимания моего нетренированного мозга. Еще одна рекомендация заключалась в том, чтобы убрать слово «позицию» во фразе «не ставит эту позицию под сомнение». Было подано примерно 15 исправлений такого же порядка, включая разумное предложение о том, что текст на английском языке ставил бы американское заявление первым, в то время как текст на китайском языке соответственно ставил бы китайскую позицию на первое место. (Это является обычной дипломатической практикой.)

Никсон был вне себя. Он понимал свою политическую дилемму. Он уже был озабочен реакцией своих консервативных сторонников на эту поездку; он страшился нападок правого крыла на коммюнике. И он мог представить себе утечки о том, что Государственный департамент не в восторге из-за американских уступок, которые вполне могут послужить детонатором этих нападок. Он также знал, что возврат к обсуждению коммюнике после того, как китайцам было сказано, что он согласен с ним, вполне способен омрачить его поездку – особенно с учетом того, что важность предлагаемых корректировок почти невозможно было объяснить. Он так вышел из себя, что начал возмущаться в красивом гостевом доме в Ханчжоу, стоя в нижнем белье. Он «что-то сделает» с Государственным департаментом при первой же возможности – угроза, которая произносилась весьма регулярно со времени моего первого интервью с Никсоном очень и очень много лет назад в нью-йоркском отеле «Пьер», но никогда не конкретизировалась или осуществлялась. В какой-то момент он говорил, что будет настаивать на своем, в следующую минуту он заявлял, что не может вернуться домой с расколовшейся делегацией. Я пообещал отправиться к Цяо Гуаньхуа после ужина, каким бы мучительным ни был повод. Если китайцы будут настаивать на имеющемся проекте, у нас не останется иного выбора, кроме как придерживаться наших обязательств.

Мне не понравился этот конкретный банкет, с южной кухней, несмотря на ее чрезвычайно высокое качество, из-за дурного предчувствия того, что может произойти. Цяо Гуаньхуа и я встретились в 22.20. Я решил, что наша единственная надежда была в полной откровенности. Я объяснил, что, как правило, президентское решение завершает работу над коммюнике. Но в данном случае мы не добьемся нашей полной цели, если просто дадим какие-то формальные предложения; нам необходимо мобилизовать общественное мнение вокруг нашего дела. В силу этого в наших общих интересах, чтобы Цяо посотрудничал с нами в том плане, чтобы у Государственного департамента было полное осознание его собственной сопричастности. А потом я передал предложенные изменения.

Моя аргументация не произвела ошеломляющего впечатления на Цяо Гуаньхуа. Он ответил резко, что обе стороны зашли очень далеко и что Китай сделал много уступок в ответ на американские пожелания. Политбюро одобрило текст предыдущей ночью на основе заверений в том, что президент принял его. Как мы можем снова возвращаться к нему за менее чем 24 часа до публикации коммюнике? Но китайцы прагматичны, а их руководство мудро. Создание психологической основы для новых отношений с Соединенными Штатами было намного сильнее, чем эти обоснованные возражения Цяо Гуаньхуа. После небольшого перерыва – несомненно, для консультаций с премьером – Цяо вернулся с компромиссом. Китайцы не будут рассматривать никаких корректировок в разделе о Тайване; они предприняли важные корректировки с учетом нашего мнения; китайское руководство одобрило текст после больших споров. Любая попытка изменить его помешает публикации коммюнике на следующий день. Но Цяо готов обсудить наши другие предложения по их существу.

Таким образом, мы начали очередное ночное заседание. После произведенных выстрелов из «пустых пушек» китайцы согласились с большинством из того, что было предложено в частях коммюнике, не затрагивающих Тайвань. К двум часам ночи очередной «окончательный» проект, наконец, был завершен и подлежал очередному официальному утверждению наших руководителей. Оно было получено рано утром следующего дня. Цяо и я вновь встретились на два с половиной часа в полдень в воскресенье в Шанхае, чтобы рассмотреть новый полный текст. Мы прочли его строчка за строчкой, сверяя даже знаки препинания и согласовав несколько изменений стилистического характера. (Полный текст коммюнике прилагается в сносках.)[3]

Затем я обрисовал Цяо Гуаньхуа брифинг, который собирался устроить для прессы по коммюнике во второй половине этого дня. Принципиально, чтобы ни одна из сторон не претендовала на победу. Важно не демонстрировать нашу гениальность в истолковании смысла происходящего. Это был не такой уж тонкий намек на способного (и часто очень полезного) помощника министра Чжан Вэньцзиня, чья способность подбирать нюансы смысла принимала героические формы. Моей главной целью на заседании было ознакомить Цяо Гуаньхуа с тем, что я буду повторять обязательство по обороне Тайваня во время моего брифинга. Я надеялся, что не будет никакой реакции с китайской стороны на это. Цяо ответил, что он рассчитывает на мой такт.

Моя пресс-конференция в банкетном зале центра промышленной выставки Шанхая, несомненно, была самым парадоксальным событием, которое произошло на китайской земле после революции. Иностранное официальное лицо объясняло, что его страна продолжит признавать правительство, – соперника тому, с которым он сейчас проводил переговоры, и будет защищать его при помощи военной силы от тех, на чьей земле оно сейчас гостило. Я повторил сохраняющуюся действительность договора с Тайванем об обороне, подтверждая соответствующие разделы президентского доклада о внешней политике. И именно в силу проявленной хозяевами мудрости не было никакой китайской реакции. Принимающая сторона хорошо понимала свои приоритеты.

Тот факт, что китайцы отлично понимали суть присходящего, был продемонстрирован тем, как они решали вопрос с переводом коммюнике. Мы использовали переводчиков из Пекина на всех встречах, по большей части потому, что Никсон считал, что переводчики Государственного департамента будут «сливать» информацию. К тому же их переводчики были намного лучше наших. Это не ставило нас в невыгодное положение, как иногда утверждается, потому что китайцы придерживались текста на английском языке. (К тому же многие с китайской стороны понимали английский, а Холдридж понимал китайский. В спорных случаях английский текст был бы взят за основу.) Из-за нехватки времени у нас даже не было возможности проверить перевод на китайский язык – самоубийственное упущение, если иметь дело с русскими, как мы узнали, когда объявили о нашем первом прорыве с договором по ОСВ. Но Чжоу Эньлай не разменивался по мелочам; он понимал, что взаимное доверие было намного важнее, чем набирать очки во время дискуссий. Китайский перевод, довольно удивительно, оказался более благоприятным для нашей позиции, чем английский. Позже я препроводил президенту анализ, сделанный одним моим сотрудником, Ричардом Соломоном, который завершался следующим:

«Значительные разночтения между китайским и английским текстами были обнаружены касательно трех вопросов – по Тайваню, индокитайской войне и культурным обменам. Практически в каждом случае, однако, китайская версия разъясняет некоторую двойственность английского варианта текста или излагает нашу позицию таким образом, что она, скорее больше, чем меньше, благоприятствует нашим целям.

В том, что касается будущего Тайваня, китайский вариант передает даже в меньшей степени смысл американского принятия мнения КНР (Пекина) по поводу того, что остров является китайской территорией, чем это делается в тексте на английском языке. Намного сильнее передается идея того, что мы не хотим оказаться вовлеченными в спор относительно китайской позиции по Тайваню, и подчеркивается чувство нашей озабоченности тем, чтобы имело место мирное разрешение тайваньского вопроса».

Шанхайское коммюнике было так же необычно, как и новые отношения, которые оно подтверждало. В его вводной части выражались противоположные взгляды на целый ряд вопросов, включая Корею, Вьетнам и Японию. Американская позиция была изложена примирительным образом, с подчеркиванием нашей приверженности мирным решениям и принципам личной свободы и социального прогресса для народов мира. В этом первом объявлении наших ценностей китайскому народу мы стремились подчеркнуть, что Америка выступает за гуманность и надежду. Китайская риторика была более воинственной, хотя и в значительной степени приглушенной, по сравнению с их обычным стилем. Довольно трудно приучать кадры, воспитанные во время «культурной революции», к виду американцев, встречающихся с китайскими руководителями; невозможно полностью освободиться от революционной риторики. Было совершенно очевидно, как Мао и Чжоу часто это признавали, что периодические выстрелы из «пустых пушек» нужны были для протокола.

Эти противостоящие друг другу заявления служили всего лишь для того, чтобы высветить революционную перемену в китайско-американских отношениях, воплотившись во мнениях, которые обе стороны выразили сообща. Китай и Соединенные Штаты на самом деле отказались от применения силы в урегулировании споров друг с другом. Они объявили о своем общем противодействии гегемонистским устремлениям других. Они согласились не вступать в любые договоренности, направленные против одного из них. Они взяли на себя обязательство развивать обмены и торговлю. А вопрос о Тайване решался таким способом, который сохранял достоинство, самоуважение и обязательство каждой стороны.

Шанхайское коммюнике было, вероятно, уникально по своему успеху в деле направления отношений между двумя великими нациями на протяжении семи лет без каких-либо споров по поводу смысла его содержания до тех пор, пока ему на смену не пришло установление дипломатических отношений в 1979 году. В нем не было секретных статей или приложений. Его значение заключалось не только в словах, но и в предположениях, лежавших в их основе. Несмотря на упор, который делали СМИ, коммюнике было не о Тайване или о двусторонних обменах, а о международном порядке. Оно свело вместе прежде враждебные страны, не потому, что они захотели урегулировать двусторонние проблемы, – все это могло бы быть отложено на существенный срок, – а для решения общих проблем безопасности, не обращая внимания на идеологическую пропасть между ними.

Наша поездка в Китай приближалась к завершению. В Шанхае состоялся заключительный банкет, на котором после того, как ушло все напряжение, маотай лился рекой, а Никсон, переполненный эмоциями, выступил с импровизированным тостом (уже отмеченным), который дошел до американской военной гарантии Китаю. Мы с Цяо, кажется, так привыкли к нашим ночным заседаниям, что не могли обходиться друг без друга. Мы встретились в ночь с 27 на 28 февраля с 23.05 до 00.30 на заседании, посвященном Вьетнаму. Я объяснил нашу переговорную позицию в гораздо бо́льших подробностях, чем это сделал Никсон Чжоу Эньлаю, и нашу решимость отбить наступление всеми доступными средствами, если Ханой будет стремиться к военному решению вопроса. Цяо повторил тезис о моральной и материальной поддержке Северного Вьетнама, но, вслед за Чжоу Эньлаем, отделил Китай от переговорной позиции Ханоя. Между нами и северными вьетнамцами было дело, в отношении которого Китай никак не хотел высказывать свое мнение. Он не сделал никаких предупреждений. Он не обозначил никаких санкций, если мы выполним нашу угрозу.

Состоялся еще один разговор, прежде чем мой день завершился. В три часа ночи меня позвали в комнату Никсона на верхнем этаже высотного отеля, который служил нашим местом обитания. Перед нами лежал огромный город Шанхай, в котором мерцало очень мало огней, глядя на которые трудно было себе представить, что там живет почти 11 млн человек. Все остальное было черным-черно. Махина Китая лежала перед нами, Китая всепроникающего, но невидимого. Никсон также разбудил Холдемана, чтобы поделиться с ним напряженностью момента, радостным возбуждением и зарождающимися страхами, которые всегда были характерны для завершения его непомерных усилий. Никсон говорил о своих свершениях, прося подтверждения и заверений. И мы высказали ему и то, и другое, будучи тронутыми частично странной нежностью к этому одинокому, измученному и неуверенному в себе человеку, а частично также всепоглощающим желанием отправиться в постель после напряженной недели. И все же легче всего было высказать Никсону те заверения, в которых он так нуждался. Приукрашивание и невероятные эффекты, создаваемые той частью его характера, которая сродни с Уолтером Митти[69], были вполне тривиальны, но до некоторой степени трогательны. Он действительно добился поистине исторического достижения. Он додумался до инициативы в отношении Китая (хотя я пришел к аналогичному заключению независимо от него). Он способствовал ее реализации, несмотря на внутриполитические риски остаться в одиночестве, и вел себя во время этой поездки великолепно.

Чжоу Эньлай нанес прощальный визит Никсону перед тем, как сопроводить его в аэропорт рано утром 28 февраля. Это был добрый и вдумчивый разговор между двумя мужчинами, которые присмотрелись друг к другу и которых вполне устраивали цели друг друга. Поскольку никогда нельзя быть уверенным в том, поняли ли эти западники все до конца, Чжоу вновь сделал обзор китайской позиции по двум вопросам, вероятнее всего самым беспокойным: Тайвань и Вьетнам. В связи с Тайванем он вновь рекомендовал проявлять терпение: «Мы, будучи такими большими, уже 22 года позволяем сохраняться тайваньской проблеме, и можем по-прежнему позволить себе, чтобы она сохранялась еще какое-то время». Относительно Вьетнама Чжоу был на высоте. Он подтвердил поддержку Ханоя, но вновь обосновал ее не национальным интересом или идеологической солидарностью, а историческим долгом, который остался за китайской империей несколько столетий тому назад. Китай явно мог понести какие-то материальные жертвы; но он не станет идти на риск войны, чтобы отплатить такой долг. Китай, как настаивал проницательный премьер, избегал открыто заявлять в коммюнике о какой-то специальной связи с Вьетнамом, потому что он не хотел создавать неверного впечатления. Чжоу Эньлай сказал Никсону следующее:

«Мы испытываем безграничную симпатию к народу того региона. Мы считаем, что они тесно с нами связаны. Мы думали об использовании каких-то формулировок в коммюнике, но потом мы посчитали, что возможны какие-то иные подтексты, и поэтому мы не пошли на это. …Как указал Председатель Мао, мы, которые были победителями, имеем единственное обязательство, состоящее в оказании помощи им, но не право вмешиваться в их суверенитет. Долг перед ними наши предки оставили нам в наследство. Со времени освобождения мы не несем никакой ответственности, потому что мы свергли старый режим… Д-р Киссинджер может подтвердить, что мы проявляем чрезвычайную сдержанность с июля прошлого года. И все-таки ключ для снятия напряженности в мире находится не там, и г-н президент, и я, и Председатель Мао – мы все понимаем это».

Мы действительно поняли друг друга; война во Вьетнаме не повлияет на улучшение в наших отношениях. Открытое признание сдержанности и того факта, что ключ для снятия напряженности в мире находится не в Индокитае, не оставляло сомнения в том, что приоритетом Пекина была не война на южных границах, а его отношения с нами. Три месяца спустя Москва показала аналогичные приоритеты в более неуклюжей форме. Москва и Пекин, несмотря на всю их ненависть друг к другу, а возможно, именно в силу этого, были схожи в этом вопросе: Северному Вьетнаму не будет позволено заблокировать их более важные геополитические дела. Несмотря ни на что, наша дипломатия была близка к тому, чтобы изолировать Ханой.

Оценки

Поездка Никсона завершилась на высоком душевном подъеме, но толчок последующему процветанию китайско-американских отношений был дан не этим. Несмотря на все их обаяние и идеологический ажиотаж, китайские руководители были самыми несентиментальными проводниками политики баланса сил, с которыми мне доводилось встречаться. С древних времен китайские правители должны были соревноваться с мощными некитайскими соседями и потенциальными завоевателями. Они побеждали, часто из слабости, благодаря глубокому пониманию, – и использованию в собственных целях – психологии и предубеждений иностранцев. В XIX веке Китай был единственным большим призом, который избежал полного захвата и порабощения со стороны европейских стран. Униженный и оскорбленный, он умудрился сохранить самоуправление, умело используя западные правовые концепции суверенитета (которые не имеют точного китайского эквивалента) и тезис о том, что внутренние дела вне компетенции иностранцев. На протяжении всей своей истории, когда бы он ни подвергался угрозе, Китай старался столкнуть потенциальных агрессоров друг с другом, а в самом крайнем случае – как в XIX веке – он поссорил их из-за раздела китайской добычи. Объясняя, как Китай избежал участи Африки и Индии в колониальную эру, Чжоу Эньлай сказал мне по одному поводу так: «С одной стороны, это произошло из-за сильного желания сохранить единство. С другой, много стран пыталось заполучить что-то от Китая, чего другие страны не могли проконтролировать».

Когда Никсон пришел к власти, два китайских правительства, заявляющие о своей законности, решали свои иностранные проблемы на удивление одинаковыми способами. Чан Кайши имел дела с нами с позиции слабости; Мао маневрировал с Советами тоже с позиции слабости. У обоих дела шли неплохо.

Мао и Чжоу осуществляли государственную политику, в которой идеология подкрепляла историю и культуру с тем, чтобы закрепить гарантии, и потому нашли в Никсоне естественного партнера. Он был президентом в период, когда большинство людей отрицает применение силы; его критики доказывали, что Америка будет доминировать, если сможет, в силу чистоты своих помыслов. Но именно непредсказуемый, сугубо личностный характер политики, основанной на этой иллюзии, и должен был быть преодолен. Эмоциональные лозунги, не замешанные на концепции национального интереса, заставляли нас в историческом плане колебаться между крайностями изоляции и перенапряженности. Новая «мораль», как предполагалось, должна была освободить нас от излишних обязательств. Однако моральные притязания вполне допускают как крестовые походы, так и полное невмешательство; для начала следует сказать, что они втягивали нас в весьма далекие от нас предприятия. Такое непостоянство Америки нарушало международное равновесие и выбивало из колеи тех, кто опирался на нас. Это было чрезвычайно опасно для сохранения мира. Интеллектуальное сообщество, проявляющее отвращение к Никсону, не было в состоянии понять, что мы согласились с их провозглашенным стремлением соотносить цели и средства, а также наши обязательства с нашими возможностями. Мы расстались со многими из них, потому что не считали разумным подменять одну эмоциональную крайность другой. Действительно, одна причина того, почему дебаты по Вьетнаму становились такими острыми, состояла в том, что как сторонники, так и критики изначальной вовлеченности разделяли одно и то же традиционное чувство универсальной моральной миссии.

Администрацию Никсона делала «неамериканской» ее попытка установить чувство пропорциональности из сумбура противоречивых эмоций и приспособиться к миру, фундаментальным образом отличающемуся от нашего исторического восприятия. Порывы, направленные то на изоляционизм, то на глобальный интервенционизм, должны были быть усмирены путем прихода к решению на основе какой-то более постоянно действующей концепции национального интереса. Ценности и принципы должны были вдохновлять нас на принятие усилий и определение направления нашего пути. Но не было смысла торопиться идти безоглядно вперед в состоянии возбуждения или дуться у себя дома при разочаровании. Нам следовало научиться примиряться с несовершенными выборами, частичной реализацией, неудовлетворительными задачами баланса и маневра, при наличии уверенности в своих моральных ценностях, но признавая, что их можно добиться, действуя только поэтапно и на протяжении длительного времени.

Это был трудный урок довести его до людей, которые редко читают о балансе сил, не видя прилагательного «устаревший» перед ним. То был не самый маленький парадокс того периода. Именно этот небезупречный человек, такой мелочный в каких-то человеческих импульсах, взял и проявил инициативу и повел Америку в направлении концепции мира, совместимой с ее новыми реалиями и ужасными угрозами ядерного века. А среди тех иностранных руководителей, кто лучше всех понял это, были два седых ветерана Великого похода, Мао и Чжоу, которые открыто высказали Ричарду Никсону свое предпочтение в сравнении с представителями непредсказуемого американского либерализма. Их похвала Никсону была больше, чем тонкая китайская лесть. «Сентиментальная политика не знает взаимности», – писал Бисмарк более столетия назад. Для суверенных стран предсказуемость намного важнее, чем хаотичные вспышки великолепия или уникальная моралистическая риторика. Они должны направлять действия на выступления других в течение длительного периода времени; их внутреннее выживание и международная безопасность в равной мере могут зависеть от этого. Именно на этом уровне разделяемого геополитического интереса, выходящего за рамки философий и истории, «охотник за красными» и борцы за мировую революцию нашли друг друга.

Из этих контактов, тщательно выпестованных в последующие годы, выросла та форма отношений, в которой Америка и Китай взаимно подкрепляли друг друга, почти никогда не координируя свою тактику в открытой форме. Перейдя от изначальной враждебности к американскому союзу с Японией (все еще можно найти в шанхайском коммюнике), китайские руководители вскоре перешли, частично в результате настойчивого убеждения, к тому, чтобы рассматривать его как гарантию сохраняющегося интереса Америки в западной части Тихого океана и обуздание японской обособленности. Вскоре они активно поддерживали тесные отношения между Японией и Америкой. Однажды Мао Цзэдун зашел так далеко, что посоветовал мне убедиться в том, чтобы во время визитов в Азию я проводил в Токио так же много времени, как и в Пекине. Гордость Японии следует уважать. Я принял этот совет. Китайцы, на самом деле, стали подчеркивать, что американо-японские отношения важнее, чем американо-китайские отношения. Одним из преимуществ наших взаимоотношений с Пекином было то, что ни мы, ни японцы не были под давлением со стороны Китая в плане выбора нами приоритетов или побуждения действовать в пользу Пекина.

С годами заинтересованность Китая в мощной Западной Европе в экономическом и военном плане выросла до такой степени, что я только полушутя назвал Китайскую Народную Республику одним из наших наиболее крепких союзников НАТО. Несомненно, что лекции, которые западноевропейские руководители выслушивали в Пекине о важности североатлантической обороны, были, по меньшей мере, намного строже, чем наши, которые они выслушивали в Вашингтоне. И, как и в случае с Японией, китайцы настаивали на тесных отношениях между Америкой и Европой. Китай молчаливо поощрял наше присутствие на Филиппинах и в Таиланде, и, хотя следовал основной линии Пхеньяна, он никогда на самом деле не давил на нас с тем, чтобы мы вывели наши войска из Кореи. Он правильно рассудил, что видимое присутствие американской мощи было решающим для поддержания баланса сил в Азии и в Европе. Во время каждого моего визита китайские руководители настаивали на том, чтобы мы обращали большое внимание на весьма значимый южный регион Евразии – Турцию, Иран и Пакистан – три ближайших друга Соединенных Штатов (и Китая), чья безопасность представляла собой барьер советскому прорыву к Индийскому океану и была противовесом просоветскому радикализму на Ближнем Востоке. На самом Ближнем Востоке они постоянно поддерживали наши усилия на переговорах, понимая, что это было наилучшим способом разрушения советского влияния. При том, что они проявляли мало интереса к Латинской Америке, их пренебрежительное отношение к Кубе как советскому агенту было очевидно. Китайцы очень хорошо понимали и демонстрировали больше озабоченности в связи с распространением поддерживаемого Советами радикализма в Африке, чем какая-либо западная страна, за исключением Франции.

В самых критически важных регионах Китай являлся стабилизирующей силой. Его мотивации, разумеется, не представляли собой содействие американским планам, а являлись сдерживающим фактором в отношении советского экспансионизма. Но этот подход являлся антисоветским только в том случае, когда стремление Москвы к распространению своего влияния настолько присуще советской системе, что она не может справиться без него. Нет ничего взаимоисключающего в тесных отношениях как с Пекином, так и с Москвой до тех пор, пока Москва проводит сдержанную внешнюю политику.

Будет чрезвычайно опасно предполагать, что китайские цели и наши были идентичны по всем параметрам. Пекин предпочитал бы видеть нас настолько вовлеченными в конфликт с Советами, что ему вообще не понадобилось бы платить какую-то цену за отношения сотрудничества с Вашингтоном. В таких условиях защита, представляемая американским вариантом, будет и вовсе «бесплатной». Китайские руководители, несомненно, добивались бы скорее четко выраженного союза, а не американской политики равноудаленности от Москвы и Пекина, которая склонилась к Пекину только в силу того, что тот из двух коммунистических гигантов был слабее и подвергался большей угрозе. Что касается нас, мы не питали никаких иллюзий относительно постоянства этих отношений. Пекин и Вашингтон вступали в брак по расчету, перешедший в эмоциональную связь преимущественно благодаря китайскому психологическому мастерству и американскому сентиментальному воспоминанию о Китае, который больше не существовал, да и вряд ли когда-либо существовал. Как только Китай станет достаточно сильным, чтобы выстоять в одиночку, он, вероятно, откажется от нас за ненадобностью. А немного позже он может даже повернуть и против нас, если его восприятие интересов потребует этого. Но перед этим Советский Союз должен пойти на подлинное ослабление отношений с нами – если он вначале не попытается выйти из изоляции военным нападением на Китай. Но какой бы ни стала долгосрочная политика Китая, наш интерес на среднесрочную перспективу заключался в сотрудничестве и поддержке его безопасности на фоне иностранного давления.

Для того чтобы понять вклад китайской инициативы в международную стабильность, мы всего лишь должны спросить самих себя, каким стал бы мир, если бы китайский нажим в Азии дополнил бы советский глобальный авантюризм во время Вьетнамской войны и после нее. Вновь вернув надежды американскому народу, она также дала нам шанс сформировать новую концепцию международного порядка, даже во время выхода из изнурительной войны и мучительного десятилетия у себя в стране. Решающее значение открытия Китаю, таким образом, заключалось меньше в официальных обменах, а больше в молчаливом понимании, которое возникло в результате визита Никсона. Это понимание по широкому кругу вопросов дало основание для общей, хотя и неофициальной, стратегии, при помощи которой различные – даже несовпадающие – цели обеспечивали необычный параллелизм действий. То был триумф нематериального в проведении внешней политики.

Корреспондентский корпус, сопровождавший Никсона, не заморачивался долгосрочными последствиями этого путешествия. Сходившие с ума в течение недели без брифингов, потерявшие покой от бесконечных банкетов и скучнейших тостов, возможно, убежденные в душе в том, что ничего хорошего не могло бы выйти из этой никсоновской инициативы, пресытившиеся, но не удовлетворенные, корреспонденты набросились на шанхайское коммюнике, как тигры на сырое мясо, брошенное им в клетку. «Вашингтон пост» 28 февраля начало свое сообщение так:

«Президент Никсон согласился с требованиями китайских коммунистов, впервые открыто взяв обязательство вывести все американские вооруженные силы и военные сооружения с Тайваня. …Значительные уступки со стороны президента, как оказалось, были сделаны в ответ на сравнительно незначительное китайское согласие «содействовать» двусторонним научно-техническим, культурным, спортивным, журналистским и торговым обменам между Соединенными Штатами и Китаем.

Оценивая уступки, сделанные президентом, многие обозреватели здесь осознают, что китайцы выиграли от этой сделки. …Китайские официальные лица кажутся довольными исходом дискуссии».

Раздел о гегемонии и осуждении силы полностью исчез из внимания автора, как и обусловленность нашего обещания уйти с Тайваня.

Один телевизионный комментатор, отметив, что не было сделано письменного упоминания или подтверждения американского обязательства по обороне Тайваня, пришел к выводу, что в коммюнике Китай выиграл «гигантский шаг», а проиграл совсем немного. То, что Китай не сделал обычного для него осуждения нашего договора о взаимной обороне с Тайванем, в равной степени может цитироваться как китайская уступка, как на самом деле Цяо Гуаньхуа доказывал мне, поскольку, как казалось, он отказался от давнишней китайской позиции. В любом случае тот же самый комментатор проигнорировал тот факт, что на китайской территории я повторил наши оборонные обязательства перед Тайванем.

28 февраля газета «Детройт фри пресс» процитировала точно такого же умного обозревателя: «Они получили Тайвань, а мы весенние блинчики с овощами». «Ньюсдей» так озаглавила свои сообщения: «До свидания; мы все в шоке» и «Консенсус – США пошли на большие жертвы для установления моста с Китаем». «Бостон глоб» вышла с заголовком «Никсон делает уступки по Тайваню, дает обещание вывести войска». Газета процитировала австралийского репортера как давшего эту экспертную оценку: «Чжоу сражался всю неделю» за раздел о Тайване «и он получил то, что хотел». Аналогичным образом писала «Филадельфия бюллетень»: «Никсон летит домой; уступил по Тайваню». Тот факт, что договоренность была достигнута, когда китайцы приняли наши формулировки, казался настолько неправдоподобным в эпоху кризиса доверия, хотя он и был правдой.

В конечном счете, мрачные заголовки пошли на спад, особенно после заявления Никсона по прибытии в Вашингтон, в котором повторялось, что наши обязательства не пострадали. «Крисчен сайенс монитор» написала по-умному, что «то, на что президент Никсон согласился, было именно тем, что он так или иначе и делает на самом деле». До тех пор пока договор об обороне остается в силе, «ничего не изменится». «Вашингтон пост» в передовой статье от 29 февраля проанализировала шанхайское коммюнике очень грамотно и защитила Никсона от обвинений в «продаже» Тайваня – обвинений, вброшенных среди прочих собственным корреспондентом газеты. Негативные сообщения в любом случае оказались в меньшинстве в сравнении с визуальным эффектом от визита Никсона в Пекин, который почти каждая американская семья смогла отслеживать на телевизионном экране. В кои-то веки стратегия по связи с общественностью Белого дома завершилась успехом, а также сыграла и определенную дипломатическую роль. Телевизионная картинка выиграла у печатного слова; общественность просто не проявила интереса к сложным анализам документа после того, как она наблюдала зрелище, когда американского президента приветствовали в столице былого противника.

И то, что последовало потом, не оставляло никаких сомнений в реальных приоритетах обеих сторон. Несколько лет Соединенные Штаты оставались единственной страной, имевшей политические отношения с Пекином, которая не разорвала свои дипломатические связи с Тайбэем. Вновь и вновь, за годы, последовавшие после визита Никсона, китайские руководители подчеркивали нам указание Мао по поводу того, что Тайвань является второстепенной проблемой; главной общей проблемой было международное равновесие. Мы поддерживали дипломатические отношения, хотя не имели их официально; мы имели действовавший повсеместно регулярный канал тесной связи на самом высоком уровне и поддерживали более частые обмены, чем большинство западных правительств, признавших Пекин много лет ранее. После создания миссии связи в столицах каждой стороны в 1973 году (вслед за вьетнамским урегулированием) две страны даже имели де-факто посольства, занимавшиеся развитием экономических, культурных связей и обменов между людьми, которые отличают отношения между дружественными государствами. Отсутствовал только один элемент – готовность китайских руководителей фактически прибыть в Вашингтон, пока там находится посольство соперника.

Крупного расширения в торговле и обменах, в котором кое-кто видел цель, к нашему разочарованию, достичь не удалось, поскольку это играло второстепенную роль для обеих сторон. С китайской стороны нежелание в основном исходило от идеологической установки Мао и веры Срединного царства в опору на собственные силы, а не из-за отсутствия дипломатических отношений. Ни одна другая страна не проделала все лучше нас в этом плане, пока был жив Мао. В 1977 году и особенно в 1978 году новое китайское руководство стало действовать намного энергичнее в плане расширения экономических связей и обменов в области образования с Западом. Соединенные Штаты стали главным участником и немного страдали из-за отсутствия официальных дипломатических отношений до 1 января 1979 года.

Но тогда еще не было известно о такой эволюции событий, поэтому в самолете на пути обратно из Пекина царило странное ощущение двойственности. Никсон очень хорошо знал международные дела, чтобы не понять, что он добился истинного дипломатического триумфа. Но он был довольно зрелым политиком, чтобы осознавать опасность, с которой он может столкнуться в лице своих старых консервативных сторонников, если первые отчеты прессы определят настроение нации. Пэт Бьюкенен, составитель речей, считавший себя консервативной совестью Никсона, был мрачен. В лучших традициях президентского ближнего круга он обвинил вредных советников (имея в виду меня) в отходе президента от милости Господней. (Рэй Прайс, либеральная совесть, часто имел такую же тенденцию и ту же самую цель.) Никсон взвинчивал себя, не зная, что обнаружит по возвращении. Не было необходимости это делать. Картинки с президентом, работающим ради мира, тронули страну, которая устала от многих лет потрясений от безрезультатной войны. Никсона на базе ВВС Эндрюс приветствовала как триумфатора группа сенаторов и конгрессменов от обеих партий во главе с вице-президентом. Никсон воспользовался случаем, чтобы напомнить слушателям о своих достижениях, но также дать ясно понять, что он не уступил «ни одного обязательства Соединенных Штатов ни одной другой стране».

Оказавшись в своем кабинете в 22.00, я через пять минут позвонил двум ведущим консерваторам, губернатору Рональду Рейгану и сенатору Барри Голдуотеру. Оба обещали оказать поддержку, если президент не отошел от обязательств перед Тайванем, как это было сказано мной в Шанхае и президентом на базе ВВС Эндрюс. Рейган пошутил, что визит в Китай оказался великолепной пилотной передачей на телевидении и должен быть превращен в сериал.

На следующий день Никсон встретился с руководством обеих партий обеих палат конгресса, и ему была оказана мощная поддержка. Будучи в состоянии эйфории, он даже подумал, что ему, не исключено, удастся решить все свои проблемы одним махом. Когда встреча завершилась, он остановил сенатора Фулбрайта и потребовал от него прекратить открытую критику по Вьетнаму, потому что это очень щекотливый вопрос, и «струна может порваться», если будет продолжаться перебранка в связи с ним. Никсон показал пальцем на ошарашенного Фулбрайта и сказал: «Все в порядке, Билл, договорились?» Уважаемый сенатор стоял там, в недоумении, кивая (а может, качая) головой – журналист, работающий в отделе хроники из числа сотрудников, Том Корологос, сотрудник аппарата по связям с конгрессом, был не совсем точен на этот счет.

Я проинформировал прессу в бо́льших деталях, чем это было возможно в Шанхае, а также встречался в неформальной обстановке с сенатским комитетом по международным отношениям. Механизм, который сопровождает великие события, был запущен в действие. Нужно было проинформировать послов. Самой болезненной оказалась моя встреча с послом Джеймсом Шэнем с Тайваня; мы фактически не взяли ни одного обязательства, подрывавшего безопасность Тайваня, но весь процесс непременно станет мешать его статусу. Самым дотошным и любознательным визитером стал посол из Японии, который, ранее прохлопав мою секретную поездку в Пекин, не собирался на этот раз упустить возможность, чтобы раскопать какой-то новый большой секрет, если этого можно было бы добиться благодаря настойчивости и упорству.

Эту поездку все больше и больше стали рассматривать как большой успех. Пока американская общественность возлагала надежды на результаты китайского визита, Вьетнам все меньше оставался навязчивой идеей и все больше превращался в проблему, которую надо уладить. Администрация, которая революционизировала международные отношения, не могла так легко быть осуждена за то, что игнорирует самую большую озабоченность американского народа.

И вновь, между прочим, мы столкнулись с любопытным явлением, когда успех, казалось, выбил Никсона из колеи больше, чем провал. Он будто зациклился на страхе, что не получает должного доверия. Он постоянно донимал своих помощников с тем, чтобы они активизировали кампанию в прессе по пропаганде и привлечению как можно большего внимания к китайскому визиту. Он внимательно изучал прессу, так чтобы любая критика могла получить отпор. Он прочитал критические материалы неких комментаторов о том, что китайские заявления об их позиции в шанхайском коммюнике носили более агрессивный характер, чем заявления относительно нашей позиции. 9 марта на этом основании он послал мне памятную записку с просьбой дать разъяснения в прессе по поводу глубинных мыслей и анализа, лежащих в основе этого «решения» выражать нашу позицию в умеренной форме. По его словам, его предпочтение такого подхода уходит корнями в произнесенную им в Советском Союзе в 1959 году речь, которую он настоятельно рекомендовал мне прочесть в своей книге «Шесть кризисов». Хотя изначально Чжоу Эньлай предложил идею отдельных и противоположных заявлений, хотя я с Чжоу составили почти все в той части текста в октябре 1971 года, независимо от Вашингтона, и хотя Никсон узнал о подходе и содержании только после моего возвращения, он хотел, чтобы я объяснил прессе – и, полагаю, убедил самого себя в этом, – что все это придумал он:

«Вы могли бы начать с акцентирования внимания на том, что я принял решение относительно тона заявления нашей позиции по двум основным причинам. Первая, чем агрессивнее мы констатируем нашу позицию, тем агрессивнее сделались бы китайцы в констатации своей позиции. В результате представления нашей позиции в очень твердой, но не воинственной манере их позиция, хотя тоже бескомпромиссная в принципиальном плане, не была и близко так жестка по своей риторике, как бывало в случаях их прежних заявлений, которые они выдавали на протяжении многих лет…»

Я был настроен решительно в том плане, что в этом документе, в котором впервые китайские руководители, кадровые работники и в определенной степени даже китайские массы услышат изложение американской позиции, я должен был предпринять самое большое по возможности усилие, чтобы составить его в таком тоне, который не превратит его в полностью неприемлемый, когда они услышат его. К документу не было бы никакого доверия, разумеется, если бы мы выдвинули нашу позицию в более агрессивной терминологии, потому что 22 года пропаганды в духе иной крайности сделали бы невозможным для читателя коммюнике или тех, кто услышал, как его читали по радио, поверить вообще в него, будь его тон слишком суровым.

Конечно, Никсон заслуживает уважения за шанхайское коммюнике. Любой президент всегда ответственен за политику, независимо от того, кто выполняет техническую работу. Менее смелый ушел бы от констатации отдельных заявлений, когда я представил их ему по возвращении в октябре и предпочел бы более привычную манеру изложения. Этот пустячный инцидент не умаляет смелости Никсона в деле исторического открытия Китаю. Он, однако, также наглядно демонстрирует тенденцию превратить иллюзию в реальность, таящийся и запутанный поток, что вместе с хулиганскими чертами характера вначале раскололо, а позже вообще уничтожило это президентство, столь богатое достижениями во внешней политике.

То, на что Никсон намекал, Холдеман сделал очевидным. 14 марта Холдеман направил мне памятную записку, посыл которой состоял в том, что мои брифинги много времени уделяли существу дела; я бы лучше послужил президенту, если бы подчеркивал прессе и больше всего телевидению великие личные качества, благодаря которым стали возможны эти достижения. В помощь Холдеман изложил перечень примерно десяти из них. Поскольку Холдеман никогда не принимал участия в переговорах, он только мог получить всю эту информацию из одного источника. Для любого, кто знаком с процедурами Овального кабинета, эта записка вызывала в памяти знакомую сцену: Холдеман, вооруженный желтой записной книжкой, которую носил каждый сотрудник аппарата Белого дома (включая и меня), как будто часть нашей униформы, записывая в нее размышлизмы своего шефа. Некоторые из описаний Холдемана били прямо в точку; иные были весьма странными; а вся концепция и яйца выеденного не стоила. Руководителям лучше всего подчеркивать необходимость исполнения, несомненно, это именно то, что ценно для истории. Убеждение в том, что позиция Никсона менее зависела от его действий, чем от характера их реализации, было проклятьем его администрации. Оно говорило об отсутствии уверенности даже в периоды его величайших свершений. Оно придавало маниакальное качество поиску поддержки, бесконечной погоне, которая оказывалась невыполнимой. Оно делало невозможным для него вообще доверять импульсу событий. И оно заставляло его стремиться лакировать свои самые бесспорные достижения или искать подстраховку, даже сталкиваясь с самой большой по вероятности возможностью достижения успеха. В этом была психологическая суть Уотергейтского скандала.

В 1972 году я прочитал эти памятные записки с удивлением, смешанным с раздражением, поскольку был тогда в центре всех событий. Сегодня я нахожу их в какой-то мере пафосными – от одинокого человека в час высокого достижения, успокаивающего себя перечнем свершений и похвальных эпитетов, когда дело говорило само за себя. Никсон добился триумфа в самой важной цели своего визита. Руководители двух мощных наций оценили друг друга и пришли к выводу, что они могут проводить совпадающую внешнюю политику, революционизировав тем самым мировую дипломатию.

Биполярность послевоенного периода закончилась. Будут иметь место все больше требований в плане творческого подхода, долготерпения и умудренности со стороны Америки – но также появятся и новые возможности. В конце процесса возникло то, к чему мы так стремились и ради чего мы так страдали в течение четырех бурных лет: почетный мир, достигнутый путем переговоров.

VI

Ханой делает опасный ход: вьетнамское весеннее наступление

Вторжение

Четыре недели спустя после нашего возвращения из Китая долго ожидавшееся наступление во Вьетнаме, в конце концов, обрушилось на нас. 30 марта северовьетнамская артиллерия и подразделения пехоты начали скоординированные удары против южновьетнамских баз в северо-восточной провинции Куангчи. При полном нарушении всех пониманий, связанных с прекращением бомбардировок четырьмя годами ранее, три северовьетнамские дивизии устремились через демилитаризованную зону при поддержке более двух сотен танков и большого количества новых 130-миллиметровых безоткатных орудий, поставленных Советским Союзом. Свежие подразделения изготовились к вторжению в северную часть Южного Вьетнама из Лаоса вдоль дороги № 9 в противоположном направлении южновьетнамскому броску в Лаос год назад и к нападению через долину Ашау в направлении Хюэ. Имели место зловещие сосредоточения войск в Центральном нагорье, угрожающие городам Контуму и Плейку. Три северовьетнамские дивизии из Камбоджи двинулись в военный округ № 3, в который входил Сайгон. Наступление противника ожидалось там в любой момент. Больше не было и речи о том, что вьетнамский конфликт был «народной войной», партизанским восстанием на Юге. Это было вторжение северовьетнамской регулярной армии силами дивизий.

В Вашингтоне, как обычно в начале больших событий, было трудно понять точно, что происходит. Еще 31 марта (Страстная пятница) министр обороны Лэйрд доложил, что наступление противника носит крупный характер. Однако отчеты из Пентагона изначально были довольно спокойными. Генерал Абрамс, как нам было сказано, не считал, что наступление достигло критической фазы; южновьетнамские базы огневой поддержки вроде бы держались. Не было необходимости для принятия решения на высшем уровне. Два дня нападения рассматривались только как крупный зондаж противника, частично в силу того, что сражение, как казалось, проходило нормально; возможно, также и в силу того, что гражданские официальные лица боялись, что Никсон может поддаться искушению осуществить часто повторяемую им угрозу широкомасштабного ответа на долго ожидавшееся коммунистическое наступление.

1 апреля Никсон разрешил проведение американских воздушных ударов по военным скоплениям в Северном Вьетнаме в пределах 40 километров от демилитаризованной зоны. Но мы столкнулись с одним из постоянных разочарований Вьетнамской войны: плохая погода, не позволявшая проведение воздушных операций. В связи с тем, что потолок постоянно был намного ниже 800 километров, очень мало вылетов было сделано на Север. Я связывался с адмиралом Мурером по нескольку раз за день с вопросом, начались ли вылеты. Его ответ в течение первых двух суток был отрицательным. Бедный безвинный Мурер выдерживал мои приставания и сарказм. Мне казалось, что все наши военно-воздушные силы состояли из высокочувствительных машин, способных летать только в воздухе над пустынями в июле. Я предложил, что, если они не могли летать, то, может быть, они могли бы двигаться по земле на север на расстояние 40 километров[70].

2 апреля южные вьетнамцы были вынуждены эвакуировать 14 баз сразу к югу от демилитаризованной зоны. Больше не было никаких сомнений в том, что идет наступление противника. Следующие два месяца станут решающим испытанием политики вьетнамизации. Мы увидим теперь, были ли усилия и агония последних трех лет продуктивными или они испарятся, как струйка дыма на ветру.

Я был убежден в том, что, каков бы ни был исход наступления, он приведет к окончанию войны. Это был опасный ход – последний бросок жребия Ханоем. Так или иначе, теперь начнутся серьезные переговоры; их содержание будет зависеть от того, какая сторона возобладает на поле боя. Если Южный Вьетнам рухнет, война окончится полным поражением. Если Сайгон при нашей поддержке сдержит всю северовьетнамскую армию, Ханой не будет иметь иного выбора, кроме примирения.

Ставки были очень высокие. Если мы потерпим крах во Вьетнаме, терпеливый акцент в нашей внешней политике окажется под угрозой. Московская встреча на высшем уровне будет проходить – если вообще состоится – на фоне двух успешных ударов по американским интересам, которые окажутся возможными благодаря советскому вооружению (первый индийско-пакистанский, а теперь индокитайский). Наша переговорная позиция в глазах холодных учетчиков силы в Кремле будет до жалости слабой. Китай мог бы пересмотреть ценность связей с Америкой. Союзники, что бы они ни думали о достоинствах нашей вьетнамской политики, поставили бы под вопрос наше умение правильно разбираться и управлять событиями. В других частях мира те, кто верит в право решать все силой оружия, получат подкрепление; это могло бы расшатать ситуацию на Ближнем Востоке. Серьезные последствия, которые, как мы полагали, начались бы из-за политической капитуляции, осложнил бы военный коллапс. Мы были полны решимости не допустить эту катастрофу; мы должны были сдержать это наступление и завершить войну на почетных условиях. Последнее, но, возможно, самое болезненное, тяжелое испытание Вьетнамской войны ожидало нас.

Наращивание силы

Мы очень давно предвидели наступление противника 1972 года. Северные вьетнамцы продемонстрировали в 1968 году, что они понимают влияние крупного удара в год выборов президента. А теперь их нападение совпало с критическим моментом в процессе вьетнамизации, когда наши собственные силы сокращаются до уровня, оставшегося после вывода войск, что побудило Ханой попытаться проверить, могут ли южные вьетнамцы на деле взять на себя собственную оборону. Главной целью нашего камбоджийского проникновения в 1970 году и лаосского наступления в сухой сезон 1971 года было нарушить план-график Ханоя для такого чрезвычайного события, с которым мы сейчас столкнулись. С учетом того, что наступления были технически возможны только в сухой сезон с декабря по июль, наши удары вынудили Ханой тратить драгоценное время каждый год на восстановление линий снабжения и пополнение запасов. Каждый полученный месяц, как мы надеялись, давал укрепление сопротивляемости Южного Вьетнама; а каждое ослабление мощи Ханоя снижало бы эффективность нападения, когда оно произошло. И действительно, северовьетнамское наступление произошло два месяца спустя после ожидавшегося нами срока, и никогда не набирало скоординированную силу и скорость.

На протяжении второй половины 1971 года открытые заявления Ханоя стали носить угрожающе-зловещий характер. 20 сентября 1971 года Дик Хелмс, знакомя с ситуацией заседание СНБ, докладывал о значительном укреплении сил противника и большом потенциале наступательных действий именно через демилитаризованную зону. Примерно в то же самое время становилось очевидным, что интерес Ханоя к секретным переговорам с нами явно ослабел; разговоры о семи пунктах и девяти пунктах были прекращены со стороны Ле Дык Тхо. Наше новое предложение Ханою, переданное через генерала Уолтерса в октябре 1971 года, оставалось без ответа. Встреча с Ле Дык Тхо, запланированная на 20 ноября, была отменена всего за три дня до нее, якобы из-за болезни; наше предложение встретиться в любой другой удобный для обеих сторон день было проигнорировано.

С 4 января 1972 года генерал Абрамс предупреждал о неизбежном наступлении. В сообщении от 20 января он предсказывал, что противник попытается «столкнуть нас с самой трудной ситуацией, на которую он способен». Абрамс предсказывал начало наступления не позднее первой половины февраля, как раз перед поездкой Никсона в Пекин. Он запрашивал полномочия нарушить приготовления противника воздушными налетами на территорию к северу от демилитаризованной зоны. Он завершал свое сообщение напоминанием о том, что это будет решающее сражение и что он как глава командования хотел бы заблаговременно получить максимум свободы действий. «В конечном счете, – проницательно добавил Абрамс, – когда все закончится, конкретные цели поражения в южной части Северного Вьетнама будут не главным вопросом. Главным будет вопрос о том, была ли вьетнамизация успешной или закончилась крахом».

Я созвал заседание старшей группы анализа на 24 января с целью рассмотрения просьб генерала Абрамса. Никто не горел желанием возобновлять налеты на Север. Белый дом считал, что это повлияет на поездку в Пекин; Государственный департамент опасался, что это разрушит перспективы переговоров; минобороны не очень хотело брать на себя новое бремя бюджетных расходов. Каждый страшился криков со стороны общественности, которые начнутся, если мы возобновим бомбардировки Севера, даже в ограниченном районе. Кое-кто прибег к приуменьшению угрозы, с которой мы сталкивались, довольно частый способ избежать необходимости принятия решения. Консенсус группы был достигнут в отношении того, что нападение произойдет в Центральном нагорье; разногласие возникло из-за озабоченности генерала Абрамса по поводу концентрации сил противника как раз за демилитаризованной зоной. 26 января Мел Лэйрд нашел классический компромисс. Он рекомендовал, чтобы президент позволил Абрамсу выполнить часть запрошенного, кроме бомбардировки Севера. Он одобрил вместо этого усиленную активность в воздухе на Юге и установку большего количества сенсоров в демилитаризованной зоне. Разумеется, сенсоры скажут нам, имеет ли место нападение. Но они не предотвратят его или не нарастят нашу способность дать ему отпор. Я согласился с отказом Лэйрда дать согласие на новые нападения на Север по двум причинам. Во-первых, представлялось глупым так поступить за две недели до визита Никсона в Китай. И во-вторых, я полагал, что бомбардировки имели бы смысл только в том случае, если бы они носили длительный характер, чего не могло быть, кроме как в ответ на сокрушительную по мощи провокацию. Нам следует постараться нейтрализовать тех, кто готов обвинять собственное правительство в каждом кризисе. В силу этого я ратовал за то, чтобы отложить предоставление полномочий на возобновление бомбардировок до того времени, пока мы не определим масштабы какого-либо наступления.

Я ратовал за использование этого периода ожидания для укрепления наших собственных сил до максимально возможной степени. Я убедил Лэйрда изменить структуру наших выводов так, чтобы мы сохранили как можно больше вертолетов для обеспечения мобильности. Я также рекомендовал нарастить количество наших самолетов В-52, наших всепогодных самолетов и наших авианосцев. Для выполнения этих целей Никсон созвал заседание СНБ на 2 февраля, на которое пригласил министра финансов Джона Конналли, как поступал во всех случаях, когда становилась вероятной оппозиция сильному курсу и требовалась поддержка. Курс президента отражал тезисы, которые я приготовил (не смог найти стенограмму заседания):

«Я не потерплю никакого провала, который мог бы быть отнесен на счет недостатка доступной помощи со стороны США или недоработок в нашем руководстве или нехватки решимости. Мы должны предпринять все возможное для того, чтобы оказать содействие южным вьетнамцам, и обеспечить так, чтобы они имели как средства, так и желание решить проблемы с Ханоем в этом году.

В конечном счете, мы не можем рассчитывать на то, что противник станет вести серьезные переговоры с нами до тех пор, пока он не убедится в том, что он ничего не добьется продолжением войны. Это потребует всеобъемлющих усилий с нашей стороны во время наступающего сухого сезона. Я не представляю более решающего периода в этом болезненном конфликте и рассчитываю на то, что каждый из вас представит в срочном порядке на мое рассмотрение любое предложение из имеющихся для принятия дополнительных шагов, которые должны быть предприняты для достижения гарантированного успеха».

Никсон принимал решения на заседаниях СНБ только в самых редких случаях. Он хотел избегать случаев оказания на него давления, когда находился в зале заседания. Ему не нравилось утверждение о том, что СНБ играет какую-либо иную роль, кроме как рекомендательного органа. В силу этого он подождал до второй половины дня и приказал принять меры по усилению: дополнительный авианосец, больше В-52-х и дополнительное количество всепогодных самолетов.

Тем временем мы столкнулись с противоречивыми потребностями нашей внутренней обстановки. Они подрывали, по крайней мере, часть наших подготовительных мер. 13 января даже в то время, когда северовьетнамские войска стали стягиваться, мы посчитали необходимым объявить о выводе еще 70 тысяч американских войск к 1 мая. Менее чем за три года мы вывели 480 с половиной тысяч из 545 тысяч военных, которые оказались во Вьетнаме на время нашего прихода к власти. Мы так поступили, улучшая военную обстановку и расширяя зону контроля правительства Южного Вьетнама. Но аппетит в отношении вывода был ненасытным; отступление превратилось в самоцель. Таким образом, к началу марта, когда становилось очевидным приближение решающего наступления, мы оказались в ненормальном положении, увеличивая силы, которые не учитывались в потолке численности войск – В-52-е, авианосцы, – продолжая обещанные выводы наземных войск и планируя объявить о следующем раунде выводов, который ожидался в районе 1 мая. Ни Никсон, ни я не считали, что мы можем рисковать наиболее разумным решением, которым была остановка выводов, когда крупное наступление было неизбежно.

Таким образом, март превратился в период ожидания и принятия решений, отражавших общенациональную шизофрению: выводы сопровождались укреплением; угрозы ответными мерами чередовались недолговечными моментами надежды на то, что, может быть, на сей раз Ханой блефует. Мы и не волновались, и не были уверены, а скорее смирились с событиями. Генерал Адамс, ожидавший одновременных нападений через демилитаризованную зону и в Центральном нагорье, начал теперь обдумывать дальнейшую возможность третьего одновременного броска противника через камбоджийскую границу, выходящую на третий военный округ. 10 марта я сказал Никсону, что ожидаю нападения в пределах 10 дней на трех фронтах в Южном Вьетнаме. Я убеждал его воздержаться от каких бы то ни было действий против Севера до тех пор, пока какой-нибудь справедливый человек не сможет увидеть сам, что это не мы стремимся помериться силой оружия. А потом нам следует ударить всей нашей мощью. Тем временем только что прибывшее пополнение воздушных сил должно быть использовано для того, чтобы прервать наращивание сил противника в Южном Вьетнаме, Лаосе и Камбодже и мешать началу наступления как можно дольше. Никсон предложил то, что он рассматривал как некую «стратегию Черчилля»: отменить состояние боевой готовности для всей нашей авиации в Юго-Восточной Азии на несколько дней, а затем использовать ее всю одновременно в одном массированном ударе. Я не увидел в ней ни вреда, ни здравого смысла. Лэйрд согласился сделать это. В течение двух дней все самолеты оставались на земле, а на третий день они все вылетели. Не знаю, изменилось ли что-то в результате; это, несомненно, свело с ума аналитиков разведки Ханоя, которые пытались понять, что мы предпринимаем. Какой бы ни была причина, в силу ли воздушных налетов, или наших наступлений двух предыдущих сухих сезонов, дата наступления постоянно откладывалась. Наша разведка наращивала информацию день ото дня, утверждая, что оно наступит в полной мере, пока не пройдет очень много недель.

Дипломатические маневры

Как северовьетнамские военные подготовительные меры угрожали трем фронтам во Вьетнаме, так и мы были активны на трех дипломатических фронтах – с Ханоем, Москвой и Пекином. Мы продолжали стратегию, обнародованную Никсоном в его речи 25 января, когда он сообщил о наших секретных переговорах с Ханоем, чтобы дать понять американскому народу, что его правительство использовало все возможности для достижения мира, и дать понять Ханою, что вариант с переговорами по-прежнему остается открытым. Как я сказал на пресс-конференции в Белом доме 26 января, на следующий день после речи президента:

«Теперь вопрос стоит так. Должен ли произойти еще один виток военных действий? Мы считаем, что можем сдержать наступление, и что даже вполне возможно, может быть, даже вероятно, что причина, по которой они идут на наступление, является предпосылкой для последующих переговоров. Таковым, по крайней мере, был образец их действий в 1954 году, и таковым он был в 1968 году. Поэтому сделаем попытку сказать им в очередной раз: «Нет необходимости это делать. Давайте покончим с войной сейчас».

Позже в тот же день я обратил внимание на эту же тему в беседе с еще одним журналистом. Я сказал ему, что северные вьетнамцы, вероятно, «отыграют свое» в военном плане позже, в конце года и, если их усилие провалится, пойдут на переговоры на основе, близкой к нашему нынешнему предложению.

И Никсон, и я, мы оба стремились закончить войну как можно скорее. Но существовал один нюанс, который отличал наши подходы в отношении стратегии достижения этого. Моей целью было сплести сложную сеть, которая дала бы нам как можно большее количество вариантов. Выступая за мощную военную реакцию, я никогда не хотел опираться на одну только силу или, собственно говоря, уповать на одни только переговоры. На мой взгляд, дипломатия и стратегия должны поддерживать друг друга. Я всегда ратовал за упреждающий или, по крайней мере, параллельный военный шаг наряду с дипломатическим, даже когда оценивал шансы на успех как низкие. В случае отказа предложение к примирению помогало бы получить поддержку нашему военному усилию у нашей общественности. Упреждая обвинения критиков в упущенных возможностях, мы укрепили бы нашу выносливость и могли бы добиваться почетных условий – что и было самым главным во Вьетнаме. Бесспорно, наши обмены с северными вьетнамцами были секретными. Но я всегда проводил их с учетом возможного максимального воздействия на общественность. Если на нас начнут давить слишком сильно, у нас есть вариант обнародовать их, как мы это сделали в речах Никсона 3 ноября 1969 года и 25 января 1972 года.

Никсон в целом подозрительно относился к переговорам. Он был меньше заинтересован в увеличении наших запасных вариантов, его больше волновало воздействие поражения на общественность. Он боялся, что Ханой – как, впрочем, и его консервативный электорат – мог бы принять наши переговоры за нашу слабость. Я соглашался с ним в том, что Ханой пытается использовать переговоры для того, чтобы подорвать нашу внутреннюю поддержку. Я не считал, что мы могли противодействовать этой стратегии отказом от переговоров. Это только поставило бы нас в положение этакой упрямо-бескомпромиссной стороны и мобилизовало против нас такой нажим, который в свое время привел к падению Линдона Джонсона и расколу страны. Я был уверен в том, что, если бы мы приняли дипломатический вызов Ханоя, то могли бы превратить его в преимущество путем выработки определения понятия почетного мира; на самый крайний случай мы бы отвели довод о том, что мы мало что делаем для прекращения войны.

В силу этого я всегда советовал Никсону сохранять какое-то предложение для Ханоя – даже хотя бы только предложение встретиться. Это давало бы нам возможность относиться к периодическим новым коммунистическим предложениям (восемь пунктов, семь пунктов, двухпунктовая проработка и т. п.) с позиции наличия альтернативной программы. Это давало бы нам возможность проверки на предмет готовности Ханоя к урегулированию и программу, во имя которой можно давать отпор, если почетные условия остаются недоступными. В нескольких случаях, когда мы отказывались от такой позиции, – отменяя пленарные заседания или отказываясь направить посла на мирные переговоры, например, – на нас вскоре обрушивались и северные вьетнамцы, и наши средства массовой информации, и критики в конгрессе с открытыми дебатами по поводу процедурных вопросов. В силу этого я настаивал на том, чтобы мы сопроводили речь Никсона от 25 января секретным посланием в Ханой с предложением возобновить закрытые встречи. Никсон неохотно согласился на это. Послание было направлено 26 января.

Одновременно мы связались с Москвой и Пекином. Никсон направил письмо Брежневу; нота была вручена генералом Уолтерсом Хуан Чжэню, китайскому послу в Париже, который продолжал функционировать в качестве нашего главного контакта. В обоих случаях обращалось внимание на одно и то же: мы дошли до предела того, что можем с почетом предложить. Мы будем жестко реагировать, если Ханой ответит военным наступлением.

И Пекин, и Москва забеспокоились. Ни одна сторона не хотела, чтобы ее воспринимали как нарушающую свой долг перед северовьетнамским союзником, иначе она потеряет поддержку в соперничестве внутри коммунистического мира. Ни одна из них не хотела таскать за нас каштаны из огня. И все-таки они обе опасались, что Ханой в своей неприступности может разрушить важные планы с нами, которые вызревали на протяжении ряда лет. И они опасались, что наша военная реакция обострит их дилемму. Угрожая серьезными ответными мерами на случай, если Ханой бросит нам вызов, мы сделали все от нас зависящее для подпитки нервозности Москвы и Пекина.

Ответ Пекина – по закрытым каналам, используемым тогда, когда Китай (или Москва, по правде говоря) старался избежать шума общественности, – отрицал наличие какой-либо информации о вьетнамских переговорах; утверждалось об отсутствии какого-либо национального или идеологического интереса, речь шла только о моральном обязательстве перед страдающим народом, у которого он в историческом долгу. Китай, как особо подчеркивалось в ответе, никогда не просил Соединенные Штаты брать какие-то обязательства по Вьетнаму; и сам Китай не давал никаких обязательств, что было правдой. Китай отвергал любые попытки «втянуть» его в дела Индокитая. Поскольку его материальная поддержка Ханоя была минимальной в силу его ограниченных ресурсов, позиция некоторого безразличия не противоречила нашим целям. И мы больше не давили на Китай.

Москва была более напористой, хотя ее основной порыв был аналогичным. Она не была достаточно уверена, чтобы признать полное неведение относительно переговоров; напротив, Советы бравировали своим знанием их хода. В целом Москва поддерживала позицию Ханоя, но без особого рвения. 7 февраля Добрынин, передавая ответ Брежнева на послание Никсона, постарался указать на то, что аргументы, приведенные против нашего последнего предложения, не выдвигались от имени Москвы; они все относятся на счет северных вьетнамцев. Москва не может вечно придерживаться такой сложной позиции. Но Советский Союз тянул необычно долгий период времени – больше недели – перед тем, как окончательно одобрить переговорные позиции Ханоя. Даже одобрение было выдано только после того, как северовьетнамский посол нанес визит премьеру Косыгину. Эта встреча была описана «Правдой» как прошедшая по просьбе посла – что означало советское усилие отмежеваться от своего сателлита. Их разговор проходил в духе «дружбы и товарищеской откровенности», под чем в коммунистической терминологии подразумевается, как правило, наличие некоторых разногласий. Комментарий ТАСС был заметно прохладным.

Но мы не могли позволить Москве отделаться так же легко, как китайцам. Почти все оружие, которое было собрано для нападения, было советского производства. Если Москва не поддерживала военное усилие Ханоя (как она постоянно утверждала), она, несомненно, содействовала ему. В силу этого мы давно для себя решили обвинить Москву, если наступление состоится. Я предупреждал Добрынина неоднократно о том, что московская встреча на высшем уровне будет поставлена под угрозу, если Ханой попытается навязать военное решение. Для того чтобы дать Москве дополнительный стимул надавить на своего союзника, я принял в начале года неоднократно направлявшееся приглашение из Кремля отправиться в Москву для оказания помощи в подготовке встречи на высшем уровне с советским руководством. Однако я обусловил мой визит каким-то шагом со стороны Москвы по прекращению войны, предпочтительно, чтобы северовьетнамский переговорщик был уполномочен пойти на урегулирование в Москве.

Дела оставались за Советским Союзом, пока Никсон посещал Китай. После возвращения мы получили негромкие протесты со стороны Пекина и Москвы по поводу якобы имевших место американских бомбардировок северных вьетнамцев. Явно Ханой давал своим союзникам ту же саму дезинформацию, которую привык использовать, чтобы влиять на наше общественное мнение и как предлог отложить переговоры. Фактически не было оснований для обвинений, потому что мы преднамеренно придержали наш огонь по Северному Вьетнаму во время визита президента в Пекин, несмотря на возросшее зловещее наращивание северными вьетнамцами сил в январе и феврале. И мы ограничивали наши воздушные операции в марте для того, чтобы избежать постоянных дебатов по поводу того, не «спровоцировали» ли мы коммунистическое нападение. Ханой со всей очевидностью сорганизовал своих «братских» коммунистических союзников на представление демаршей; они не могли отказать ему в этом, но продемонстрировали некоторую неловкость, делая все ради проформы.

В то время как все крупные державы – Соединенные Штаты, Китай и Советский Союз – писали свои картины на полотнах размером больше, чем Индокитай, существовала одна группа людей, которых заботила только одна, но болезненная страсть, – это политбюро в Ханое. Не привыкшие к отступлению и обороне, они отреагировали на речь президента 25 января объявлением 2 февраля о своей «двухпунктовой разработке» программы из семи пунктов, которую они выдвинули в июле прошлого года. Но эти пункты были такими размытыми и пустыми, что их не смогли принять даже самые ярые сторонники Ханоя на Западе. 14 февраля мы получили ответ на нашу ноту от 26 января, в которой предлагалось провести другую встречу с Ле Дык Тхо. К нашему удивлению, Ханой согласился. Он нарушил привычные действия, предложив в качестве даты любое удобное для нас время после 15 марта.

Нам следовало бы насторожиться в связи с исключительно примирительным тоном, так несхожим с прошлой северовьетнамской практикой и настолько несовместимым с бешеными военными приготовлениями, ведущимися за демилитаризованной зоной. Никогда прежде не предлагал Ханой дату встречи так заблаговременно. (Нгуен Ван Тхиеу, сам будучи вьетнамцем, незамедлительно отметил эту последнюю особенность, когда мы проинформировали его, как делали всегда.) Никогда не предлагалась дата на наше усмотрение. Если бы мы призадумались, то могли бы сделать вывод, что Ханой ускорял возобновление переговоров, подгоняя их ко времени своего предстоящего наступления. Он хотел, чтобы переговоры начались в условиях максимального давления на нас. Но даже если бы мы и пришли к такому выводу, то не смогли бы изменить ход событий. Отсрочка контрудара против Северного Вьетнама на период после начала наступления все равно ставила нас в отличное положение с политической и психологической точек зрения для того, чтобы справиться с приближающимся нападением и выдержать наш ответный удар в открытую.

16 февраля, в канун нашего отъезда в Китай, мы ответили Ханою, предложив 20 марта для встречи с Ле Дык Тхо. Мы предупредили, что «поставить одну сторону под военное давление путем наращивания уровня военной активности несовместимо с целями этих встреч». 29 февраля (после нашего отъезда из Китая) Во Ван Сунг, ханойский делегат в Париже, вызвал генерала Уолтерса, чтобы проинформировать его о том, что Ханой «конечно, согласен на встречу 20 марта в 11.30, как предложили Соединенные Штаты». Такая вежливая формулировка тоже была необычной. Она отличалась от той заурядности, с какой Ханой принял бы дату, которую мы бы предложили еще какое-то время назад. Это было совершенно беспрецедентно. И вновь мы не придали особого значения этому.

Несколько дней спустя Ханой поменял все на 180 градусов. 6 марта он проинформировал нас о том, что 20 марта больше не подходит; он хотел перенести встречу на 15 апреля. Предлог был слабый, даже сомнительный: что Соединенные Штаты включились в масштабные воздушные налеты как раз накануне и сразу же после поездки президента в Пекин. Не только обвинение было несправедливым, но оно было еще и абсурдным, поскольку Ханой принял 20 марта как дату встречи две недели спустя после того, как какие-то из придуманных воздушных налетов якобы имели место. Что касается налетов после того, как Ханой ответил, они были бы совершенно несовместимы с нашей стратегией. Мы держались подальше от Севера как раз для того, чтобы избежать этого рода обвинений.

Но теперь нам становилось очевидно, что именно предстоящее наступление было тем, что контролировало определение сроков северовьетнамской дипломатией. Они начнут наступление, которое так бешено готовили, а затем используют мою встречу с Ле Дык Тхо для того, чтобы притормозить наш военный ответ, полагая, что мы не решимся нанести удар в то время, пока идут «переговоры». Но на этот раз этот маневр был слишком грубо сметан; Ханой переоценил свои силы. Чем лучше было наше положение в глазах общественного мнения в связи с поиском переговорной альтернативы, тем лучше была наша позиция в плане нанесения жесткого ответа на наступление – что мы и были полны решимости сделать. Наше положение в глазах общественного мнения в связи с поиском переговорной альтернативы было безупречным, когда мы сделали их достоянием гласности. Ни один беспристрастный человек не стал бы питать иллюзий по поводу цинизма Ханоя.

Посему мы отреагировали только на словах. 13 марта мы направили очень резкую ответную ноту, затрагивавшую историю наших обменов. Мы «категорически отвергали» обвинения Ханоя: «Внимательная проверка фактов в очередной раз дает ясно понять, что измышления относительно воздушных налетов США в период с 1 по 6 марта полностью безосновательны». На дипломатическом языке мы назвали руководителей в Ханое лжецами. Мы отклонили предложение встретиться 15 апреля (я ориентировочно планировал визит в Японию в эту дату) и предложили 24 апреля. Мы использовали эту возможность для того, чтобы повторить наше предупреждение о наращивании военной активности.

Все это время пленарные заседания в Париже проходили за круглым столом на авеню Клебер. Их начало разделило страну на части в 1968 году. Но они уже получили успешную оценку в анналах дипломатии. За четыре года переговоров и более 140 встреч ни один даже очень маленький вопрос не был урегулирован; это был единственный постоянно действующий форум с таким сроком работы, который не смог добиться ни одного успешного решения, пусть даже самого пустякового. (Этот рекорд никогда не был перекрыт; урегулирование было достигнуто на совершенно другом форуме; роль этих переговоров в миротворческом процессе состояла в итоговой церемонии подписания соглашений после 174 безрезультатных встреч.) Еженедельно полномочные представители собирались в отеле «Мажестик». Каждый посол зачитывал заготовленную речь и делал одну отповедь; потом они закрывали встречу. После этого каждый информировал прессу отдельно относительно его (или ее) красноречивого выступления. Для Суан Тхюи и мадам Нгуен Тхи Бинь пресс-конференции были со всей очевидностью более важными, чем встречи сами по себе.

Три уважаемых посла представляли американскую сторону во время этого бессмысленного фарса: Генри Кэбот Лодж, Дэвид Брюс и сейчас Уильям Портер. Много можно рассказывать об их преданности делу и способностях, которыми они зарекомендовали себя. Каждого поддерживал один из самых выдающихся внешнеполитических работников, которых я когда-либо знал: Фил Хабиб, энергичный и несгибаемый заместитель, который сплачивал нашу делегацию и поддерживал своих начальников, пока не был назначен послом в Корею в 1971 году. Для того чтобы выдержать еженедельные нудные проповеди без какой-либо надежды на прорыв, который, как им было известно, должен был произойти по закрытому каналу, требовался необычный запас терпения, рвения по службе и самодисциплины. Теперь они все были проинформированы в полной мере о моих встречах с Ле Дык Тхо, и я часто обращался к ним за советом. (Я даже пригласил Дэвида Брюса поприсутствовать, но поскольку его южновьетнамский коллега не смог бы присутствовать, Брюс посчитал лучшим быть проинформированным, чем самому принимать участие. Уильям Портер в итоге присутствовал на последней стадии переговоров в 1972 году.)

Никсону никогда не нравились пленарные заседания на авеню Клебер. Он их ассоциировал с прекращением бомбардировок, которые, по его мнению, почти могли стоить выборов в 1968 году. Он считал, что они предоставили северным вьетнамцам еженедельную трибуну на телевидении для подрыва нашей поддержки внутри страны. И он постоянно искал способы для снижения их значения. В 1969 году он отказывался назначить замену ушедшему в отставку Лоджу в течение семи месяцев. А теперь он снова воспользовался представившейся ему возможностью.

Когда Ханой в течение недели не отвечал на нашу ноту от 31 марта, Никсон временно приостановил парижские переговоры. Во время своей пресс-конференции 24 марта он сказал, что мы пытались «сломить обструкционизм»; противник использует парижский форум для пропаганды, и на этой основе «нет никаких надежд вообще».

Я не очень-то поддерживал такой шаг. На мой взгляд, лучше было бы придержать прекращение переговоров в Париже в качестве ответного шага на наступление. Северные вьетнамцы непременно сами стали бы нападать на них как еще одно свидетельство нашей непримиримости. Они начали бы пропагандистскую кампанию для того, чтобы вернуть нас за стол переговоров. Американские критики подхватили бы эту тему. Рано или поздно мы бы уступили; то, что начиналось как тактика давления, таким образом, стало бы рассматриваться в итоге как дипломатическое отступление. Именно так все и случилось. Ханой не собирался отказываться от пропагандистской трибуны; он видел в парижских переговорах юридическое подкрепление прекращения бомбардировок. Точно так же, как и в 1969 году, северные вьетнамцы реагировали на наш отказ заменить Лоджа, поставив продвижение на переговорах в зависимость от назначения старшего представителя, точно так же и сейчас они сделали все возможное для возрождения парижской конференции.

Я предложил Никсону продолжать в том же духе. Мы оказались бы в невыгодном положении с пропагандистской точки зрения, если бы секретные встречи окончились ничем просто по той причине, что мы отказались принять участие в пленарных заседаниях, главная тема которых, в конце концов, была по большому счету под нашим контролем. Поскольку пленарные заседания планировались всегда за неделю вперед, я рекомендовал послу Портеру предложить провести новое пленарное заседание 13 апреля. Если секретная встреча 24 апреля окажется безрезультатной, мы могли бы тогда не проводить пленарные заседания. К тому времени мы бы больше знали о ходе наступления. Никсон согласился.

1 апреля, когда мы были все еще в неведении о том, было ли нападение через демилитаризованную зону главным наступлением или всего лишь зондажом, мы направили наш ответ на северовьетнамские предложения. Наша цель, как я проинформировал Банкера, заключалась в том, чтобы «оставить неизгладимый след в истории нашей разумности» и в последний раз предупредить Ханой, что мы на пределе нашей сдержанности. Мы сказали Ханою, что Портер предложит пленарное заседание на 13 апреля и что на этом основании мы планируем провести секретную встречу 24 апреля. Письмо заканчивалось еще одним серьезным предупреждением:

«Американская сторона указывает на то, что военные операции, предпринятые северными вьетнамцами в последние дни около демилитаризованной зоны и в других местах, а также запуски ракет с северовьетнамской территории в южновьетнамское воздушное пространство несовместимы с целями этих встреч. Американская сторона демонстрирует большую сдержанность в своей реакции для того, чтобы дать возможность переговорам закончиться успехом, но она не может оставаться безразличной при продолжении эскалации военных операций».

Дипломатический менуэт собирался заглохнуть под звуки яростного сражения. 2 апреля, в день, когда наше письмо было вручено северным вьетнамцам, стали ясны полные масштабы этого наступления, включая явное нарушение понимания 1968 года по соблюдению понятия демилитаризованной зоны. Но на этот раз мы заготовили почву с хорошим результатом. Пытаясь сделать все возможное, чтобы предотвратить проверку силой, мы оказались в сильной с психологической точки зрения позиции по оказанию сопротивления; а в военном плане мы были настроены на победу.

Какая стратегия?

Как только масштабы наступления стали очевидны, в нашем правительстве образовалось несколько идейных направлений. Важная группа официальных лиц считала, что мы должны дать возможность событиям развиваться своим ходом, сохраняя наш нынешний уровень помощи, но не наращивая ее из-за кризиса. Эта точка зрения, – которой придерживались гражданские служащие в минобороны, большинство Государственного департамента и эксперты системного анализа из числа моих сотрудников, – основывалась на предположении о том, что сейчас как раз идет именно решающее испытание политики вьетнамизации. В силу этого мы должны укреплять потенциал Южного Вьетнама в плане самозащиты; нам не следует увеличивать наши собственные усилия. «Мы все признаем, – говорилось в итоговой памятной записке, врученной мне моим аппаратом, – что ключ не в том, что мы делаем, а в том, что делают южные вьетнамцы».

Но ни Никсон, ни я не признавали ничего подобного. Северный Вьетнам грубо и цинично выбрал проверку силой. Он играл с нами несколько месяцев, используя переговоры как дымовую завесу для массированного вторжения. На протяжении трех лет он отвергал все усилия, направленные на проведение серьезных переговоров. 20 марта, за 10 дней до наступления, северовьетнамский премьер Фам Ван Донг открыто выступил с возмутительной речью, отвергая само понятие компромисса: «А сейчас, как и в прошлом, американские агрессоры позволили себе пуститься в это состязание: «Каждая сторона должна пройти половину пути на переговорах, программа из семи пунктов должна быть сближена с программой из восьми пунктов и т. п.» Это логика гангстера». Мир может наступить только в том случае, если Соединенные Штаты прекратят «всяческую свою поддержку и обязательства перед марионеточным режимом Нгуен Ван Тхиеу». Сейчас, как и прежде, нам дан только один путь выхода из войны – свергнуть нашего союзника и уйти безоговорочно. Мы отвергли капитуляцию за столом переговоров; мы отвергнем ее и на поле боя.

Начиная со 2 апреля и Никсон, и я несколько раз на день рассматривали эту ситуацию. Вашингтонская группа специальных действий встречалась практически ежедневно. 3 апреля я сказал президенту, что нападение ускорит ход событий; мы не выиграем ничего, если проиграем со сдержанностью. Только разгромив это наступление, мы получим урегулирование. Северные вьетнамцы вложили все силы в него; если оно провалится, у них не будет иного выбора, кроме переговоров. Если они дожидались выборов, то должны встретиться с президентом, непредсказуемой реакции которого они привыкли опасаться и который будет свободен от всяких нажимов избирательной кампании во время последнего срока.

Никсону не нужны были дополнительные напоминания. Он ряд лет предупреждал, что прореагирует со всей мощью в ответ на северовьетнамское наступление. И он выполнил свое обещание. Вопреки сильной бюрократической оппозиции он разрешил неоднократное увеличение наших военно-воздушных и военно-морских сил в Юго-Восточной Азии. Он снял все бюджетные ограничения на воздушные вылеты. Он приказал проводить морские атаки на пространстве на 40 километров выше вдоль побережья Северного Вьетнама. 4 апреля он распорядился проводить тактические удары с воздуха вплоть до 18-й параллели в Северном Вьетнаме. 20 дополнительных самолетов В-52, дополнительные четыре эскадрильи истребителей-бомбардировщиков F-14 и еще восемь эсминцев были направлены в Юго-Восточную Азию. 4 апреля я сказал на заседании ВГСД о том, что президент полон решимости нанести поражение этому наступлению. Если бы нас заставили уйти из Вьетнама при таких обстоятельствах, вся наша внешняя политика оказалась бы под угрозой. Ханой вложил так много ресурсов в это усилие, что, если бы оно не оправдалось, то он почти наверняка должен был бы пойти на урегулирование. Я попросил каждое ведомство поставить в качестве приоритетной цели нанесение поражения этому наступлению.

Но оказалось не так просто обратить эту решимость на поле боя. Одной причиной оказалась дождливая погода, которая, к нашему разочарованию, оставила на земле большинство наших самолетов в течение первой недели. Более основательным стало состояние умов наших военных руководителей, сформировавшееся за десятилетия сдерживания и три года выводов войск. «У нас сложилось впечатление, – сказал я на заседании ВГСД 5 апреля, – что наши командиры втемяшили себе в голову, что нам нужно проявить минимум активности и что они получат награды за скорейший уход. Они недостаточно агрессивны».

Даже после того как эта мысль была доведена до их сведения, возникли серьезные разногласия между главой командования (был поддержан Лэйрдом) и Белым домом. В течение четырех лет генерал Абрамс исполнял с достоинством одну из самых неблагодарных работ, которая когда-либо поручалась американскому генералу. Он возглавил войска, насчитывающие 540 тысяч человек в 1968 году, но был тут же скован все возраставшими ограничениями. Перед ним постоянно ставили задачи, которые не имели смысла с военной точки зрения. Начиная с середины 1969 года его просили ликвидировать войска все более быстрыми темпами, сохраняя при этом безопасность Южного Вьетнама и ставя южновьетнамские войска на позиции, с которых они могли бы заниматься собственной безопасностью. Ему это удалось в значительной степени. К тому времени, когда Ханой ударил в 1972 году, большая, чем прежде, часть сельской местности находилась под контролем Сайгона; большая часть южновьетнамских подразделений повсеместно повысила свой уровень. Но по-прежнему, глубоко в душе, генерал Абрамс знал, что его втянули в проведение сдерживающих действий во время сражения, в котором даже небольшой стратегический резерв американских наземных сил был бы, несомненно, решающим. В течение трех лет его командование[71] было превращено в штаб-квартиру по выводу войск. А теперь от него требовали решающей финальной битвы.

Нет намерения унизить великолепного военного руководителя, если говоря о том, что генерал Адамс не смог быстро приспособиться к этой новой обстановке. Я встретился с ним в первый раз в 1961 году во время моего короткого пребывания в качестве консультанта Белого дома, когда в качестве командира бронетанковой дивизии, отвечавшего за планирование на случай экстренных ситуаций в Берлине, он блестяще вкратце проинформировал меня по этому вопросу. Он тогда отличался смелостью и творческой фантазией. Но четыре года разочарований в Сайгоне сделали свое неблагодарное дело. Разрываясь между своими убеждениями и необходимостью подчиняться гражданскому начальству, он все больше спасался в рутине. Его отказ изменить нормальные оперативные процедуры даже для лаосской операции внес свой вклад в то, что она не принесла решающих результатов. (Главная ошибка, однако, заключалась в попытке получить решающие результаты при недостаточных силах, за что все высокопоставленные официальные лица, включая меня самого, несут свою долю ответственности.) А в 1972 году он рассматривал северовьетнамское наступление в сугубо местных условиях. В течение трех лет Вашингтон торопил его уйти из Вьетнама, а теперь вдруг заставил его победить с уменьшившимся арсеналом. Его ответы были раздражительными, временами педантичными, этакими рассуждениями по поводу полномочий главы командования. Это в итоге заставило меня в какой-то момент сказать Муреру в отчаянии, что и у главнокомандующего тоже есть свои прерогативы.

Одним из препятствий, мешавших Адамсу все правильно оценить, стал странный способ организации воздушной кампании на протяжении войны. Он говорил больше о бюрократии Пентагона, чем о военных реалиях; поистине, этот способ показал, что организационные требования Вашингтона совершенно не учитывали стратегию. Для целей воздушных операций Северный Вьетнам был поделен на множество сегментов – названных маршрутами полетов – с разными военными командирами, в ведении которых находились районы конкретных целей. Только тихоокеанское командование на Гавайях (КТК), находящееся в 6,5 тысячи километров, было ответственно за всю кампанию. Каким образом и на каком основании создавались эти маршруты полетов в 1965 году, следует оставить для исследователей бюрократической психологии.

Седьмая воздушная армия отвечала за цели в районе Ханоя, северо-западные железнодорожные ветки и выше демилитаризованной зоны (маршруты полетов 1, 5 и 6А). Седьмой флот контролировал самолеты, нацеленные на Хайфон и северо-восточный Северный Вьетнам (маршруты полетов 2, 3, 4 и 6Б). Все эти подразделения, за исключением одного, отчитывались перед командующими, соответственно ВВС США в зоне Тихого океана и Тихоокеанского флота, которые, в свою очередь, докладывали КТК в Гонолулу. Генерал Абрамс командовал только в отношении целей в самых южных районах Северного Вьетнама (маршрут полетов 1); в этом районе Седьмая воздушная армия отчитывалась перед ним. Размещение самолетов В-52 было у каждого свое и такое же сложное. Они находились под контролем нашего стратегического авиационного командования (САК) и дислоцировались в координации с Абрамсом по Южному Вьетнаму и самой южной части Северного Вьетнама; для других маршрутов полетов САК осуществлял координацию с соответствующими командованиями.

Короче говоря, установилась узаконенная шизофрения. Как только самолеты покидали цель в маршруте полета 1, Абрамс больше не контролировал их; поэтому он не мог сказать, как воздушная кампания на Севере действовала: то ли облегчала непосредственное давление на него, то ли отвлекала ресурсы. Он склонялся к последнему мнению. Воздушная война на Севере концептуально и организационно отделена от войны на Юге. Это так же, по крайней мере, как и политические ограничения со стороны Вашингтона, ставило воздушную кампанию в зависимость от случая и вело к постоянным спорам относительно приоритетов. Никсон по моему настоянию предпринял несколько попыток изменить эти организационные установки в плане командования. Действительно, он распорядился произвести изменение сразу перед возобновлением неограниченных бомбардировок Северного Вьетнама. Но Лэйрд и Мурер яростно сопротивлялись. Те же самые интересы определенных кругов, что привели изначально к такому порядку, сопротивлялись любым изменениям; Лэйрд и Мурер считали, что у них и так достаточно проблем, чтобы еще создавать внутренние скандалы на этой последней стадии. Почти как и все попытки Никсона в плане реорганизации, и эта завершилась провалом. Никсон решил, что он не может идти на риск создания внутреннего раскола в тот момент, когда вступает в самый большой внешнеполитический кризис за время своего президентства.

Неизбежен был спор между командованием в Сайгоне и другими принимающими решения лицами по вопросу о том, следует ли наши воздушные ресурсы направить на сражение на Юге или нам нужно начать бомбардировки Северного Вьетнама, как этого хотел Никсон. Теперь, когда в наличии было больше самолетов, чем Абрамс – или Пентагон, собственно говоря, – когда-либо запрашивал, командование в Сайгоне, тем не менее, хотело, чтобы все они были нацелены на Южный Вьетнам. Лэйрд поддержал Абрамса, считая, что это лучше подтвердило бы эффективность политики вьетнамизации. Никсон (как и я) полагал, что это приводит к тупиковой ситуации. Так не создавалось бы достаточно давления на Ханой или на его советских и китайских покровителей. Ханой мог бы просто остановить свое продвижение и сидеть на недавно захваченной территории. Москве и Пекину не пришлось бы принимать никакого решения. Северный Вьетнам радовался бы на дармовщинку, несмотря на циничное пренебрежение пониманиями прекращения бомбардировок в 1968 году. Теперь, когда вызов был брошен, Никсон был настроен решительно на схватку. Он не видел смысла в дальнейшей дипломатии до тех пор, пока не будет достигнуто решение военным путем.

Я согласился с Никсоном в том, что нам следует вести войну с Северным Вьетнамом; только это могло сейчас привести к завершению войны. В то же самое время я считал, что северные вьетнамцы действовали отчасти из-за своей слабости. Постоянные отсрочки проведения закрытых встреч указывали на то, что Ханой столкнулся с большими трудностями с накапливанием воинских формирований, необходимых для наступления. Оно произошло спустя два месяца после той даты, которую генерал Абрамс полагал оптимальным временем для Ханоя, и даже тогда северные вьетнамцы так и не смогли скоординировать наступление по трем направлениям. Атаки в Центральном нагорье и на Анлок проходили на довольно большом расстоянии друг от друга и давали нам возможность бросить всю нашу воздушную мощь на каждое из этих направлений в отдельности; и даже стратегический резерв Сайгона мог быть направлен на нескоординированные атаки в ограниченном виде. Эти северовьетнамские трудности отражали объединенное воздействие камбоджийской и лаосской операций и нашего сковывания действий с воздуха. Более того, Ханой, несомненно, ощущал психологическое давление от наших заходов по отношению к Пекину и Москве. Мы видели сообщения о разногласиях между Ханоем и его двумя мощными союзниками на протяжении нескольких месяцев. Недовольство Ханоя Пекином, в частности, проявилось в некоторых комментариях Ле Дык Тхо в беседах со мной.

Хотя мы с Никсоном были заодно в вопросе о важности всесторонней военной реакции, но расходились в том, как относиться к Ханою в его отношении к своим патронам в Москве и Пекине. Мы полностью соглашались с тем, что не может быть советской встречи на высшем уровне, если северовьетнамское наступление завершится успехом. Никсон не мог отправляться в Москву после унижения, навязанного советским оружием. Но поскольку Никсон хотел оказать противодействие Ханою и его покровителям как одной группе, я же предпочитал дифференцировать наше давление на Москву, Пекин и Ханой с тем, чтобы изолировать Северный Вьетнам и деморализовать его. Никсон видел в дипломатии признак потенциальной слабости; я считал ее видом оружия. Никсон хотел смешать в кучу цели Пекина и особенно Москвы вместе с целями Ханоя. Я предпочитал обострить отличия между интересами патронов, с одной стороны, и сателлита, с другой. В итоге Никсон дал добро на предложенную мной стратегию поиска возможностей отколоть Ханой от коммунистических гигантов, пока это не мешает активизировавшимся действиям с воздуха против Севера. Но ему никогда на самом деле не нравилось это, что он и показал в ряде решающих случаев в течение предстоящих нескольких недель.

Я начал с действий в направлении, которое предпочитал Никсон, вплоть до готовности назвать Москву ответственной за наступление Ханоя. В то же самое время, для того, чтобы дать Москве стимул дистанцироваться от Северного Вьетнама, я подчеркнул те большие интересы, которые она подвергает угрозе. 3 апреля я увиделся с Добрыниным в комнате карт Белого дома и обвинил Советский Союз в причастности к атаке Ханоя. Если наступление будет продолжено, мы будем вынуждены пойти на меры, которые непременно поставят Москву перед сложным выбором накануне встречи на высшем уровне. Тем временем мы должны будем отменить ряд шагов, представляющих особую озабоченность для Москвы. К примеру, Москва просила нас направить послание западногерманскому руководству с просьбой ускорить ратификацию восточных договоров, голосование по которым было назначено примерно через месяц. Мы не собирались вмешиваться до такой степени во внутренние дела Германии. Мы использовали северовьетнамское наступление в качестве предлога, чтобы избежать того, что мы не очень-то хотели делать в любом случае. При нынешних обстоятельствах, как я сказал Добрынину, мы не можем быть активными с Бонном. Москва не может просить нас об одолжении в Европе, подрывая наши позиции в Юго-Восточной Азии. Было обращено внимание Кремля на то, что северовьетнамские действия могут подвергнуть угрозе фундаментальные советские цели.

В тот же самый день я отправил Уинстона Лорда тайно в Нью-Йорк для встречи с Хуан Хуа, китайским послом в ООН. Формальной причиной был ответ на китайский протест (переданный, это следует отметить, по приватному каналу) по поводу вторжения американских судов в то, на что Китай претендовал как на территориальные воды вокруг Парасельских островов (цепь островов, расположенных вдоль берегов Вьетнама). Отчасти это был спор по поводу определения территориальных вод. Пекин претендовал на 12 миль; наша историческая позиция всегда была три мили. Лорд, известный китайцам, потому что он присутствовал в каждой поездке в Китай и участвовал в каждой встрече с китайскими руководителями, вручил «вербальную ноту», информирующую Хуан Хуа о том, что без ущерба для нашей правовой позиции по вопросу о территориальных водах наши ВМС получат указание находиться на расстоянии 12 миль от этих островов. Но главная часть ноты представляла собой напоминание Пекину относительно наших законных интересов во Вьетнаме. В самом резком тоне, когда-либо использованном в каком-либо из наших посланий китайцам, мы выражали протест по поводу открытой поддержки Китаем северовьетнамского вторжения. Мы указывали, что Пекин не должен заблуждаться в отношении глубины значимости этого вопроса для Соединенных Штатов. Действительно, как мы подчеркнули, – прозорливо, – что не в долгосрочных интересах Китая добиваться унижения Соединенных Штатов в Индокитае. Нота предупреждала о том, что «крупные страны имеют обязанность оказывать сдерживающее влияние по этому вопросу и не обострять ситуацию». Попытки «навязать военное решение США могут только привести к нежелательным последствиям». Мы повторили, что придаем «чрезвычайное значение» улучшению наших отношений с Китаем, – прямо предупреждая, что Вьетнам является препятствием.

На следующий день, 4 апреля, мы стали открыто называть Советский Союз несущим ответственность за это наступление. В соответствии с моими указаниями Хэйг попросил Роберта Макклоски, пресс-секретаря Государственного департамента, обратить внимание на очередном брифинге на то, что северовьетнамское вторжение в Южный Вьетнам стало возможным благодаря советскому оружию. Макклоски, наверное, самый способный представитель отдела печати, которого я когда-либо знал, выполнил поручение настолько хорошо, что вызвал серию подтверждающих комментариев со стороны других ведомств, начавших высказывать предположения о том, что весь комплекс американо-советских отношений, включая встречу в верхах, оказался под угрозой. Это было даже несколько больше, чем мы хотели, но отклонение было сделано в правильном направлении.

В тот же самый день мы также решили дать понять Ханою, что говорим со всей серьезностью. Мы проинформировали его о возобновлении пленарных заседаний на конференции в Париже 13 апреля. В соответствии с разработанными процедурами, бывшими в обратной пропорции к значимости повестки дня, это обычно требовало официального предложения, которое надлежало выдвинуть за неделю до него, или 6 апреля. При том, что наступление набирало бешеную скорость с каждым днем, было абсурдом запрашивать пленарное заседание. В силу этого мы направили послание в Париж, чтобы его вручили 6 апреля, в нем информировали Ханой о том, что мы передумали:

«Правительство Северного Вьетнама активизировало военные операции против территории правительства Южного Вьетнама, пойдя на самые вопиющие нарушения пониманий 1968 года. Из-за этого серьезного наращивания военной деятельности и грубого нарушения Женевских соглашений и пониманий 1968 года посол Портер не будет теперь предлагать провести пленарное заседание 13 апреля 1972 года. Решение по поводу пленарной сессии на 20 апреля будет зависеть от обстоятельств, которые сложатся на то время».

Мы ничего не сказали о секретной встрече 24 апреля; возложили ответственность за ее отмену на Ханой, если он выберет отмену.

Так случилось, что наша нота от 6 апреля пересеклась с северовьетнамским посланием (в ответ на наше предварительное предложение от 1 апреля), показывая, на что Ханой рассчитывает от секретной встречи. В разгар наступления, которое нарушило все предыдущие понимания, наши беспардонные партнеры по переговорам увязали свое согласие на закрытую встречу, обусловив ее нашим сохранением «обязательства» прекратить бомбардировки Севера. Фактически же мы еще не возобновили бомбардировки из-за погодных условий. Тем не менее, Ханой обнаглел до беспредела, пытаясь заставить Соединенные Штаты выполнять «обязательство», каждое положение которого Северный Вьетнам уже нарушил.

Также 6 апреля у меня состоялась встреча с Добрыниным. Я сказал ему о том, что нынешняя обстановка невыносима. Как я предупреждал его в январе, северовьетнамское наступление заставит нас довести войну до решающего военного завершения. Что касается Советов, либо они принимали участие в планировании его, либо оно стало возможным из-за их недосмотра. Любая интерпретация вела к неприятным перспективам. Я вкратце изложил наши шаги по подготовке к встрече в верхах, чтобы Москва почувствовала, что именно она может потерять в плане различных соглашений, которые были в стадии формирования. Как я подчеркнул, теперь мы станем настаивать на прекращении войны путем переговоров, если это будет возможно, и силой, если будет необходимо.

Оказывая дипломатическое давление, мы продолжали наращивать наши силы. 9 апреля еще 28 самолетов В-52 было отправлено на Гуам. 10 апреля пятый авианосец получил приказ идти к Вьетнаму. Крейсер «Ньюпорт»[72] и еще один авианосец были переброшены из Атлантики в Юго-Восточную Азию. К концу первой недели апреля погода несколько улучшилась и можно было начать бомбардировку тактических целей в Северном Вьетнаме. Был дан приказ нападать к северу вплоть до 19-й параллели.

Антивоенные критики, описывавшие военное руководство как с нетерпением рвущееся сеять смерть и разрушение, были бы страшно удивлены тем, что все подкрепления были сделаны вопреки оппозиции, по крайней мере, гражданского руководства Пентагона. Гражданский персонал Пентагона, будучи озабоченным бюджетными расходами, желая использовать наступление для того, чтобы определить судьбу вьетнамизации, в целом придерживался мнения о том, что задействованных сил уже вполне достаточно. Это было бы вполне довольно точно, согласно сложным расчетам системных аналитиков; но недостаточно для политических целей доведения дела до конца и подавления интервенции извне. Если мы хотели осуществить решение дипломатическим путем, мы должны были создать впечатление непримиримой решимости одержать победу. Только так можно было бы добиться или советской поддержки в деле урегулирования войны, или советского непротивления нашим нарастающим военным нажимам, в отношении которых мы были настроены решительно, если бы дипломатия провалилась. Импульсивное руководство Никсона вырвало Пентагон из оцепенения, навалившегося за годы разочарования; и я поддержал его в повседневном мониторинге реализации его решений и определением дипломатической стратегии.

По мере сбора новых сил в Юго-Восточной Азии мой аппарат подготовил план действий по их использованию. Плановый документ, подготовленный в соответствии с моими указаниями Алом Хэйгом и датированный 6 апреля, описывал наш ход действий на случай, если южновьетнамские войска не смогут остановить наступление. Он предусматривал бомбардировки всех военных целей на территории Северного Вьетнама (за исключением буферной зоны вдоль китайской границы) и минирование всех южновьетнамских портов. Фактически это был план, который подлежал выполнению 8 мая.

Никсон какое-то время носился с идеей выступить по телевидению и сообщить американскому народу об этом наступлении. Сафайру было поручено подготовить выступление[73]. Но от этого проекта отказались как от преждевременного через несколько дней, примерно 10 апреля. Если южные вьетнамцы продержатся, не было необходимости создавать кризисную атмосферу. Если бы нападение набрало обороты, нам пришлось бы принимать решительные меры, и это был бы подходящий момент для выступления президента. Но, как я сказал президенту, если мы потерпим поражение, даже десяток выступлений нам не помогут ничем. Мы провели трезвый философский разговор. Никсон размышлял о том, что, если мы проиграем, это произойдет потому, что великие силы истории двинулись в противоположном направлении. Будет утрачен не только Южный Вьетнам, но и весь свободный мир. «Нет, – ответил я, – если мы проиграем, то будем вынуждены завязать потуже наши пояса и укрепить все наши силы».

Мы продолжали оказывать дипломатическое давление. 8 апреля я направил ноту Эгону Бару, советнику Вилли Брандта, предупредив его о том, что мы пересматриваем всю нашу советскую политику. Два военных наступления против американских интересов, которые оказались возможными при помощи советского оружия, в пределах полугода – это слишком много. Мы выразили сомнение в ценности политики разрядки при таких обстоятельствах. Бар, имея в виду критическое положение с ратификацией восточных договоров Брандта, несомненно, передаст эти впечатления советскому послу в Бонне. А Москве будет сделано напоминание о том, что у нас еще имеются рычаги давления.

9 апреля, поистине проявляя уникальный характер политики «треугольника», я пригласил Анатолия Добрынина в Белый дом посмотреть сделанный китайцами фильм о моих поездках в Пекин. В конце Добрынин пожаловался, что наше наращивание мощи в Юго-Восточной Азии становится угрожающим. «Анатоль, – ответил я, – мы предупреждали вас несколько месяцев о том, что, если произойдет наступление, мы предпримем решительные меры для того, чтобы завершить войну раз и навсегда. Такая ситуация возникла именно сейчас». Добрынин проявил инициативу и сказал, что Москва чрезвычайно заинтересована в успешном исходе моей планируемой встречи 24 апреля с Ле Дык Тхо и проинформировала Ханой соответствующим образом.

Явно Москва начинала нервничать. Я предупредил Добрынина, что больше не станем соглашаться на переговоры в то время, когда идут боевые действия. Мы станем настаивать на прекращении наступления или мы предпримем более серьезные меры. Он не стал протестовать по поводу этой угрозы. Советы редко артачились, когда считали, что противник силен и серьезен. Добрынин ответил, что передаст предупреждение в Москву; он был уверен в том, что ответ будет скорым. Как я указывал в других главах, описывающих кризисы, пойдя однажды на конфронтацию, гораздо опаснее остановиться, чем продолжить. Пауза в чьих-то действиях заставляет другую сторону задаться вопросом, наступил ли предел реакции, и проверить, можно ли сохранить статус-кво. Конфронтации завершаются тогда, когда противник решит, что риски не стоят поставленных целей, а поэтому риски должны быть высокими и непредсказуемыми. В силу этого мы продолжали повышать дипломатические и военные ставки. 10 апреля президент посетил в Государственном департаменте церемонию, на которой он подписал многостороннюю конвенцию о запрещении биологического оружия. Присутствовал Добрынин. Никсон воспользовался случаем, чтобы напомнить Советскому Союзу о том, что «огромная ответственность особенно лежит на великих державах» не «поощрять прямо или косвенно никакую другую страну на использование силы или вооруженной агрессии против одного из своих соседей». Это было еще одно не очень тонкое предупреждение о том, что мы считаем Москву ответственной за наступление Ханоя.

Я переговорил с Добрыниным через час для того, чтобы обсудить замечание президента. Мы не останемся в бездействии из-за тактики, при помощи которой Ханой дважды надул нас на последних двух сериях секретных переговоров. Если Ханой опять опубликует новые предложения в разгар переговоров, секретному каналу наступит конец. Добрынин воспользовался этой возможностью, чтобы упомянуть о том, что мы можем взять сотню репортеров на встречу в верхах в Москве. Это означало, что случившееся пока не изменило приоритеты Кремля.

Для продолжения оказания давления я спросил Хела Зонненфельдта, моего главного советника по советским делам, как мы могли бы замедлить переговоры с СССР, представлявшие существенный интерес для кремлевского руководства. Зонненфельдт предложил: обеспечить, чтобы американо-советские переговоры в Москве по продаже зерна оставались до поры до времени безрезультатными; избегать ненужных дружественных контактов во время других переговоров; сохранять наши твердые требования на переговорах по урегулированию расчетов по ленд-лизу; заморозить другие двусторонние переговоры; использовать визит в Вашингтон советского министра торговли Патоличева Николая Семеновича, намеченный на начало мая, чтобы довести до него нашу жесткую линию; отменить визит Патоличева, если ситуация ухудшится. Я одобрил все эти шаги. Одна рекомендация, которую я не одобрил, заключалась в доставлении беспокойства советским судам по пути на Кубу – это показалось чрезмерно провокационным.

Где мы усилили военное давление – так это во Вьетнаме. Даже еще до того как президент предупредил Советы на церемонии в Государственном департаменте, 12 самолетов В-52 нанесли удар по складам снабжения недалеко от северовьетнамского порта Винь, примерно в 240 километрах к северу от демилитаризованной зоны. Это было первое применение В-52-х в Северном Вьетнаме Администрацией Никсона[74]. Это было предупреждение о том, что дело может выйти из-под контроля, если наступление не остановится.

10 апреля все были очень заняты. Китайское Министерство иностранных дел опубликовало редкую открытую критику наших воздушных налетов на Северный Вьетнам и приветствовало коммунистические победы на юге. Несмотря на полемический тон, мы посчитали это заявление не очень значимым для данного события. Его осуждение наших бомбардировок демонстрировало идеологическую солидарность; перечень коммунистических побед не предусматривал никаких утверждений относительно дополнительных китайских ресурсов. Мы отметили, что китайское заявление не содержало обещания традиционной «решительной» поддержки, а также не требовало, – как это было в предыдущих заявлениях, – чтобы Соединенные Штаты приняли условия Ханоя. В течение всей весны и лета Китай ограничивал большую часть своих протестов закрытым каналом, и даже там практически во всех случаях протестовал против отдельных нарушений американскими самолетами или судами суверенного воздушного пространства или территориальных вод Китая.

К настоящему времени наступление было в полном разгаре на всех трех фронтах. Несколько коммунистических дивизий прорезали, как ножом, демилитаризованную зону вглубь в военном округе № 1 в провинции Куангчи. Нападение формировалось в Центральном нагорье и дальше на юг в направлении провинциального административного центра Анлок. Мы отреагировали 11 апреля отменой пленарного заседания, намеченного на 20 апреля. Мы сказали Ханою: «В свете продолжающегося вопиющего нарушения демилитаризованной зоны северными вьетнамцами и распространения военных операций на военные округа № 3 и № 4 Южного Вьетнама проведение пленарного заседания парижской конференции 20 апреля не будет служить никакой полезной цели». В нашей ноте предлагалось продолжить секретную встречу 24 апреля и возобновить открытые пленарные заседания, если эта встреча окажется успешной.

Но давление стало сказываться также и на Ханое. Хотя его наступление сейчас было в самом разгаре, ему противостояло американское наращивание сил, столь же угрожающее, как неожиданность нашей бомбардировки. Южные вьетнамцы, хотя и отходившие постепенно со своих позиций, продолжали держаться. Излишне осторожные в нападении, они сражались надлежащим образом, держа оборону. 15 апреля Ханой отклонил предложенную на 24 апреля секретную встречу с Ле Дык Тхо, пока мы не согласимся на возобновление открытых заседаний. Но он сделал это в такой равнодушной форме, которая продемонстрировала наличие глубокого замешательства. Он предложил 27 апреля для возобновления пленарных заседаний и 6 мая – для секретной встречи; 6 мая было выбрано для того, как говорилось в ноте, чтобы дать Ле Дык Тхо время для поездки. До этого не так часто Ханой отвечал с такой скоростью или предлагал объяснение для какого-либо своего решения.

Мы решили придерживаться нашей стратегии. 16 апреля мы предложили, чтобы секретная встреча состоялась, как было запланировано, 24 апреля, после нее мы приняли бы участие в пленарном заседании 27 апреля. Северные вьетнамцы ответили 19 апреля – и вновь с беспрецедентной скоростью. После осуждения «ужасного» усиления воздушной и морской войны против Северного Вьетнама, включая налеты бомбардировщиков В-52 на Ханой и Хайфон (смотри далее), Ханой добавил небольшой подсластитель своему предыдущему предложению. Он по-прежнему настаивал на 27 апреля для пленарного заседания и 6 мая для секретной встречи, но сказал, что, если Соединенные Штаты объявят о своей готовности вернуться к пленаркам, Ле Дык Тхо немедленно отправится в Париж.

Обе стороны со всей очевидностью несколько темнили, наполовину желая проведения секретной встречи, наполовину – нет, но больше всего стараясь избежать ответственности за срыв. А фактически они обе стремились сохранить возможности открытыми до подходящего случая. Северным вьетнамцам нужно было назначить дату встречи на момент максимального унижения после масштабного поражения. Мы хотели провести ее только после того, как мы полностью втянули бы Советы в эту игру. Самым простым было бы для нас определить какую-то формулировку для одновременной договоренности по секретной и пленарной встречам; это быстро разрешило бы проблему. Но я хотел разыграть эту карту с Москвой.

Теперь многое зависело от наших обменов с Советским Союзом. По-серьезному Советы включились в это дело 12 апреля. Во время второго завтрака, организованного с целью рассмотрения хода подготовки к встрече в верхах, Добрынин дал понять, что моя запланированная (но вскоре она будет отменена) встреча с Ле Дык Тхо имела решающее значение. Он заверил меня в том, что его руководство не заинтересовано в столкновении. Я ответил, что Советы сами поставили себя в положение, в котором бедствующая маленькая страна может сорвать все, о чем договаривались годами. Советский Союз должен был бы знать, что, подписывая два дополнительных соглашения о помощи в течение года, он предоставляет северным вьетнамцам материальные ресурсы для развязывания наступления. Чего ожидали советские руководители? Думали ли они, что президент пойдет на риск, чтобы потерпеть поражение и оставить 69 тысяч американцев пленными? Добрынин возражал тем, что северные вьетнамцы часто предлагали немедленно репатриировать всех американцев. Я сказал: «Анатоль, это я даже не буду комментировать, и такая ситуация не возникнет. Должна состояться встреча в этом месяце. Она должна привести к конкретным результатам, а если она не состоится, будут непредсказуемые последствия».

Добрынин ответил, как ему представляется, что мой визит в Москву, который обсуждался с начала этого года, теперь был настоятельно необходим. В повестку дня может быть включен Вьетнам, как и ускорившиеся приготовления к встрече на высшем уровне. Я сказал Добрынину, что доложу президенту об этой идее.

Предложение вызвало у Никсона самые разнообразные эмоции. Он очень хотел этой встречи в верхах. Оказаться первым американским президентом в Москве – это желание вызывало у него чувство исторической приобщенности; отправиться туда, куда было отказано Эйзенхауэру, означало бы выполнение его честолюбивого стремления переплюнуть своего старого наставника. Разумеется, он часто говорил об отмене саммита. Но любой, знакомый с его стилем, знал, что такие вопросы, как редкие рассуждения о его никчемности[75], были на самом деле призывом к заверению в обратном. Как я понял с большими мучениями во время индийско-пакистанской войны, кое-кто действовал по этим размышлениям на свой собственный страх и риск. С другой стороны, Никсон не хотел ехать в Москву с позиции слабости, и он с подозрением относился к советскому замыслу оттянуть или осложнить нашу плановую военную кампанию против Северного Вьетнама путем втягивания меня в продолжительные переговоры в Москве. Не менее важной заботой для Никсона было объяснить Роджерсу еще одну секретную миссию его советника по национальной безопасности, на этот раз в Москве, что он не позволял делать своему государственному секретарю примерно четыре года. (Роджерс хотел совершить предварительную поездку в Москву, аналогично моим предварительным поездкам в Пекин; Никсон отказал ему в разрешении.)

Гордыню никогда не следует полностью отделять в высших кабинетах власти от восприятия национального интереса. Моя готовность отправиться, несомненно, оказалась под воздействием моего же собственного чувства значимости. Но серьезной основой для нее было то, что мы мало что теряли, а приобретали много. Впервые Москва предложила включиться напрямую в дискуссию по Вьетнаму на высоком уровне и без каких-либо условий. Сам по себе факт должен был обеспокоить Ханой. Кремль не мог попридержать нас одних; ему не удалось бы выиграть больше времени, чем количество дней, которое я проведу в Москве. Приготовления же к саммиту давали инструмент, при помощи которого можно было отделять интересы Москвы от интересов Ханоя; встреча в верхах была стимулом для Москвы как по оказанию давления на Ханой, чтобы тот пошел на компромисс, так и для молчаливого согласия в том случае, если бы мы форсировали вопрос военными средствами. Если моя поездка приблизила бы перспективы саммита – что было вероятно – она помогла бы нейтрализовать советскую реакцию на наши ответные меры в Юго-Восточной Азии. Москва тогда знала бы ясно, какую цену она заплатит, действуя против нас. Конечно, вполне было возможно, что Москва играла в ту же самую игру. Но мы теряли бы больше во Вьетнаме, чем Москва могла бы получить от нашего унижения. Таким образом, как это было ни странно, наши переговорные позиции были сильнее, а наши угрозы более убедительны.

Вначале Никсон согласился с моими доводами. 12 апреля он уполномочил меня проинформировать Добрынина о том, что я прибуду в Москву 20 апреля. Я даже вновь вернулся к предложению встретиться с высокопоставленным северовьетнамским официальным представителем в Москве, хотя вряд ли это предложение приняли, но оно было полезно в плане удержания Кремля в оборонительной позиции, а нас в позиции готовности вести переговоры. Но настроение Никсона было изменчиво. 12 апреля он потребовал, чтобы я обсудил не только Вьетнам в Москве, но также и встречу в верхах. Однако к 15 апреля он уже беспокоился по поводу того, что Брежнев устроит мне «обструкцию», и наши руки будут связаны в военном отношении в течение недели. Саммит, несомненно, полетит в тартарары, если мы сыграем «главной игровой картой» в виде блокады Севера. Может быть, как сказал мне Никсон, нам стоит опередить и отменить саммит самим. Я заверил его, что даже во время моего пребывания в Москве мы можем бомбить весь Северный Вьетнам, за исключением чувствительного района Ханоя и Хайфона. Более того, моя поездка в Москву сама по себе будет «главной игровой картой», которая поможет нейтрализовать внутренних критиков и советские ответы. Я не считаю, что отмена саммита является правильным решением. Никсон затем согласился, что моя поездка была «хорошим делом. …Я считаю, она своевременна; тебе надо сразу отправляться», – сказал он. Теперь он был уверен в том, что «стратегия, по которой ты и я, мы оба договорились, правильная стратегия», – но ему явно нужно было ободряющее заверение. В любом случае, мемуары Никсона не оставляют сомнений в том, что к концу дня 15 апреля он вновь вернулся к выводу о том, что мне следует отправляться[76].

Для того чтобы убедиться в том, что и Ханой, и Москва поняли нашу решимость, я рекомендовал, а Никсон одобрил, неожиданные двухдневные налеты бомбардировщиков В-52 на топливные хранилища в районе Ханой-Хайфон одновременно с обстрелами палубной артиллерией. Это произошло в выходные дни 15–16 апреля – вопреки противодействию со стороны Абрамса, но при поддержке Лэйрда. По совпадению 15 апреля был тот день, когда Ханой отклонил наше предложение о встрече 24 апреля, решение, которое – с учетом времени на отправку послания – явно было принято до нападения. Эта отсрочка дала нам возможность перейти в наступление. Когда кто-то рискует, почти всегда предпочтительнее быть смелым. Мы послали мощный сигнал Советам 15 апреля, задав вопрос о том, возможен ли прогресс по Вьетнаму во время моего визита в Москву, если Советский Союз не может осуществить даже одну встречу в согласованный срок.

Тем вечером Добрынин пришел ко мне домой для того, чтобы обсудить послание и убедить меня продолжить работать над планом посещения Москвы. Добрынин, который должен был бы знать из новостных лент о налетах В-52, не упомянул их. В чрезвычайно дружеской манере он предположил, что великие державы должны откладывать разногласия местного характера в сторону для того, чтобы урегулировать фундаментальные вопросы. Я сказал: «Анатоль, для нас это не просто международная проблема; она превратилась в крупную внутреннюю проблему. Мы не можем позволить, чтобы наши внутренние структуры постоянно подвергались моральным мучениям из-за этой страны, находящейся в десятках тысяч километров отсюда. Война должна быть сейчас окончена, и мы это сделаем либо вместе с другими великими державами, либо в одиночку».

На следующее утро, 16 апреля, Добрынин прочитал мне послание от советского руководства, в котором сообщалось о том, что внимание Ханоя было привлечено к моей жалобе относительно несостоявшейся секретной встречи. Ханой «мог бы согласиться» на секретную встречу 24 апреля, если пленарные заседания тоже будут возобновлены. Это было необъяснимой загадкой, поскольку Ханой за день до этого отверг встречу 24 апреля. Подразумевалось также, что его согласие зависело от прекращения «расширенной» бомбардировки Северного Вьетнама. Ханой еще не ответил на мое предложение о встрече с северовьетнамскими представителями в Москве. Он явно метался из стороны в сторону. В его ответе отсутствовала наглая самоуверенность прежних лет.

В итоге в конце дня поступил официальный советский протест. Наши бомбардировки случайно задели четыре советских торговых судна в гавани Хайфона, имели место человеческие жертвы. Как и китайские, советские протесты относительно бомбежек Северного Вьетнама приобретали серьезный тон только тогда, когда под угрозой были советские жизни или имущество. Что касается налетов В-52-х, то Москва ограничилась выражением сожаления, поскольку это «серьезно осложняет ситуацию». Впрочем, Кремль заверил нас в том, что наше мнение было доведено до сведения Ханоя. Учитывая, что мы бомбили Ханой и Хайфон за четыре дня до моего визита в Москву, это была сдержанность высшего порядка. Показательным было не то, что критика ограничилась всего лишь протестом, а то, что Москва сохранила свое приглашение даже с учетом беспрецедентного нападения на своего сателлита. Москва со всей очевидностью не хотела даже хоть немного рисковать предстоящей встречей на высшем уровне после того, как Никсон уже посетил Пекин.

В течение последующих нескольких дней Никсон вернулся к своей озабоченности по поводу того, что моя поездка могла бы оказаться «ничего не решающей» – предзнаменование его более позднего беспокойства. Я ответил, что моя поездка в Москву является этапом в процессе занятия нами самой выгодной, по возможности, позиции в противостоянии с Ханоем. Она сама по себе не могла быть что-либо решающей. Но даже такая поездка может внести свой вклад.

Оставалась только одна причина для беспокойства: как сказать государственному секретарю. Никсон решил прибегнуть к испытанному методу, использованному так много раз в течение предыдущего года. Он отправится в Кэмп-Дэвид, пока я буду в Москве. Он будет фактически моим «прикрытием», поскольку будет объявлено, что мы вместе рассматриваем ситуацию. Оттуда, после моего отъезда он осторожненько сообщит своему старому другу новость, что он получил неожиданное приглашение от Брежнева обсудить Вьетнам, и в свете его срочности с ходу принял это приглашение.

Из Пекина же 12 апреля мы получили жесткий ответ на нашу ноту от 3 апреля по закрытому каналу. Китай выражал солидарность с Северным Вьетнамом и предупреждал нас о том, что мы все больше увязали в этом болоте. Но в ноте не высказывалось никаких угроз, и завершалась она подтверждением китайской заинтересованности в нормализации отношений с Соединенными Штатами.

Уезжая в секретную поездку в Москву, я размышлял о том, что мы не испытывали паники из-за наступления; мы мобилизовали огромную мощь, чтобы его отбить, если Ханой откажется от переговоров. Мы занимались откалыванием Ханоя от его союзников. Последующие недели скажут, состоятся ли переговоры или пройдет еще один жесткий тест испытания оружием.

VII

Секретная поездка в Москву

Я отправился в Москву на президентском самолете сразу после часа ночи в четверг, 20 апреля. Со мной были мои помощники Хел Зоннефельдт, Уинстон Лорд, Джон Негропонте, Питер Родман, два агента секретной службы, два секретаря – и также Анатолий Добрынин, поскольку это был самый быстрый способ для него добраться до Москвы. Советский штурман находился на борту, чтобы провести нас над советской территорией.

Время отбытия было выбрано, как и во время почти всех моих поездок, так, чтобы я смог прибыть в Москву слишком поздно вечером и тем самым не проводить серьезных переговоров. Это уменьшало вред от нарушения биоритмов из-за смены часовых поясов тем, что обеспечивало полноценный ночной отдых перед началом важных переговоров. Дважды, когда я нарушал этот принцип и отправлялся прямо после ночного полета на переговоры с Ле Дык Тхо, мне приходилось платить психологическую цену. Северовьетнамский метод в те дни состоял в том, чтобы измотать нас, действуя замедленными темпами, повторами одних и тех же базовых выступлений на каждом заседании и отказом признать хоть малейшее достоинство в любой идее, с которой выходили мы. Чтобы показать, что мы так же терпеливы, я, как правило, отвечал шуточками или поднимал те же самые вопросы вновь и вновь или опять повторял ту же самую уступку, со своей стороны, как будто она была новой. Но когда я отправился сразу после трансатлантического перелета на переговоры, я понял, что нахожусь на грани утраты самообладания из-за северовьетнамской наглости – почти попав в их западню, играя именно ту роль, которую они мне запланировали. С тех самых пор я никогда больше не начинал переговоры сразу же после длительного перелета.

Моя поездка в Москву была секретной; о ней должны были сообщить только после моего возвращения. Советы несколько месяцев настаивали на тайном визите почти наверняка по одной простой причине, что Пекин имел секретную поездку, а они претендовали на равенство! Никсон тоже приветствовал секретность, потому что, помимо иных причин, так откладывалась разборка с его государственным секретарем. Я был за секретность, потому что она освобождала меня от необходимости соответствовать критериям, установленным ранее средствами массовой информации и критиками. Когда мы устраивали брифинги после завершения события, то могли делать это в контексте достигнутого, а не чьих-то ожиданий.

Я прибыл в Москву примерно в 20.00 местного времени в тот же самый день. Наш самолет вырулил в темное уединенное место военного аэродрома. Меня встречал у подножия трапа первый заместитель министра иностранных дел Василий Васильевич Кузнецов, убеленный сединой ветеран советского внешнеполитического ведомства, похожий на Громыко: профессионал своего дела, вышколен, более сосредоточен на тактике, чем на стратегии. Его сопровождал генерал КГБ Сергей Николаевич Антонов, который будет ответственным за безопасность Никсона. Там, где китайский протокол использовал меня как подопытного кролика в плане графика пребывания президента, Антонов использовал меня как пробник для его процедур по обеспечению безопасности.

Жуткий кортеж из автомобилей пронесся на скорости, как представляется, в 160 километров в час в комплекс гостевых домов на Ленинских горах, нависших над Москвой-рекой, недалеко от небоскреба в стиле сталинской готики Московского университета. Архитектура гостевых домов почти полностью совпадала с такими же домами в Пекине; это был один вид советского экспорта в Китай, который прошел испытание временем. Они выглядели как виллы верхних слоев среднего класса, сделавших сами себя промышленников, пытающихся передать свою новую солидность импозантностью внешнего вида домов и подбором мебели. Главное отличие заключалось в местоположении. Китайские гостевые дома располагались вокруг озера в огромном парке, из которого видны другие резиденции, хотя солдаты блокируют доступ из одной в другую. Советы не рисковали играть на человеческой слабости. Каждый дом автономен, находится за забором и закрытыми воротами. Не видно никакого другого жилья, только перед вашим взором расположилась Москва через реку по бескрайней Русской равнине.

Гостевой дом был чрезвычайно удобен. Традиционное русское гостеприимство в этом случае было смешано с легендарной советской изощренной хитростью. В комнате, предназначенной для работы сотрудников, находился сейф, который управляющий гостевым домом любезно предложил использовать для хранения секретных документов. Это была покосившаяся старая штуковина, конструкция которой предполагала, что ее внутренние отсеки могли даже представлять собой движущиеся составные части; легко можно было предположить, что ее полки, как у кухонного подъемника, переправляют содержимое вниз для неторопливого изучения ночью нашими хозяевами. Мы вежливо отклонили это любезное предложение. Мы держали наши секретные материалы в большой жестяной коробке, которая охранялась в течение всего времени бодрствования секретным агентом Гэри Маклеодом. По ночам она находилась в комнате, которую Маклеод делил с агентом Джеком Реди, между их кроватями.

Эта поездка ознаменовалась моим знакомством с использованием своего рода «глушилки». Это была кассетная пленка, которую я привез с собой, на ней была странная запись того, что казалось похожим на несколько десятков голосов, несущих тарабарщину одновременно. Если я хотел посовещаться со своими коллегами, чтобы нас при этом не подслушивали при помощи всяких устройств, мы собирались вокруг «глушилки» и говорили тихо между собой. Мы могли понять друг друга, но теоретически любой подслушивающий был бы не в состоянии отличить настоящий разговор от какофонии записанных голосов. Работала ли она или нет, мы никогда не сможем быть уверены. Одно было определенно: любой, пытающийся говорить при помощи отупляющих звуковых помех в течение какого-то времени, сам сойдет с ума. Поэтому мы использовали ее в щадящем режиме. Обычно мы говорили кратко и уклончиво, либо писали записки друг другу. Я с коллегой порой выходил в сад погулять, но даже там мы шептались друг с другом, потому что люди из службы безопасности Вилли Брандта предупредили нас о том, что на деревьях размещались подслушивающие устройства. Я однажды пошутил с Громыко о том, что есть странное дерево в саду, ветки которого следовали за каждым моим движением. Уважение к КГБ было таким, что наши секретари использовали печатные машинки, которые мы привозили с собой, чтобы «телеметрия» от электрических машинок не прочитывалась нашими заботливыми хозяевами.

Громыко и Добрынин посетили меня в гостевом доме в 23.00 для того, чтобы согласовать программу следующего дня. Моя секретарь Джули Пино сидела и вела запись беседы. Громыко был не в своей тарелке. Явно не желая сохранения стенографической записи, он тихо говорил по-английски, как будто пытаясь сделать так, чтобы ей было трудно услышать. Громыко был не против того, чтобы запись вели сотрудники аппарата; но его беспокоила секретарь. Женщины-стенографистки оскорбляли то ли русский мужской шовинизм, то ли советскую секретность (до тех пор, пока Брежнев несколько лет спустя не разрешил двум советским девушкам сидеть на встрече, не исключено, для того, чтобы поразить меня).

Громыко сказал мне, что Брежнев проведет все переговоры с советской стороны, за исключением воскресенья, когда пойдет на свадьбу к внучке. Я подчеркнул ему, что моей главной миссией является устранение Вьетнама как препятствия для встречи на высшем уровне. Возможности наших двух стран по уничтожению человечества накладывают обязательство улучшить наши взаимоотношения. Таковая возможность сейчас существует, но ей препятствует Ханой. Я уполномочен обсудить широкий круг вопросов, но мне указано в первую очередь изучить способы окончания войны во Вьетнаме. Громыко подтвердил готовность Брежнева обсудить войну детально – сам по себе беспрецедентный шаг. Он потратил почти все время на подчеркивание большого значения, которое советское руководство придает встрече в верхах, и серьезности, с которой они сами готовятся к встрече президента. Рвение Громыко, когда не прошло и четырех дней со времени массированного налета бомбардировщиков В-52 на район Хайфона, ярко показало мне тот факт, что саммит можно использовать как сдерживающий механизм в отношении советского поведения, пока мы проводим нашу стратегию по завершению войны.

Подготовка встречи на высшем уровне

Подготовка к саммиту началась со всей серьезностью, когда Добрынин вернулся из Москвы к 21 января в хорошем настроении. Он заявил, что имел важные встречи с советскими руководителями, которые очень хотели бы, чтобы встреча в верхах завершилась успешно. Он привез с собой письмо от Брежнева Никсону, призывающее обе стороны приступить к «практической работе» по встрече в верхах, «периодически сверяя наши точки зрения по ключевым аспектам самых важных вопросов». В числе последних были названы договор ОСВ, Ближний Восток, европейская безопасность, устранение препятствий в отношении торговли и экономического сотрудничества, а также расширение обменов в науке и технике, включая открытый космос, защиту окружающей среды и здравоохранение. Выражалась надежда на то, что к саммиту как конечной дате в Москве будут подписаны соглашения по ряду этих областей. Письмо Брежнева заканчивалось заверением Никсона в «большом значении, которое мы придаем предстоящей встрече с Вами, а также тому, в какой обстановке она будет проходить». Неуклюжая фраза показывала нервозность Советов в связи с поездкой Никсона в Китай или, вероятно, раскрывала его предчувствие того, что будет впереди во Вьетнаме.

Добрынин, как я сказал Никсону, весь изливался «экзальтированной сердечностью». Добрынин обвинял Китай в создавшемся тупике с Вьетнамом – никогда не упускал возможности и преднамеренно напоминал нам о шансах, которые открываются для нас благодаря советской чувствительности. Я предупредил его о том, что мы будем отвечать на наступление самым сильным образом, несмотря на то, какое воздействие будет оказано на американо-советские отношения. После обсуждения с Никсоном было договорено, что я приму приглашение в Москву при условии, что Москва сделает какой-то шаг для прекращения войны, предпочтительно представив переговорщика из Ханоя, уполномоченного на принятие решений.

Подготовка к встрече на высшем уровне теперь ускорилась, и, как обычно, встал вопрос, кто у нас будет контролировать ее – государственный секретарь или я? К тому времени наши взаимоотношения настолько ухудшились, что больше уже никто не делал вид, что эта работа может быть проделана совместно. Характерной для сложившегося положения дел стала ежегодная битва за подготовку проекта и публикацию наших ежегодных длинных докладов конгрессу и общественности по внешней политике. Трижды Государственный департамент выдавал собственный пространный доклад, одновременно с президентским на одну и ту же тему. Он никогда этого не делал до выхода президентского доклада и никогда не делал этого после. Теоретически два доклада были взаимодополняющими. Документ Белого дома, подготовленный несколькими коллегами и мной, носил аналитический характер, был сравнительно коротким и посвященным общим принципам. Госдеповский документ отражал бюрократические потребности департамента. Он разрабатывался комитетом и поэтому был несколько расплывчатым. В то же самое время этот документ был исчерпывающе всеобъемлющим; руководители бюро и страновых отделов старались добиться включения в него своих сфер деятельности. Это, неизбежно, приводило к одуряющему перечню стран и технических вопросов. Каждый год возникали острые споры между Белым домом и Государственным департаментом среди многих других вопросов, чей доклад должен появиться первым. Предсказуемо, первым всегда был доклад президента. Такое соперничество не всегда было в плоскости высокой политики. Я следил за тем, чтобы доклад президента всегда воздавал должное госсекретарю Роджерсу, подчеркивая, разумеется, центральную роль президента и по умолчанию мою собственную. Государственный департамент с готовностью окунулся в дух соперничества. В 1972 году доклад Государственного департамента ссылался на президента 172 раза, на Роджерса 96 раз и на меня однажды – при перепечатке текста объявления о поездке президента в Китай, из которой меня просто нельзя было убрать. В нем были четыре фотографии президента, восемь Роджерса, ни одной моей. Этого было совсем немного для одного года, в котором было обнародовано, что я совершил секретные поездки в Китай и был занят в семи секретных заседаниях на переговорах с северными вьетнамцами. Не говоря уже о прорыве с договором ОСВ и Берлинским соглашением. Кто-то из моего аппарата подсчитал ссылки; не знаю, что важнее или не важнее, – пренебрежение Госдепа или то, что я на это обратил внимание.

Именно в такой атмосфере Роджерс направил памятную записку президенту 14 марта, в которой говорилось о том, что он планирует «лично взять на себя ответственность» за подготовку к московскому саммиту. Любой знакомый с Никсоном знал, что этого никогда не будет. По приказу Никсона Холдеман отправил осторожный ответ с просьбой, чтобы каждый контакт Государственного департамента с Добрыниным получил заблаговременно согласие Белого дома. Когда это не сработало, 17 марта Никсон заскочил на одну из моих встреч с Добрыниным и сказал ему, что я должен буду контролировать все основные приготовления к саммиту. Технические переговоры по экономическим отношениям или научным и культурным обменам были переданы в ведомства кабинета министров, при этом Государственный департамент играл ведущую роль, однако ключевые политические вопросы должны были оставаться в рамках спецканала.

Наш интерес к темам, перечисленным в январском письме Брежнева, не был одинаковым. Мы были готовы закончить с переговорами по ОСВ. Мы считали, что европейское совещание по безопасности должно подождать до ратификации бундестагом германо-советских договоров, которые, в свою очередь, мы считали побудительным мотивом сдержанного советского поведения в целом и по Вьетнаму в частности. Что касается Ближнего Востока, мы не видели никакой возможности урегулирования на условиях, которые Советы до сих пор предлагали. Наша стратегия в регионе, как я уже описал, была больше предназначена для демонстрации пределов советского влияния, чем для достижения совместного решения – по крайней мере, до тех пор, пока Москва поддерживала экстремистские арабские требования. В том, что касается экономических и технических соглашений, Добрынин знал наш подход к увязке достаточно хорошо, чтобы понимать, что ничего не будет заключено до решения по фундаментальным вопросам. И, разумеется, мы должны были выработать коммюнике по мере хода подготовки.

По вопросу об ОСВ крупные проблемы были сокращены до трех основных. Советы, после того как они настаивали на том, что соглашение, ограничивающее ПРО, должно быть заключено прежде нашего обращения к ограничению наступательных систем, в заявлении в мае 1971 года согласились решать оба вопроса одновременно. Однако характер ограничений по ПРО все еще оставался под вопросом. Мы настаивали на том, чтобы нам были разрешены два стартовых комплекса системы ПРО (либо два, что строились в Мальмстроме (Монтана) и Гранд-Фоксе (Северная Дакота), либо один из упомянутых выше и добавлялся Вашингтон), в то время как советская система должна быть ограничена одной существующей вокруг Москвы. Советы предложили принцип равенства: каждая сторона свободно может защитить свою столицу и эквивалентное количество ракет. Поскольку советские пусковые площадки ракет меньше наших, это означало, что в соответствии с этим предложением Советы будут иметь три стартовые площадки при наших двух. Во-вторых, мы согласились заморозить размещение МБР, однако сроки заморозки не были определены. Советы в свойственной им манере начали с предложения установить мораторий сроком от полутора до двух лет. Мы хотели пять лет. Ко времени моей московской поездки Советы намекнули на то, что они могли бы согласиться о заморозке на три года. Третья проблема заключалась в советском нежелании вообще ограничивать баллистические ракеты, запускаемые с подводных лодок (БРПЛ).

Как всегда, наша переговорная позиция была под сильным влиянием наших односторонних решений в связи с оборонным бюджетом. Я был очень озабочен растущими расхождениями между нашими позициями по ОСВ и нашими решениями в области обороны. 2 декабря 1971 года я написал Лэйрду и передал ему решения президента по будущему оборонному бюджету на финансовый 1973 год. Я написал, что сильная оборонная позиция жизненно важна для нашей внешней политики, особенно в предстоящий год, «когда мы предпринимаем дипломатические инициативы, требующие ведения переговоров с позиции силы, а не слабости». В качестве рычага на переговорах новый бюджет должен запланировать четыре стартовых площадки ПРО, даже если в итоге мы можем получить всего два комплекса, если соглашение по результатам переговоров по ОСВ будет заключено. Точно так же я попросил Лэйрда положительно рассмотреть «расширенную стратегическую программу подводных лодок» таким образом, чтобы это было хорошо заметно Советам. Я сказал Лэйрду, что президент распорядился о значительном увеличении в оборонном бюджете с целью выполнения этих целей.

Директива по ПРО последовала по пути многих президентских указаний в министерстве обороны. Оппозиция была просто слишком мощной. Поскольку конгресс постоянно лишал программу военной значимости, виды вооруженных сил не очень-то хотели на эти цели расходовать небольшие фонды, предназначенные для закупок. Пентагон оказал директиве в лучшем случае вялую поддержку. В сенатском комитете по делам вооруженных сил уже отклоняли в 1971 году выдачу согласия на более чем два пусковых комплекса. Государственный департамент склонялся к полному запрету на ПРО и поддерживал Джерарда Смита, предпочитавшего вообще одну площадку. Смит был заслушан в комитете по делам вооруженных сил 16 марта, где говорил в поддержку итогов, к которым он уже пришел. Для своих целей, по его утверждению, разрешения на две площадки будет достаточно; средства на дополнительные площадки могли бы быть депонированы в зависимости от исхода переговоров. Когда переговоры приближались к своему пику, а до встречи в верхах оставалось только два месяца, решение президента расширить ПРО фактически было проигнорировано.

Вопрос о БРПЛ был более сложным. Мы не строили ни одной; наши предшественники прекратили строительство по достижении потолка 41 ядерной подводной лодки, несущих «Поларисы» и «Посейдоны». Советы выпускали ежегодно около восьми новых подводных лодок, несущих в общей сложности от 96 до 128 ракет, в зависимости от типа подлодки[77]. К 1972 году Советы уже запустили или заложили 43 подводные лодки. По нашим оценкам, их количество могло превысить 80 единиц к 1978 году.

Мы столкнулись с важным решением по вопросу о закупках, который, в свою очередь, будет определять нашу позицию на переговорах по ОСВ. У нас был выбор: быстро продолжить производство усовершенствованной версии судов, несущих «Посейдоны», или ждать совершенно новые подводные лодки с «Трайдентами» на борту, которые не могли поступить в производство самое раннее до 1978 года. Если бы мы выбрали усовершенствованные «Посейдоны», мы предпочли бы вывести ракеты, запускаемые с подводных лодок, из процесса замораживания по договору об ОСВ. У нас была бы возможность сравняться с Советским Союзом за счет скорейшего строительства новых подлодок. Если, с другой стороны, мы бы предпочли сделать ставку на новую программу с «Трайдентами», нам пришлось бы настаивать на включении БРПЛ в договор об ОСВ так, чтобы заморозить советское количество, пока мы используем пятилетний период для развития нашей новой системы.

Пентагон предпочитал программу с «Трайдентами» по многим причинам. Лучше потратить ресурсы на новое поколение подводных лодок и ракет, чем на усовершенствованную версию уже существующей системы «Посейдона». Срочная программа строительства новых «Посейдонов» будет конкурировать с другими программами строительства, связывая верфи. Министр Лэйрд в памятной записке от 4 января, адмирал Мурер на заседании комиссии по проверке 8 марта и оба, Лэйрд и Мурер, на заседании Совета по национальной безопасности 17 марта горячо утверждали, что лучше иметь новую подлодку в 1978 году, даже за счет наличия меньшего количества стратегических подводных лодок в промежутке. Адмирал Эльм Зумвальт, руководитель военно-морских операций, занял аналогичную позицию[78]. Мел Лэйрд так обобщил доводы против различных вариантов предпочтения строительства существующих типов: «Каждый из этих вариантов… отражает скорее реагирование на чрезвычайную ситуацию, чем хорошо обдуманную, конструктивную, долгосрочную программу; эти варианты могут, таким образом, быть контрпродуктивными в политическом и дипломатическом плане».

Если бы мы предпочли «Трайдент», то должны были действовать быстро для достижения соглашения по замораживанию БРПЛ. Его следовало обсудить на переговорах до того, как Советы поймут, что мы решили не строить дополнительно подводные лодки с ракетами на борту во время моратория. В противном случае у них не будет стимула соглашаться на замораживание, а мы могли бы покончить с самым худшим из всех решений: неограниченная советская программа, которой не противостояли никакие новые американские ракеты морского базирования в течение нескольких лет. Если не будет замораживания наступательных вооружений, включая БРПЛ, количественный разрыв с нами будет расширяться с каждым проходящим месяцем. Но как мы могли побудить Советы прекратить программу, когда у нас не было никакой и не предвиделось на ближайшие пять лет? Лэйрд 18 января вышел с оригинальным решением. В памятной записке президенту он настаивал на скорейших переговорах по замораживанию наступательных вооружений; для того чтобы хоть как-то справиться с вопросом о подлодках, он стал ратовать за то, чтобы разрешить Советам продолжать строить БРПЛ, – хотя, может, более медленными темпами, – при условии, что они демонтируют старые МБР и БРПЛ на индивидуальной основе по принципу обмена одного на другое. Мы подсчитали, что Советы имеют примерно 209 устаревших МБР и около 30 устаревших БРПЛ на атомных судах, что в итоге составляет около 240 единиц. Если Советы осуществят свой полный вариант, мы ликвидировали бы несколько сот их устаревших тяжелых ракет с высокой массой боевой части, которые в силу их уязвимости используются только для советского первого удара. В то же самое время мы сохранили бы общее количество советских ракет, запускаемых с подводных лодок, на почти 200 единиц меньше того, во что адмирал Мурер оценил их потенциальную программу.

План Лэйрда был обсужден на комиссии по проверке 8 марта и на встрече в полном составе СНБ 17 марта с общим одобрением (хотя по традиции президент воздержался от принятия окончательного решения). На заседании комиссии по проверке 8 марта оба – и Джерард Смит, и заместитель государственного секретаря Джон Ирвин – настаивали на том, чтобы вопрос о БРПЛ был оставлен на усмотрение президента для решения в Москве. Я воздержался, так как отрицательно отношусь к проведению президентом переговоров по вопросам, оставленным под конец и затрагивающим так много технических решений. Я опасался, что цейтнот необходимости урегулирования может оказаться слишком большим для получения рационального результата. (В этом обмене много иронии в свете последующих заявлений, что слишком много вопросов обсуждалось в Москве во время встречи в верхах, когда время очень поджимало. На самом же деле все, за исключением одного, ключевые вопросы были урегулированы до саммита, а тот единственный был намного менее сложным, чем вопрос о БРПЛ.)

Президент согласился со мной, но вместо того, чтобы вступить в бой со своим директором агентства по контролю над вооружениями и за разоружением и Госдепом, он попросил меня передать Добрынину по спецканалу план Лэйрда. Если Советы его примут, мы потом могли бы обсуждать его с нашей бюрократией; если они отвергнут его, ничего страшного не произойдет, и мы избежим больших противоречий. Я сделал это 9 марта, «размышляя вслух», как будто это была моя собственная идея для выхода из тупика. Добрынин не проявил никакого интереса. Я пригрозил тем, что мы примем срочную программу по строительству подлодок. (Влиянию моей угрозы не могла помочь разразившаяся кампания в прессе, напавшая на Лэйрда за его программу с «Трайдентами» и требующая, чтобы мы сменили концепцию нового поколения подлодок на мораторий на строительство всех подводных лодок.)[79] Добрынин настаивал на том же, что и наши критики: считал, что лучше всего завершить только одно соглашение по ПРО и заморозить МБР; БРПЛ следовало бы оставить на потом. Я же настаивал на том, чтобы мы не позволили советским БРПЛ строиться без помех. Добрынин дал понять, что в таком случае возможен тупик. К началу апреля Добрынин намекнул, что советское руководство изучает проблему БРПЛ, но не смог уточнить их выводы. И дела оставались в таком состоянии, когда я отправился в Москву.

Еще одной важной проблемой встречи в верхах, по которой состоялся важный обмен мнениями в рамках спецканала, было заключительное коммюнике. Добрынин осторожно затронул эту тему 21 января, спросив меня, думали ли мы о единственном документе, который перечислял бы обсужденные вопросы, или мы готовы к отдельной «декларации принципов». Советы предпочитают декларации принципов. Вероятно, они видели в них признание равенства и механизм для создания впечатления, что важный прогресс происходит в двусторонних отношениях. Наверное, есть что-то в русской истории, что заставляет их ценить традиционные торжественные декларации и зримые символы. Какой бы ни была причина, ко времени, когда наши подготовительные работы к встрече в верхах были в разгаре, Советский Союз подписал пространную и растекающуюся декларацию принципов с Помпиду, а также одну с Турцией и протокол о консультациях с Канадой, не говоря уже о германо-советском договоре о ненападении. Я отреагировал на слова Добрынина весьма уклончиво, хотя знал, что мы планировали включить заявление о принципах в наше коммюнике из Китая. Я полагал важным избегать какого бы то ни было впечатления об американо-советском кондоминиуме, и отложил вопрос на время после завершения нами китайской поездки, чтобы предварительные прикидки не воспроизводились ошибочно в Пекине.

И Никсон, и я были согласны с тем, что, с учетом прецедентов, декларации принципов будет трудно избежать. В силу этого мы старались использовать ее для достижения некоторых позитивных целей. Мы могли разработать наши принципы международной сдержанности – такие, какие Никсон сформулировал в своем обращении к Объединенным Нациям в октябре 1970 года, – которые, в случае их выполнения, могли бы привести к ослаблению напряженности, а в случае их игнорирования, могли бы стать объединяющим лозунгом для оппозиции советской агрессивности. Поэтому, когда Добрынин поднял это дело вновь 17 февраля (все еще до встречи в верхах в Пекине), я сказал ему, что мы были бы рады посмотреть на советское предложение. Добрынин очень шустро среагировал на это; он боялся, что ходатайство его правительства будет отвергнуто. Как минимум окончательный проект продемонстрирует тот факт, что Советы пошли на крупные уступки. 9 марта после поездки Никсона в Китай Добрынин предложил, чтобы мы использовали французскую декларацию как образец. Я вновь попросил советский проект. Добрынин выразил сомнения на том основании, что, если будет советский проект, то любая корректировка потребует одобрения со стороны правительства; долгосрочные переговоры окажутся чрезвычайно осложненными.

К середине марта я посчитал, что прошло достаточно времени после пекинского саммита. С согласия президента я вручил Добрынину 17 марта проект коммюнике, детально разъясняющего, как это было сделано в шанхайском коммюнике, принципы, которые должны быть определяющими в американо-советских отношениях. Мы подчеркнули взаимную сдержанность, невмешательство в дела других государств и отказ от давления с целью получения односторонних преимуществ. Ответа не было. Больше ничего не было слышно об этом проекте вплоть до моего приезда в Москву месяц спустя.

По Ближнему Востоку Добрынин пытался втянуть меня в диалог, направленный, по сути, на принятие экстремистской арабской программы. Это не соответствовало нашей стратегии до тех пор, пока советские войска и советники были так заметны в Египте, и до тех пор, пока Советский Союз поддерживает радикальных арабов. Когда я возразил и представил предложение, связанное с озабоченностью Израиля вопросами безопасности, он быстро утратил интерес к этому вопросу.

В остальном перспектива майской встречи на высшем уровне использовалась для того, чтобы подстегнуть наши оба бюрократических аппарата на разработку обстоятельных соглашений по различным техническим вопросам, подходящим для двустороннего сотрудничества. Эти соглашения не были значимыми с политической точки зрения, но они показали бы, что Соединенные Штаты и Советский Союз, будучи крупными индустриальными державами, имеют общие интересы в целом ряде областей. Однажды получив свободу действий, бюрократические аппараты раскопали каждый проект, находившийся в состоянии спячки многие годы, и довели их до завершения, к сроку проведения саммита. Самой большой проблемой по-прежнему оставалось продолжающееся соперничество между Белым домом и различными ведомствами по вопросу о том, кто получит за это признательность. К примеру, в феврале было достигнуто соглашение о расширении коммерческих авиаперевозок между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Оно в обычном порядке было подписано в Государственном департаменте 17 марта. Когда я проинформировал президента памятной запиской 22 марта, Никсон написал на ней: «К., пусть и нас оценят».

Компромисс был в итоге достигнут между желанием ведомств добиться признания за проведенные переговоры и настойчивым желанием Никсона получить долю славы. Подписание большинства двусторонних соглашений отложили до саммита. Там они должны быть подписаны членами кабинета, аппарат которых провел по ним переговоры, в присутствии улыбающихся Никсона и Брежнева. Роджерс подписал соглашения по здравоохранению, а также о сотрудничестве в области науки и техники, министр ВМС США Джон Уорнер подписал соглашение о предотвращении инцидентов в открытом море. По каким-то причинам, которые затерялись во времени, Никсон решил, что он подпишет соглашение о сотрудничестве в области охраны окружающей среды. Сам по себе эффект от подписания оказался случайной увязкой: если саммит не проводится, то эти соглашения, которых так хотели Советы, не вступят в силу.

На экономическом фронте мы столкнулись с двумя вызовами, советским и внутренним. Советы продемонстрировали интерес к торговле с самого начала работы этой администрации, как я писал об этом в Главе V. Осенью 1971 года после того, как встреча в верхах была окончательно согласована и дата определена, Громыко официально поднял вопрос перед Никсоном. Добрынин действовал в том же духе, предложив обмен визитами сотрудников кабинета, ответственных за торговлю. Министр торговли Морис Станс отправился в Москву в конце ноября и вернулся в восторге от советского гостеприимства и с большими ожиданиями бума в торговле с Советами. Но было три препятствия – статус наиболее благоприятствуемой нации (НБН) для Советского Союза, долги по ленд-лизу и увязка. Соединенные Штаты отозвали статус НБН во время Корейской войны. Хотя его восстановление оказало бы несущественное влияние на торговлю, это имело большое символическое значение. Но статус НБН не мог быть предоставлен без поддержки конгресса, для чего необходимо было разрешить один старый вопрос военного времени, выплаты Россией долга по ленд-лизу. Советы с горячностью отвергали предположение о том, что их могут просить заплатить за любую помощь в войне против смертельного противника, в которой они понесли самые большие потери в человеческих жизнях. Конгресс рассматривал все в ином духе, он считал, что им следует заплатить нам хотя бы за потребительские товары, и к тому же Великобритания урегулировала этот вопрос на такой основе. Статус НБН и долг по ленд-лизу стали увязываться, хотя обсуждения казались безрезультатными в начале 1972 года. Соединенные Штаты просили 800 млн долларов для урегулирования этого вопроса; Советы предлагали 300 млн долларов США. Они также проявляли интерес к закупкам зерна, – хотя разыгрывали свои карты умело, не раскрывая их при игре, так что мы узнали истинно критический характер их потребностей намного позже.

Третьим и последним препятствием, с которым столкнулся Морис Станс, была увязка: решимость Белого дома в отношении того, чтобы торговля следовала за политическим прогрессом, а не предшествовала ей. Никсон и я соглашались в том, что лучше всего начать с продаж зерновых (отложив поездку в Москву министра сельского хозяйства Эрла Батца до апреля). Мы сделали бы урегулирование ленд-лиза предпосылкой для предоставления статуса НБН. Мы придержали бы совместную эксплуатацию природных ресурсов, таких как сибирский природный газ, до прекращения Вьетнамской войны. Короче, мы поставили бы экономические отношения в зависимость от проявленного прогресса по внешнеполитическим делам, представляющим интерес для Соединенных Штатов.

Оказалось трудно убедить Станса в мудрости этого курса. Основным вопросом, как я сказал ему, было следующее: «либо мы будем использовать их, либо они будут использовать нас». Он выступил против этого; для него торговля была хороша сама по себе; по определению она включала взаимную выгоду. Будучи консервативным республиканцем, он присоединился к хору либеральных критиков, которые продолжали поносить все барьеры на пути американо-советской торговли как устарелые пережитки «холодной войны» и которые осуждали увязку как злую преграду на пути ослабления напряженности. С регулярными промежутками Морис умолял меня удлинить короткий поводок, на котором он работает. Когда мы придерживались нашей политики, его коллеги, бывало, жаловались прессе или же сам Станс говорил Добрынину о том, что Белый дом является истинным препятствием на пути расширения торговли. Это непроизвольно придавало особый вес нашей стратегии. Добрынин достаточно хорошо разбирался в американской жизни и воспринимал спокойно этот феномен, когда член кабинета жаловался коммунистическому послу на политические ограничения, в которых он вынужден трудиться. Но, как Добрынин объяснял это мне, Москва расценивала ажиотаж Станса как часть преднамеренного умного плана. То, что Станс предполагал сделать как свидетельство его личной доброй воли, было интерпретировано в Москве, – где предполагалось, что все инспирировано в моем кабинете, – как особенно тонкая форма политического давления.

Эти направления политики, при том, что многие из них были взаимопереплетены, пройдут проверку во время моей поездки в Москву. Но все они отошли на задний план, когда пришло время отправляться, из-за наступления, начатого 30 марта северовьетнамской армией. Можно ли было побудить Советский Союз надавить на своего сателлита ради встречи в верхах? Или мы сами оказались перед лицом опасности, когда нами манипулировал Советский Союз так, что мы стали бы колебаться в ответе военного характера в отношении вызовов со стороны Северного Вьетнама. Никсон, как я уже описывал, стал явно тревожиться в оставшуюся перед моим отъездом неделю. Он беспокоился о том, что Советы попытаются тянуть время по Вьетнаму и тем самым затруднят нашу реакцию. Я считал более вероятным противоположное: что приближение саммита можно было использовать как ограничитель на советскую реакцию и, таким образом, отделить Ханой и Москву.

До моего отъезда Никсон дал мне свои известные указания занять жесткую позицию. Это не было чем-то необычным; так сопровождался мой отъезд на каждые переговоры. Но в этом случае это не противоречило моим собственным взглядам. Теперь, когда Ханой мобилизовал всю свою армию на это наступление, я твердо решил довести дело до конца. Я был убежден в том, что переговоры были неизбежны, как только наступление ослабеет. С другой стороны, я не считал, что Москва может остановить войну «указом» или от нее можно было бы ждать открытого выступления против своего союзника. Преданные революционеры в Ханое воевали всю свою жизнь; к этому времени они накопили достаточно припасов на весь ход наступления, независимо от давления со стороны Москвы. Они поставили исход войны на успех этого наступления; и сейчас было слишком поздно для Москвы приказывать им остановиться. Дело теперь за южными вьетнамцами – и Соединенными Штатами – предпринять шаги, необходимые для нанесения ему поражения. Москва не могла действовать как наш представитель, хотя ее молчаливое согласие на нашу реакцию облегчило бы нашу работу.

Я представил свои предложения по стратегии Никсону в памятной записке. Я дал бы ясно понять Москве, как писал, что «Вы намерены делать то, что необходимо в военном плане для прекращения коммунистического наступления, и в этом смысле готовы подчинить Ваши отношения с СССР непосредственным требованиям вьетнамской ситуации». Я сказал, что буду настаивать на обсуждении Вьетнама «перед тем как мы обратимся к связанным с саммитом вопросам по существу американо-советских отношений». Я потребовал бы от северных вьетнамцев «прекратить свое вторжение через демилитаризованную зону; отвести в Северный Вьетнам три дивизии северовьетнамской армии, сопровождающую бронетехнику, артиллерию и зенитное хозяйство, участвующее во вторжении; полностью восстановить понимание 1968 года, включая полное соблюдение демилитаризованной зоны и отказ от обстрелов крупных южновьетнамских городов.

Если это будет урегулировано и осуществлено, мы, соответственно, будем сокращать наши воздушные и морские бомбардировки против ДРВ и прекратим их полностью, когда вышеизложенное будет выполнено».

Стимулы для Советов, как было отмечено в моей записке, лежат в их общих взаимоотношениях с нами:

«Советы обязаны нести значительную ответственность за коммунистическое наступление во Вьетнаме, и они не должны в силу этого рассчитывать на «вознаграждение» за использование своего влияния за прекращение эскалации. Тем не менее, самой многообещающей тактикой при проведении общей стратегии станет, возможно, посулить Брежневу перспективу масштабного улучшения в отношениях с нами».

Другими словами, кнут и пряник. Мы не станем уклоняться от военных мер, необходимых для нанесения поражения наступлению Ханоя, в каком бы сложном положении ни оказался из-за этого Советский Союз, какие бы риски ни несло это для наших отношений с Москвой, и перед лицом предсказуемых воплей внутри страны. Одновременно мы поставим перед советскими руководителями пряник в виде существенного прогресса в американо-советских отношениях. Я объяснил Никсону позиции, которые хотел бы занять по таким вопросам, как переговоры по ОСВ, европейская безопасность и коммюнике по итогам его визита. Я увязал бы экономические отношения с политическим прогрессом, включая советскую помощь по Вьетнаму.

Никсон парафировал свое одобрение на памятной записке, добавив «ОК – как переиначенные устные указания РН». Более полный отчет об этих устных указаниях должен подождать выпуска соответствующих магнитофонных записей Никсона. Моим единственным источником являются написанные от руки пометки, которые я начеркал в желтой записной книжке, бывшей стандартным оснащением в Овальном кабинете. Согласно этим записям, мои инструкции не были свободны от традиционного для Никсона преувеличения. Я должен был подчеркнуть, что Советский Союз и Соединенные Штаты являются двумя странами с величайшей ответственностью за международный мир. Саммит обладает потенциалом, являясь самым важным дипломатическим контактом «нынешнего столетия». Крайне необходимо добиться «прогресса» по Вьетнаму ко времени встречи на высшем уровне. Мои записи также содержали детальную характеристику Никсона, которую я должен дать Брежневу: «прямой, честный, сильный, …фаталист – для него избрание не является ключевым. Не будет ни на йоту под воздействием общественного мнения. Ни один другой президент не станет готовить договор ОСВ в то время, когда война все еще продолжается». С другой стороны, будет действовать оппозиция в конгрессе экономическим сделкам до тех пор, пока не будет достигнут прогресс по Вьетнаму. Я должен выразить личное уважение президента Брежневу. В коммюнике я должен подчеркнуть необходимость одного стандарта. Мы не можем признать утверждение о том, что Советский Союз имеет право поддерживать освободительное движение во всем мире, при этом настаивая на доктрине Брежнева внутри орбиты зависимых государств.

Устные замечания Никсона по большей части представляли собой наработки основополагающей стратегии в моем документе. Если и существовали разночтения, они не бросались в глаза и не возникали из бесед со мной – они в основном были идентичны словам, которые провожали меня в другие поездки. Но важное отличие в нюансировке акцентов вскоре станет очевидным.

Оно стало проявляться фактически тогда, когда я был в самолете, направлявшемся в Москву. Впервые совершенно очевидно не было полного совпадения умонастроений между нами по стратегии проведения важных переговоров. Никсон послал телеграмму в самолет о том, что по размышлении он убедился в том, что я должен немедленно приступить к теме Вьетнама и не позволять Брежневу устраивать обструкцию. Я должен твердо придерживаться темы до тех пор, пока Брежнев и я не достигнем «какого-то рода взаимопонимания». Никсон сказал, что чувствует, что моя поездка будет считаться провалом со стороны наших критиков, если Москва будет отстаивать свою позицию всесторонней открытой поддержки Ханоя. «Такое гораздо вероятнее будет для Советов, кстати говоря, чем для китайцев. С китайцами мы не делали вид по поводу того, что добились прогресса по Вьетнаму. С другой стороны, с советскими мы собираемся попытаться создать впечатление, что мы добились какого-то прогресса». Для того чтобы избежать опасности, он потребовал от меня включить фразу в объявление о моей поездке, констатирующую или подразумевающую, что Вьетнам будет в числе приоритетных тем в повестке дня встречи в верхах. В остальном Никсон просил меня придерживаться согласованной программы требования вывода через демилитаризованную зону дополнительных северовьетнамских подразделений, принимающих участие в наступлении в качестве условия прекращения бомбардировок Северного Вьетнама.

Это было странное указание, в одно и то же время слишком мягкое и слишком жесткое. Читая телеграмму, я делал пометки для себя на полях для ответа. Нам была необходима не «видимость» прогресса, а реальная составляющая. Указание Никсона выдвинуть Вьетнам открыто в повестку дня встречи в верхах представлялось мне «слишком волокитным». Такое объявление затруднит нам ответные меры против Ханоя вплоть до завершения саммита. Я телеграфировал ответ ему через Хэйга: «Не считаю хорошей идеей включить в заявление, которое выносит Вьетнам в повестку дня саммита. Мы сейчас имеем максимальное преимущество, а Ханой впервые за время войны поостыл. К тому же саммит является одним из лучших наших переговорных козырей. Мы в силу этого должны получить теперь какие-то конкретные результаты».

Никсон быстро ответил о своем согласии, и трудность, казалось, была устранена. Но ненадолго.

Леонид Брежнев

Моя первая встреча с Брежневым была запланирована на 11 часов утра 21 апреля. Добрынин нанес мне предварительный визит, чтобы убедиться в том, что все в порядке. Добрынин был, я убежден в этом, искренне предан делу улучшения американо-советских отношений. Он очень хотел бы, чтобы ничто непредвиденное не свело на нет плоды его любимого труда. Он явно не был уверен в том, как его генеральный секретарь, имеющий небольшой опыт в области внешней политики и регулярных контактов с иностранными лидерами за последние два года, поведет себя.

Нервозность Добрынина оказалась неоправданной. Леонид Ильич Брежнев ожидал нас в самом большом гостевом доме комплекса вилл, в котором мы остановились. С Громыко и Добрыниным по бокам, с незаметно находившимся поблизости в шаге позади помощником Андреем Александровым[80], преемник Ленина, Сталина и Хрущева приветствовал меня весьма оживленно. Несомненно, разрываясь между советом, который ему давали, вести себя сдержанно, и его собственным импульсом общительности, он поочередно то мутузил меня, то принимал серьезное выражение лица. Он повел меня в столовую, где стол был покрыт зеленым сукном, означавшим, что начнутся переговоры. Я поблагодарил его за теплоту приема. Брежнев пошутил, что они надеялись, чтобы я почувствовал еще большее тепло. Я спросил: это угроза или приятная перспектива. Брежнев ответил, что Советский Союз не верит в угрозы – такая приветственная информация была для меня в новинку.

В небольшой период всего двух месяцев на то время мне довелось встретиться с влиятельными главами обоих коммунистических гигантов. Брежнев не мог сильно отличаться от китайцев. Оба типа руководителей управляли огромными странами, которые часто были объектом иностранного вторжения. Однако культура, история и личный опыт в совокупности произвели ярко контрастные личности и стили. Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай представляли общество с самым длинным непрерывным опытом искусства управления, страну, которая всегда была в культурном плане господствующей в своем регионе. Китай поглощал завоевателей и доказывал внутреннюю силу, навязывая им свой социальный и интеллектуальный стиль. Его лидеры держались отчужденно, были уверены в себе и спокойно-хладнокровны. Брежнев представлял страну, которая выжила не тем, что приобщила завоевателей к своей культуре, а просто пережив их, народ, который завис между Европой и Азией, но не принадлежал полностью ни той, ни другой, обладал культурой, уничтожившей его традиции, но не заменившей полностью их. Он старался скрыть недостаток уверенности в себе оживленно-шумливым поведением, а чувство скрытой неполноценности – периодическим психологическим давлением на окружающих.

Имидж многое значил для Брежнева. Во время моей секретной поездки он организовал с огромной гордостью экскурсию по просторным и элегантным царским апартаментам в Кремле, где жил бы Никсон, явно рассчитывая получить одобрение. Такой поступок и в мыслях не пришел бы в голову кому-то из китайских руководителей. Вдоль коридора мраморные подставки, на которых стояли огромные вазы, располагались между каждыми двумя окнами. Все вазы были задрапированы, кроме одной, которую показали мне как образец высокой полировки, которой достигли терпеливые работники; драпировка была предназначена для сохранения блеска полировки, как было объяснено, до времени за час до прибытия Никсона. Все это предполагало неловкую, но производящую впечатление смесь самозащиты и уязвимости, что не совсем совпадало со стилем уверенного в себе человека. В этом плане личности Никсона и Брежнева имели общие черты.

Разумеется, никто не достигал верха коммунистической иерархии, кроме как проявлением беспощадности. И все-таки обаяние китайских руководителей затмевало это качество, в то время как грубоватая бесцеремонность Брежнева стремилась как бы подчеркнуть ее. Китайцы даже во время самой большой сердечности держали дистанцию. Брежнев, имевший природный физический магнетизм, подавлял своего собеседника. Он быстро менял настрой и выражал свои эмоции открыто. Эти противоположные стили, как представляется, отражались и в китайской и в русской кухнях. Китайская кухня изысканная, тщательно отработанная и бесконечно разнообразная. Русские блюда тяжелы, незамысловаты, предсказуемы. Китайскую пищу едят изящно палочками; русскую еду можно есть одними руками. После китайской еды уходишь удовлетворенным, но не насытившимся, в предвкушении следующего приема. После русской пищи ты насыщаешься и едва ли переживешь перспективу повторения.

Китайские руководители, которых мы встретили первыми, совершили собственную революцию. Мао и Чжоу сами запустили то, что они представляли новой эпохой в истории. Брежнев принадлежал уже к четвертому поколению правопреемников революции – небольшая цифра в сравнении с западными странами, но все-таки достаточная, чтобы он представлял собой часть длительной традиции. Китайцы черпали свое вдохновение из их героического личного опыта, особенно из Великого похода. Великие походы Брежнева и его коллег проходили среди жестокой внутренней борьбы и бюрократического маневрирования в рамках коммунистической системы. Их жизни были потрачены на то, чтобы пробить себе путь наверх и отбросить в сторону (или убрать) грозных коллег-марксистов. В различных пертурбациях стратегическое видение могло бы до какой-то степени ослабеть, но тактическое мастерство обострялось.

Тот факт, что за 60 лет было всего четыре советских руководителя, говорит многое о советской системе – или, может, о любой коммунистической системе (хотя советские больше всего прожили с этой проблемой). Ни одно коммунистическое государство не решило проблемы регулярной очередности в руководстве. Каждый руководитель умирал на своем посту или сменялся процедурой, похожей на переворот. Почетная отставка редкое явление, и она отсутствовала для высшего руководителя. Репутация ни одного советского руководителя, кроме Ленина, не пережила его смерти. В каждом коммунистическом государстве руководящая группировка захватывает власть, вместе стареет и, в конечном счете, меняется преемниками, чья способность достичь вершины зависит от их мастерства в деле маскировки своих амбиций. Они живут в неуверенности по пути наверх, и осознают скоротечность своего существования, когда у них в руках наивысшая власть – поскольку знают, что их преемники откажут им в признании историей, что является стимулом для большинства государственных деятелей. Классический парадокс, когда политическая система, основанная на исторической правде, отрицает значимость своих адептов. Они добиваются длительного пребывания на своем посту ценой окончательного забвения.

Леонид Ильич Брежнев, когда я встретился с ним, явно принадлежал к числу руководящих советских фигур. Но точно так же он со всей очевидностью не был всевластен и уже был на грани начала старения. Во время встречи в верхах он даже пошел на то, чтобы подключить к участию во встречах премьера Косыгина и президента Подгорного. Даже во время его первой встречи со мной Брежнев оставил впечатление того, что он излагал согласованную позицию коллектива, перед которым должен был в силу каких-то обязательств отчитаться. (Конечно, сделать вид, что ты лишен возможности проявить гибкость, это тоже эффективный метод в торговле на переговорах, который я временами сам использовал.) Брежнев, как представлялось, имел все полномочия добавлять мелкие нюансы в согласованную позицию, но не мог делать радикальные сдвиги по собственному усмотрению – как это позволяют делать полномочия и независимость американскому президенту. В то же самое время Брежнев оставил такое впечатление, что, если бы его убедили в том, что перемена необходима, он был бы способен притащить с собой на переговоры все политбюро. Со временем Брежнев со всей очевидностью получил и власть. После 1975 года, однако, ухудшающееся состояние здоровья и ограниченная продолжительность концентрации внимания вынудили его передать Громыко всевозрастающую роль во внешних делах.

Во время нашего первого контакта Брежнев казался нервным, возможно, из-за того, что чувствовал себя неуверенно в делах с высокими американскими чинами, которые он вел в первый раз, и частично из-за его обильного потребления табака и алкоголя, его истории болезни сердца, а также напряженной работы. Его руки были в постоянном движении: покручивал свои часы, сбрасывал пепел со своей вечной сигареты (до тех пор пока ему не установили таймер и блокатор на закрывание портсигара, который открывался через установленные промежутки времени, преодолевать которые он нашел гениальный способ), постукивал мундштуком по пепельнице. Он не мог оставаться спокойным. Пока его слова переводили, он беспокойно вскакивал со своего кресла, ходил по комнате, вступал в громкий разговор со своими коллегами или даже покидал комнату без объяснений, а потом возвращался. Переговоры с Брежневым, таким образом, включали странную особенность, когда он мог исчезнуть в любой момент или когда вы были более всего убедительны. Он мог сосредоточить внимание не на вашей фразе, а на том, чтобы навязать вам еду. Однажды он принес с собой игрушечную пушку в зал переговоров, обычно используемый для заседаний политбюро. Она отказывалась выстрелить. Он пытался заставить ее работать, и это занимало его гораздо больше, чем какие-то там мои глубокомысленные высказывания, которые я мог делать в данный момент. В итоге это хитроумное устройство сработало с большим грохотом. Брежнев гоголем ходил по комнате, как профессиональный борец, победивший противника. Переговоры затем возобновились по мере воцарения тревожного спокойствия, которое, как знали уже те, кто был знаком с Брежневым, будет временным.

До ухудшения состояния здоровья он любил прерывать переговоры анекдотами различного сорта, временами, но не обязательно всегда подходящими по смыслу. Во время нашей первой встречи, желая подчеркнуть важность достижения крупного прогресса, он рассказал такую байку:

«Это история путника, который хочет перейти с одного места в другую деревню. Он не знает расстояния, он знает только дорогу и свою цель. Он видит человека у дороги, рубящего лес, и спрашивает его, сколько времени надо, чтобы добраться до той деревни? Дровосек говорит, что он не знает. Путник несколько обижен на дровосека, потому что тот из того места и явно должен бы знать. Поэтому путник свернул с дороги. После нескольких шагов дровосек его громко окликнул: «Стой. Тебе понадобится 15 минут». «Почему ты мне не сказал, когда я спросил тебя в первый раз?» – спросил путник. Потому что я не знал длину твоих шагов.

Брежнев рассказал эту банальную притчу, чтобы убедить меня «идти большими шагами» в переговорах.

Еще один брежневский анекдот рассказывает об атмосфере беседы при нашей первой встрече:

«Брежнев: Есть один анекдот о царе, перед которым лежало дело арестованного человека. Вопрос в том, казнить или помиловать? Царь написал на листке бумаги только три слова: «Казнить нельзя помиловать», но запятые были поставлены неправильно. Записка должна была читаться так: «Казнить нельзя, помиловать». Но чиновник, получивший ее, прочитал ее так, что она звучала «казнить, нельзя помиловать». Но все было не совсем так. На самом деле царь написал ее без запятых, а затем юристы должны были решить, что он имел в виду.

Киссинджер: Что случилось с тем человеком?

Брежнев: Я расскажу вам в конце наших дискуссий, до того как вы уедете. Мой ответ будет зависеть от того, как пройдут переговоры.

Громыко: Может быть, ответ следует дать только на встрече в верхах.

Брежнев: Нет, д-р Киссинджер должен уехать из Москвы с ясными ответами на всего вопросы. Потому что Вы, может быть, захотите рассказать президенту эту историю. А он захочет узнать ее конец. Если Вы ее не узнаете, он спросит, о чем Вы говорили здесь.

Киссинджер: Из моего опыта общения с бюрократическим аппаратом, чиновники, возможно, сделали и то, и другое».

Я так и не получил ответ.

Брежнев был, коротко говоря, не только главой Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, но 100-процентно русским. Он был смесью простоты и теплоты, одновременно брутальным и привлекательным, хитрым и подкупающе наивным. Хотя он хвастался советской мощью, создавалось ощущение, что на самом деле не был так уж уверен в этом. Будучи воспитанным в отсталом обществе, которое почти захватили нацисты, он, вероятно, знал статистику относительной мощи, но, как представляется, понимал всем своим нутром уязвимость системы. Мой ночной кошмар – это когда его преемники, воспитанные в более спокойные времена и привыкшие к современной технологии и военной мощи, перестанут сомневаться в себе; не имея такого комплекса неполноценности, они могут поверить в собственное хвастовство и с учетом того, что военная структура сейчас охватывает весь мир, могут оказаться намного опаснее.

Равенство, как представляется, значило многое для Брежнева. Было бы немыслимо, если бы вдруг китайские руководители потребовали этого – хотя бы только потому, что в Срединном царстве это было огромной уступкой, даруемой иностранцу. Для Брежнева это было главным. В первые 15 минут нашей встречи он пожаловался на сделанный экспромтом в Шанхае тост Никсона, содержание которого свелось к тому, что Соединенные Штаты и Китай держат будущее всего мира в своих руках. Брежнев считал, что это, по меньшей мере, принижает Советский Союз. Он выразил удовлетворение, когда в своем коротком вступлении я констатировал очевидное: что мы приближаемся к саммиту в атмосфере равенства и взаимности. То, что более уверенный в себе руководитель мог бы рассматривать как избитое клише или уступку, он расценил как обнадеживающий признак нашей серьезности. (Даже если его мотивом была лесть, был выбран странный объект для лести: она может быть эффективной только тогда, когда она подкреплена некоторой долей правдоподобности.)

Брежнев возглавлял страну, которая после почти 60 лет ужасных напряжений все еще отставала от Западной Европы в области технологии и жизненного уровня. Он, казалось, был в благоговении перед американским техническим уровнем; он всякий раз отступал в каком-нибудь кризисе, когда мы однозначно противоставляли ему американскую мощь. Советский Союз приобрел громадный военный потенциал; он был сверхдержавой; его надо было воспринимать со всей серьезностью. Но он не мог уйти от реальности, – возможно, даже предчувствия, – что коммунистическая система несовместима с человеческим духом, что современная экономика не может действовать эффективно на основе всеобщего планирования, что человек не может процветать, не имея свободы. Государство, стремившееся ликвидировать противоречия капиталистической системы, возникло с противоречием, которое одновременно и утешительно для нас, и угрожающе опасно: оно не может никак процветать при существующей структуре, потому что она душит всякую творческую активность путем бездушной бюрократии. Но его целеустремленная сосредоточенность на одной вещи, которую оно делало хорошо, на накоплении грубой военной силы, давала ему средства нарушать всякое равновесие и стимул добиваться успеха за рубежом, даже если его нутро становилось все более и более разъеденным. Оно, таким образом, было перед нами со всей серьезной опасностью, что его руководители в какой-то момент могли бы попытаться избежать исторических затруднений путем использования оружия, которое они так неуемно накапливали на протяжении десятилетий.

Брежнев был воплощением двойственности. Под его управлением Советский Союз предпринял колоссальное военное наращивание. Его причиной вполне могла быть потребность Брежнева держать военные круги на своей стороне в борьбе за свержение Хрущева, равно как и продуманный план мирового господства. Со временем изначальная мотивация становится неважной. Накопленные военные средства будут создавать собственные возможности и нести заложенную в них угрозу глобальному балансу сил. С другой стороны, масштабное вложение незначительных ресурсов в военную технику будет также мешать модернизации советского общества. Брежнев старался избежать дилеммы путем ослабления напряженности с тем, чтобы он мог получать западную технологию, не меняя свою внутреннюю структуру или ослабляя военное наращивание или сокращая советский глобальный диктат. Он тем более стремился так поступать, что в геополитическом плане Советский Союз, несмотря на внешнюю мощь, оказался в неудобном положении. С нашим открытием для Пекина недалеко будет то время, когда все крупные центры силы – Соединенные Штаты, Западная Европа, Китай и Япония – окажутся на одной стороне, а Советский Союз на другой. Брежнев был человеком, который очень торопился, но оказался захваченным врасплох двумя проблемами: хотел уменьшить угрозу западной части России так, чтобы он мог заняться своим китайским будущим. Разрядка явилась его способом достижения этой цели. Китайцы были правы, когда они видели в ней потенциальную угрозу для самих себя. Наша проблема состояла в следующем: могли ли мы пустить с умом нашу силу, чтобы содействовать подлинному снижению напряженности, подлинному в том смысле слова, что оно сократило бы опасности для Европы, не увеличивая угрозу для Азии.

Мы никогда не узнаем, возможно ли было подлинное ослабление напряженности сразу после 1972 года. Нет сомнения в том, что Брежнев оправдывал разрядку в глазах своих коллег как способ отвлечь Запад. И в этом, несомненно, была одна из опасностей разрядки. Но я также считаю, что часть Брежнева искренне стремилась если не к миру в западном смысле, то к передышке от опасности и рисков и борьбы на протяжении всей жизни. Я когда-то читал роман, основанный на предположении о том, что каждое человеческое создание имеет ограниченное количество таких качеств, как храбрость и выносливость, мудрость, и что жизнь состоит из расходования этих постоянно сокращающихся ресурсов. Нечто подобное, как представляется, произошло и с Брежневым. Когда я его встретил, он прошел через сталинские чистки 1930-х годов (действительно, его первый большой скачок наверх пришелся на то время), Вторую мировую войну, новую волну чисток, борьбу за власть после смерти Сталина и интриги, приведшие к свержению Хрущева и резкому подъему Брежнева на вершину. Он казался одновременно полным энергии и истощившим все свои ресурсы, готовым возвышаться, но при минимальных рисках. Он пережил достаточно душевных волнений для одной человеческой жизни. Он часто говорил, и в ряде случаев очень трогательно, о страданиях и травмах периода Второй мировой войны.

Ничто из этого, конечно, не изменило реалий советской мощи, которую он так энергично наращивал. И она, эта мощь, должна быть сбалансирована нашей силой, какими бы ни были намерения и заверения Брежнева. Разрядка никогда не смогла бы заменить баланс сил; она может быть результатом равновесия, но не заменой его. И я в силу этого постоянно подталкивал укрепление нашей обороноспособности. Не исключено, представление Брежнева было одним театром. Хотя я считаю, что непосвященные люди преувеличивают возможности занятых руководителей постоянно притворяться. Я полагал, что он был искренним в желании получить передышку для своей страны. В чем я не был уверен, так это в цене, которую он был бы готов за это заплатить. Был ли он готов покончить с постоянным зондажом всяких возможностей и проверкой на прочность каждого состояния равновесия? Был ли он готов начать настоящий этап сосуществования? Или все это было тактическим манером, нацеленным на то, чтобы ослабить нашу бдительность перед новым раундом прессинга, который оказан с растущей мощью?

Наша стратегия в отношении разрядки всегда зависела от твердого применения психологических и физических ограничений и определяла сопротивление вызовам. Мы это продемонстрировали в Иордании, Сьенфуэгосе, во время индийско-пакистанского конфликта и вскоре покажем во Вьетнаме; мы старались продемонстрировать это позже в Анголе. В более поздние годы крах нашей исполнительной власти в результате Уотергейта, развал нашей структуры руководства даже в конгрессе, изоляционизм, порожденный разочарованием во Вьетнаме, и появившаяся модель геополитического отречения, тайно замышленного с целью недопущения установления баланса стимулов и санкций, которые, возможно, предотвратили несколько кризисов и в долгосрочной перспективе дали нам подлинный период сдержанности. Вместо этого мы в итоге добились самого худшего из результатов: постоянные шпильки в адрес советского медведя (отказ предоставить статус НБН, например), но сопровождаемые готовностью с нашей стороны идти на риски, что одно только могло вызвать настороженность Советов (к примеру, в Анголе). В отсутствие равновесия, без политики стимулов и санкций, внутренняя динамика советской системы вновь подтолкнула ее на экспансию через несколько лет после саммита 1972 года. А ухудшающееся здоровье Брежнева, должно быть, вдохновило более энергичные руки на планирование сознательного вызова Западу во второй половине 1970-х годов. Теперь даже Брежнев не будет знать, сколько он был бы готов заплатить своей сдержанностью за подлинный мир сразу после 1972 года, если бы мы сохранили правильный баланс между твердостью и примирением.

Беседы с Брежневым и Громыко

Когда Брежнев открыл нашу встречу 21 апреля, он говорил, имея перед собой записи – отход от практики, о какой мы знали по первым контактам с иностранными руководителями, когда он зависел от чтения заготовленного текста. Брежнев несколько демонстративно выразил свою приверженность достижению успеха предстоящей встречи в верхах. Должны быть соглашения, как настаивал он. «У нас нет желания выносить ссоры на заседания во время встречи в верхах. Это мы вполне могли бы делать, оставаясь в Вашингтоне и Москве». Он вскользь коснулся Вьетнама. В непривычно осторожной форме сославшись на бомбардировки В-52-ми Ханоя и Хайфона за четыре дня до моего прибытия, он высказался так: «К сожалению, так случилось, что события последнего периода – совсем незадолго до этой конфиденциальной встречи между нами – в какой-то мере охладили атмосферу». Это совсем не походило на заявление в поддержку союзника, которого сейчас бомбили на ежедневной основе. И даже это было немедленно сопровождено заверением: «Я не считаю, что это уменьшит перспективы нашей встречи». На следующий день Брежнев сказал, что он не собирается давать какие-то указания ни в отношении наших мирных предложений, ни в отношении наших бомбардировщиков, не предлагая никаких предложений в первом случае и не высказывая никаких угроз в связи с последними. Его приоритетом явно была встреча в верхах и американо-советские отношения, а не Вьетнам.

Весь первый день, однако, должен был быть посвящен войне. Чтобы не начинать с ультиматумов, я выразил от имени президента нашу приверженность успешной встрече на высшем уровне. Мы хотели улучшить не только атмосферу, но также и существо взаимоотношений между Востоком и Западом. Это было сделано для того, чтобы создать обстановку для разоблачения двуличия северных вьетнамцев и нашей решимости довести дело до конца во Вьетнаме. Я прямо сказал, что наступление Ханоя подвергло угрозе саммит. Я даже дошел до того, что выдвинул невиданный тезис о том, что Советы заинтересованы в том, чтобы не допустить северовьетнамской победы. Я выразил сомнение в том, что президент прибыл бы в Москву, если бы мы потерпели поражение. Даже если бы исход был все еще под сомнением к тому времени, американский народ понимал бы, что именно советское снаряжение дало возможность Ханою начать это наступление. Отсюда свобода действий президента будет сильно ограничена: «Я должен со всей прямотой сказать генеральному секретарю, что, если события будут и впредь развиваться бесконтрольно, то либо мы предпримем действия, которые поставят саммит под угрозу, либо, если саммит все же состоится, мы утратим свободу действия в плане достижения цели, которую мы описали». Я настаивал на том, что должна была состояться секретная встреча с Ле Дык Тхо до 6 мая и что она должна быть результативной. Мы заинтересованы в результатах. Мне нравится г-н Ле Дык Тхо. Он самый поразительный человек, но причина, по которой я хочу его видеть, не удовольствие иметь приятную компанию, а добиться каких-то конкретных результатов.

Реакция Брежнева была слабой до крайности. Он не оспорил мою характеристику северных вьетнамцев. Он не ответил на мои тонко завуалированные угрозы. Он вместо этого прочитал ноту из Ханоя с отказом направить эмиссара на встречу со мной в Москве. Он гордо показал мне телеграмму, которую, конечно, я не мог прочесть, чтобы показать мне, что она расписана только ему одному. (Если это так и было, то он явно расширил число допущенных тут же на месте.) Теперь северные вьетнамцы настаивали на возобновлении пленарных заседаний 27 апреля, за которым последовала бы секретная встреча 6 мая. Они, однако, добавили две незначительные уступки: Ле Дык Тхо отбудет из Ханоя, как только мы согласимся проводить пленарное заседание, и мы могли предложить более раннюю дату, при условии, что мы даем Ле Дык Тхо неделю на то, чтобы добраться до Парижа. (Он обычно путешествовал через Пекин и Москву, останавливаясь на консультации в каждой «братской» столице.) Северные вьетнамцы, не доверявшие никому, и даже своим главным спонсорам, за двое суток до этого направили нам напрямую то самое предложение, которое Брежнев зачитал мне. Они не посчитали необходимым, однако, напоминать нам об их давнем отказе встречаться со мной в Москве.

Как было ясно уже перед моим отъездом в Москву, конфиденциальная встреча нужна была как некая формула для сохранения лица заинтересованных участников. Для этого нам не нужна была советская помощь. То, что нам необходимо было выполнить в Москве, так это передать нашу решимость довести дело до конца, оценить вероятную реакцию наших хозяев, если мы продолжим действовать в одностороннем порядке, и подключить Кремль таким образом, чтобы вероятнее всего можно было дать понять Ханою его растущую изоляцию. Я зловеще сказал Брежневу: «Итак, у нас есть два условия. Первое – это то, что встреча не может состояться 6 мая, во-первых, потому, что я занят в тот день, во-вторых, потому, что слишком поздно, как я сказал вашему послу. 2 мая является самым поздним днем, когда я могу принять участие и когда закрытые переговоры имеют смысл». Я предупредил, что на следующей встрече Ле Дык Тхо должен поменять свои переговорные привычки. Мы больше не будем сидеть молча при перечислении ультиматумов, в каких требования Ханоя трактуются как единственная открытая истина: «Если такой процесс сохранится, мы станем действовать в одностороннем порядке, какие бы риски ни возникли в отношении каких-либо взаимоотношений».

Именно благодаря такому уровню приверженности Брежнева встрече на высшем уровне он выслушивал такие провокационные высказывания без каких бы то ни было возражений. Только китайцы, по его словам, выступали против этой встречи: «Вы должны помнить, что мощные силы в мире хотят помешать встрече в верхах. Это, конечно, был бы очень большой подарок китайцам, если встреча не состоится. Это только поможет Китаю». Это высказывание убедило меня в том, что Брежнев пойдет на многое, чтобы избежать отмены саммита. И ничто лучше не раскрывает зацикленность на Китае, чем явное брежневское утверждение о том, что нечто, что полезно для Китая, по определению будет проклятьем для нас. «Китайская угроза» стала привычной; она вырабатывала свое собственное оправдание, даже когда на нее ссылались американцу, менее двух месяцев до этого составлявшему проект коммюнике в Пекине, в котором осуждение гегемонизма было со всей очевидностью направлено на советский экспансионизм. Эта идефикс объясняла также маниакальность, с какой советские руководители относились к поднимающемуся Китаю, колеблясь между кажущимся беспокойством и непоколебимым убеждением в том, что рано или поздно – если они будут настаивать на этом достаточно долго – мы присоединимся к ним в кондоминиум с целью подавления того, что они считали огромнейшей угрозой с Востока.

Я не стал немедленно выдвигать формулу выхода из процедурного тупика с Ханоем. Не стал я и выдвигать наши предложения по существу для переговоров, поскольку полагал, что достиг предела допустимого на этой встрече. А поскольку уже становилось поздно, я не хотел заканчивать встречу выдвижением условий, которые могли бы быть отклонены, и тем самым давать Брежневу возможность придумать за ночь причины такого поступка.

Брежнев завершил пятичасовую встречу предложением нам обоим поразмышлять над нашим обменом мнениями и «достичь результатов», так, чтобы его не стали критиковать в ЦК, а меня – президент. Я ответил, что скорее рискую быть обруганным президентом, чем он Центральным Комитетом. Он не знал, насколько правдив я был в тот момент.

На следующий день 22 апреля состоялось еще одно пятичасовое заседание. Я начал, представив компромиссное предложение для того, чтобы выйти из тупика относительно очередности открытых и закрытых заседаний с северными вьетнамцами: мы готовы участвовать в открытом пленарном заседании 2 мая. Я с угрозой в голосе указал на то, что это последняя практическая дата, прежде чем мы будем вынуждены принять «иные решения»; поэтому результаты должны быть достигнуты на той встрече. Для того чтобы придать упор не очень тонкому предупреждению, я сказал, что мы не станем бомбить в районе Ханоя и Хайфона в ожидании встречи. Брежнев приветствовал мое предложение как «конструктивное». Что касается меня, то главная практическая польза от этого предложения заключалась в том, чтобы Советы разделили долю ответственности за исход встречи, и возложить вину за ее провал на Ханой.

В силу этого я также обрисовал предложение по существу, которое буду готов представить Ле Дык Тхо 2 мая. Его я изложил еще в моей стратегической памятной записке на имя президента, одобрившего ее 10 апреля: вывод тех северовьетамских подразделений, вошедших в Южный Вьетнам с 29 марта, уважение демилитаризованной зоны, немедленный обмен пленными, которые удерживались более четырех лет, и серьезное усилие по проведению переговоров с целью достижения урегулирования в согласованный период времени. В ответ Соединенные Штаты прекращают бомбардировки Северного Вьетнама и выводят свои военно-воздушные и военно-морские силы, которые мы задействовали с 29 марта.

Это предложение стало предметом каких-то фантастических вымыслов. В одной журнальной статье утверждалось, что оно является «уступкой громадного масштаба», которая до странности «удивила» Брежнева, «настоящая дипломатическая бомба», «первый поворотный момент во вьетнамских переговорах»[81]. Даже если не принимать во внимание мое впечатление о том, что Брежнев не был так уж хорошо осведомлен о деталях вьетнамских переговоров, информация в статье является полной ерундой. В моем предложении было сказано меньше того, что показалось на первый взгляд. Оно было жестче, чем стандартная американская позиция, потому, что в нем было добавлено довольно амбициозное требование, чтобы северовьетнамские подразделения, которые вторглись в ходе мартовского наступления, были выведены в одностороннем порядке. Это требование было проходным; никто не придумал средства завершить за переговорным столом, что было достигнуто на поле боя. Требование могло бы быть отброшено, когда Ханой будет готов к серьезным переговорам; его собирались тихо опустить в речи Никсона 8 мая. Важность моей апрельской поездки была не в предложениях по существу, а сам факт того, что СССР подключился к процессу в такой форме, которая работала нам на пользу.

Брежнев отнесся к моему до какой-то степени нагловатому предложению чрезвычайно миролюбиво. Он что-то пробормотал о трудностях вывода северовьетнамских дивизий в разгар наступления. «Разберемся по ходу дела», – заверяя меня, он не хотел «поднимать никаких условий» – он спрашивал, не могли ли мы, «по возможности», исключить это предложение. Что я думаю о прекращении огня в рамках существующих линий и со всеми подразделениями, остающимися на своих местах? Я сказал, что три недели назад мы бы подпрыгнули от такой возможности. Сейчас, когда Ханой ввел всю свою армию на Юг, это больше не пройдет:

«Но сейчас у нас ситуация, когда Северный Вьетнам нарушил понимание, которое у нас с ним существовало с 1968 года. Вам очень хорошо известно в этом кабинете, что имело место понимание относительно уважения демилитаризованной зоны. В силу этого настоятельно необходимо, чтобы они, если мы прекращаем бомбардировки, вывели свои дивизии, которые пересекли демилитаризованную зону, и чтобы статус зоны соблюдался».

У меня были сомнения насчет того, примет ли Ханой прекращение огня без отхода с занятых позиций – предложение, выложенное на стол переговоров с 31 мая 1971 года. Если Ханой был заинтересован в этом, мы непременно услышим об этом 2 мая. Это будет время для принятия решений. Это был не тот вопрос, который следовало решать в Москве. И мои советские хозяева не очень-то были настроены обсуждать вьетнамские предложения. Брежнев со всей очевидностью стремился перейти к другим делам. А поэтому он согласился передать наши предложения Ханою. И фактически заведующий отделом Центрального Комитета по связям с зарубежными Коммунистическими партиями Константин Федорович Катушев отправился на спецсамолете в Ханой вскоре после этого. Теперь Москва была втянута. Страны обычно не передают предложения, отказ которых они будут проецировать на самих себя. Сдержанное отношение Брежнева к Вьетнаму, его отказ пытаться добиваться смягчения наших угроз или бросать вызов нашим жестким требованиям стали еще одним признаком того, что мы можем пройти какое-то расстояние, прежде чем Советы подвергнут угрозе проведение встречи в верхах.

Это были решающие сведения с точки зрения будущего кризиса или в том случае, если северные вьетнамцы откажутся от встречи 2 мая, или если она провалится.

В такой ситуации я принял важное решение. Я согласился отложить Вьетнам в сторону и продолжить с подготовкой к встрече в верхах. Благодаря нарушению связи, которую обсудим ниже, я не получил указаний поступить по-иному. У меня было мало сомнений, исходя из двойственного обмена телеграммами с Никсоном, пока я был в самолете, что он нервничал по поводу моего обсуждения каких-либо других тем, кроме Вьетнама. За ночь до этого я получил указание, – которое немедленно обжаловал, – прекратить переговоры и вернуться домой, впредь до советского решения довести индокитайскую войну к завершению. Я посчитал это опасным и неумным шагом, и в силу этого дошел до пределов моих ограниченных полномочий и перешел к остальной части повестки. Брежнев не предпринимал ничего в течение полутора дней после угрожающих заявлений, направленных против советского союзника, явно по той причине, что он хотел добиться прогресса в отношении встречи в верхах. Если я сейчас покину Москву, не дав ему даже возможности высказать те или иные предложения, которые он со всей очевидностью подготовил, то он непременно решил бы, что это оскорбление, унижение в глазах соратников, коренная смена курса и преднамеренное усилие устроить столкновение не из-за Вьетнама, а в связи с американо-советскими отношениями в целом. Я считал Ханой логическим противником для противостояния. Москву следует подтолкнуть к позиции, в которой она вынуждена была бы сделать выбор относительно продолжения подготовки саммита. Мы не должны упреждать ее, навязывая ей свое решение. По этим и иным причинам, которые полнее объясню ниже, я решил дать Брежневу возможность изложить его предложения по главным вопросам предстоящего саммита. Если мы захотим столкновения, президент всегда сможет отклонить их; это был намного лучший курс, чем отказ даже просто выслушать советские предложения в Москве и попытаться демонстративно унизить Брежнева перед лицом его политбюро.

Одной из наиболее ярких характеристик Брежнева, как и почти всех советских переговорщиков, была боязнь закопаться в делах по мелочам, в то время как он решился на прорыв. Он мог бы торговаться и затягивать переговоры месяцами и даже годами. Но как только его собственная громоздкая машина изринет какой-то план, то его внутреннее положение окажется в зависимости от его способности выполнить этот план быстро.

Брежнев пришел с важными предложениями. Они по большей части касались наших позиций по двум принципиальным нерешенным вопросам – договор по ОСВ и коммюнике. Он начал с нового предложения по системам ПРО. Утверждая, что он хотел показать, «как советская сторона решает проблемы в конструктивном духе», обошел сложные формулировки предыдущей советской позиции, сводившейся к трем площадкам ПРО для Советов и двум для нас. Его новый план позволял каждой стороне защищать свою столицу и одну стартовую площадку МБР. Брежнев отметил, что с учетом советской схемы развертывания это будет означать, что Советы защищают только половину количества ракет, которые защищаем мы. За исключением последнего намека, это оказалось в точности схоже с позицией Мела Лэйрда. У меня были сомнения по поводу того, что мы сможем получить финансирование для ракетной обороны Вашингтона. В силу этого я предпочитал бы, чтобы каждая сторона имела право выбирать любые два места по своему усмотрению. В нашем случае второй площадкой стал бы ракетный полигон в Мальмстроме, где строительство площадки уже началось (первая была в Гранд-Фоксе). Но зайдя так далеко, переговоры, несомненно, не уперлись бы в тупик по сравнительно небольшому различию, остающемуся теперь между формулировками двух сторон по ПРО – особенно потому, что Пентагон, как представляется, предпочтет формулировку Брежнева.

Я не ответил на предложение, однако, потому что мог видеть, что у Брежнева был еще один листок бумаги с записями, которые он был готов изложить. Вначале была как бы немая сцена, которую я перепечатываю здесь, чтобы передать часть атмосферы:

Киссинджер: Г-н генеральный секретарь, позвольте мне сказать, что это конструктивный подход. Я воздержусь от комментария до тех пор, пока вы не выскажетесь о подводных лодках.

Брежнев: Мне нечего сказать.

Киссинджер: Нечего?

Брежнев: Будьте терпеливы. Что я могу сказать о них? Они путешествуют под водой, мы их не можем видеть. Они молчаливы…

Громыко: (по-английски): Головоломка, головоломка!

Киссинджер: У вас все-таки что-то есть по подлодкам?

Громыко: Вы не можете прочитать это раньше Суходрева![82]

Оказалось, что новый документ Брежнева фактически принимал формулировку Лэйрда от 18 января, которую я выдвинул, «размышляя вслух» на встрече с Добрыниным в марте. Советский Союз согласился с потолком в 950 баллистических ракет, запускаемых с подводных лодок (по крайней мере, на 200 меньше наших оценок того, что их потенциал мог достичь за этот период) и «заменить» устаревшие БРПЛ и МБР в пределах этой цифры. (Количество заменяемых все еще требовало переговоров.) Брежнев также согласился с тем, что соглашение, ограничивающее наступательные силы, могло действовать в течение пяти лет, к чему стремились мы, а не в течение трех лет, на которых по-прежнему настаивала советская делегация в Хельсинки. Я потратил оставшуюся часть встречи на выяснение конкретных положений о «замене» и обсуждение того, как проводить официальные переговоры по договору об ОСВ с тем, чтобы завершить их до встречи на высшем уровне. Я сказал Брежневу, что сделал важный шаг вперед. Мы передадим наш ответ в течение 10 дней после моего возвращения.

Предложение Брежнева о БРПЛ и пятилетнем моратории представляло собой главные советские уступки. Учитывая, что наша программа «Трайдент» не позволит производить в течение пяти лет никаких ракет, запускаемых с подлодок, то установление потолка на программу Советов ниже их потенциала являлось ограничением, которое затрагивало только их. А демонтаж нескольких сотен устаревающих ракет становился дополнительным выигрышем. Пятилетний мораторий покрывал как раз тот период, который был нам необходим для развития новых вооружений с тем, чтобы преодолеть разрыв, вызванный решениями 1960-х годов, которые фактически остановили наше развитие новых стратегических ракет.

В конце заседания Брежнев с новыми шутками и прибаутками выступил с еще одним документом, новым проектом декларации принципов. Советы приняли шесть принципов, которые я представил 17 марта, разделили их на 12 принципов и сдобрили их риторикой в стиле газеты «Правда». Должно быть, Громыко и Добрынин предупредили Брежнева, что я никогда не приму этот вариант, даже несмотря на то, что он включал многие из наших идей по сдержанному международному поведению, поскольку он предложил мне «усилить» этот документ, обещая мне признание истории, если я последую его совету. Даже при моем пресловутом тщеславии я не верил в то, что история запомнит набор принципов, настолько размытых, что их в равной степени могли принять главное капиталистическое и сильнейшее коммунистическое государства. Но я признавал, что, зайдя так далеко, советские руководители не позволят, чтобы документ не соответствовал их собственной риторике. Его приглашение «улучшить» этот документ явно подразумевало, что имеется простор для торговли, чтобы в итоге получить приемлемый для нас вариант. Условились, что я вначале попробую поработать над проектом, а потом Громыко и я рассмотрим его на следующий день (воскресенье), пока Брежнев будет на свадьбе своей внучки.

Еще одним заслуживающим внимания событием был тот факт, что Брежнев и Громыко попросили нашей помощи в деле ратификации восточных договоров, которые вскоре должны были предстать на голосовании в боннском парламенте. (Они хотели, чтобы мы помогли Брандту выиграть две важные кампании с дополнительными выборами, как будто мы имели какие-то средства для этого дела.) Я ответил по-дружески, но вполне уклончиво; отметил, что наступление Ханоя делает трудными любые наши попытки. И действительно, готовность Советов завершить с этими договорами была бы одним из наших козырей, если бы Вьетнам достиг состояния кризиса в предстоящие недели. С нашей точки зрения, подвешенное состояние с восточными договорами было как раз самым идеальным.

В воскресенье Громыко и я завершили «Основные принципы американо-советских отношений» на основе ответного проекта, который Зонненфельдт и я подготовили ночью. В нем подчеркивалась необходимость сдерживания и урегулирования конфликтов в «горячих точках» мира. Обе стороны осуждали любые требования особых привилегий в любой части мира (что мы, по крайней мере, интерпретировали как неприятие брежневской доктрины для Восточной Европы).

Прошло не принесшее результатов обсуждение Ближнего Востока. Громыко попытался привязать меня к неким общим принципам, в поддержку которых Соединенные Штаты и Советский Союз могли бы совместно выступить. Вместо того чтобы просто отклонить его попытку, я ответил успокаивающе с замечаниями, полными добрых намерений и не имеющими никакой конкретики. Я предложил провести отдельное детальное обсуждение саммита. Фактически ближневосточный кондоминиум представлял собой карту, разыгрывать которую у нас не было никакого интереса. Мои цели здесь были весьма скромными: выиграть время и использовать перспективу будущих американо-советских консультаций, независимо от достигнутых результатов, в качестве стимула для советского сдерживания.

В итоге Громыко и я закончили работу над текстом краткого объявления о моем визите. Советские представители хотели оставить впечатление о том, будто мы запросили о встрече, и что ее повестка была посвящена подготовке к встрече на высшем уровне. Указание Никсона было совершенно противоположным: заявить или дать основания полагать, что я обсуждал в Москве Вьетнам – с тем, чтобы заставить нервничать северных вьетнамцев и воодушевить нашу общественность. Я был готов оставить вопрос открытым относительно того, кто инициировал приглашение, если не будет иметься в виду, что мы были просителями. В итоге мы согласились со следующим текстом:

«С 20 по 24 апреля д-р Генри А. Киссинджер, помощник президента по национальной безопасности, находился в Москве для проведения переговоров с Генеральным Секретарем Центрального Комитета КПСС Л. И. Брежневым и министром иностранных дел А. А. Громыко. Обсуждения затрагивали как важные международные проблемы, так и двусторонние дела в плане подготовки к переговорам между Президентом Р. Никсоном и советскими руководителями в мае. Дискуссии были откровенными и полезными».

«Важные международные проблемы» на том этапе истории (три недели спустя после наступления Ханоя) были явной отсылкой к Вьетнаму.

На следующее утро у меня состоялась еще одна встреча с Брежневым. Он начал с длинным эмоциональным разговором по Вьетнаму, воздерживаясь от поддержки целей Ханоя. Брежнев подчеркнул, что Москва не стоит за этим наступлением. Ханой накапливал советские вооружения в течение двух лет. Америке бросает вызов не Москва, а те, кто выступает против встречи на высшем уровне, в основном китайцы, а также Ханой. Брежнев настаивал на том, что он является приверженцем улучшения американо-советских отношений. Он, по его словам, продолжает подготовку к встрече вопреки официальной просьбе Ханоя отменить ее. И он передает наши предложения Ханою.

Потом разговор перешел на экономические отношения. Брежнев приветствовал потенциальные выгоды совместных предприятий в Сибири. Он говорил о таких проектах с позиций альтруизма; они будут чрезвычайно полезны для Соединенных Штатов из-за приближающейся нехватки природного газа. Забота Брежнева относительно облегчения американских экономических трудностей была настолько же душевна, насколько абсурдна. Брежнев говорил о статусе НБН и кредитах. По-умному, он не упомянул о своей реальной потребности, чем были зерновые. Мой подход состоял в том, чтобы отложить экономические программы до наступления политического прогресса. Я сказал ему, что, если отношения на встрече в верхах пойдут так, как на это делается расчет, тогда «во время саммита мы сможем разработать полный проект и наполнить его конкретикой летом». Но я не преминул упомянуть, что на реакцию конгресса будет оказывать воздействие Вьетнам: «Все не так просто, когда грузовики, перевозящие оружие во Вьетнаме, русские».

Брежнев был при этом в состоянии повышенной откровенности. Он попросил меня встретиться с ним наедине и неожиданно предложил идею «понимания» о неприменении ядерного оружия друг против друга. Он назвал это шагом «огромного значения», «мирной бомбой». Так и было. Это вызвало бы взрыв в Североатлантическом альянсе, в Китае и во всем мире. Это стали бы рассматривать либо как американо-советский кондоминиум, либо как американское устранение. Я вежливо отверг это предложение. (Советы не прекратили продвигать эту идею. Мы в итоге согласились в июне 1973 года на мало значащий набор принципов, который был систематически очищен от всех возможных последствий, вредных для наших интересов.)

Затем Брежнев отправился на то, что он представил как заседание политбюро, сказав, что он считает, что объявление о моем визите, которое Громыко и я выработали днем ранее, в общем, приемлемо, за исключением «некоторых небольших поправок», которые он отметил на своем экземпляре. Он бросил его через стол и удалился. Документ оказался оригиналом советского проекта, который я отверг в предыдущий день. Цель моего визита была заявлена исключительно как подготовка к встрече в верхах, и было создано впечатление о том, будто именно мы добивались этого приглашения.

Предсказуемо, я взорвался. Громыко утверждал, что мой выбор должен быть между брежневским проектом или отсутствием вообще варианта, поскольку он не мог прервать заседание политбюро. Я предупредил его, что это произведет разрушительное впечатление, если визит будет закончен без какого-либо объявления. Общественность и пресса будут рассматривать его как признание полного провала. Но я скорее предпочту это, чем отойду от требования о том, что обсуждение «международных проблем» должно быть упомянуто (как кодовые слова для Вьетнама). Громыко продолжал ссылаться на невозможность изменения текста. Я был непреклонен. В конце концов Громыко решил, что с Брежневым все же можно связаться. Он извинился и вышел на несколько минут, а возвратившись, он быстро принял слегка подправленный вариант проекта, который он и я согласовали днем ранее. Главным отличием была вычеркнутая финальная фраза о том, что переговоры были «откровенными и полезными»; однако Громыко согласился с тем, что я могу использовать эту фразу во время брифингов, и что советская сторона подтвердит это. Другими словами, будет вариант для Америки и другой – для Ханоя.

Этот эпизод примечателен именно в силу его мелочности. Все, что могло бы быть достигнуто такого рода грубым маневром, все это, несомненно, будет перевешено мощным напоминанием о том, что с советскими руководителями надо постоянно ухо держать востро. Он наглядно демонстрирует советскую тенденцию растратить добрую волю ради небольших выгод и почти непреодолимую тенденцию набирать очки, значимые только, если вообще это что-то может значить, с точки зрения внутреннего соперничества в рамках политбюро. После этого бурного заседания все вновь было спокойно и весело, как это было в духе советских переговорщиков, когда они наконец-то обнаружили, в чем заключаются пределы переговоров. Громыко вновь поднял тему Вьетнама. Он сказал, что уполномочен сказать мне, что Москва не была полностью в курсе серьезности той ситуации еще 10 дней тому назад. Советам теперь необходимо какое-то время, чтобы сказалось их влияние. Они собирались попытаться помочь добиться скорейшего решения войны. Не было сделано никаких ссылок на окончание бомбардировок.

Перед отбытием из Москвы у меня оставалась одна болезненная обязанность, которую надо было выполнить: проинформировать нашего посла о моем визите. Джейкоб Бим был настоящим профессионалом, заслужившим благодарность Никсона за то, что отнесся к нему с уважением, когда Никсон был в отставке. Он вел себя с мягким и скромным мастерством во время своей командировки в Москве. Он заслуживал лучшего, чем этот явный вотум недоверия, который наша странная система управления устроила в отношении него. Он вел себя на нашей встрече с достоинством и с таким подходом, который подчеркивал слово «служба» в наименовании его должности «сотрудника дипломатической службы». После этого я никогда больше не посещал Москву без того, чтобы наш посол не участвовал во встречах.

Таким образом, моя секретная поездка в Москву завершилась. В своей последней телеграмме с отчетом для Никсона я обобщил то, что, по моему мнению, нам удалось достичь:

«а) Готовность Москвы принять меня через три дня после того, как мы бомбили Ханой и Хайфон, и в то время как мы бомбим и обстреливаем (Северный Вьетнам).

б) Объявление, которое, если должным образом все разъяснить, дает ясно понять, что тема Вьетнама обсуждалась. Разделение между важными международными проблемами и двусторонними делами, имеющими отношение к встрече на высшем уровне, представляет собой завуалированную отсылку к Вьетнаму.

в) Советская готовность передать наши предложения процедурного характера Ханою и настоять на проведении закрытых переговоров даже при продолжении наших бомбардировок.

г) Советская готовность передать очень жесткое предложение по существу вопроса Ханою.

д) Советское признание того, что мы весьма серьезно настроены в отношении Вьетнама, и что все остальное зависит от этого.

е) Предложение о договоре по ОСВ, ставшее кульминацией закрытого канала и принявшее большинство наших предложений.

ё) Соглашение по декларации принципов, которая будет опубликована на встрече на высшем уровне, включающей большинство наших предложений и фактически включающей конкретный отказ от доктрины Брежнева.

ж) Соглашение начать работу над взаимным и сбалансированным сокращением вооружений и вооруженных сил.

з) Соглашение не опережать ФРГ (Западную Германию) в продвижении приема ГДР (Восточной Германии) в ООН.

и) Достаточное количество сдерживающих факторов в двусторонних делах, дающих нам контроль в отношении выполнения вышеперечисленного.

Ради всего этого мы прекращаем бомбардировки Хайфона на одну неделю».

Разногласие с президентом

К сожалению для моего спокойствия духа, Вашингтон не разделял моего ощущения успеха. Во время моего пребывания в Москве я был фактически втянут в дела на двух фронтах: с Брежневым через стол переговоров и с Никсоном, размышлявшим в Кэмп-Дэвиде.

В глубине души, хотя он никогда категорически не настаивал на этом в то время, но сейчас это совершенно ясно, что Никсон возражал против моего обсуждения в Москве каких-либо иных вопросов, кроме Вьетнама, и считал, что я превысил все свои полномочия, включив другие темы до максимального предела[83]. Он хотел, чтобы я добился крупного сдвига в советской вьетнамской политике при помощи угрозы прекращения подготовки к встрече в верхах. Это я посчитал опасным – и, несомненно, невозможным, если бы я сократил мое пребывание, как он предлагал. Между мной и Никсоном не было расхождения по поводу мер, которые должны были бы быть предприняты против Северного Вьетнама, если бы он не прекратил наступление. Я выступал за налеты бомбардировщиков В-52 на нефтехранилища Хайфона за четыре дня до моего отъезда в Москву. Я настоял на ударе В-52 на аэропорт Тханьхоа южнее 20-й параллели, пока я был в Москве, чтобы усилить мои предупреждения. Я был заодно с Никсоном в том, что необходимо расширять наши регулярные бомбардировки к северу от 20-й параллели, а также прибегнуть к блокаде этой территории, если северные вьетнамцы откажутся от еще одной закрытой встречи или если эта встреча закончится провалом.

По мере развития вопроса в ходе телеграфного обмена между Москвой и Вашингтоном выявилось то, что Никсон и я явно расходились во взгляде на взаимосвязь этих решений с готовящимся московским саммитом. Никсон хотел использовать угрозу отмены саммита для того, чтобы получить советское сотрудничество во Вьетнаме; я же считал более разумным переложить все риски и всю ответственность за отмену на Советы и использовать готовность Москвы к встрече на высшем уровне для отрыва Москвы от Ханоя. Было невыносимо неприятно наблюдать это расхождение, потому что мы были завязаны на определенный цикл связи с учетом разницы во времени, что приводило к отставанию Вашингтона от происходивших событий. Так, замечания Никсона на мои доклады приходили много позже того, как проходили встречи в течение дня, и часто тогда, когда я уже принимал участие в следующей встрече. А это затрудняло выполнение мною его указаний даже при самых лучших обстоятельствах. В силу того, что эта поездка была секретной, мы не могли использовать систему связи посольства; в любом случае президенту не понравилось бы это из-за его настроя сохранять подготовку к встрече в верхах в рамках каналов Белого дома, чтобы избежать утечек. Поэтому мы использовали наш самолет для связи. В нем было отличное оборудование, и мы взяли с собой двух членов управления связи Белого дома. Однако когда нам было что сообщить, они должны были отвозить послание в аэропорт, находившийся почти в часе пути. Когда приходило послание из Вашингтона, процедура повторялась в обратном порядке. А поскольку мы не заканчивали наши доклады вплоть до позднего вечера, то они достигали Вашингтона – с учетом времени их доставки в аэропорт и самой передачи – после окончания рабочего дня. Имела место дополнительная задержка, вызванная помехами в связи[84]. Какой бы ни была причина, во время этой поездки в Москву мой первый доклад пришел в Вашингтон с искажениями, и его понадобилось передавать еще раз, – усилив разочарование Никсона. Его беспокойство нарастало по поводу того, что я, вероятно, действую в соответствии с курсом, по которому он не хотел бы (или, по крайней мере, больше не хотел), чтобы я следовал.

Даже если бы связь работала лучше, не знаю, что бы я делал с этими беспокойными посланиями, которые получал. Аль Хэйг в моем аппарате представлял собой объект контакта с Никсоном, который засел в Кэмп-Дэвиде со своим другом Бебе Ребозо – союз, который обычно не ведет к спокойным рассуждениям. И Советы без необходимости на то добавляли другие сложности. Наш глава на переговорах по ОСВ Джерард Смит телеграфировал из Хельсинки 21 апреля о том, что его партнер по переговорам Владимир Семенов дал понять, что вопрос о БРПЛ находится на стадии интенсивного пересмотра в Москве. Он ничего больше не сказал Смиту, но одного только намека было достаточно для того, чтобы заставить взволнованного Смита пустить в ход закрытый канал связи с Белым домом, Роджерса позвонить по телефону президенту, а самого Никсона прийти к выводу о том, что коварные Советы пытаются лишить его личных заслуг и уважения в связи с потенциальным соглашением по ОСВ. На вопрос о том, что сподвигло Семенова вновь столкнуть два наших канала друг с другом точно так, как он это сделал год назад, можно ответить только из советских источников. Похоже либо на советскую бюрократическую неразбериху, либо на расчетливое усилие в плане оказания давления. Вполне возможно, что Советы пытались перестраховаться в свете тех указаний, которые я получал. Если бы я прервал переговоры в Москве из-за Вьетнама, то в протоколе будет официально отражено, что до этого события они намекали о новой позиции по ракетам, запускаемым с подводных лодок. Не только встреча на высшем уровне, но и практически урегулированное соглашение по ОСВ оказались бы заложниками Вьетнама. Если бы мы отвергли их оба, шумиха в стране со стороны прессы, научных кругов и конгресса могла бы оказаться неуправляемой.

Телеграмма Смита и телефонный звонок Роджерса усугубили нервозность Никсона в отношении моих московских переговоров и подкрепили его подозрительность по поводу советских мотивов. Теперь он был убежден, что все это было изощренным сговором между Москвой и Ханоем, направленным на то, чтобы еще больше затруднить нам принятие сильных действий по Вьетнаму, как, впрочем, и лишить его заслуг в связи с возможными достижениями на встрече в верхах. Согласно этой теории, Москва использовала перспективы этой встречи в качестве рычага против нас, чтобы не допустить наших бомбардировок Севера, – совсем небезосновательная гипотеза. Намеки на гибкость на переговорах по ОСВ были предназначены, как писал мне Никсон, в качестве «подсластителя за наши уступки по Южному Вьетнаму», – хотя ничто такое не испрашивалось и не делалось. Никсон боялся, что я соглашусь в Москве на прекращение бомбардировок Севера, – что никогда не было включено в повестку дня и, что довольно интересно, даже никогда и не предлагалось Брежневым.

Телеграфные указания Никсона на протяжении моей московской поездки были на самом деле весьма двусмысленными. Он был очень взбешен тем, что намеки Семенова Смиту лишали бы президентский канал заслуги в деле достижения соглашения по ОСВ. В то же самое время, если бы я следовал его предложениям саботировать все темы разговора с Брежневым, кроме вьетнамской, то это сделало бы весьма вероятным тот факт, что, какие бы ни сделала Москва предложения по ОСВ, они появятся на регулярных переговорах в Хельсинки, а потом эти предложения были бы использованы для того, чтобы показать, какие возможности мы упустили из-за нашей непримиримости по Вьетнаму. В одной и той же телеграмме мне говорили, что я должен притормозить все приготовления к встрече в верхах, – и одновременно что я должен оказать мощную поддержку технической передовой группе, даже тогда посещающей Москву с целью составления графика президентского саммита[85]. В течение двух суток я подвергался нападкам со стороны президента за обсуждение существа вопросов, связанных со встречей в верхах. Но потом Никсон прочитал сообщения в печати о том, что Кремль понизил его поездку в протокольном плане с государственного до официального рабочего визита, и я незамедлительно получил указание проинформировать Громыко о том, что это неприемлемо. (Я это сделал. Сообщения СМИ оказались фальшивыми.)

Помимо внутренних противоречий в посланиях, из этих оживленных международных обменов возникло одно разночтение, носившее фундаментальный характер. На мой взгляд, одной из наихудших ошибок на переговорах является просьба сделать что-то явно невыполнимое. Как ни твердо такое требование звучит, оно меняет психологический баланс порочным образом. Поскольку другая сторона вряд ли захочет признать предел своей мощи или влияния, она может изобрести причины для отказа, которые испортят все отношения. А сторона, которая выдвинула такое предложение, столкнется либо с прекращением переговоров, либо, если они будут продолжены, будет вынуждена заявить, что ее требования не надо принимать серьезно. На мой взгляд, курс, который навязывали мне из Вашингтона, вскоре поставил бы нас именно перед такой дилеммой. Нельзя было и вообразить себе, чтобы северные вьетнамцы согласились бы признать поражение в борьбе всей их жизни менее чем за четверо суток, отведенных по графику для моего визита в Москву. Даже под давлением Москвы Ханой захотел бы довести до конца свое нынешнее наступление, на которое он оказался уже полностью завязанным, чтобы улучшить свои переговорные позиции. Что бы ни решила Москва, остановить наступление и повернуть противника обратно было нашей задачей. Ослабь мы наши военные усилия, то оказались бы в безнадежной ситуации на переговорах, которые неизбежно за этим последовали бы. Если бы мы усилили наш ответ, самой лучшей формой советского давления на Ханой было бы молчаливое согласие с нашими действиями.

Если Никсон хотел взять на вооружение стратегию саботирования вопроса о встрече в верхах, ему не следовало разрешать мне отправляться в Москву. Это лучше всего можно было делать из Вашингтона. Он отправил меня, потому что знал, что, если я не поеду, он сам столкнется с аналогичной дилеммой во время собственной поездки. Если логически рассуждать, то и ее тоже следовало отменить до тех пор, пока не будет достигнуто урегулирование во Вьетнаме. Если Никсон отправится в поездку так или иначе, он оказался бы в положении отступившего – и был бы в Москве с нерешенными ключевыми вопросами по ОСВ и под гораздо более мощным давлением по их разрешению, чем это фактически было на самом деле. С другой стороны, если бы Никсон отменил свою собственную поездку, исчез бы главный мотив сдержанности Советов по Индокитаю. Тогда мы были бы вынуждены осуществлять нашу вьетнамскую политику при угрозе полномасштабной советской пропаганды и политических нападок, под обвинения у себя дома и за рубежом в том, что подвергаем риску глобальный мир в иллюзорной погоне за военным решением в Юго-Восточной Азии. Прецедент срыва встречи в верхах Эйзенхауэра в 1960 году, который так тревожил Никсона, повторился бы, в конце концов.

Поэтому парадоксально, но условие для жесткой политики по Вьетнаму состояло в том, чтобы возложить бремя ответственности за любую отмену встречи в верхах на Москву и осложнить советские решения до максимума, откладывая перспективы крупного прогресса в американо-советских отношениях. У нас были все условия для того, чтобы проделать это. Брежнев поставил на кон свой престиж, предложив лично провести переговоры со мной. Теперь он был заинтересован в успехе встречи на высшем уровне; саботирование со стороны Советов вполне могли осуществить Громыко или Добрынин в Вашингтоне.

Как инструктировал Никсон, я посвятил свои первые полтора дня в Москве обсуждению Вьетнама. Он потом захотел, чтобы я прекратил переговоры, ничего больше не обсуждал и вернулся домой раньше. Я телеграфировал о моем несогласии, и Никсон уступил, но к тому времени я уже приступил к переговорам по собственной инициативе. Из-за большой разницы во времени и длительной задержки связи у меня не было выбора.

Следовать предназначенным для меня указаниям в буквальном смысле слова, если Никсон настаивал на них, означало бы бросить вызов советскому руководству в Москве серией невыполнимых требований – тем более бессмысленных, что Брежнев в своем желании заполучить Никсона в Москву принимал наши позиции по договору об ОСВ и по коммюнике, которое я до того передал через Добрынина. У нас был бы одновременный кризис во Вьетнаме и в отношениях с Советским Союзом. Псу под хвост пошла бы наша стратегия создания «треугольника» отношений, направленная на стабилизацию глобального равновесия, на содействие вьетнамскому урегулированию с изоляцией Ханоя и обнадеживанием нашей общественности в том, что мы можем среди страстей войны проводить творческую внешнюю политику. Вьетнам, в конце концов, поглотил бы все наши средства – кошмар, которого мы, а не только наши критики, опасались. Отказ от всей схемы нашей внешней политики неизбежно трактовался бы Москвой как основополагающая перемена курса, для чего Ханой был всего лишь предлогом. Это рассматривалось бы Советами как сдвиг к китайскому варианту с непредсказуемыми последствиями как для взаимоотношений между Востоком и Западом, так и даже для безопасности Китая.

Резкий поворот в нашей стратегии, выразившийся в выдвижении безапелляционного требования, которое советские руководители не имели никакой возможности выполнить, противоречил нашей долгосрочной стратегии в делах с Советским Союзом. Концептуальная проблема, с которой сталкивается Америка в эпоху советской мощи, на мой взгляд, состоит в том, что наша либеральная прагматическая традиция может привести к тому, что мы не захотим противостоять вызовам на их начальной стадии, когда они носят двойственный характер, в то время, когда наша склонность в области морали во всей ее антикоммунистической ипостаси может заставить нас воздержаться от изучения реалистических возможностей развития более конструктивных долгосрочных взаимоотношений. Важно было реагировать сильно, если надо, с применением силы, на ранних стадиях советского экспансионизма – я ратовал за это в связи со Сьенфуэгосом, Иорданией, индийско-пакистанским конфликтом и был готов так поступать в связи с Анголой. В мае я был готов рисковать московской встречей в верхах ради того, что было нужно для срыва наступления Ханоя. Необходимо было непременно не допустить, чтобы Советский Союз набрал так много мощи, что мы могли бы оказаться перед лицом нарушения баланса сил или страшной конфронтации.

Но мы также не должны были забывать о долге, который накладывал на нас ядерный век. Мир является целью, ради которой ужас их технологического уровня заставляет две сверхдержавы стремиться изо всех сил вопреки их идеологии, хищности и импульсам прошлого. Мирный вариант никогда не должен быть вычеркнут. В докладе президента по внешней политике за 1972 год предлагается следующее:

«СССР имеет выбор: будет ли нынешний период разрядки всего лишь еще одной формой наступательной тактики или поистине возможностью развития международной системы, опирающейся на стабильность отношений между сверхдержавами. Его выбор будет проявляться в действиях, предшествующих нашим встречам и последующих за ними».

Именно эти соображения побудили меня обсудить повестку дня саммита с Брежневым – не вопреки указаниям президента, которые пришли слишком поздно и были такими туманными, а во исполнение нашей последовательной политики двух лет и нашей тактики, согласованной всего лишь несколькими днями ранее.

Я давал полный отчет в Вашингтон в конце каждого дня. Реакцией на мой доклад после первого дня стала жалоба от Хэйга на плохую связь и предупреждение Никсона в отношении опрометчивых «сделок» по Вьетнаму. (Я получил это в конце дня 21 апреля.) Оно не имело никакого значения, поскольку никаких таких сделок не проводилось. Он просил меня вернуться в Вашингтон к вечеру воскресенья 23-го. Я планировал оставаться в течение второй половины дня понедельника 24-го (прибыв поздно вечером в четверг), потому что Брежнев был недоступен в воскресенье из-за свадьбы его внучки. Я посвятил пятницу и часть субботы Вьетнаму. Советские руководители знали, что я свободен, потому что они знали о моем изначальном предложении встретиться с Ле Дык Тхо в тот день. Практическим результатом возвращения в Вашингтон было бы прекращение всех серьезных дискуссий с Брежневым в воскресенье. Я отправил в ответ несколько раздраженную телеграмму Хэйгу рано 22 апреля:

«Ситуация представляется мне нижеследующей: Брежнев хочет саммита почти любой ценой. Он сказал мне фактически, что он не отменит его ни при каких обстоятельствах. Он клянется, что ничего не знал про наступление. Даже если это и не так, это дает нам три возможности:

а) Мы можем получить поддержку в деле деэскалации и прекращения войны.

б) Если нет, мы сможем почти наверняка получить его молчаливое согласие в оказании давления (на Северный Вьетнам).

в) Мы можем использовать встречу в верхах для осуществления контроля над недовольством в США.

Мы достигли этого при помощи разумной смеси давления и гибкости. Но здесь мы не продемонстрировали вообще никакой гибкости. Так зачем все это разрушать сейчас? И ради чего?..

Я потребовал конкретного прогресса на встрече 2 мая (с Ле Дык Тхо) самым жестким образом. Сегодня я передам Брежневу нашу программу с требованием вывода через демилитаризованную зону, освобождения какого-то числа военнопленных и т. п. Они фактически почти пообещали попытаться помочь. Мне представляется, что лучше ускорить действия к югу от 20-й параллели на этой неделе, отправиться на неофициальную встречу (2 мая), а затем пойти ва-банк, если дело не выгорит. Те самые люди, кто сейчас требует крови, потерпят крах, когда ситуация действительно станет крутой. Но ты можешь заверить президента в том, что ни при каких обстоятельствах я не соглашусь здесь прекратить бомбардировки; да и Советы даже не просили этого. Однако весьма важно, чтобы я был последователен и не был провокационным. И, более того, он должен доверять мне. Я не подводил его никоим образом во время исполнения других поручений.

Рассчитываю на твою помощь в делах на будущее. Мы приближаемся к нашей цели во всем вопросам. Будем продолжать дело до его завершения. Ты можешь показать это президенту».

Ответ Хэйга прояснил то, что я и так подозревал. Никсон был склонен отменить саммит главным образом из-за опасений, что Советы сделают это, если он активизирует давление на Северный Вьетнам, что мы оба, он и я, были полны решимости сделать, если моя предполагаемая встреча 2 мая с Ле Дык Тхо завершится ничем. Даже перед моей поездкой в Москву он рассматривал отмену. Я стал подозревать, что это еще один грызущий его страх, коренящийся в политическом прошлом, как и невралгия в отношении Кубы, которую я объяснил в Главе XVI Тома 1. Он был убежден в том, что потерпел поражение в 1960 году в результате двух внешнеполитических событий, в первую очередь: от своей сдержанности по Кубе в дебатах с Кеннеди и от отмены Хрущевым намеченного московского саммита Эйзенхауэра. Никсон хотел быть тем, кто отменяет, если дело дойдет до этого; это будет менее унизительным, чем если бы Советы выбили бы саммит у него в год выборов. И еще один фактор влиял на его звучащие жестко послания, которые я получал от Хэйга: «Вы должны быть в курсе, что президент получил результаты опроса Синдлинджера, которые указывают на то, что его популярность резко выросла со времени эскалации боевых действий во Вьетнаме. …Как Вы можете видеть, отвратительный настрой президента со второй половины дня вырос неизмеримо», – сказал мне Хэйг.

Каковы бы ни были его сомнения, Никсон в итоге уполномочил меня остаться на понедельник – при условии наличия гарантий «прогресса по вьетнамскому вопросу». Это вновь вызвало сомнения по поводу того, согласен ли Никсон со стратегией или просто раздражен. За четверо суток просто невозможно технически получить конкретные результаты по Вьетнаму от Москвы. Хэйг так описал нарастающую нервозность президента:

«Президент все больше выглядит беспокойным в Кэмп-Дэвиде, он попросил меня посоветовать Вам, чтобы Вы были в Кэмп-Дэвиде не позднее 18.00 вашингтонского времени вечером в понедельник. Это означает, что Ваш отъезд из Москвы должен произойти до 13.00 московского времени. Когда я заканчивал писать это сообщение, президент как раз позвонил вновь и добавил, что он рассматривает советские позиции по Южному Вьетнаму как оголтелые и необоснованные, и в силу этого он полон решимости продолжать наносить дополнительные удары по Ханою и Хайфону до тех пор, пока не произойдет какой-то важный прорыв. Я настаивал на том, что должно соблюдаться ограничение 20-й параллелью вплоть до завершения встречи 2 мая, но президент прервал разговор следующей фразой: «Его можно соблюдать, а можно и не соблюдать».

Было бы преувеличением сказать, что мой ответ Хэйгу был доброжелательным:

«Я читаю твои сообщения с растущим удивлением. Не могу разделять теорию, в соответствии с которой оперирует Вашингтон. Я не считаю, что Москва находится в прямом сговоре с Ханоем. В данный момент руководители здесь, как представляется, находятся в чрезвычайно смущенном состоянии и затруднительном положении. Их цели, связанные со встречей на высшем уровне, выходят далеко за рамки Вьетнама и будут гораздо быстрее достигнуты без него. Они вполне могут хотеть развалить НАТО, разрушить наши другие союзы и подготовить нас к эре видимой доброй воли. Но для этого им совершенно не нужен Вьетнам. На самом деле Вьетнам сейчас является препятствием для этого.

Более того, во имя всего святого, что они получают из всего этого? Они встретились со мной три дня спустя после наших бомбардировок Ханоя. Их согласие на открытое объявление о визите должно обозлить и обескуражить Ханой. Они очень хотят видеть президента, когда он бомбит Северный Вьетнам. …Мы можем иметь неоспоримые преимущества: 1) вынести максимальное наказание для Ханоя, 2) воззвать к «ястребам», 3) воззвать к «голубям», 4) совершить исторический прогресс в деле с ОСВ, 5) получить весьма приемлемое коммюнике. Не понимаю, как мы можем даже просто рассматривать подрыв всего этого, если займем такой подход, который описываешь ты. …Пожалуйста, успокой всех. Мы приближаемся к успешной кульминации нашей политики. Должны ли мы провалить ее в нашей готовности бомбить цели, которые не сдвинутся с места, и когда отсрочка равняется только одной неделе?»

Алю Хэйгу оставалось передать мои идеи президенту Соединенных Штатов Америки в более тактичной форме. Много было и того и другого в таком же духе, но основной вопрос был совершенно ясен. Президент был готов предпринять всяческие действия против Вьетнама немедленно и предпочитал скорее отменить саммит, чем отказаться от этого варианта. Я ратовал за аналогичные меры для того, чтобы нанести поражение северовьетнамскому наступлению, но старался использовать приближение встречи в верхах и очередную встречу с Ле Дык Тхо для того, чтобы получить пространство для маневра в нашей стране, рычаги воздействия на Советы и добиться изоляции Ханоя. Никсон в апреле 1972 года сконцентрировался исключительно на воздействии непосредственного кризиса во Вьетнаме на американское общественное мнение; я считал, что мы должны связывать его с более широкой стратегией. Мы больше деморализовали Ханой – и, в конце концов, завоевали больше поддержки со стороны общественности, – заостряя разногласия между ним и его хозяевами, а, не подталкивая Москву к Ханою. Никто не избавлял нас от необходимости столкновения с северными вьетнамцами, если они продолжат свое наступление и откажутся от переговоров. Однако для того, чтобы выдержать твердую линию дома, мы должны были иметь явную демонстрацию непримиримости со стороны северных вьетнамцев. Таким образом, как это ни парадоксально, нам нужна была еще одна встреча с Ле Дык Тхо. А для того чтобы изолировать Ханой, мы должны были продолжать подготовку к московской встрече в верхах.

За несколько недель до этого Никсон был бы в восторге от завершения моей поездки в Москву. Успешный саммит был гарантирован; договор по ОСВ будет заключен исключительно на основе наших собственных предложений; у нас было коммюнике по итогам встречи в верхах, содержащее наши принципы. Но в одиночестве в Кэмп-Дэвиде, когда компанию ему составлял только Ребозо, Никсон был в агрессивном настроении. В то время как мои коллеги и я знали о главных прорывах, нас бомбардировали послания из Вашингтона о том, что нас «обманули» коварные Советы. Никсон был преисполнен опасениями по поводу того, что нас могли заманить на то, чтобы мы прекратили бомбардировки, за что он нападал на Джонсона в 1968 году и что, по его мнению, почти стоило ему выборов. А то, что не было ни малейших свидетельств этому, что ни Брежнев, ни любой другой советский руководитель даже не просили этого, никоим образом не могло успокоить его подозрения. Не удалось мне и убедить Никсона в том, что Брежнев не совершает никаких маневров с тем, чтобы лишить его заслуг за результаты встречи в верхах, что все данные свидетельствуют об обратном. В конце концов, Брежнев так же, как и Никсон, многое ставил на карту и также рисковал по поводу соглашения по ОСВ.

Полный набор президентских опасений в итоге был представлен в обстоятельной памятной записке, которую он надиктовал в Кэмп-Дэвиде. (Из-за разницы во времени она попала ко мне фактически тогда, когда все московские встречи были завершены, и коммюнике, сообщавшее о моем визите, было согласовано.) Никсон начал с комплиментов по поводу моего «мастерства, находчивости и решительности», что он фактически дезавуировал в последующих абзацах, в которых было высказано предположение о том, что я все делаю неправильно: «Мне представляется, что их главная цель приглашения Вас в Москву обсудить встречу в верхах была достигнута, в то время как наша цель достижения какого-то прогресса по Вьетнаму не была достигнута, за исключением, разумеется, в весьма важном нематериальном виде, как это было отмечено Вами…» Никсон продолжал опасаться, что наш возврат к парижским пленарным заседаниям сразу после московской поездки будет выглядеть как отступление. На нас станут нападать как справа, так и слева за поездку в Москву и провал с урегулированием Вьетнама. Если Ханой окажется на непримиримых позициях во время встречи 2 мая, «тогда нам придется пойти ва-банк на фронте бомбардировок». Он сам не сможет поехать в Москву с позиции слабости. Никсон продолжал рассматривать проблему ОСВ в свете «именно того предложения, которое Вы представили в Вашем послании от 22 апреля», которое Семенов передал Смиту. А поскольку детали переговоров по ОСВ его не интересовали, я не мог убедить его в том, что это просто-напросто было не так. Семенов только указал на то, что Москва изучает вопрос; он не представил совершенно никаких деталей. ОСВ в любом случае, как заявлял Никсон, представляет собой интерес только для «некоторых знатоков». Главной проблемой был Вьетнам, и в нем мы потерпели поражение. Но чтобы я не расстраивался, Никсон завершил письмо на дружеской успокоительной ноте: «Как бы и чем бы все ни закончилось, просто помните, что мы все знаем, что у нас не могло быть более толкового человека в Москве в это время, чем Киссинджер. Ребозо присоединяется к нашим приветам». В свете предыдущего перечня ошибок можно было только заключить, что администрация находится поистине в жутком состоянии, если ее самый лучший представитель не мог сделать ничего лучшего, чем то, что было сделано.

Я ответил весьма туманно с борта самолета о том, что телеграмма Никсона очень многое значила для меня. Я возразил ему относительно парижских пленарных заседаний:

«Я не разделяю Ваши опасения. Во-первых, после объявления о московской поездке все подумают, что здесь есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Во-вторых, мы можем намекнуть, что это связано с закрытыми встречами. В-третьих, мы можем посвятить пленарные заседания обсуждению вопроса о том, как прекратить северовьетнамское вторжение, и дать ясно понять, что мы не станем обсуждать никаких других вопросов, пока с этим не будет покончено».

И я предпринял еще одну попытку объяснить предложенную мной стратегию в пространной памятной записке президенту, которую я набросал в самолете:

«Поведение Брежнева предполагает, что он многое поставил на встречу на высшем уровне. …Нам предстоят выборы в ноябре; он действует, будто у него предстоят таковые на следующей неделе и каждую неделю после этого. …Советские варианты в сложившейся ситуации полны дилемм. Если они проявят пассивность перед лицом Ханоя, пока наступление последнего продолжается, они должны будут сейчас предположить, что Вы выступите всеми силами против Севера. Продолжать подготовку к встрече в верхах при таких обстоятельствах для них чревато перспективой психологической и политической агонии. Отмена встречи в верхах может, по их мнению, привести к Вашему поражению в ноябре, но при этом вполне возможно, что мы сотрем в порошок ДРВ, а западная политика Брежнева потерпит крах. Почти то же самое произойдет, если Вы отмените встречу в верхах или если подпадете под давление правых. Но альтернатива (для Советов) всему этому – давление на Ханой с тем, чтобы он отступил, – означает предательство социалистического союзника, утрату влияния в Ханое и никакой гарантии того, что Ханой прекратит наступление, а мы наши отношения.

Подводя итог вышесказанному, я должен сделать вывод о том, что Брежнев лично и советские руководители как коллектив оказались в самом сложном политическом положении за последние годы. Они должны бы хотеть, чтобы вьетнамская ситуация утихла, и я могу сказать, что имеется возможность того, что из всех неприятных курсов, открывающихся для них, они предпочтут оказать давление на Ханой – не для того, чтобы помочь нам, а самим себе. Направление доверенного лица Брежнева К. Ф. Катушева в Ханой, как представляется, является подтверждением этому.

Кнут Вашей решимости и пряник результативного саммита, с которыми я отправился в Москву, которые я использовал там и которые мы должны теперь сохранять, дают нам самый лучший рычаг воздействия на политику Кремля, как, впрочем, и самую лучшую позицию для нашей собственной политики».

К тому времени, когда Никсон прочитал мою памятную записку, он уже успокоился настолько, что написал на ней: «Превосходная работа». Это вполне могло отражать его подлинное суждение или его принятие свершившегося факта. Все это потому, что результаты Московской встречи набирали свои обороты. События показали, что ни один из вариантов не был брошен в жертву, а наша свобода маневра фактически намного возросла. 23 апреля мы отправили из Москвы предложение процедурного характера северным вьетнамцам через наш парижский канал. (После того как генерал Уолтерс был назначен заместителем директора ЦРУ, тот канал теперь работал эффективно, хотя и менее экспрессивно, под руководством нашего военно-воздушного атташе полковника Джорджа Р. Гуэя.) Если мы немедленно получим согласие Ханоя на тайную встречу 2 мая, мы будем готовы объявить 25 апреля о нашем возвращении на пленарное заседание 27 апреля. Другими словами, мы дали Ханою 24 часа на ответ. И Ханой, который держал нас в ожидании неделями и даже месяцами во время предыдущих контактов, принял наше предложение на следующий день.

25 апреля мы объявили в Белом доме о том, что я побывал в Москве. Мои оценки предполагаемой реакции оказались верными. Для того чтобы получить особый эффект в новостном цикле позже в тот же день и довольно долго после этого, мы объявили о нашей готовности возобновить пленарные заседания парижских мирных переговоров. Без каких-либо намеков с нашей стороны средства массовой информации были склонны увязать это с моими переговорами в Москве, как я и предполагал. И когда стало известно об отбытии Ле Дык Тхо в Париж, обнадеживающие предположения относительно дипломатических инициатив получили дополнительный импульс.

Важность наличия раздельной советской и северовьетнамской политик становилась все очевиднее. 19 апреля «Нью-Йорк таймс» в острой передовой статье под заголовком «Стратегия поражения» сурово обрушилась на администрацию за то, что подвергла риску соглашение по ОСВ бомбардировками Северного Вьетнама. Однако 26 апреля, после того как стало известно о моей московской поездке, гораздо более оптимистичная статья выражала убеждение в том, что будет удивительно, если мой визит в Москву «не добавит еще одну главу в историю секретной дипломатии в отношении Вьетнама». Другие периодические издания, включая «Вашингтон пост» и «Уолл-стрит джорнэл», выражали общее мнение.

Моя поездка в Москву создала впечатление того, что нам не обязательно делать выбор между нашей советской и нашей вьетнамской политикой; это, таким образом, позволило нам выиграть какое-то время. Но она не ответила на наш основной вопрос: как далеко мы можем подтолкнуть Москву, не подвергая риску встречу на высшем уровне и не вызывая внутренние волнения? Мой визит в Москву дал Кремлю возросшую заинтересованность во встрече в верхах, потому что он разжег советские аппетиты и практически гарантировал успешный исход. Он устранил извечное подозрение по поводу того, что мы можем пересмотреть свой курс. Но он не дал нам возможности разрешить загадку точных пределов советской терпимости. Ответ на этот вопрос будет зависеть от двух факторов: успеха северовьетнамского наступления и исхода моих секретных переговоров с Ле Дык Тхо 2 мая.

VIII

Проба сил: минирование северовьетнамских портов

Подготовка к принятию решения

В связи с приближением решающего момента во Вьетнаме мы оказались на прочных позициях как в военном, так и в политическом отношениях. Южные вьетнамцы держались, мы не паниковали. Наша военно-воздушная и военно-морская мощь усиливалась в больших масштабах. Бомбардировки Севера возобновились. Моя поездка в Москву и важный визит до этого президента в Китай ослабили внутреннюю напряженность, по крайней мере, временно. Было ясно, что наша дипломатия не парализована этой войной и что администрация предпринимает важные и успешные усилия по созданию нового международного порядка. Москва и Пекин, относившиеся с подозрением друг к другу и осведомленные о тех ставках, которые делались на отношения с нами, осторожно дистанцировались от своего северовьетнамского союзника.

Однако Ханой по-прежнему сохранял наступательный удар; он ни за что не хотел все прекратить, не сделав, по крайней мере, еще одну полномасштабную попытку. 24 апреля, в тот самый день, когда Ханой принял наше предложение провести секретные переговоры 2 мая, он начал военное наступление в Центральном нагорье. Мощное нападение угрожало провинциальным столицам Контум и Плейку, уничтожив в ходе его проведения почти половину южновьетнамской 22-й дивизии. Увеличилось также количество ударов по Анлоку, еще одной провинциальной столице, расположенной в примерно 100 километрах от Сайгона. Совершенно очевидно, что северные вьетнамцы не верили в практическую силу тех жестов доброй воли, которые с такой настойчивостью требовали от нас наши критики. Они хотели загнать нас в максимально невыгодное положение, когда возобновились переговоры; они надеялись добиться краха Южного Вьетнама еще до того, как могло бы сработать наше давление, как политическое, так и военное.

Тем не менее мы должны были пройти через переговоры с Ле Дык Тхо 2 мая, как ни мучительно было ожидать до начала ответных мер на это новое наступление. Наша проблема была настолько же психологической и политической, насколько и военной. Нам необходимо было координировать наши внутренние, дипломатические и военные шаги в их взаимоувязке. Предпринятые нами меры должны были стать ответными и показать, что именно Ханой выбрал испытание на прочность, а не пошел на урегулирование путем переговоров. Внутренняя поддержка была для нас существенной частью эффективности любых наших военных мер. И чем ближе к встрече в верхах мы могли действовать, тем больше советское руководство будет рассчитывать на их успех, и тем вероятнее всего оно отреагирует самым минимальным образом на любую военную операцию, которую мы предпримем.

Вначале все представлялось совершенно ясным. Утром 25 апреля мы раскрыли мою секретную поездку в Москву; вечером сообщили о возобновлении парижских пленарных встреч. На следующее утро, 26 апреля, Никсон информировал о следующей порции подлежащих выводу войск. Это было вновь навязано нам завершением вывода 70 тысяч военнослужащих, о котором было объявлено три месяца тому назад. Возникла проблема, которая усложнялась с каждым увеличением нашего вывода войск. Чем меньше их у нас оставалось, тем меньше воздействие, если мы будем продолжать вывод на постоянной основе. При нынешних темпах у нас вскоре не останется мер воздействия на переговорах. Но если мы замедлим темп, наши критики объявят вьетнамизацию провалившейся и добавят еще одно внутреннее осложнение к растущей обеспокоенности из-за результатов северовьетнамского наступления.

Оказавшиеся между Сциллой нашей неспособности остановить вывод войск и Харибдой нежелания осложнить бремя, которое уже легло на Сайгон, мы занялись нашим обычным межведомственным маневрированием. Лэйрд, как всегда, выступил за максимальный вывод как самое лучшее средство успокоения общественного мнения. Он хотел вывести 54 тысячи военнослужащих в период с 1 мая по 31 декабря 1972 года. Это привело бы к тому, что наши оставшиеся войска сократились бы до 15 тысяч человек, что, по его заявлениям, продемонстрировало бы нашу веру в способность выдержать это наступление, убеждая при этом нашу общественность в том, что выводы войск будут продолжены. Я возражал. Сокращение мне представлялось избыточным перед лицом непосредственной угрозы и слишком негибким с переговорной точки зрения. Оно деморализовало бы Сайгон и лишило бы нас оставшегося рычага воздействия на Ханой. Никсон, в конечном счете, остановился на числе в 20 тысяч в течение двух месяцев после достижения еще одного взаимопонимания с генералом Абрамсом о том, что большая часть выводов войск будет проведена к концу этого срока. К тому времени мы рассчитывали, что северовьетнамское наступление закончится. Главное преимущество объявления о выводах заключалось в том, что Никсон мог сообщать о военной ситуации по телевидению в контексте, который предлагал надежду, а не в критической ситуации, которая сопровождала бы выступление президента, будь оно посвящено исключительно северовьетнамскому наступлению. Никсон, выступавший из Овального кабинета, смешал решимость с умиротворением. Он сравнил перечень наших мирных предложений с постоянным наращиванием сил противника для нового наступления. Это «вторжение» было «очевидным случаем неприкрытой и неспровоцированной агрессии через международную границу». 12 из 13 северовьетнамских регулярных боевых дивизий находилось в Южном Вьетнаме, Лаосе или Камбодже. Южновьетнамские войска вели сухопутные бои при поддержке военно-воздушных и военно-морских сил Соединенных Штатов. Никсон объявил о выводе 20 тысяч человек. Его указание послу Уильяму Портеру принять участие в пленарном заседании на следующий день (объявленном Циглером за день до этого) было свидетельством нашей готовности к переговорам. Никсон мог бы по праву гордиться записью:

«К 1 июля у нас будет выведено свыше 90 процентов наших войск, которые находились во Вьетнаме в 1969 году. До начала вторжения противника мы сократили количество вылетов наших самолетов наполовину. Мы предложили исключительно щедрые условия для заключения мира. Единственное, что мы отказались делать, так это уступить требованию противника свергнуть законно установленное правительство Южного Вьетнама и установить коммунистическую диктатуру взамен».

Никакое праведное негодование по поводу наших бомбардировок не могло скрыть тот факт, что это было единственным сохранявшимся вопросом. И Никсон, которого его противники рассматривали как аморальную личность, усилил их враждебность тем, что повторил то, что считал – и я был согласен с этим – фундаментальным моральным вопросом:

«Не знаю, кто будет находиться в этом кабинете в предстоящие годы. Но точно знаю, что будущие президенты будут ездить в зарубежные страны, как это делаю я, в поездки ради достижения мира. Если Соединенные Штаты обманут миллионы людей, которые доверяют нам во Вьетнаме, президент Соединенных Штатов, кто бы это ни был, не будет заслуживать и не добьется уважения, что весьма важно, если Соединенные Штаты намерены продолжать играть великую роль, которую нам начертано играть судьбой для того, чтобы создать новую структуру мира в нашем мире. Это будет равнозначно отречению от нашей морали, отказу от нашего лидерства среди наций и приглашению всемогущим преследовать слабых по всему миру. Это будет означать не дать миру того шанса, который мир заслуживает получить. Этого мы никогда не сделаем».

Ход последовавших событий показал, что Никсон был прав. Судьба народов Индокитая была именно такой, как он и предсказывал. Его оппоненты вправе были выражать свое огорчение в связи с войной – его разделяли и президент, и администрация. Но они обязаны были признать, что у них нет монополии на страдания или на добродетельность, и что их правительство пытается достойно справляться со сложной проблемой, которая повлияет на наше будущее и жизни десятков миллионов людей.

Ханой ответил на наше объявление о выводе развертыванием еще одного наступления, на этот раз далеко на севере, против провинции Куангчи. (Подготовка, должно быть, была начата задолго до выступления.) 27 апреля, за пять дней до того, как я должен был встретиться с Ле Дык Тхо, северные вьетнамцы ударили мощнейшим за всю войну артиллерийским обстрелом и огромным количеством танков.

В последующие несколько дней южновьетнамская третья дивизия была уничтожена. Северные вьетнамцы захватили первую провинциальную столицу, когда город Куангчи пал 1 мая и большая часть провинции была обречена. Многие южновьетнамские подразделения запаниковали. Не имея планов для упорядоченного отступления, брошенные своими офицерами, южновьетнамские солдаты и тысячи гражданских лиц двинулись в Хюе. Северовьетнамская артиллерия безжалостно обстреливала колонну беженцев. По нашим оценкам, число жертв составило 20 тысяч человек, большая часть из них гражданские лица. Свыше тысячи гражданских были убиты, когда северовьетнамские войска намеренно обстреливали беженцев, двигающихся на юг. Действительно, число беженцев, попавших в засаду и убитых в результате отступления из Куангчи, было почти определенно выше общего количества жертв от бомбардировок Ханоя бомбардировщиками В-52 восемь месяцев спустя, в декабре, как утверждал Северный Вьетнам[86],[87]. Не было зафиксировано никаких публичных протестов в отношении северовьетнамской жестокости.

Никсон становился все более беспокойным. Мы бомбили вплоть до 20-й параллели, однако отказывались от налетов на Ханой и Хайфон до начала моей встречи с Ле Дык Тхо 2 мая. Перед лицом возобновленного наступления Ханоя Никсон был готов что-то предпринять. 30 апреля он сказал мне, что «принял решение» отменить встречу в верхах, «пока мы не добьемся урегулирования». Как обычно, частью задания помощника, – на которую рассчитывал Никсон, – было развеять такие «решения», выполнение которых в действительности не подразумевалось. Как показывает практика, серьезность намерений президента была в обратной пропорции к частоте его команд и упора, с которым они выдвигались. Незаменимость Холдемана проистекала из его чрезвычайного инстинкта понимания, что его переменчивый босс имел в виду на самом деле. Холдеман попал в немилость позже за приказы, которые он выполнил; ему следует отдать должное за те, которые он проигнорировал или сгладил. Во внешней политике такая обязанность лежала на мне. Я настаивал на том, чтобы Никсон придерживался нашего курса избегать любой эскалации до периода после встречи 2 мая. В течение двух суток мы будем знать, стремится ли Ханой к столкновению или к переговорам.

30 апреля Никсон послал мне большую памятную записку с приказом о трехдневном ударе В-52-ми по Ханою и Хайфону на следующие выходные дни (5–7 мая), явно вне зависимости от исхода моей встречи с Ле Дык Тхо. Памятная записка показала, что Никсон вновь был охвачен теми же страхами, как и во время моей московской поездки, что, так или иначе, из-за запланированной секретной встречи северные вьетнамцы добились преимущества над нами. Он принял решение, как вновь сказал, отменить саммит до тех пор, пока ситуация не улучшится[88]. Говоря перед представителями прессы на ранчо Джона Конналли в Техасе тем вечером, Никсон предупредил, что Ханой «очень сильно рискует», продолжая свое наступление на юге.

1 мая Брежнев написал Никсону, полагая, что перспективы переговоров улучшатся, если мы проявим сдержанность. Это был бракованный товар; точно такой же аргумент был использован для того, чтобы добиться прекращения бомбардировок в 1968 году, но несколько затасканный после 147 безрезультатных пленарных заседаний. Брежнев, пытаясь сделать небольшую увязку в обратном плане, предположил, что такой курс также усилит перспективы встречи на высшем уровне.

Никсон увидел в этом письме подтверждение всех своих подозрений в сговоре Ханоя и Москвы[89]. Для меня, однако, вмешательство со стороны Брежнева представлялось не более чем стандартной риторикой. Его письмо не содержало никакой угрозы; оно говорило о воздействии бомбардировок на «атмосферу» встречи в верхах; в нем не содержалось и намека на отмену саммита. Поскольку я отправлялся в тот вечер в Париж, было бессмысленно о чем-то рассуждать. Наш курс будет зависеть от подхода, который продемонстрирует Ле Дык Тхо, а не от того, что сказали Советы. Не было сомнения в том, что, если встреча провалится, на очередь встанут какие-то новые фундаментальные решения. Что бы ни случилось, мы подготовили для этого нужную почву.

Секретная встреча 2 мая

Моя встреча с Ле Дык Тхо была отвратительной. Вопреки мифологии того времени, северные вьетнамцы не были бедными непонятыми реформаторами. Они были непримиримыми революционерами, кошмаром для своих соседей, начавшими притязать на все французское колониальное наследство в Индокитае с применением любой силы при необходимости. Более того, как показал мой опыт, северные вьетнамцы никогда не бывали так трудны в общении, чем тогда, когда считали, что занимают сильную военную позицию, – и никогда такими готовыми на примирение, чем тогда, когда у них возникали проблемы на поле боя. К сожалению для нашей эмоциональной уравновешенности, вторник, 2 мая, был днем, когда Ле Дык Тхо был уверен в том, что он является хозяином положения. Куангчи пал за день до этого. Плейку находился в угрожающем положении. Анлок был к тому времени окружен. (Окружение Анлока оказалось неверным решением северных вьетнамцев; если бы они оставили путь к отступлению открытым, защитники, наверное, убежали бы, как это случилось в Куангчи, и Анлок пал.) На взгляд Ле Дык Тхо, полный крах Южного Вьетнама был неизбежен. Ханой собирался настаивать на том, что не боится военного нажима; он со всей очевидностью не считал, что мы не прибегнем к нему.

Ле Дык Тхо немедленно перешел в наступление. Он начал с обвинений Соединенных Штатов в прекращении секретных встреч – невероятная наглость, учитывая историю отмены Ханоем встречи 20 ноября за три дня до ее начала, отказа дать ответ в течение двух месяцев на наше предложение встретиться в другой день, а затем переноса нескольких запланированных заседаний, что совпадало с северовьетнамским наступлением. Наше решение пойти на столкновение вкупе с моей напряженностью, вызванной приходом непосредственно на встречу после ночного трансатлантического перелета, привели к тому, что я утратил самообладание: «Не знаю, в каком мире живете вы, но у меня сложилось впечатление, что вы отложили несколько встреч. Фактически человек, который говорит, что он ваш представитель, передавал нам ноты, поэтому у нас все есть в письменном виде».

Но Ле Дык Тхо было не запугать. Он возобновил свои нападки, приведя в качестве аргумента слова о том, что наступление Ханоя на самом деле вовсе и не наступление, поскольку было спровоцировано Соединенными Штатами, которые являются истинным агрессором. И он стал цитировать заявления наших американских критиков в подкрепление своего довода, что привело к запальчивому обмену колкостями:

Киссинджер: Я не стану слушать заявления американских доморощенных представителей. Я говорил об этом специальному советнику.

Ле Дык Тхо: Я хотел бы процитировать предложение сенатора Фулбрайта, чтобы показать вам, что говорят сами американцы.

Киссинджер: Наши внутренние дискуссии вас совершенно не касаются, и я понимаю, что говорит сенатор.

Ле Дык Тхо: Я хотел бы представить вам доказательство. Это американский источник, а не наш. Сенатор Фулбрайт сказал 8 апреля, что действия освободительных сил в Южном Вьетнаме находятся в прямой зависимости от вашего саботажа на парижской конференции.

Киссинджер: Я слышал об этом раньше. Нет необходимости переводить. Давайте приступим к обсуждению.

Ле Дык Тхо: Я хотел бы процитировать.

Киссинджер: Я слышал об этом раньше. Пожалуйста, продолжайте.

Когда в итоге приступили к делу, я обозначил нашу позицию, намекнув на то, что мы обсуждали ее с Советами:

«Мы встречаемся с вами сегодня в расчете на то, что у вас есть конструктивные предложения. Для эффективных переговоров существуют три требования. Во-первых, ваше наступление должно быть остановлено. Во-вторых, понимание 1968 года должно быть восстановлено. В-третьих, должны быть проведены серьезные, конкретные и конструктивные переговоры, ведущие к быстрому завершению конфликта.

Мы готовы внести свой вклад в этот последний пункт. Мы хотим поработать с вами для обеспечения мирного урегулирования. Но я не хочу недооценить серьезность пункта, из-за которого мы встречаемся, и ваша сторона, которая предпочла начать крупное наступление, делая вид, что готовится к секретным встречам с нами, теперь несет ответственность и должна представить конкретные предложения.

Это все, что я могу сказать в данный момент. Кроме того, как я понимаю, ваши союзники уже рассказали вам некоторые из имеющихся идей».

Но у Ле Дык Тхо не было никаких предложений, конкретных или каких-то иных. Он просто пошел по накатанному пути. Ханой никогда не отвечал на наше предложение от 11 октября 1971 года или на его вариант в выступлении Никсона от 25 января 1972 года. Ле Дык Тхо воспользовался случаем, чтобы отбросить его без дальнейшего обсуждения. Процитировав заявление госсекретаря Роджерса о том, что наши восемь пунктов не являются «ультиматумом», он предложил, чтобы мы начали переговоры с запасных позиций: «А теперь покажите нам, в чем ваша гибкость, и я готов обсудить вашу новую гибкость, новую позицию, которую вы изложите. Мы знаем, что время играет против вас».

Нам никогда не была оказана любезность в объяснении того, что Ханой нашел недостаточным в американском предложении, в котором предлагалось прекращение огня, полный вывод войск и отставка союзного с нами главы правительства за месяц до свободных выборов под международным контролем, в которых могли участвовать и коммунисты. И сейчас нам не дали никаких разъяснений. Суан Тхюи ограничился лишь тем, что зачитал мне отпечатанный текст «уточнения из двух пунктов», опубликованный три месяца назад. Поскольку основные решения были результатом этой встречи, важно уловить ее дух:

Киссинджер: Что в этом нового? Я читал это. Я знаю, о чем речь. Что мы должны сказать в ответ? Мы прошли семь и девять пунктов. Есть ли что-то там, что мы не обсудили прошлым летом?

Суан Тхюи: В нем говорится, что… (продолжает читать из Пункта один уточнения из двух пунктов).

Киссинджер: Я читал их. Нет необходимости читать их снова. Это не мой вопрос. Это мы обсуждали прошлым летом. Мы дали исчерпывающий ответ прошлым летом. Какой дополнительный ответ еще требуется?

Суан Тхюи: Вы не устанавливаете конкретную дату вывода ваших войск. Вы выдвинули только период в полгода.

Киссинджер: Я знаю, что вы просите то же самое, что мы отказались делать прошлым летом (конечная дата, которая была бы установлена независимо от какого-либо соглашения). Я спрашиваю, говорите ли вы что-то новое, что требует дополнительного ответа.

Суан Тхюи: Но поскольку вы отказываетесь, мы должны продолжать выдвигать наше требование. Чем больше вы отказываетесь, тем больше мы должны продолжать выдвигать наше требование.

Второй пункт уточнения из двух пунктов касается политической проблемы в Южном Вьетнаме. (Он зачитывает Пункт два.) «Правительство США должно действительно уважать право южновьетнамских народов на самоопределение…»

Киссинджер: Я читал это. Я очень хорошо знаю этот текст.

Суан Тхюи: Но вы не отвечаете.

Киссинджер: Мы отклонили это не потому, что не понимаем суть, а потому, что понимаем ее очень хорошо.

Суан Тхюи: Поскольку вы по-прежнему отказываетесь отвечать, это показывает, что вы не поняли суть. Итак, если вы хотите, чтобы мы представили их снова, я это сделаю.

Киссинджер: Нет необходимости зачитывать их снова.

Моя первая секретная встреча с северными вьетнамцами за почти восемь месяцев, дело усилий множества недель, таким образом, не представляла собой ничего, кроме зачитывания представителем Ханоя его официальной позиции мне без всяких разъяснений, без внесения каких-либо корректировок или попыток провести переговоры. Я предположил, что обсуждать фактически нечего. Ле Дык Тхо думал иначе. По его мнению, я слишком долго был отлучен от его эпической поэмы об американском предательстве и вьетнамском героизме, и теперь он восполнит это упущение. Я предложил, что, возможно, единственным способом начать дискуссии было бы возвращение к ситуации на 29 марта, до северовьетнамского наступления, в случае которого мы прекратили бы наши бомбардировки и также вывели бы наши войска подкрепления. Ле Дык Тхо с презрением отверг это как ведущее к нашей односторонней выгоде. Я подвел итог сложившейся ситуации:

«Г-н специальный советник и г-н министр, как мне ни нравится этот разговор об истории войны, я не считаю, что вы готовы говорить серьезно о достижении скорейшего решения этой войны. Поскольку вопрос не в этом, то, как мне ни жаль, что пришлось проделать большой путь для такой очень краткой встречи, я предлагаю, чтобы мы прекратили ее и встретились снова, когда у каждой стороны будет что-то новенькое…

Хочу, чтобы все ясно поняли, что мы уведомили вас в феврале о том, что готовы обсуждать наши восемь пунктов и включить обсуждение ваших пунктов. Вы вообще отказались обсуждать наши восемь пунктов. Поскольку вы готовы обсуждать только свои собственные пункты, которые мы изучили уже летом прошлого года, то отсутствует основа для дискуссии. Мы предложили вам сделать встречные предложения в ответ на наши. Но этого сделано не было. Мы спросили вас, есть ли что-либо новое в ваших предложениях, а вы просто зачитали мне их вслух. Мы сказали вашему советскому союзнику на прошлой неделе, что хотели обсудить, и они сказали, что передадут эти предложения вам. Мне трудно понять, зачем вы вообще встречаетесь с нами, поскольку знаете, что́ мы бы хотели обсуждать.

Хочу, чтобы было совершенно ясно и чтобы не было недопонимания: мы готовы обсуждать любой политический процесс, который оставляет вопрос о политическом будущем Южного Вьетнама открытым. Мы не готовы обсуждать предложения, практическим результатом которых является простое установление вашего варианта правительства в Сайгоне. Мы об этом говорили вам прошлым летом. Мы говорим вам это снова».

В этот момент Суан Тхюи, явно полагавший, что сказанного под запись ранее было недостаточно, ответил тем, что повторил требование немедленной отставки Нгуен Ван Тхиеу – «чем раньше, тем лучше. Если… завтра, будет еще лучше…». После этого оставшаяся «сайгонская администрация» должна сменить свою политику, отказаться от системы репрессий, отказаться от вьетнамизации. Когда я попросил его объяснить, почему вьетнамское правительство должно отказаться от политики вьетнамизации, он сослался вновь на неизменное требование Ханоя о трехстороннем коалиционном правительстве, в котором, как предполагалось, антикоммунистическое правительство, лишенное своего главы, а также полиции и армии, вступает в коалицию с «нейтралами» (одобренными Ханоем) и полностью вооруженными коммунистами, поддержанными северовьетнамской армией. И такая коалиция тогда начнет переговоры с полностью вооруженным Вьетконгом, поддержанным всей сухопутной армией Ханоя. Именно это Суан Тхюи называл «реальной ситуацией в Южном Вьетнаме».

Суан Тхюи так увлекся духом этого момента, что пожаловался на ограничения свободы печати в Сайгоне. Это привело к еще одному обмену высказываниями:

Киссинджер: Может ли кто-либо опубликовать научный труд в Северном Вьетнаме? Мне это интересно в порядке собственного самообразования.

Суан Тхюи: В Демократической Республике Вьетнам существует совершенно другая система, и мы не навязываем эту систему Южному Вьетнаму. Если сейчас они потребуют применить систему, подобную существующей в Южном Вьетнаме, то мы отказываемся это сделать.

Ле Дык Тхо: На наш взгляд, социал-демократическая система является, так или иначе, самой демократической формой правительства.

Поскольку мои собеседники находились в таком агрессивном настроении, я решил воспользоваться случаем и поставить точки над «i» раз и навсегда в вопросе, который был причиной наших публичных дебатов на протяжении больше года. Все это время Ханой создавал в обществе впечатление того, что военные и политические вопросы могут быть разделены, что, если мы выведем наши войска, наши военнопленные будут освобождены, в то время как на всех встречах со мной его представители постоянно и полностью отвергали это понимание. Как я уже отмечал, требования со стороны СМИ и конгресса в этом направлении были нескончаемы. Следующий обмен высказываниями решает данный вопрос:

Киссинджер: Все прошлое лето – вы знаете отлично – целая череда журналистов и сенаторов приезжала для того, чтобы встретиться с вами. Они отбыли с таким впечатлением, что вы готовы обсуждать только военное урегулирование. Правда, что вы никогда не говорили этого напрямую, но с большим мастерством вы оставили такое впечатление…

Позвольте мне подвести итог тому, куда мы идем после этого. Мы готовы возобновить эти переговоры только по военным вопросам, то есть по комплексу вопросов о выводе войск и военнопленных. Я хочу убедиться в том, что уяснил свой урок должным образом.

Ле Дык Тхо: Итак, вы правильно выучили этот урок, потому что я никогда не разделял эти два вопроса. И когда я разговаривал с журналистами, я не говорил им этого. Газеты просто строили свои предположения.

Киссинджер: Но вы не пытались разубедить их.

Ле Дык Тхо: Они слишком много строят свои догадки.

Достаточно было сказано, чтобы дать понять бессмысленность продолжения этой встречи. Вопреки опасениям Никсона, Ле Дык Тхо даже и не пытался ставить палки в колеса. Наши взгляды были никому не интересны; Ханой просто ставил условия. Он действовал так, как будто с каждым проходящим днем наша позиция становится все более невыносимой. Ханой ни за что не хотел использовать переговоры, чтобы попытаться упредить ответный американский удар, потому что он не хотел никаких ограничений на собственную свободу действий. Ле Дык Тхо настаивал на том, чтобы как сам факт, так и содержание встречи оставались в тайне, – предположительно, для того, чтобы лишить нашу общественность любой надежды на прогресс. Он усилил свое оскорбительное высокомерие тем, что вручил мне «некоторые документы для вашей информации». Это оказались пропагандистские материалы такого рода, которые обычно распространялись северовьетнамскими пресс-атташе на брифингах по итогам пленарных заседаний. Когда я поднялся, чтобы покинуть одну из самых коротких встреч, когда-либо состоявшихся, – три часа, – Ле Дык Тхо отвел меня в сторону и сказал тоном коллеги-конспиратора, что перспективы его стороны были «хорошими».

Жребий был брошен. Я выступал за отсрочку полномасштабных ответных мер до изучения всяческих возможностей дипломатическим путем. Я полагал желательным убедиться в том, что мы собрали достаточную мощь для массированного удара. Я хотел установить самую большую, по возможности, дипломатическую изоляцию Ханоя. И было важно, чтобы наша история переговоров не давала никакого повода для упреков, которым мы должны были противостоять из-за предстоящего внутреннего безумия. Тылы наступления должны быть сломлены военным путем. Мы могли бы заполучить молчаливое согласие со стороны Советов в необходимом, но Москва явно либо не могла, либо не стала бы воздействовать на решения Ханоя до тех пор, пока исход наступления не определился. У нас не оставалось выбора. Возможно, Москва отменила бы встречу в верхах, но не стоило проводить саммит, если бы Сайгон потерпел крах под мощью советских вооружений. Настало время принятия решения.

Минирование Северного Вьетнама

По пути домой из Парижа 2 мая я телеграфировал в Белый дом и Сайгон, чтобы начиналась подготовка к принятию важных решений. Хэйг информировал меня о том, что президент воспринял мой предварительный отчет спокойно и смиренно. Хэйг передал ему мою рекомендацию отложить принятие какого бы то ни было решения, пока мы не проанализируем последствия встречи. Мне казалось, что нам был необходим не порыв, вызванный разочарованием, а точный план действий. В телеграмме Хэйга также содержалась печальная новость о том, что южновьетнамская база по периметру Хюе была эвакуирована из-за мощного удара противника. Если бы старая имперская столица пала, дорога была бы открыта; Южный Вьетнам мог бы оказаться на грани развала.

Несколько позже от Хэйга пришел еще один отчет. Никсон был твердо убежден в отношении приказа о двухдневном ударе В-52-ми по Ханою начиная с пятницы 5 мая. (Ранее речь шла о трехдневном ударе в выходные дни.) Он полагал это важным с точки зрения общественного мнения, морального состояния в Южном Вьетнаме и сигнала Советам и северным вьетнамцам. Вновь Никсон размышлял относительно отмены встречи в верхах, рассматривая ее как «политический» вопрос – имея в виду тот факт, что она не входила в сферу моей компетенции. Хэйг знал о моих взглядах; он повторял, что говорил Никсону о необходимости проявлять осторожность и не проводить курс, «который обойдется нам как потерей встречи в верхах, так и отсутствием результатов того, чего мы добиваемся в Юго-Восточной Азии». Хэйг посоветовал мне поразмышлять над нашими вариантами на пути домой. Он с вертолетом встретит меня на базе ВВС Эндрюс и доставит на вашингтонскую военную верфь и президентскую яхту «Секвойя», на которой Никсон будет обсуждать нашу стратегию.

«Секвойя» явно знавала лучшие денечки. Ее нижний уровень имел закрытую палубу, которая примыкала к облицованной деревянными панелями столовой; наверху была солнечная палуба, на которой Никсон любил отдыхать с напитками перед ужином. Ее двигатель производил адские звуки, мешающие разговорам в столовой. Мебель была приземистой, тяжеловесной и неказистой; банальные картины на морские темы висели на стенах. «Секвойя» могла доходить до Маунт-Вернона и обратно; можно лишь с содроганием представить себе, что могло бы с ней случиться в открытом море. Однако она служила полезной цели, давая возможность президентам избежать клаустрофобического напряжения Белого дома. И все потому, что Белый дом лишает свободы, равно как и приводит в восторг. Сочетание жилого помещения с рабочим в одном и том же здании может вызвать чувство изоляции, как будто президент и его помощники одиноки в разгар урагана. Белый дом имею тенденцию вызывать одновременную самоуверенность и паранойю в своих обитателях; периодическое освобождение от стрессов является крайне необходимым. Яхта «Секвойя» давала возможность получить быстрое убежище; она была удобнее, чем Кэмп-Дэвид, проще для проведения рабочих и неформальных дискуссий. Как жаль, что от нее позже избавились. Она была сделана на заказ для проведения судьбоносных дискуссий, которым пришло время.

Путь Никсона к принятию решения был зачастую мучительным. В целом он выдвигал предложения, завуалированные под приказы, которые, как он хотел, следовало оспорить. Вплоть до последнего момента он выдвигал несколько часто противоречащих друг другу вариантов. Но когда наступал финал, на место нервного оживления приходила спокойная решительность. Во время подлинного кризиса Никсон бывал хладнокровным аналитиком. Он мог бы сократить круг своих советников до нескольких человек, которые соглашались с ним; он, несомненно, сбегал бы в свое убежище в здании исполнительного управления. Сидел бы с записной книжкой, работая над выбором собственных вариантов. Он приглашал бы своих приближенных помощников на бесконечные встречи, обсуждая одни и те же вопросы снова и снова, пока кто-то не начинал надеяться, что какая-то катастрофа окажется предлогом для того, чтобы вернуться в свой кабинет и приступить к работе. Но стоило включиться в процесс, как Никсон – в вопросах внешней политики – неизменно доходил до сути проблемы и выбирал смелый курс, даже если, как представлялось, шел на риск в отношении непосредственного политического интереса.

Так было и в данном случае. Я описал мою встречу с Ле Дык Тхо президенту и Хэйгу, собравшимся за столом кают-компании на «Секвойе». Ее значение состояло не в том, что северные вьетнамцы были неуступчивыми и даже озлобленно несговорчивыми. Так было характерно и во время множества предыдущих встреч. Встреча 2 мая раскрыла убежденность Ханоя в близкой победе, и в том, что он больше не нуждается даже в создании видимости ведения переговоров. Для Ле Дык Тхо было бы легче выглядеть настроенным примиренчески, продвигать какие-то неоднозначные формулировки, которые ставили бы нас перед дилеммой, расширять или нет конфликт перед лицом возможного дипломатического прорыва. Предложение прекращения огня с сохранением войск на своих позициях, например, – с коммунистическими войсками в пригородах Хюе, окружающими Анлок и угрожающими Контуму и Плейку, – деморализовали бы Сайгон, если бы мы приняли его, и поколебали бы нашу внутреннюю поддержку, если бы мы отказались от него. Пренебрежительное отношение Ле Дык Тхо к любой стратагеме показывало, что, по мнению Ханоя, сокрушительное поражение началось, и не было никакой возможности все вернуть на старые места ответными действиями. Наше действие должно вызвать шок, который заставит Север сделать паузу, а Юг объединиться.

Никсон был по-прежнему готов к проведению ударов бомбардировщиками В-52 по Ханою и Хайфону начиная с пятницы 5 мая. Я не считал, что одноходовая операция будет отвечать нашим потребностям; я настаивал на том, чтобы Никсон дождался понедельника и дал бы мне двое суток на разработку какого-то плана длительных боевых действий. Кроме того, я знал, что генерал Абрамс был против: как обычно, он хотел бросить все бомбардировщики В-52 в сражения на суше в Южном Вьетнаме. Как конкретно реагировать – это был, прежде всего, вопрос тактики. Но Никсон, Хэйг и я – все мы были согласны с тем, что требуется главный военный шаг и что мы решим о его характере в течение двух суток.

Никсона больше всего волновала надвигающаяся московская встреча в верхах. Мучаясь воспоминаниями об опыте Эйзенхауэра 1960 года, он был уверен в том, что любая отмена или отсрочка должны проходить по его инициативе. Моя точка зрения заключалась в том, что у нас не было выбора; нам придется идти на любой необходимый риск. Если Ле Дык Тхо был прав и наступил крах, мы в любом случае не будем в состоянии отправиться в Москву. Мы не сможем брататься с советскими руководителями, пока танки советского производства раскатывали по улицам южновьетнамских городов и когда советское вооружение активно использовалось против наших интересов во второй раз за последние полгода. Я пытался предоставить Ханою любую возможность для компромисса, а Советам максимальный стимул отмежеваться от Ханоя. Эта стратегия сейчас должна подвергнуться проверке на прочность. Нам придется сломать хребет ханойского наступления, восстановить психологическое равновесие в Индокитае. Самим предвосхитить ожидаемую отмену или оставить решение на усмотрение Советов казалось мне делом политического суждения самого Никсона.

Он был абсолютно уверен в том, что отмена Москвой саммита будет унижением для него и политической катастрофой; если тому суждено быть, то мы сами должны отменить встречу в верхах. Он приказал готовить комплект ответных военных мер против северных вьетнамцев; поскольку я сказал ему, что эти меры тоже могут стать причиной отмены саммита Советами, он дал мне указание планировать, исходя из предпосылки, что он опередит Москву с отменой. Он обратится к стране в начале следующей недели, независимо от военных шагов, по которым он примет решение в конечном счете, и объявит о своей отмене саммита. Переговоры по договору об ОСВ будут, однако, продолжаться. Договор мог бы быть подписан на более низком уровне в скромной обстановке. Так вот и закончилась судьбоносная встреча на яхте «Секвойя».

Нашим первым шагом было предупредить советских руководителей о том, что грядут серьезные последствия. 3 мая составленное Зонненфельдтом, Лордом и мной президентское письмо было отправлено Брежневу с информацией о моей безрезультатной встрече с Ле Дык Тхо. Нам казалось, что письмо говорит Брежневу о том, что Ханой пытается заставить нас принять условия, равнозначные капитуляции. Мы этого не допустим. Имея опыт на парижской встрече, мы больше не будем передавать никаких предложений. В свете поведения Ханоя нет причин верить в то, что они будут иметь какой-то позитивный результат. В письме говорилось о «решениях», которые готовятся к принятию. Подразумевалось, что Советский Союз, по меньшей мере, частично несет свою долю ответственности. В нем содержалась строгая просьба Брежневу в срочном порядке «дать оценку ситуации».

Остальная часть дня 3 мая прошла в подготовке военных планов. В них входили разные уровни воздушных налетов к северу от 20-й параллели. Никсон проработал со мной варианты поздно вечером в гостиной Линкольна, но не принял никаких решений. Холдеман присутствовал на одной из этих встреч. Он не высказывал мнений по поводу военных операций, но всеми силами выступил против отмены встречи в верхах и заявил об этом. Он не видел никакой пользы для нас в проявлении инициативы в этом вопросе; это, напротив, повредит президенту, представив его импульсивным человеком. Никсон предложил, чтобы Холдеман и я выяснили мнение Конналли.

Мы нанесли визит Конналли в Министерстве финансов примерно в полдень в четверг 4 мая. Кабинет не обладает просторами кабинетов муссолиниевского стиля, которые были выстроены в 1930-е годы, как было с министерствами внутренних дел, торговли или юстиции. Там также отсутствовала атмосфера сверх-огромного зала заседаний в духе провинциальной корпорации, ставшая судьбой государственного секретаря с 1947 года. Это было здание элегантное, с удобными для человека пропорциями, в котором Эндрю Джексон[90] установил противоречие, связанное с его размещением, тем, что указал его своей тростью, таким образом навсегда лишив возможности из Белого дома видеть Капитолийский холм, и отменил дотошное мастерство Ланфана[91] в прокладке улиц Вашингтона.

Холдеман и я сидели на диване, Конналли в кресле напротив нас. Его глаза сузились и косили, что вошло у него в привычку, когда он оценивал стоящий перед ним вызов. Мы объяснили, что президент был настроен решительно на возобновление бомбардировок района Ханой – Хайфон, начав с трехдневного удара В-52-ми, и решил опередить возможную реакцию Москвы, отменив саммит. Холдеман сказал, что он не согласен с последним. Конналли громогласно поддержал Холдемана. Он ничего и слышать не хотел об отмене; во внутреннем плане мы от этого ничего не получим. И в том, и в другом случае нас обвинят в подрыве отношений Восток-Запад. Если мы проявим инициативу, то обвинение в опрометчивых действиях будет добавлено к обычному шквалу критики. Нам следует делать то, что мы считаем необходимым, и оставить решение дилеммы на усмотрение Советов, чье оружие стало причиной всего этого. В любом случае, Конналли не считал предрешенным выводом решение Советов об отмене саммита.

Как только Конналли заговорил, я понял сразу, что он прав. В течение месяца я проводил стратегию, направленную на достижение советского молчаливого согласия с нашими военными действиями, расширяя перспективы успешной встречи в верхах. После доведения дела до такого состояния не имело смысла отказываться даже от попытки испытать на практике то, над чем мы трудились так много. Я соглашался с предварительным решением Никсона, принимая во внимание его великолепное знание внутренних политических взаимосплетений. Но когда член кабинета, которого обычно считали лучшими политическими мозгами в администрации, рассматривал отмену саммита делом внутренней ответственности, я виновато понял, что на «Секвойе» впал в смертный грех всех президентских помощников: позволил поддаться искушению и принять аргументы, потому что они были созвучны с президентскими приоритетами. Мой долг состоял в том, чтобы говорить недвусмысленно по тем вопросам, за которые я несу ответственность. Совершенно ясно, что я не пошел на то, чтобы поставить внешнеполитическое дело против отмены визита на борту «Секвойи». Фактически главной целью моей московской поездки было переложить ответственность за отмену на Советы и сделать так, чтобы это дело было для них настолько трудным, насколько это возможно. Твердая позиция Конналли дала мне возможность исправить свою ошибку.

Вторым вкладом Конналли было подчеркивание того факта, что поскольку нам не следует отменять саммит, мы также не должны и воздерживаться от того, что мы считали необходимым предпринять, из опасения, что это сделают Советы. Какие бы мы ни приняли меры, они должны быть решительными. Бросать вызов Советскому Союзу было фактически безопасно, если мы не показывали каких-либо колебаний. Главный вопрос, как сказал Конналли, состоит в том, что будет самым эффективным военным ответным действием. Это тоже прояснило ситуацию. Слишком много дискуссий в правительстве было сфокусировано на второстепенных вопросах. Да и ответы не могут быть лучше задаваемых вопросов. Самым жизненно важным вкладом, который могут внести помощники, является определение главного вопроса. Конналли это сделал.

Я сказал Конналли, что нам необходим военный шаг, который одним махом потрясет Ханой в достаточной степени, чтобы изменить ход событий во Вьетнаме, и чтобы он был достаточно обоснованным в плане американского общественного мнения. Трехдневный удар по Ханою и Хайфону обеспечит такое потрясение, но оно будет довольно коротким. В долгосрочном плане военные действия могут быть отвергнуты из-за общественного негодования, которое, вероятно, возникнет. Это будет как манна небесная для наших критиков. (Это также совпадало с противодействием генерала Абрамса, который, даже при том, что его ВВС получили подкрепление намного больше его рекомендаций, по-прежнему настаивал на том, что ему были нужны все его резервы для решающего сражения в Южном Вьетнаме.) Стратегия, которую я предпочитал, представляла собой план, который впервые был разработан моими сотрудниками в 1969 году и вновь представлен Хэйгом 6 апреля: блокада Северного Вьетнама, дополненная минированием.

Я предпочитал блокаду, потому что она заставила бы Ханой сохранять свои поставки и таким образом замедлить свое наступление, по крайней мере, до тех пор, пока не будут установлены надежные новые сухопутные маршруты через Китай. Поскольку большинство поставок будет советским, это осложнит задачу. Я предпочитал минирование, потому что после изначального решения оно будет автоматическим; оно не требовало повторных столкновений с блокадой, осуществляемой путем перехвата судов. Даже несмотря на то, что вся тяжесть остановки наступления по-прежнему будет лежать на войсках в Южном Вьетнаме, как только поставки противника на юге истощатся, минирование создаст сильное давление для ведения переговоров. Я соглашался с необходимостью бомбардировок к северу от 20-й параллели, включая Ханой и Хайфон, особенно сосредоточившись на авто– и железнодорожных связях с Китаем, при помощи которых Ханой попытался бы преодолеть блокаду. Но она должна быть проведена с постоянством истребителями-бомбардировщиками, а не преимущественно В-52-ми.

Завершив дела с Конналли, я разложил эти аргументы перед Никсоном в Овальном кабинете. Готовность Никсона принять их продемонстрировала, до какой степени неохотно, несмотря на всю его браваду, принималось им «решение» об отмене саммита. Он назначил встречу на 15.00; он, Хэйг, Холдеман и я должны были быть ее единственными участниками. Тем временем я спросил адмирала Мурера относительно мнения объединенного командования начальников штабов о варианте с минированием и когда его можно было бы осуществить. Мурер был полон энтузиазма, постоянно рекомендуя минирование еще в 1960-е годы. Он также принимал участие в планировании операции «Утиный крючок» в 1969 году, его консультировал Хэйг по этому вопросу в начале апреля. Он полагал, что минирование может быть осуществлено уже 9 мая, индокитайского времени, или вечером 8 мая, по вашингтонскому времени.

Когда мы встретились в убежище Никсона в здании Исполнительного управления в назначенный час, президент был в хорошей форме, спокоен и настроен рассуждать аналитически. Единственным признаком, свидетельствующим о его взволнованности, было то, что вместо того, чтобы, как водится, развалиться в кресле, положив ноги на скамеечку, он ходил взад-вперед, размахивая трубкой, которую он временами покуривал, что раньше мне даже и не доводилось видеть, – еще один из неиссякаемого запаса сюрпризов моего шефа. С одной стороны, он имитировал Макартура. С другой, приучал себя к решению, от которого будет зависеть его политическое будущее. Игра в сторону, он был настроен решительно, его вопросы были вдумчивыми и по существу. Почему минирование предпочтительнее блокады, хотел он знать. Я ответил, что главное преимущество было в том, что оно требовало только одного решения; после установки мин все заканчивается, до тех пор, пока они не самоликвидировались, обычно через четыре месяца. Блокада же, напротив, вызывала бы ежедневные столкновения с Советами. Каждый раз, когда останавливалось бы судно, мы видели бы повторение драмы кубинского ракетного кризиса; наш вызов и советская реакция на него повторялись бы из раза в раз снова и снова, не исключено, даже и по телевидению. Опасность случайной ошибки или предлога для серьезного инцидента была бы слишком большой.

Довольно интересно, но Никсон не вспоминал больше об отмене встречи в верхах. То ли убежденный аргументами Конналли, то ли своим собственным длительным желанием выполнить план Эйзенхауэра посетить Москву, он приступил к более сильным военным ответным действиям, чем все те, которые рассматривались ранее, и пожелал, чтобы ответственность за отмену встречи в верхах лежала на Советах. Никсон в тот момент решил пойти на минирование северовьетнамских портов. Он выступит перед страной вечером в понедельник, 8 мая, или же сразу после того, как минирование станет выполняться. Он соберет совет национальной безопасности в понедельник утром, чтобы дать возможность своим советникам выразить свое мнение. И пусть вопросом о саммите в таком случае занимаются Советы.

Это были самые лучшие часы президентства Никсона. Он мог бы последовать совету своего командующего войсками во Вьетнаме, поддержанному его министром обороны, и сконцентрироваться на сражении в Южном Вьетнаме. Это, возможно, довело бы его до выборов без каких-то катастроф, но столкнуло бы его в конце года с, по существу, такой же самой проблемой и без каких-то перспектив прекращения войны путем переговоров. Он мог бы потянуть время, что является как раз тем, что большинство руководителей и делает, а затем переложил бы вину за крах Южного Вьетнама на события, вышедшие из-под контроля. Он мог бы сосредоточить все внимание на саммите и использовать его для того, чтобы прикрыть поражение своей вьетнамской политики. Никсон ничего такого не сделал. В год выборов он рискнул своим политическим будущим, встав на путь, в котором сомневалось большинство его коллег по кабинету. Он хотел отказаться от встречи на высшем уровне, потому что ни за что не отправился бы в Москву в разгар поражения, вызванного советским вооружением. И он настаивал на почетном выводе войск из Вьетнама, потому что он был убежден в том, что стабильность мира после Вьетнамской войны будет зависеть от этого. Он был прав по всем пунктам.

Мы больше не пытались скрывать тот факт, что важные решения неизбежны; чем меньше они будут удивлять, тем меньше вероятность того, что Москва будет реагировать разного рода судорожными действиями. 4 мая в Париже состоялась одна из регулярных пленарных сессий; они были возобновлены только за неделю до этого. В ее конце посол Портер, в соответствии с указаниями, отказался наметить дату следующей встречи, сославшись в качестве причины на «отсутствие прогресса по всем возможным каналам». 5 мая Ханой нарушил обязательство по соблюдению секретности, на чем он сам настаивал, и раскрыл тот факт, что Ле Дык Тхо и я встречались 2 мая. Он никак не оценивал встречу или не раскрыл то, что я отказался назначить дату следующей встречи. Вместо этого он стал распространять слухи о том, что я согласился на создание коалиционного правительства. Такое грубое двурушничество можно было объяснить, если это вообще возможно, только попыткой психологической войны для создания впечатления, в результате которого осложнится деморализация Сайгона. Замысел был слишком очевидным и циничным. Он фактически сыграл нам на руку, дав нам возможность использовать непримиримость Ханоя на встрече 2 мая для того, чтобы объяснить действия, которые теперь станут неизбежными. Мы посоветовали Нгуен Ван Тхиеу проигнорировать Ханой; мы были на правильном пути, и нас нельзя было отвлечь с него. Он мог позволить себе отрицать слухи относительно коалиционного правительства любым способом, который он считает подходящим.

СНБ несло бремя планирования, обычно осуществляемого вашингтонской группой специальных действий. Мы проинформировали соответствующих членов правительства, но для того, чтобы избежать утечек, президент не хотел проводить межведомственную деятельность до заседания СНБ, назначенного на 8 мая. Я получил мнение глав ведомств от каждого в отдельности. Мурер был полон энтузиазма. Он осуществлял планирование с огромной скоростью. Минирование могло бы начаться вечером 8 мая по вашингтонскому времени. Лэйрд был против. Он считал, что сражение будет решено в Южном Вьетнаме; воздействие от минирования на ситуацию на поле боя возникнет слишком поздно, чтобы повлиять на наступление. (Я согласился, но был озабочен действиями Ханоя после наступления.) Лэйрд также считал, что северные вьетнамцы смогут заменить поставки морем поставками по сухопутным маршрутам. Роджерс был в Европе; его попросили вернуться к заседанию СНБ 8 мая. Я рассчитывал, что его коллеги не поддержат решение президента. Хелмс был недвусмысленно против. Аналитики ЦРУ, никогда не являвшиеся сумасшедшими поборниками «холодной войны», как позже предположили исследователи из СМИ и конгресса, как правило, отражали самую либерально настроенную школу мысли в правительстве. Они давным-давно поставили крест на Вьетнаме, полагаясь на тенденцию, что ничто не сможет сработать. Как минимум, они знали, что могут очень сильно пострадать от обнадеживающих предсказаний, которые оказались бы ошибочными. Они мало чем рисковали, делая пессимистические прогнозы. И сейчас они предложили аналитическое логическое обоснование тому, что предлагал Лэйрд. Ханой, по их словам, будет в состоянии заменить свой импорт морем сухопутными маршрутами, используя любой порт в Южном Китае, связанный с северовьетнамской железнодорожной сетью, или транспортируя все время по суше через Китай.

При всем моем уважении и чувствах к Хелмсу я полагал это бессмыслицей. Наша оценка заключалась в том, что Ханой получал 2,1 млн тонн поставок через гавань Хайфона, включая всю нефть. Железные дороги теперь перевозили только 300 тысяч тонн, или одну седьмую всего товарооборота Хайфона. Для перемещения оставшихся шести седьмых, даже если бы это было возможно, потребовалось бы время и, прежде всего, политические решения со стороны Советского Союза и Китая. Видя китайское недоверие к Советам, я не считал, что либо китайские морские порты, либо железные дороги будут автоматически доступны для Москвы. И мне совсем не казалось таким уж простым делом перевести разработанную морскую логистическую систему, расположенную в Одессе, Мурманске и Владивостоке, на железнодорожный транспорт через недружественную страну. Транспортировать нефть за тысячи километров по суше без трубопроводов стало бы очень трудным делом. В лучшем случае понадобится несколько месяцев, в то время как поставки Ханоя будут сокращаться с каждым проходящим днем. Мы продолжили наше планирование.

5 мая я вновь подчеркнул Добрынину, что серьезные решения на подходе. Я сказал Добрынину, что президент не сердится; он готовится к нашим действиям холодно и взвешенно. Мы уже больше не просили Москву сделать что-нибудь. Мы сами позаботимся о самих себе. Мы просили Москву только проявить понимание того, что привело нас к такому решению.

6 мая я постарался сделать все возможное, чтобы избежать ошибки с лаосской операцией замаха на мощный удар при помощи недостаточных сил. Для того чтобы убедиться в том, что наше командование в Сайгоне прекрасно понимает решительность нашего президента, я направил по закрытым каналам телеграмму послу Банкеру:

«Откровенно говоря, мы не заинтересованы в полумерах; мы хотим продемонстрировать Ханою, что имеем самые серьезные намерения и намереваемся ударить таким образом, который увеличит до максимального предела их проблемы в выборе своих приоритетов в отношении реакции на эти ответные меры.

Ни у Вас, ни у генерала Адамса не должен в голове стоять вопрос о том, что мы хотим направить какие-то необходимые средства на эти цели. Если, по Вашему мнению, требуемые для операции средства на Севере приведут Вас к выводу о том, что больше действий в воздухе необходимо для того, чтобы решить все потребности на Юге, тогда следует запросить в срочном порядке эту поддержку с воздуха, и мы ее вам окажем».

Адамс ответил через Банкера, что у него было достаточно сил, – что делало его уникальным среди американских военных руководителей, готовность которых вытребовать дополнительные силы, хотя бы только в порядке оправдания на случай, если за отказом последует поражение, обычно бывает ненасытной. Конечно, Адамс до недавнего времени был получателем массивной и неожиданной президентской щедрости. Он получил без всякой просьбы и вопреки значительной оппозиции со стороны гражданской части Пентагона дополнительно 56 В-52-х, еще три авианосца и 120 истребителей F-4 «Фантом». 72 дополнительных «Фантома» были уже в пути. Банкер добавил свою личную оценку смелости президента.

Мой разговор с Добрыниным вызвал быстрый ответ от Брежнева на письмо президента от 3 мая. После обеда в субботу 6 мая Добрынин вручил письмо, которое отличала почти полная оторванность от реальной ситуации. Вопреки всем имеющимся свидетельствам Брежнев настаивал на том, что наш «пессимизм» по поводу моей встречи с Ле Дык Тхо был «неоправданным». На основе визита Катушева в Ханой он может заверить нас в том, что Северный Вьетнам готов добиваться политического урегулирования. Разумеется, добавил он не раздумывая, это требовало коалиционного правительства. Другими словами, у нас мог бы быть мир, если бы мы приняли условия Ханоя; для такого анализа никакой Брежнев не нужен был. Брежнев бестактно упомянул Документы Пентагона среди причин того, что Ханой якобы должен не доверять действиям и намерениям Соединенных Штатов, – прокол, который едва ли вызвал бы спокойную реакцию со стороны Никсона. Брежнев предупредил нас, чтобы мы не оказывали военное давление на Ханой, мрачно намекнув на то, что это могло бы «повлечь за собой серьезные последствия» для мира и советско-американских отношений. Брежнев настаивал на том, чтобы мы продемонстрировали «сдержанность» и не упустили «возможности» урегулирования войны путем переговоров. Но он ясно дал понять, что Москва не станет подключаться к этой дипломатии. Вопрос должен быть решен между Вашингтоном и Ханоем.

Письмо Брежнева послужило только для укрепления нашего решительного настроя. Он не грозился никакой специфической реакцией; опасность для мира, которую он предвидел, констатировалась чисто гипотетически и как встающая «даже независимо от наших желаний». В любом случае Соединенные Штаты не могли откладывать свое решение из-за туманных советских предсказаний и обтекаемых угроз. Мы не отвечали на это письмо до тех пор, пока не начали уже конкретно действовать.

Для того чтобы убедиться в том, что мы рассмотрели все возможности, я встретился с экспертами своего аппарата после обеда в ту самую субботу 6 мая: Аль Хэйг, мой заместитель, Хел Зонненфельдт, мой эксперт по Советскому Союзу, Джон Холдридж и Джон Негропонте, специалисты по Азии и Вьетнаму, Ричард Т. Кеннеди, Уинстон Лорд и капитан 3 ранга Джонатан Хоув. Дополнительно я пригласил Джорджа С. Карвера, главного эксперта ЦРУ по Вьетнаму. Это было разношерстное собрание: сотрудники внешнеполитической службы, военные офицеры, представитель ЦРУ и несколько гражданских экспертов. Но они придерживались различных взглядов на Вьетнамскую войну и представляли собой не скрывающую своих убеждений группу. Мы спорили о последствиях решения президента. Зонненфельдт, эксперт по Советскому Союзу, считал, что Советы отменят визит. Холдридж, эксперт по Китаю, ожидал, что Пекин заморозит все свои отношения с нами, за исключением менее значимых контактов между людьми. Негропонте заявлял, что благоприятное воздействие на моральное состояние в Южном Вьетнаме будет значительным. Карвер повторил анализ ЦРУ о том, что линии поставок по суше будут в состоянии заменить импорт морем.

Я обобщил все аргументы за и против этой операции. Доводы в ее пользу состояли в том, что северные вьетнамцы уже столкнулись с серьезными трудностями и теперь будут вынуждены столкнуться с новыми проблемами в связи с их ограниченными людскими и материальными ресурсами. Минирование подорвет веру Ханоя в то, что время играет на его стороне. Оно усилит моральный дух в Южном Вьетнаме. Оно даст нам дополнительные козыри на переговорах по вопросу о возвращении наших военнопленных. Оно могло бы ускорить переговоры. Оно восстановит психологический баланс в отношениях с Советами и, таким образом, сделает возможным проведение встречи в верхах. Негативные аргументы сводились к тому, что дальнейшая увязка американского престижа с этим делом усугубит серьезность нашего поражения, если южные вьетнамцы развалятся, несмотря на все наши усилия. Отмена саммита и всех созревших соглашений, включая договор по ОСВ, была вполне вероятна. Отношения с Пекином остынут. Произойдут еще одни внутренние массовые волнения, которые, в свою очередь, будут стимулировать непримиримость Ханоя.

После моего обобщения результатов я попросил каждого участника дать свои рекомендации. Уинстон Лорд высказался против нашей акции; он считал, что потенциальные плюсы от принятия решения не восполнят минусы. Общее мнение остальных было за продолжение наших действий. Было высказано также согласие в том плане, что, если оно будет принято, его следует осуществлять «тщательно»; нам в любом случае предстояло заплатить высокую внутреннюю цену, а поэтому мы вполне можем и преуспеть.

Во Вьетнаме тем временем временное затишье установилось над полями сражений. Анлок оставался окруженным, северные вьетнамцы по-прежнему передвигали свои материально-технические базы поближе для нападения на Хюе и Контум. Это укрепило нашу решимость действовать, чтобы усилить моральный дух Сайгона до того, как вновь разразится буря.

Воскресенье прошло в подготовке к заседанию СНБ. В отличие от камбоджийской операции два года назад настроение не представляло собой некую начинающуюся истерию, а скорее смиренную решимость. Я признался Уинстону Лорду, что все то, что мы терпеливо собирали воедино в течение трех лет, может провалиться в тартарары в 20-минутном выступлении. Но у нас не было выбора. Видеть, как президент произносит тост в честь Брежнева, в то время как нам было нанесено поражение советским оружием во Вьетнаме, это не будет понято американцами, чьи сыновья подвергали себя риску или отдавали свои жизни там. Лучше стоять твердо на своем, сохранить уважение и оправиться от неудач позже. Лорд и я провели прекрасный весенний день в Кэмп-Дэвиде, работая с президентом над выступлением, которое он предложил сделать следующим вечером. Неотвратимость телевизионного выступления оказала свое обычное электризующее воздействие на Никсона. Хотя публичное выступление заставляло его нервничать, как только он преодолевал психологический барьер в принятии решения, на смену приходил порыв в плане активной подготовки. Хотя технически решение действовать не могло быть реализовано до заседания СНБ на следующее утро, каждый последующий проект выступления делал его исход более определенным.

СНБ собрался на следующий день в понедельник 8 мая в нереальной атмосфере, которую нагнетали действия Никсона. Все присутствовавшие знали, что он почти точно пришел к окончательному решению. В силу этого у них было меньше интереса к обсуждению вопросов, чем к выражению своей позиции на случай определенного ажиотажа со стороны общественности. Никсон, стоя спиной к стене, был в ударе: прямой, выступавший по делу, без всяких недосказанностей, которые зачастую характеризовали его стиль, когда он сталкивался с противодействием. Он открыл встречу длинным монологом, в котором подчеркивалась его решимость не дать Южному Вьетнаму пасть. Он был убежден в том, что «не будет никакого саммита», – какой бы курс мы ни взяли. Если мы предпримем жесткие действия, это подвергнет «угрозе» встречу на высшем уровне; если мы ничего не предпримем и Вьетнам развалится, он не сможет поехать ни в коем случае.

Адмирал Мурер представил план минирования и мероприятия по нарушению работы железнодорожного транспорта. Хелмс озвучил оценки разведки. Согласно рассмотренным ЦРУ оценкам, Москва «почти несомненно пойдет на отмену саммита» и, вероятно, окажет давление по Берлину; Китай, «возможно», окажет прямую поддержку Ханою, аналогичную отправке групп поддержки в количестве 90 тысяч человек, которую он направил во время, предшествовавшее американским бомбардировкам 1968 года. Сухопутные маршруты эффективно заменят морские пути. Хелмс закончил свое выступление уклончивым предсказанием о том, что Ханой будет ждать результатов военного испытания перед определением своего курса. (Хотя и не совсем исчерпывающее, оно оказалось единственным правильным предсказанием из всех его оценок.) Лэйрд утверждал, что самые важные поставки приходят по железной дороге, и что у северных вьетнамцев имеется в наличии запас резервов, которого хватит на срок от четырех до пяти месяцев. Он выразил уверенность в том, что южные вьетнамцы «смогут выстоять. Хюе может пасть, но это будет не так плохо, как было в 1968 году». Его вывод заключался в том, что кампании по минированию и нарушению работы железнодорожного транспорта были не нужны. Более дешевым решением с финансовой точки зрения было направить больше оборудования в Южный Вьетнам. Никсон вмешался: «Предположим, мы ошибаемся? Предположим, Вьетнам падет? Как мы будем решать это? Вы не оцениваете риски для нашей политики?»

Джон Конналли и вице-президент Агню отвергли анализ Лэйрда в целом и начисто. Агню не допускал двух толкований в том плане, что мы не можем себе позволить, чтобы Южный Вьетнам развалился; это имело бы катастрофические международные последствия, особенно на Ближнем Востоке и вокруг Индийского океана. Мы «связывали себя по рукам и ногам», став «записными болтунами»; президент действительно не видит вариантов. Конналли согласился: «Если Вьетнам потерпит поражение, г-н президент, у вас ничего не останется».

Роджерс не был однозначен, согласившись с тем, что поражение в Южном Вьетнаме будет «катастрофичным для нашей политики», но отметив риски, состоящие в том, что предложенные действия могут оказаться неэффективными и только осложнят наши проблемы. Мы должны опираться на мнение военных относительно их эффективности. С другой стороны, не могли бы мы подождать несколько недель и не подвергать опасности саммит? Другими словами, он был за операцию, если она завершится успешно, и против, если она провалится. Он утешал президента, что, даже если мы не сделаем ничего и потерпим поражение, американский народ поддержит президента, зная, что тот сделал все возможное. Конналли категорически отверг это предложение. Развал Вьетнама дискредитировал бы всю внешнюю политику президента; никакие оправдания не могут быть приняты во внимание.

Это привело к дискуссии по поводу того, что случится с саммитом, если мы продолжим наши действия. Я высказал свое мнение о том, что «существует весьма вероятный шанс, что Советы отменят саммит». Конналли не считал, что это так однозначно; в любом случае, по его мнению, лучше было бы, если бы Советы отменили его, чем это сделали мы сами.

Затем я ответил на те аналитические выкладки, согласно которым принижалось значение минирования. Северным вьетнамцам придется найти альтернативные маршруты для более чем 2,1 млн тонн перевозимого морем импорта. Сиануквиль был закрыт. Они могли использовать железные дороги только по ночам из опасений наших действия с воздуха: «Вы не можете сбросить эти цифры со счетов, не проанализировав их должным образом. Легко сказать, что у них есть [резервные] мощности, которых хватит на четыре месяца, и что они напрягут все свои силы и закончат войну, но они закончат с нулевым потенциалом. …Одно определенно: они не станут расходовать все свои припасы до полного истощения».

Никсон подвел итог:

«Главный вопрос в другом – как отнесутся ко всему американцы? …Если вы следите за материалами в журнале «Тайм», в «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс» и на трех телеканалах, вы можете сказать, что США сделали достаточно. «Давайте уходить; давайте договариваться с русскими и сбавим тон». США перестанут быть военной и дипломатической державой. Если это произойдет, тогда США окажутся в самоизоляции и уйдут из мира. Каждая некоммунистическая страна в мире станет жить в условиях террора. Если США достаточно сильны и хотят использовать свою силу, тогда мир останется скорее наполовину коммунистическим, чем превратится в полностью коммунистический».

Заседание закончилось через три часа и 20 минут в 12.20. Никсон объявил, что примет решение в 14.00 – последний срок, по мнению Мурера, для того, чтобы отдать приказ «на исполнение», если минирование должно совпасть с выступлением президента. Никсон попросил Конналли и меня немедленно присоединиться к нему в Овальном кабинете. Он спросил нас, не случилось ли на заседании СНБ нечто, что могло изменить наше мнение. Мы оба сказали ему, что обсуждение укрепило нашу убежденность в необходимости действовать по плану. Никсон тихо сказал, что он так и сделает. Я должен принести ему необходимые документы в его убежище в здании Исполнительного управления в 14.00.

Когда я прибыл туда, там уже был Холдеман. Еще до того как я смог вручить Никсону приказ, он сказал мне, что Холдеман поднял новый вопрос и я должен его услышать. К моему удивлению, Холдеман описал жуткое влияние, которое предложенное действие может оказать на общественное мнение и рейтинг президента в опросах. Если президент потерпит поражение в результате этого, мы потеряем все. Я с жаром стал отстаивать принятое решение; все аргументы, которые мы бесконечно репетировали в течение нескольких дней, по-прежнему сохраняли свою силу. Они были подкреплены тем соображением, что, если президент отступит сейчас в последний момент, – когда все ключевые союзники были уже проинформированы, – то поставит под угрозу свое лидерство и вызовет панику в Сайгоне. Когда Никсон, извинившись, ушел в туалет, я набросился на Холдемана, который никогда не вмешивался в существо дела, и отругал его за вмешательство в момент такого кризиса. Его работа состояла в том, чтобы, когда не оставалось иного выбора, внушать президенту доверие, а не будоражить его по предмету, о котором он ничего не знает. Холдеман стыдливо усмехнулся, дав понять по своей осанке, что Никсон заставил его сделать это, готовя свое выступление. Я привык к множеству выходок моего непростого руководителя; эта выходила за рамки моего понимания – пока раскрытие записей не показало возможный мотив: Никсон хотел, чтобы на записи я безоговорочно поддержал операцию, чтобы «ненавистная джорджтаунская социальная элита» не попыталась найти различие между ним и мной, как она пыталась это сделать в вопросе о Камбодже. Как бы то ни было, Никсон вернулся из туалета и без единого слова подписал приказ об операции.

Встреча в верхах под угрозой

Я немедленно передал приказ ликующему Муреру. Это было то, что он рекомендовал в течение пяти лет. Он гарантировал, что не будет повторения Лаоса; усилие не пропадет даром из-за того, что военные выделили недостаточно ресурсов или уделили мало внимания этому вопросу. Я обзвонил всех других глав ведомств. Как всегда перед лицом великих событий, они, казалось, испытали облегчение в связи с тем, что с неопределенностью было покончено. (И, разумеется, несколько человек из них постарались сделать так, чтобы избежать обвинений за любую неудачу.) Я знал из прошлого опыта, что, каким бы ни был подход Лэйрда на заседании, он будет тверд и подойдет творчески в отстаивании и выполнении этого решения. Роджерс будет держаться в тени. Хелмс станет действовать как превосходный профессионал, каким он и был. Так все и случилось.

В воскресенье я провел почти час с Алексом Джонсоном в работе над обязательным сценарием: какая страна должна быть уведомлена, кем и в какое время. Мой аппарат возьмет на себя советских и китайцев; Государственный департамент займется всеми остальными. Вопреки прошлой практике я не собирался давать брифинг для прессы до выступления; в нем будет содержаться свое послание. Я проведу пресс-конференцию для печати на следующий день с разъяснениями по поводу этого решения. Никто не оспаривал руководящую роль Белого дома, когда речь шла о том, чтобы принять удар на себя по Вьетнаму. Другие ведомства были только рады тому, что именно на нас посыпятся неизбежные шишки со стороны общественности. Президент даст разъяснения руководству конгресса в восемь вечера. Я встречусь с Добрыниным в это же время. Питер Родман отправится в Нью-Йорк, чтобы сообщить китайцам в их представительстве в ООН.

Такая подготовка шла полным ходом, и все было спокойно. Я сидел в своем кабинете, зная, что в следующие несколько дней будет определена судьба нашей внешней политики и, не исключено, Администрации Никсона. Я чувствовал себя подобно боксеру в часы, предшествующие чемпионской схватке, который не может уже ничего сделать, чтобы повысить свои шансы на успех. Для снятия напряжения я провел большую часть времени в телефонных звонках друзьям, которые, должно быть, были страшно удивлены нетипичным для меня вниманием. Кое-кто из них похвалил меня позже за мою «выдержку». Они переоценили меня. Я был фаталистом; не зная сами того, они оказали мне любезность тем, что помогли провести время, одарив меня личным теплом, которого будет не хватать, когда разразится шторм, и которое окажет мне поддержку и поможет пережить испытания в будущем. А в двух или трех случаях звонки приблизили конец отношений, которые вскоре будут разорваны навсегда.

В 20.30 затишье закончилось. Во время брифинга президента для руководства конгресса[92], я встречался с Добрыниным, которого вызвал с официального обеда. Добрынин, настоящий профессионал, во время кризиса не проявлял никакого панибратства, при помощи которого обычно облегчал процессы дипломатии. Он начал с того, что сказал мне, что когда бы я ни встречался с ним накануне выступления, он знал, что это будут плохие новости. Я пошутил, что обычно он отсутствовал в городе во время кризисов и возлагал все бремя ответственности на Воронцова; мы явно застали его врасплох. Я вручил ему письмо от Никсона Брежневу. Одновременно в твердом и примирительном тоне оно указывало на то, что послание Брежнева от 6 мая не изменило ситуацию; на самом деле оно подтвердило ее. Не было никаких признаков, ни малейших, что Ханой остановит свое наступление и возобновит переговоры на какой-то приемлемой основе. В письме далее излагались меры, которые будут объявлены в выступлении Никсона. В нем также ставились условия, в соответствии с которыми он прекратит блокаду и бомбардировки: прекращение наступления, прекращение огня с сохранением под международным контролем существующих позиций (таким образом, отменив мое апрельское требование вывода северовьетнамских подразделений, которые вошли в Южный Вьетнам после 29 марта) и вывод всех войск Соединенных Штатов из Вьетнама в течение четырех месяцев. (Это было развитием нашей предыдущей позиции о выводе в течение полугода.)

Письмо Никсона следовало той же самой стратегии, что и моя поездка в Москву в апреле: рисовало перспективу успешного саммита в качестве стимула для советской сдержанности. В нем соблазнительно обобщалось то, что уже было согласовано по договору об ОСВ, декларации принципов и расширению торговли, красочно описывались возможные достижения «нашей предстоящей встречи». Никсон завершил письмо призывом к возвышенным чувствам, которые, как он лестно подразумевал, могли бы воодушевить советских руководителей:

«В заключение, г-н Генеральный секретарь, позвольте мне сказать Вам, что настал момент для проявления государственной мудрости. Это момент, когда совместными усилиями мы можем покончить с пагубными воздействиями на наши отношения и на мир во всем мире, которые конфликт во Вьетнаме так долго оказывал. Я готов присоединиться немедленно к Вам для установления мира, который не был бы унизительным ни для одной из сторон и служил бы интересам всех вовлеченных в это дело народов. Я знаю, что вместе мы имеем все возможности сделать это».

После всех этих наших недель колебаний письмо Никсона, таким образом, ясно продемонстрировало наше желание продолжать подготовку встречи на высшем уровне. Ответственность за отмену теперь лежала однозначно на Брежневе.

Добрынин был сама серьезность. Он спросил, какие конкретно меры подразумевались под блокадой. Он утратил самообладание только один раз, когда я спросил его, как Советский Союз прореагировал бы, если бы 15 тысяч советских солдат в Египте оказались в непосредственной опасности оказаться захваченными израильтянами. Добрынин непривычным для себя образом весьма живо прореагировал и выдал больше, чем, может быть, намеревался: «Во-первых, мы никогда не размещаем войска где бы то ни было, которые не могут защитить себя сами. Во-вторых, если израильтяне будут угрожать нам, мы сотрем их с лица земли в течение двух дней. Могу заверить вас, что у нас имеются планы на такой случай». Он быстро успокоился. Было вполне объяснимо разочарование человека, который, как я полагаю, всегда искренне отдавал всего себя улучшению советско-американских отношений (в рамках жизненно важных советских мировых интересов), а теперь увидел, что многолетний труд находится под угрозой. Добрынин попросил копию выступления президента. Оно в буквальном смысле слова еще было в печати за полчаса до выступления, потому что Никсон вносил правки плоть до последнего момента. Добрынин не поверил ни на секунду в это. Он сказал, как печально, что я не доверяю ему в том, что он сможет хранить секрет хотя бы даже в течение 15 минут. Наконец, экземпляр принесли. Добрынин отметил предложение о том, что моя встреча с Ле Дык Тхо 2 мая базировалась на советских заверениях; это негативно воспримут в Москве. Я, извинившись, покинул на несколько минут кабинет и пошел в Овальный кабинет, уже заполненный камерами и техническими специалистами. Я встретился с Никсоном в маленьком кабинетике за пределами официального кабинета. Он согласился убрать обвиняющую фразу; каким-то чудом Рон Циглер сумел вовремя исправить копию для прессы. Когда я сообщил Добрынину, он сказал покорно, что наконец-то получил что-то в ходе контактов с нашей администрацией.

Говоря в приватном порядке, он был мрачен, думая, как отреагируют в Москве. Зная Никсона, как утверждал Добрынин, он не удивлен нашей реакцией на встречу 2 мая, хотя такой конкретный курс ему не пришел на ум. Вероятен был решительный ответ с советской стороны; жаль, но успех был так близко. В силу того, как принимались решения в Советском Союзе, если политбюро взяло на вооружение новую, более враждебную политику, будет очень трудно ее изменить; американо-советские отношения, по всей вероятности, окажутся в длительном периоде охлаждения. Я ответил, что у политбюро должно было сложиться четкое представление после моей апрельской поездки в Москву о том, что провал моей встречи 2 мая приведет к решительному американскому ответу. Добрынин с каким-то чувством уныния подтвердил это. И все-таки жаль; мы подошли ближе к взаимопониманию, чем когда-либо за весь предшествующий период срока его пребывания в Вашингтоне.

В 21.00 Никсон обратился к нации. Ранние варианты выступления содержали аналогичный резкий апокалипсический тон, как и его обращение с объявлением о вторжении в Камбоджу. К концу воскресного дня Лорд, я вместе с очень вдумчивым составителем речей президента Джоном Эндрюсом смогли переработать его. Выступление теперь было больше в печальных тонах, чем в гневных. Оно оставляло выход для Ханоя и Москвы. В сдержанном и сильном обращении Никсон подчеркивал, что мы не примем условия Ханоя, но что согласованный исход остается в числе наших приоритетов. Он объяснил ход наших недавних переговорных усилий: мою апрельскую поездку в Москву, не оправдавшую наших надежд встречу 2 мая с Ле Дык Тхо. Никсон подтвердил свою готовность прекратить войну. Но северные вьетнамцы «высокомерно отказываются вести переговоры по любым вопросам, за исключением штрафных санкций». Единственным способом прекратить убийства, таким образом, стало «вырвать орудия войны из рук международных преступников из Северного Вьетнама». Он перечислил те военные действия, которые предпринимает; он изложил нашу переговорную позицию в словах, в которых ее описал в письме Брежневу.

Предлагаемые условия фактически были самыми многообещающими из когда-либо выдвигавшихся нами: прекращение огня с сохранением установившихся позиций, освобождение военнопленных и полный вывод американских войск в течение четырех месяцев. Окончательный срок вывода был самым коротким из когда-либо выдвигавшихся. Предложение о прекращении огня с сохранением установившихся позиций подразумевало, что американские бомбардировки будут прекращены и что Ханой сможет сохранить все захваты, совершенные во время наступления. Мы были обязаны вывести войска полностью в ответ на прекращение огня и возвращение наших пленных. Речь Никсона открыто была обращена к Брежневу в словах, схожих с изложенными в письме:

«Две наши страны достигли значительного прогресса в переговорах за последние месяцы. Мы близки к важным соглашениям по ограничению ядерных вооружений, торговле и множеству других вопросов.

Давайте не будем откатываться назад к мрачным теням предыдущего периода. Мы не просим вас приносить в жертву ваши принципы или ваших друзей, но вы не должны позволять, чтобы непримиримость Ханоя уничтожила перспективы, которые мы вместе так терпеливо готовили.

Мы, Соединенные Штаты и Советский Союз, стоим на пороге новых отношений, которые могут служить не только интересам наших двух стран, но и делу мира во всем мире. Мы готовы продолжать строить эти отношения. Ответственность в случае нашей неудачи лежит на вас».

В тот же самый вечер Питер Родман вручил письмо от Никсона Чжоу Эньлаю в китайское представительство в ООН в Нью-Йорке. Посол Хуан Хуа угрюмо прочитал письмо; его содержание не помешало ему провести протокольную беседу и предложить Родману несколько чашек жасминового чая. Письмо Никсона Чжоу Эньлаю описывало наши переговорные предложения как справедливые и напоминало о наших неоднократных предупреждениях, что мы будет реагировать сильно на наступление противника. Оно напомнило Чжоу Эньлаю в конкретной и обоснованной ссылке на Советский Союз о том, что «это не Соединенные Штаты стремятся к длительному присутствию в Индокитае». В письме выражалась надежда на то, что кризис не помешает прогрессу в американо-китайских отношениях:

«За последние три года Китайская Народная Республика и Соединенные Штаты терпеливо открывали новые отношения, основанные на глубинных интересах обеих стран. Сейчас мы стоим перед важным решением. Мы должны посмотреть, надо ли позволять краткосрочным перспективам меньшей страны, – разумные цели которой со всей очевидностью могут быть достигнуты, – угрожать всему тому прогрессу, которого мы достигли. Я надеюсь, что когда непосредственные страсти остынут, мы сосредоточим внимание на долгосрочных интересах».

Я проинформировал прессу на следующее утро в восточной комнате Белого дома. Как бы ни были важны все объяснения для нашей общественности, они выполняли жизненно важную дипломатическую функцию. Каждое заявление было частью усилия, направленного на то, чтобы убедить Москву и Пекин не выступать против нашего курса и тем самым сподвигнуть Ханой, изолировав его, на переговоры по существу дела. Нашей самой важной озабоченностью, разумеется, была встреча на высшем уровне, до проведения которой оставалось сейчас менее двух недель. Я придерживался позиции «все идет как обычно». Я объяснил, что мы ничего не получали из Москвы, – да и не могли, – но что «продолжаем подготовку к саммиту, и что не видим на данный момент никаких причин с нашей стороны откладывать встречу на высшем уровне». Мы признаем, что советские руководители столкнутся с «некоторыми краткосрочными трудностями» при принятии решения, но мы, в том, что касается нас, по-прежнему считаем, что новая эра в отношениях Восток – Запад возможна. В связи с тем, что мне не хотелось ставить в неловкое положение Советы, я обошел вопрос о том, что во время своего визита предупреждал Брежнева о предполагаемых действиях с нашей стороны. Я просто констатировал, что после моего визита у советских руководителей должно было сложиться «четкое представление относительно серьезности нашего подхода в том случае, если это наступление будет продолжено». Я закончил свой брифинг призывом к Ханою:

«Оставив в стороне возможность фактического завершения секретных встреч при сложившихся обстоятельствах, мы считаем, что самым эффективным способом завершения войны, самым определенным способом, являются переговоры. Мы уважаем Ле Дык Тхо как серьезного, преданного делу представителя своей стороны и готовы, с нашей стороны, возобновить переговоры с ним в любое время, когда он будет готов обсуждать предложения, соответствующие нашим принципам. И предпримем все усилия для того, чтобы попытаться понять его точку зрения».

На тот момент все объяснения и сигналы были заглушены негодованием в конгрессе и средствах массовой информации. Сенатор Уильям Проксмайер осудил действия президента как «безрассудные и ошибочные». Сенатор Майк Мэнсфилд был убежден в том, что наше решение продлит войну. Сенатор Джордж Макговерн призвал к действиям со стороны конгресса: «У президента больше не должно быть свободы действий в Индокитае. …Политический режим в Сайгоне не стоит потери больше ни одной американской жизни». Сенатор Эдмунд Маски полагал, что президент «подвергает угрозе важные интересы безопасности Соединенных Штатов». Сенатор Фрэнк Черч во время осуждения акции оказался в числе немногих, кто признал, что мы сделали крупное предложение на переговорах: «За всем этим упустили одно дело, что он [Никсон] в этой же речи сделал предложение о мире, которому следует уделить больше внимания, не только со стороны нашего конгресса, но также Ханоем и Москвой…»[93]

Негодование СМИ было почти однотипным. Первая реакция «Нью-Йорк таймс» была предсказуема: «Больше многих опасностей, подстерегающих в будущем во Вьетнаме, только угроза миру во всем мире, если новый советско-американский кризис заблокирует соглашение об ограничении стратегических вооружений, которое почти обеспечено в Хельсинки»[94]. После дальнейших размышлений газета решила повысить тон, осудив «отчаянную авантюру» президента. «Нью-Йорк таймс» призвала конгресс урезать всякое финансирование на военные цели для «спасения президента от самого себя и страны от катастрофы». «Вашингтон пост» объявила, что Никсон «утратил связь с реальным миром. …Московский саммит под угрозой, если он не оказался уже на грани срыва. …Единственным облегчением в этой мрачной сцене является то, что г-н Никсон приближается к концу своего срока, и американский народ вскоре будет иметь возможность вынести прямую оценку его политике». Даже «Крисчен сайенс монитор» нашла, что «мудрость решения и правота этого дела явно под большим вопросом». «Бостон глоуб» признала, что условия мира Никсона дополняют «самое разумное предложение, которое наша страна до сего времени делала». Но о рискованном вызове Москве эта газета писала так: «Как-то все это представляется даже более аморальным, чем вообще наше участие в этой войне»[95].

10 мая девять бывших членов моего аппарата подписали письмо протеста в мой адрес. Хотя почти во всех случаях их связь со мной продержалась несколько месяцев, два или три года назад они не гнушались использовать отношения, чтобы привлечь к себе внимание. В письме, получившем большие отклики среди общественности, они критиковали минирование и бомбардировки по различным причинам, – что никто не захотел прислушаться к «консилиумам [так в оригинале] здравого смысла», что действие президента «так подорвало» разрядку и контроль над вооружениями, что оно явно было «опасно и, вероятно, неэффективно». Оно было «бесполезным», «непродуманным», «вдвойне шокирующим», «опасным и ошибочным».

Если бы критики обратили больше внимания на реальность и меньше на личное негодование, они заметили бы, что коммунистическая реакция была намного сдержаннее, чем их собственная. Они могли бы не знать, разумеется, что мы с Добрынином беседовали 9 мая, когда я сказал ему о соглашении, выработанном между западногерманским канцлером Вилли Брандтом и лидером оппозиции Райнером Барцелем, которое привело бы к ратификации восточных договоров, лежащих на рассмотрении в бундестаге. Мы так не планировали – у нас не было влияния на процедуры западногерманского парламента, – но увязка, к которой с таким пренебрежением относились комментаторы, была очевидна. Я сказал Добрынину успокаивающе, что, по крайней мере, за пределами Юго-Восточной Азии мы продолжим сотрудничать (имея в виду, конечно, что если Советы займут жесткую позицию, то и мы поступим точно так же). Добрынин тогда ответил, что поскольку это был праздник в Советском Союзе (День Победы в Европе), официальная реакция на речь президента может на какое-то время запоздать – поистине необычное объяснение в разгар международного кризиса. Если советские руководители не были готовы прерывать празднование, они не могли рассматривать этот кризис таким уж серьезным. Добрынин предположил, что, так или иначе, рано или поздно, следует ожидать какое-то заявление или послание. Я сказал ему, что направлю копию моих высказываний на пресс-конференции, в которых позитивно говорится об американо-советских отношениях.

Наши критики, как я сказал, были не в курсе этих обменов. Но имело место множество открытых советских сигналов о том, что реакция будет, по всей вероятности, приглушенной. Ханой обрушился на «дерзкий вызов» и потребовал увеличения помощи со стороны коммунистических покровителей. Но никакой спешки на баррикады не было ни в Москве, ни в Пекине. Советская делегация на переговорах по ОСВ в Женеве работала по-прежнему. (Мы дали указание нашей делегации тоже продолжать работу так, будто ничего не произошло, – но отказываться обсуждать Вьетнам.) Советская торговая делегация во главе с министром внешней торговли Николаем Семеновичем Патоличевым находилась в Вашингтоне с визитом в ответ на визит министра торговли Мориса Станса в ноябре прошлого года. Она не участвовала в заседаниях один день, но оставалась в Вашингтоне. Единственным открытым комментарием с советской стороны была статья ТАСС 9 мая, кратко излагающая выступление президента и, что интересно, обращавшая внимание на заверение со стороны Никсона о том, что наши усилия не направлены против какой-либо другой страны. Довольно жалобно агентство ТАСС заявило, что наши действия несовместимы с заявляемым нами желанием прекратить войну.

Китайская реакция была более тонкой. Официальное заявление 9 мая выражало протест против нападений на китайские суда 6, 7 и 8 мая (до выступления президента), таким образом, устанавливая отличие последних месяцев: Пекин мог бы жаловаться на американские действия против Северного Вьетнама, но он стал бы «протестовать» (подразумевая некоторые правительственные санкции) только тогда, когда речь касалась китайских жизней или имущества. Мы немедленно уведомили китайское представительство в ООН в Нью-Йорке о том, что особое внимание будет обращено на то, чтобы под наши меры не попадали китайские суда; вопрос в любом случае терял смысл, поскольку теперь северовьетнамские порты были закрыты. Тем вечером китайцы дали нам еще один урок косвенного обращения. Их посольство в Париже, место контактов для обычных дел – в обычном порядке поинтересовалось техническими мероприятиями для организации поездки в Китай руководителей палаты представителей Хейла Боггса и Джеральда Форда, которая должна была состояться в конце июня, почти за два месяца до этого. Мы очень хорошо знали к тому времени, что китайцы ничего не делают случайно. Пекин говорил нам, что поездки остаются в силе; действие президента никак не повлияло на постепенное улучшение наших отношений.

Во второй половине дня 10 мая Добрынин пришел в комнату Карт в Белом доме, чтобы вручить мне советскую краткую ноту протеста. Примечательно, она ограничивалась ущербом, причиненным советским судам от наших бомбардировок, включая человеческие жертвы. Нота требовала гарантии неповторения подобного. В ней ничего не говорилось о минировании. Тот факт, что она пришла по нашим секретным каналам, демонстрировал советское желание сохранить ответ вне сферы ведения общественности. Добрынин даже высказал нам свое «личное мнение» о том, что решение Москвы действовать таким образом было «поощряющим», но, возможно, «преждевременно» делать конечные выводы. Шутливо он спросил меня, что, по моему мнению, политбюро решило. Я ответил, что поместил бы мой ответ в запечатанный конверт, который мы оба посмотрели бы, когда кризис закончится. (Я так не сделал, но если бы сделал, в записке предсказывалось бы, что Москва отложит встречу в верхах на зафиксированную не слишком позднюю дату.) Я напомнил ему об интересе президента в новой эре наших отношений. Добрынин задал подробные вопросы относительно предложения о прекращении огня. Мы оба тактично говорили о беседах, которые проходили бы, «если» бы оба руководителя встретились.

Добрынин был хорошим шахматистом. В конце встречи ни с того ни с сего он спросил, собирается или нет президент принять министра внешней торговли Патоличева. Я совсем не был удивлен этой просьбой; она могла только означать, что советские руководители решили подстроиться под наш подход, когда все идет как обычно. Стараясь соответствовать его напускной беззаботности, я допустил, что, возможно, смог бы организовать встречу в Овальном кабинете. Играя сам немного в шахматы, я упомянул, что традиционно в таких случаях приглашаются фотокорреспонденты. Добрынин посчитал это весьма уместным.

Во время любого кризиса напряженность нарастает постепенно, подчас почти невыносимо, вплоть до какого-то решающего поворотного момента. Беседа с Добрыниным, если еще и не стала поворотным моментом, сняла напряжение. Мы знали, что встреча на высшем уровне по-прежнему стоит на повестке дня. Каждый день, прошедший без ее отмены, делал все вероятнее перспективу ее проведения. В таком случае Ханой будет изолирован; мы бы выиграли нашу игру. Я быстро назначил встречу между президентом и Патоличевым на следующее утро.

Мы проснулись 11 мая к первому официальному заявлению агентства ТАСС. Оно было и запоздалым, и слабым. Советский Союз рассматривал наши действия как «недопустимые» и собирался «извлечь из них соответствующие выводы». Соединенным Штатам советовалось вернуться за стол переговоров в Париже. Советское правительство «решительно» настаивало на том, чтобы американские военные меры были «отменены без задержки», что, как прекрасно это знала Москва, сделать технически невозможно, и что свобода судоходства должна соблюдаться, что не имело к делу никакого отношения, поскольку мы не останавливали суда в море. Что касается помощи Северному Вьетнаму, то ТАСС использовал несколько странный язык. Было отмечено, что советский «народ» (именно так, не правительство) «присоединяется» к борьбе. Советский «народ» продолжит оказывать вьетнамскому народу «необходимую поддержку» (не «растущую» помощь, как просил Ханой). От заявления исходил дух проволочек и колебаний.

Не таким был подход Николая Семеновича Патоличева, когда он появился на 30-минутный визит вежливости в Овальном кабинете. Корреспонденты и фотографы получили разрешение войти, чтобы засвидетельствовать то, что было названо «обычной наигранной сердечностью»[96]. Однако в этом случае, наигранные или нет, улыбающиеся лица передавали советское послание, и оно однозначно говорило о встрече в верхах. Даже шутка для прессы была символической и по советским стандартам чрезвычайно тонкой; темой (не знаю, почему) стало отличие в произношении по-русски и по-польски слова «дружба». Чтобы все были в курсе и все поняли правильно, Патоличев расплывался в улыбке, когда покидал Белый дом. Корреспондент телевидения спросил его, остается ли в повестке дня саммит. «У нас никогда не было никаких сомнений», – ответил советский министр, глядя простодушно с широко открытыми глазами на, похоже, бесконечную тупость этих американцев. «Не знаю, почему вы задали этот вопрос. Разве вы сомневаетесь?»

Последняя остававшаяся неопределенность была устранена, когда Добрынин и я встретились за вторым завтраком в тот же день для продолжения регулярных дискуссий в рамках подготовки к встрече в верхах. Добрынин утверждал, что Соединенные Штаты «преувеличивают советскую роль во Вьетнаме»; я подчеркнул, что важно прекратить войну. С нашей стороны мы были готовы решить только военные вопросы или согласиться на общие принципы политического урегулирования. В середине завтрака один из помощников Добрынина принес послание от Брежнева на русском языке, которое было ответом на письмо Никсона от 8 мая. Обычно советское посольство сопровождало текст письменным переводом. На этот раз помощник Добрынина пришел на помощь таким образом, что, если бы значение письма зависело от точности перевода, свел бы на нет поставленную цель. Но даже грубый устный перевод не оставил никаких сомнений в том, что Брежнев избегает любого намека на конфронтацию, несмотря на обычные предупреждения относительно последствий наших действий. Я невинно спросил, относится ли предупреждение Брежнева к новым действиям или к шагам, которые уже были предприняты. Несомненно, как ответил Добрынин, его терпение, казалось, подверглось испытанию в силу моей беспросветной тупости, генеральный секретарь мог только иметь в виду дополнительные меры к тем, которые были объявлены 8 мая. Так как Добрынину было приятно сыграть роль профессора, я спросил, почему письмо никак не затрагивает саммит. Добрынин ответил, что поскольку мы не запрашивали об этом в нашем послании от 8 мая, политбюро не видит необходимости в ответе на это. (Для любого человека, знакомого с советской дипломатической тактикой, такая учтивость стала новым явлением.) Я спросил еще, надо ли нам задавать вопрос относительно саммита. «Нет, – сказал Добрынин, – вы справились с трудной ситуацией на редкость хорошо».

Встреча в верхах оставалась в повестке дня. Кризис был пройден.

11 мая Пекин тоже прозвучал. Комментатор «Жэньминь жибао» выразил решительную поддержку народа Вьетнама и «крайнее негодование и строгое осуждение» минирования Северного Вьетнама. Но автор ни осудил Никсона, ни отметил никакой китайской реакции на кампанию по перехвату судов. Китай был «надежным тыловым районом» Вьетнама, что фактически означало отсутствие действий. Даже более удивительно то, что «Жэньминь жибао» опубликовала полный текст выступления президента. Не исключено, китайские руководители хотели, чтобы их народ узнал о нашем вызове Советскому Союзу. Какой бы ни была мотивация, это был первый случай, когда китайские «массы» увидели сообщение о непримиримости Ханоя и нашей мирной программе. Непреклонные фанатики северовьетнамского политбюро могли трактовать это только как холодное размежевание со стороны двух основных союзников.

Восточноевропейские союзники СССР быстро последовали примеру. Польский заместитель министра иностранных дел дал понять, что планируемый визит Никсона в Польшу по-прежнему может состояться. Поскольку переговоры с глазу на глаз были неизбежны, Польше не надо было больше говорить о минировании Северного Вьетнама; другими словами, мы избежали даже формальных протестов.

К тому времени также Новая Зеландия, Австралия, Таиланд, Южная Корея и Великобритания открыто выразили полную поддержку; остальные из наших союзников по НАТО и Япония в приватном порядке выразили нам свое понимание. Никто не высказал возражений. Телефонный опрос, проведенный фирмой А. Синдлера, показал, что 86 процентов американской общественности поддержали речь президента; центр общественного мнения оценил одобрение в 74 процента. А советская реакция нейтрализовала почти всю шумную оппозицию.

С того времени подготовка к встрече в верхах продолжилась с Добрыниным в очень дружественной атмосфере. 12 мая мы с ним уже обсуждали такие протокольные моменты, как обмен подарками. После этого акцент был сделан на договоре по ОСВ и других темах саммита.

11 мая я посчитал, что Ханой уже достаточно изолирован и будет готов пойти на контакт. Я направил Ле Дык Тхо, который все еще оставался в Париже, отрывок из моей пресс-конференции 9 мая, подчеркивающий нашу готовность возобновить переговоры. Ле Дык Тхо находчиво ответил, послав мне отрывок из его пресс-конференции 12 мая. Он повторил свое настойчивое требование создания коалиционного правительства, хотя более умеренным тоном, чем тот, к которому он прибегал 2 мая. Еще раз это показало ошибочность распространенного мифа о том, что Ханой займет примирительную позицию только тогда, когда мы проявим «добрую волю». На самом деле все было наоборот. 12 мая «Душка» подтвердил готовность возобновить переговоры без всяких условий:

«Если г-н Никсон действительно желает вести серьезные переговоры, то в том, что касается нас, мы, будучи приверженными нашему серьезному подходу и доброй воле, приняли решение найти вместе с американской стороной логическое и разумное решение вьетнамской проблемы. В течение последних двух десятилетий в своей борьбе за независимость и свободу вьетнамский народ вел переговоры о мирном урегулировании вьетнамской проблемы с французским правительством в 1954 году и принимал участие в мирном урегулировании лаосской проблемы с Соединенными Штатами в 1962 году. Посему, в настоящее время нет причин не прийти к согласованному решению вьетнамской проблемы. Этот вопрос, конечно, зависит от подхода г-на Никсона».

Я был уверен сейчас в том, что серьезные переговоры возобновятся, как только наступление Ханоя завершится.

И наступление застопорилось. Атака северных корейцев на Хюе так и не набрала должного напора. Контум не пал; не пал и осажденный Анлок. Контрнаступление южных вьетнамцев с целью освободить Анлок развивалось мучительно медленно. Однако тактическое применение В-52 на юге явно разрушило северовьетнамское наращивание, и через несколько месяцев минирование все больше и больше затруднит накопление поставок северными вьетнамцами для очередного большого прорыва.

Невероятно по стандартам наших жарких внутренних дебатов, но Вьетнам исчез полностью из содержания в нашем диалоге с Советским Союзом как спорный вопрос. 12 мая Добрынин вручил мне ноту, – по закрытому каналу, – которая крайне неохотно приняла выражение сожаления президента за ущерб, нанесенный советским судам и морякам, и его заверение в том, что будут приняты меры с тем, чтобы не допустить такие инциденты в будущем. 14 мая мы ответили примирительным тоном. Повторив наши заверения относительно уважения советского судоходства, мы также проинформировали Москву о том, что во время отсутствия президента в стране Ханой не будет подвергаться атакам. Имелось в виду, что будут продолжены бомбардировки остального Северного Вьетнама, включая Хайфон. Это было соблюдено.

Позже в тот же день 14 мая Добрынин вручил ноту, в которой настойчиво предлагалось возобновить парижские переговоры. Если бы это можно было опубликовать перед саммитом, то «во многих отношениях было бы благоприятно для советско-американской встречи». Советы предложили, чтобы ни одна из сторон не выдвигала предварительные условия и чтобы пленарные и секретные заседания проходили в тандеме. Это было представлено как советские предложения «от нашего собственного имени», а не от Ханоя. Однако Кремль был готов передать наш ответ северным вьетнамцам.

Менее чем через неделю после возобновления полномасштабных бомбардировок и блокады Северного Вьетнама были предприняты усилия возобновить переговоры «без предварительных условий» – большая разница в сравнении с прежним самодовольным утверждением Ханоя относительно «правильности» своих условий. Если Москва представила эти предложения по своей инициативе, – что она утверждала, хотя я и сомневался, – изоляция Ханоя проходила гораздо быстрее, чем любой из нас осмеливался надеяться. Если Ханой использовал Москву как посредника, то он наконец-то начал отход на позиции, которые делают возможным проведение переговоров.

Мы посчитали преждевременным объявлять о возвращении к пленарным заседаниям. Это привело бы в недоумение нашу общественность, вызвало бы требования относительно сдержанности в военной области в условиях, когда самым лучшим шансом для быстрого решения было встать в позу непримиримых. 15 мая я вручил неподписанную ноту Добрынину, которая в принципе давала согласие на возобновление пленарных заседаний. Однако для того чтобы избежать выдвижения ложных ожиданий, заседаниям должна была предшествовать секретная встреча с Ле Дык Тхо. Если мы достигнем прогресса, можно будет возобновить пленарные встречи. Изначально наша нота включала жесткий абзац с предупреждением относительно «самых серьезных последствий», если будет иметь место продолжение военной эскалации со стороны северных вьетнамцев. Когда Добрынин отказался от просьбы передавать угрозу, я попросил отпечатать проблемный пассаж на отдельном листе бумаги и назвал его «вербальной нотой». Добрынин снял свои возражения и принял ноту в такой форме. Таковы малые победы дипломатов друг над другом.

17 мая Добрынин сказал мне, что Москва в категорической форме настаивает на получении нашего процедурного предложения по Северному Вьетнаму. Никакого ответа так и не поступило от Ханоя – вероятно, потому, что авторам его политики недоставало стратегического мышления для ответа на новые вызовы, возможно, и потому, что они опасались того, что неудача с новой встречей приведет к новому раунду эскалации.

Тем временем я встречался почти ежедневно с Добрыниным для проработки повестки дня и графика проведения встречи в верхах. Участники переговоров по ОСВ работали над окончательным вариантом текста договора. Различные дополнительные переговоры завершались скорым прогрессом. 17 мая Добрынин был приглашен провести ночь в Кэмп-Дэвиде. После завтрака с президентом он сказал мне, что Москва сделает все от нее зависящее, чтобы саммит завершился успехом. Однако, как предположил Добрынин, из-за Вьетнама прием со стороны общественности в Москве может оказаться не таким горячим, как это изначально планировалось. Этот умный удар попал Никсону в самое его больное место – в область связей с общественностью. (Это также высветило «естественную природу» советских масс.)

Пекин тоже продемонстрировал, что он правильно расставил свои приоритеты. Во время разговора со мной в Нью-Йорке 16 мая представитель КНР в ООН Хуан Хуа повторил официальную позицию о том, что Китай поддерживает своих друзей. Но он не протестовал, когда я отметил, что мы предупреждали Пекин, по крайней мере, с десяток раз о нашем решительном настрое резко отреагировать, если Ханой попытается навязывать военное решение. Да и наши действия во Вьетнаме не помешали Хуан Хуа поддержать мой визит в Пекин в июне. Мы не только получили свободу рук во Вьетнаме, но были в состоянии продолжать одновременно сооружение более крупных конструкций в нашей внешней политике.

Заключение

Средства массовой информации и конгресс вскоре изменили свою позицию, отступив к знакомым нападкам на «беспорядочные» бомбардировки и требованиям установления в законодательном порядке срока окончания этой войны. Некоторые хвалили Советы за их сдержанность; похвалы в адрес Никсона за его смелость были редкими.

Судьба отвела мне место на протяжении всей Вьетнамской войны быть в центре перекрестного огня между моими бывшими коллегами и моим новым шефом. Вероятно, самой острой и неприятной встречей того периода была встреча с семью президентами университетов Лиги плюща, которые пришли в комнату Рузвельта в Белом доме 17 мая, за три дня до нашего отъезда в Москву. Эти люди, руководители самых престижных американских университетов, пришли, чтобы сказать мне, по сути, о том, что рациональное суждение больше не относится к войне во Вьетнаме. Один из них пожаловался на разрушения, наносимые «по причинам, которые не ясны, и во имя дела, которое никто, как представляется, не хочет отстаивать». Когда я попытался объяснить вопросы, возникшие в результате северовьетнамского вторжения и, что важнее, из-за настоятельного требования Ханоя, чтобы мы вместе с ним навязали коммунистическое правление, он сослался на чувства студентов: «Даже если и так, это отвращает большое число молодых людей от своей собственной страны». Я ответил, что знаю о мучениях студентов, но «мы в правительстве обязаны не только отмечать, что студенты говорят, но также и действовать с точки зрения более долгосрочной перспективы». Мы были готовы предпринять «любой разумный шаг», но передача Вьетнама противнику, действующему с позиции грубой силы, не считается разумным шагом. Еще один человек из этой группы спросил, как он должен объяснять бремя войны студентам. Я мог только ответить, спросив, как он мог бы объяснить это, если после восьми лет войны мы сделали для Ханоя то, что он сам не смог бы проделать.

Но это был диалог глухих. Уважаемые президенты Лиги плюща не интересовались существом спорных вопросов между нами и Северным Вьетнамом. Они были там как выразители чьих-то эмоций. Один из них заявил, что ни одного из студентов на самом деле совершенно не взволнует, если Сайгон падет. Другой допустил, что наши принципы могут быть «убедительными», включая принцип «не позволять одной группе доминировать над другой», но поскольку мы не помогали людям в аналогичных обстоятельствах в других местах, почему мы должны это делать во Вьетнаме? Другими словами, пока мы не станем отстаивать каждый моральный принцип повсюду в мире, у нас нет права отстаивать какой-то принцип в каком-то отдельном месте. Но реальная проблема свелась к более практической озабоченности. Один из них признал: «Я не вижу, как мы можем продолжать руководить университетами, если война будет расширяться. …С чем мы столкнемся в сентябре?» Никакие доводы невозможны в ответ на такой ход размышления, что подтверждается следующим диалогом:

Киссинджер: Если нам требуется что-то предпринимать в связи с вашими озабоченностями, мы должны действовать в оперативном порядке. …Вопрос о прекращении помощи народу в защите самих себя – против народа, который является героическим, но также и жестоким, – не вполне очевиден для меня даже в моральном плане. …Это наступление установит новый баланс сил, так или иначе. Если Сайгон падет, новый баланс станет свершившимся фактом. Если нет, это тоже будет новым фактом. Реакция Пекина и Москвы тоже представляет собой новый факт. Если Сайгон потерпит поражение, они не смогут продолжать в прежнем духе.

Но если мы сможем проявить хоть какую-то толику сострадания в наших дебатах, если вместо того, чтобы предполагать, что кто-то из нас хочет убивать и кто-то имеет монополию на мучения из-за этой войны, если мы можем поднять уровень дебатов в попытке найти истину, мы можем сделать это вместе. Мы никогда не придем к согласию по Вьетнаму. Дебаты проходят, как поезда проходят мимо друг друга, и ни у кого не возникает мысли о том, что по другую сторону существуют серьезные люди.

Мы полагаем, – как это ни представляется странным для вас, – что важно для здоровья общества и стабильности международной системы, чтобы мы вышли из войны с достоинством.

Президент университета: Мы стараемся привнести честность и логичность в дебаты, – но только с риском для собственных жизней. Это факт.

Другими словами, руководители самых лучших университетом страны утратили контроль над своими студенческими городками и рассчитывали на то, что президент Соединенных Штатов Америки облегчит их проблемы, пересмотрев продуманную национальную политику, затрагивающую судьбу почти 70 тысяч солдат американских войск и нескольких крупных держав мира. И все это должно было быть проделано во имя морали, хотя даже признанным последствием этого было бы обречение миллионов опиравшихся на нас южных вьетнамцев на гнет коммунистической диктатуры, которую подавляющее большинство из них отвергало и которой боялось. Рассмотрение вопросов отвергалось; глубокие чувства, сейчас доминировавшие в студенческих городках, не подлежали рациональному анализу. Идея о том, что президент Соединенных Штатов Америки ответственен за поддержание порядка в университетах, была внове, особенно из уст либеральных ученых. Это было высшим выражением сложения полномочий институтских руководителей в нашем обществе, унижения людей среднего возраста перед молодежью, отказа от рационального обмена мнениями со стороны тех, кто представляется умнее многих.

По другую сторону баррикад я был частым получателем посланий от Никсона, в которых меня ругали за недостаточную смелость и жесткость при ведении военных действий. 9 мая мне спустили памятную записку с требованием поиска новых путей нанесения ударов по противнику силами ВВС:

«У нас есть мощь для того, чтобы уничтожить его военный потенциал. Вопрос в одном: есть ли у нас желание использовать эту мощь. Что отличает меня от Джонсона, так это то, что у меня этого желания в избытке. Если мы сейчас потерпим поражение, то это случится потому, что бюрократы и бюрократия, а особенно те в Министерстве обороны, кто будет яростно поддержан союзниками в Штатах, найдут способы разрушить сильные, решающие действия, которые, как я дал понять, мы собираемся осуществить. На этот раз я хочу, чтобы военные, и я хочу, чтобы аппарат СНБ, вышли с какими-то собственными идеями, которые рекомендовали бы действие, являющееся очень сильным, угрожающим и эффективным»[97].

10 мая вышел президентский указ, один из большой серии, с выражением его веры в действенность психологической войны; как обычно, он сильно преувеличил возможности ЦРУ в этой области. Он хотел распространить информацию о том, что все северовьетнамские полки прекратили свое существование и что моральных дух северных вьетнамцев разложился. Никсон полагал, что у ЦРУ «полное отсутствие представления» в этих вопросах. 13 мая поступила памятная записка, отменяющая в какой-то мере предыдущую жесткость фразой о том, что три новые эскадрильи, направленные во Вьетнам, должны сделать возможным для нас ускорить выполнение программы нашего вывода войск, дав нам возможность убрать дополнительные войска поддержки. К 15 мая Никсон предлагал, чтобы мы сосредоточили все танки в Южном Вьетнаме для «по крайней мере, одного неожиданного наступления на противника» в каком-то районе, где их можно было бы эффективно использовать. Он предположил – не без оснований, – что эти идеи, возможно, не все будут по достоинству оценены Мурером, Абрамсом, Хэйгом и мной, но напоминал Хэйгу и мне о выдающихся способностях Паттона и Макартура и настаивал на том, чтобы мы прочли вдохновляющий отрывок из Черчилля. Он правильно сокрушался по поводу того, что военные, которых третировали годами гражданские руководители, оказались неспособными творчески отреагировать, когда им предоставляется свобода действий. (Аль Хэйг, как он согласился, «несомненно, является исключением».) 18 мая Хэйг был должным образом отмечен в президентской памятной записке с приказом, чтобы наши бомбардировки были продолжены во время пребывания президентской команды в Москве. (Хэйг должен был оставаться в Вашингтоне.) Никсон написал, что он не совершит ту же ошибку как тогда, когда ограничил бомбардировки в связи с поездкой в Китай. После московского саммита он хотел проведения большего количества ударов бомбардировщиками В-52 в районе Ханой – Хайфон. В субботу 20 мая в день выезда в Москву вереница бумаг закончилась длинным меморандумом для Хэйга с дальнейшими указаниями по проведению военной кампании против Северного Вьетнама во время отсутствия Никсона. Он не хотел, чтобы у прессы были поводы для сообщений, которые мы «позволяли» во время этого периода. Он хотел «непрекращающихся воздушных налетов» и гораздо большего на пропагандистском фронте.

Никсон имел право на некоторое ослабление своего нервного напряжения. Несмотря на всю его уязвимость и браваду, факт остается фактом, что он действовал смело и выиграл блестящую рискованную партию. Он бросил вызов Советскому Союзу и в меньшей степени Китаю, а в итоге улучшил отношения с ними обоими. Он не допустил военного краха Южного Вьетнама, который (в 1972 году) подорвал бы эти отношения и весь план нашей внешней политики. После недель нетерпеливых раздумий относительно отмены московского саммита Никсон остановился на более мудрой стратегии использования советской ставки на успех встречи в верхах для того, чтобы сдерживать советскую реакцию, заполучить свободу рук во Вьетнаме и, в конечном счете, довести до логического конца наши терпеливые усилия в деле созидания более конструктивных американо-советских отношений.

С точки зрения ретроспективы все события представляются неизбежными. Факт остается фактом, что я, советский эксперт моего аппарата, равно как и ЦРУ, и Государственный департамент, все рассчитывали, что Советы отменят встречу в верхах, и это было тем фоном, на котором президент принимал свое решение. (Я, так или иначе, настаивал на военном действии, потому что саммит, проведенный в условиях демонстрации слабости, не стоит проведения.) То, что этот риск так и не материализовался, не умаляет смелости Никсона в том, что он пошел на него.

Задним числом есть возможность увидеть, почему Советы предпочли не идти на конфронтацию с нами. При всех этих скачках Кремль понял для себя главное значение американо-советских отношений. Каковы бы ни были наши затруднения с конгрессом, мы, как представляется, победили бы в реальной гонке вооружений, – если не сразу, то уж точно тогда, когда общественное настроение изменилось бы под воздействием нарастающей напряженности. Увязка не была риторической болезненной реакцией в глазах советских руководителей. Отмена саммита создала бы самый худший из кошмаров для Советов: американские отношения с Пекином, не сбалансированные равноценными связями с Москвой. А это подорвало бы всю европейскую политику Советского Союза. На протяжении 30 лет и по понятным причинам Москва была занята германским вопросом; восточные договоры Брандта находились в стадии утверждения германским парламентом, но их судьба висела на волоске. Наше действие было кардинально важным. Новая «холодная война», несомненно, испортила бы всю музыку политики Брандта; тщательно вынашиваемая стратегия Советского Союза для Европы треснула бы по швам. Отмена саммита нанесла бы ущерб экономическим перспективам Советского Союза: Брежнев принял стратегическое решение добиваться западной и, особенно американской, торговли и технологий; эта надежда испарилась бы без встречи на высшем уровне. И во многих других важных областях, таких как Ближний Восток, эра конфронтации открывала бы неприятные перспективы перед советскими руководителями.

Осознавая свою собственную уязвимость, Кремль в силу этого отделался от своего беспокойного маленького союзника на другой стороне планеты. Продолжая подготовку к саммиту, Москва помогла нейтрализовать нашу внутреннюю оппозицию, что дало нам свободу рук, с помощью которой мы сломали хребет наступления Северного Вьетнама. Наша стратегия разрядки – демонстрация рисков и соблазнение выгодами перед Советами – сделала возможной ничем не ограниченную попытку довести наше участие во Вьетнамской войне до почетного завершения. Никсон мог отправляться в Москву с достоинством, поскольку мы не принесли в жертву тех, кто доверился нам, с уверенностью, так как взаимосвязанный замысел нашей внешней политики выдержал небывалое давление, и с надеждой на то, что мы закладываем фундамент глобального равновесия, которое могло принести безопасность и прогресс обеспокоенному термоядерному миру.

IX

Московский саммит

Ричард Никсон в Кремле

Когда вопреки всем ожиданиям мы отправились в Москву на борту президентского самолета в субботу утром, 20 мая, настроение было оптимистичным и даже радостно-приподнятым, не омраченным излишним унижением. Несмотря на нападки как со стороны Ханоя, так и наших критиков, мы решительно стояли на своем; мы отправились в Москву с достоинством. За нами был редкий консенсус общественности, вызванный удивительными событиями предшествующего месяца. Консерваторы радовались минированию Северного Вьетнама; они расценивали встречу в верхах как отступление Советов. Либералы почувствовали облегчение в связи с тем, что встреча состоялась вообще. Некоторые авторы передовиц действительно были озабочены тем, что мы, возможно, угодили в западню, аналогичную той, которая поставила крест на саммите Хрущев – Эйзенхауэр в Париже в 1960 году[98], но никто из нас на борту не верил в это.

Две переговорные команды по договору об ОСВ почти ежедневно решали вопросы в Хельсинки, а во время моей апрельской поездки мы фактически согласились с Брежневым об объявлении принципов международного поведения. Проведение встречи на высшем уровне стало кульминацией наших настойчивых усилий четырех лет в вопросах увязки – что контроль над вооружениями не может выступать сам по себе, что советская помощь Вьетнаму и сдержанность на Ближнем Востоке являются важными условиями прогресса в других областях. В дополнение к главным соглашениям по ОСВ и принципам поведения шли переговоры по целой партии других соглашений, срок окончания которых приурочивался к дате начала саммита. Два руководителя редко подключаются к конкретным переговорам по этим темам; в нескольких случаях привязка к сроку начала саммита касалась Добрынина и меня в рамках секретного канала и была быстро урегулирована. Как правило, знание того, что Брежнев и Никсон хотели, чтобы документ был подписан во время саммита, содействовало созданию духа компромисса с обеих сторон. В итоге шесть вспомогательных соглашений ожидали руководителей: о сотрудничестве в защите окружающей среды, о сотрудничестве в области медицинской науки и здравоохранения, о сотрудничестве в исследовании и использовании космического пространства в мирных целях, о сотрудничестве в области науки и техники, о предотвращении инцидентов в открытом море и в воздушном пространстве над ним путем создания международных «правил» предупреждения столкновений судов в море, а также об учреждении американо-советской смешанной комиссии по экономическому сотрудничеству.

Разумеется, ни одно из этих соглашений, даже уже тогда, когда высохли чернила, не разрушало фундаментальных причин конфликта, из-за которого у нас было острое разделение внутри страны. Либералы в те дни (до выхода томов «ГУЛАГа» Солженицына) имели склонность считать, что либо Советы уже смягчились и дипломатии оставалось только убрать паутину уже закончившейся «холодной войны», либо, в худшем случае, что несколько оставшихся подлинных причин напряженности могут быть ликвидированы при помощи усиленной демонстрации доброй воли с нашей стороны. Консерваторы, проявляющие беспокойство в связи со встречами руководителей двух государств на высшем уровне, в целом предпочитали звук труб антикоммунизма, как будто риторика смогла бы разрушить стены советской империи. Они не объясняли, как мы могли бы проводить такой курс во внутреннем плане среди вьетнамской истерии. Перед нами лежали в какой-то мере разные перспективы с точки зрения либералов и консерваторов. Если говорить о советской мотивации, я склонен принимать во внимание анализ консерваторов. Говоря о тактике, я старался включить некоторые из взглядов либералов. В памятной записке для президента перед отъездом я обобщил советскую политику в различных частях мира и описал довольно суровый прогноз:

«Перспектива коренной перемены в советско-американских отношениях отнюдь не светлая. Соглашение по ОСВ, конечно, ознаменует некоторое продвижение вперед и могло бы стать предвестником более нормальных отношений, особенно если были бы какие-то улучшения в экономических связях. В обоих случаях Советы начинают делать ставку на менее изменчивые и более стабильные отношения. Ратификация германских договоров и выполнение соглашения по Берлину добавили бы какие-то элементы в пользу создания более постоянного советского интереса к стабильным отношениям.

В то же самое время в Европе Советы имеют интересы в договоренностях и соглашениях, которые вносят вклад в безопасность их собственной сферы, а не в подлинное европейское урегулирование. И конфликт интересов на Ближнем Востоке и в Азии, вероятнее всего, продолжится.

По причинам, глубоко коренящимся в идеологии этого режима и в структуре внутренней советской политики, советская внешняя политика останется антагонистической Западу и особенно США. Амбиции мировой державы советских руководителей и всех вероятных преемников, плюс их уверенность в своих возможностях подкрепления амбиций материальными ресурсами предполагают, что СССР будет усиливать свой вызов западным интересам с нарастающей мощью, а в каких-то ситуациях будет идти на риски, которые до настоящего времени представляются чрезвычайно опасными».

Но скептицизм не является жизнеспособной политикой сам по себе. Нам приходилось проводить сложную политику – и подвергаться ударам со стороны как либералов, так и консерваторов из-за нее, – будучи готовыми противостоять советскому экспансионизму и при этом быть восприимчивыми для более обнадеживающих сигналов. Мы не собирались позволить Советам монополизировать стремление к миру; мы не собирались поддерживать моральное лидерство свободных людей, если бы нас рассматривали как причину мировой напряженности, поскольку неоспоримый факт состоял в том, что ядерное оружие требовало от нас изучить все возможности, какими бы призрачно малыми они ни были, чтобы достичь взаимной сдержанности. Если бы мы не давали Советам шансов для экспансии и держали бы двери открытыми для подлинного сотрудничества, то мы смогли бы привить привычки к умеренности и способствовали бы приходу более конструктивного будущего.

Именно акцент на это и был сделан во время моего брифинга для прессы 21 мая, когда мы остановились в Зальцбурге на один день, чтобы приспособиться к смене часового пояса: две крупные страны, которые обладали большей частью арсенала вооружений в мире, должны вести себя, как я сказал, «с достаточной степенью предвидения, соизмеримой их мощи».

Резиденция, в которой мы остановились в Зальцбурге, стала совершенно впечатляющим началом для нашего появления в Москве. Это был дворец Клессхайм, расположенный примерно в 4 километрах от центра Зальцбурга, с парадными залами в стиле барокко и элегантными английскими садами. Забор удерживал прессу на расстоянии. Операторам была дана только одна возможность сделать фото, которое состояло из Никсона и меня, выглядящих весьма задумчивыми во время прогулки по гравиевым дорожкам за величественной изгородью. Я сейчас не помню, что мы обсуждали, но чаще всего в таких случаях, скорее всего, бывал бейсбол, чем какие-то глубокомысленные дела высокой политики.

Никсон провел встречу с расчетливым и проницательным канцлером Австрии Бруно Крайским, который умело использовал официальный нейтралитет своей страны, в результате чего ее влияние стало гораздо выше ее мощи, зачастую путем интерпретации мотивов соперничающих стран им самим. То, что он мог успешно выполнять такую эквилибристику, происходило благодаря его такту, уму и инстинкту в плане достижения границ возможного – и пределов – неблагоразумия. Он много поездил; его замечания относительно тенденций и отдельных личностей всегда были познавательными. У него было большое чувство юмора и еще большее геополитическое видение, чем у многих руководителей из более мощных стран. Одной из несоразмерностей истории является отсутствие связи между способностями некоторых руководителей и мощью их стран (премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю является еще одним хорошим примером нашего времени). Крайский и Никсон обменялись добродушными впечатлениями о международной обстановке. Будучи действующим политиком, Крайский не мог не восхищаться человеком, который совершает смелый поступок, ставя на кон свои выборы, и выигрывает. Никсон позднее отмечал, что хотел бы, чтобы Крайский поменялся местами с кем-либо из социалистических руководителей в одной из больших по масштабам европейских стран, внутреннее видение и устойчивость которых Никсон оценивает менее высоко.

Будучи в Зальцбурге, мы получили сообщения о том, что Брежнев совсем недавно укрепил свои внутренние позиции. Состоялся пленум Центрального Комитета партии, который официально одобрил его решение провести встречу на высшем уровне. Такой ритуальный акт приобретал особую значимость с учетом одновременного вывода украинского партийного руководителя Петра Ефимовича Шелеста из политбюро и его понижения в должности до заместителя премьер-министра (в коммунистических государствах партийные функции гораздо важнее, чем правительственная должность). Шелеста рассматривали как влиятельного сторонника жесткой линии, снимая его, Брежнев демонстрировал советской правящей группе, что теперь он у власти. Этот шаг улучшил наши переговорные позиции, поскольку Брежнев будет находиться под дополнительным давлением демонстрации значительных результатов на саммите.

Когда мы отправились в Москву утром в понедельник 22 мая, Никсон был в приподнятом настроении, хотя он по-прежнему озабочен тем, как раскрыть завесу над «Основными принципами американо-советских отношений», о которых госсекретарь Роджерс еще и не знал. Я сказал Никсону, что попытаюсь убедить Брежнева выдвинуть их таким образом, чтобы они выглядели как возникшие в процессе саммита. Откровенно говоря, я не оценивал советскую искусность достаточно высоко, чтобы быть уверенным в том, что мы проделаем это все удачно. Никсон согласился, однако, хоть и был на какое-то время в плохом настроении, смирился с вероятностью взрыва, как это было в Ханчжоу, когда неожиданно объявилось шанхайское коммюнике.

Для остальных Никсон усердно готовился к встречам во время саммита, изучая толстенные папки со справочными материалами, подготовленные моим аппаратом в сотрудничестве с Государственным департаментом. Одна информационная справка анализировала политическую позицию Брежнева и рекомендовала, чтобы Никсон избегал производить впечатление, что мы находимся под давлением и хотим «решить все на этих встречах в течение этой недели». Во второй описывалось детально маневрирование внутри политбюро. В третьей говорилось о личных качествах Брежнева и целях, в сравнении с китайскими руководителями:

«Брежнев и компания возглавляют сверхдержаву, которая во многих отношениях равна нашей собственной стране. Они говорят с учетом веса нынешнего стратегического паритета, в то время как китайская мощь проистекает из комбинации их долгого прошлого и их неизбежного будущего…

С учетом стадии наших двусторонних отношений и личных предпочтений Чжоу может проводить время с нами, делая экскурсы в историю и философию. Брежнев захочет говорить о конкретных вопросах – о формате совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, главных элементах соглашения по ОСВ, минах в хайфонском порту, разграничениях на Ближнем Востоке. Хотя он явно не будет знать всех деталей, как Громыко, его хорошо проинформируют, и он будет владеть имеющимся у него материалом, будет готов давить на Вас по конкретным вопросам. Он будет стремиться к достижению результатов и соглашений и не задумываясь будет продвигать в процессе какие-то тактические вещи».

Никсон делал пометки на своих справочных материалах; он задавал наводящие вопросы. Он также прочитал отрывки из моих переговоров с Брежневым в апреле. Но у него было не такого чувства напряженности, неопределенности и незащищенности, как во время поездки в Пекин. Он знал Москву и поэтому был более уверенным в себе. Он также знал, – даже если это еще и не стало достоянием общественности, – что основные вопросы по сути были уже урегулированы во время моей поездки в апреле или на переговорах разными ведомствами. Главной задачей Никсона станет проведение обзора международных событий с советскими руководителями. Это было его сильной стороной, и он был по праву уверен, что справится с этой задачей.

Мы приземлились в Москве в 16.00 в понедельник 22 мая. Весь день солнце не могло решить, принять ли ему участие в церемонии прибытия; его окончательное решение относительно встречи на высшем уровне оказалось двойственным, как и американо-советские отношения. Как раз накануне нашего прибытия оно спряталось за облаками, из-за чего церемония прибытия проходила под небольшим дождем. Как только церемония прошла, дождь прекратился. В честь нашего прибытия в Кремле бледный северный свет московской весны отсвечивал на американском флаге, который всего за минуту до этого был водружен над башнями, чтобы ознаменовать необычный факт того, что американский президент находится в городе.

Президент Николай Викторович Подгорный и премьер Алексей Николаевич Косыгин[99] встречали Никсона в аэропорту. Брежнев придерживался протокола; как генеральному секретарю партии ему не было необходимости присутствовать при этом. Он почти никогда не участвовал в церемонии встреч некоммунистических почетных гостей. В некоторых комментариях к этому со стороны осведомленной прессы, тем не менее, был заметен большой смысл в его отсутствии. Церемония была не такой упрощенной, как это было в Пекине, а чуть поторжественнее. Смысл явно был в том, чтобы несколько улучшить уровень приема по сравнению с китайским, но не настолько, чтобы обидеть Ханой. Небольшая толпа размахивала бумажными флажками в одной стороне вокзального здания; высокие должностные лица выстроились в линию на другой. Психологи смогут определить, что производит более холодное впечатление – пустая площадка, как в Пекине, или такая подозрительно небольшая толпа, которая символизирует минимум формальностей. В церемонии прибытия налицо была типичнейшая советская смесь грубой силы и поверхностной эффективности вкупе с подспудным ощущением того, что какая-то небольшая проблема может заставить весь это великолепный механизм застопориться. Внушительный почетный караул прошел перед нами, прежде чем нас отправили в суматохе к огромной веренице поджидавших советских лимузинов «ЗИЛ» – автомобилей, которые выглядят похожими на «Паккард» 1958 года выпуска и, как представляется, имели базовое шасси как у легкого советского танка.

Широкие проспекты Москвы были закрыты для движения транспорта, пока наш автомобильный кортеж, примерно 50 автомашин, устремился в направлении Кремля. Казалось, он стремился превысить рекорд скорости, установленный во время моей секретной поездки, и, вероятно, преуспел в этом. Автобусы блокировали все боковые улицы, тем самым не давая возможности «массам» приветствовать президента. То тут, то там можно было видеть толпы зевак, стоящих за этими баррикадами. Они были слишком далеко от нас, чтобы можно было судить об их настроении.

Слово «Кремль» несет некоторый зловещий оттенок; рассчитываешь увидеть здания, в которых угрожающие амбразуры отражают кровопролитную историю, свидетелями которой они были. Реальность с эстетической точки зрения была совершенно иной. То, что начиналось как крепость Москвы, было переделано итальянскими архитекторами в XV веке в витиеватую причуду, яркие краски которой и классические пропорции дают жителям холодной России краткое видение менее суровой и торжественной окружающей обстановки. Кремль возвышается над Москвой как прекрасный мираж, поддерживающий усталого путника. Выкрашенные желтой охрой фасады с белой отделкой просматривались за стенами из красного кирпича. Оказавшись внутри обширного замкнутого пространства, можно почти наслаждаться иллюзией города итальянского Возрождения, если бы не разные средневековые церкви с их характерными многоглавыми башнями и уродливое полумодернистское здание Дворца съездов, которое неосталинская архитектура навязала одной из прекрасно сформированных площадей. И только благодаря первоначальному плану даже такая негармоничная конструкция из мрамора и стекла не смогла нарушить лежащую в его основе гармонию.

Апартаменты для Никсона находились в Теремном царском дворце, царских палатах, рядом с которыми размещалась Оружейная палата, поразительная коллекция драгоценностей, одежд, карет и других сокровищ с царских дней – трон Ивана Грозного, кольчуга, байдана Бориса Годунова, платья Екатерины Великой, яйца Фаберже и тому подобное. Этот музей сохраняется нынешним режимом, как можно предположить, для того, чтобы поддерживать национальную гордость, напоминая при этом публике, в сопроводительных описаниях, об эксплуатации, на основании которой создавались эти богатства. Президентские апартаменты располагались по одну сторону длинного коридора, вдоль которого стояли вазы, которые Брежнев с гордостью показывал мне и которые сверкали тщательно сохраненным блеском. Кто бы их ни полировал, несомненно, сильно поддерживал решение принять нас, несмотря на наши действия в Индокитае. Номер располагался на пышной стороне, он был уставлен мебелью в стиле рококо. Несколько гостиных вели в спальню президента. Через двор вдоль параллельного коридора были номера старших сотрудников Белого дома. У них был лучший вид из окон, однако комнаты были скромных размеров. Мебель была коммунистического периода, следует признать, тяжеловесна и не очень удобна. Роджерс размещался в новой гостинице «Россия» недалеко от Красной площади, примерно в пяти минутах езды от президентских апартаментов. Для непосвященных это представляется совсем близко; но даже больше, чем соседний дом для гостей в Пекине, это закрепляло психологическую пропасть между двумя бюрократиями, как будто он находился в Сибири.

Увы, но великолепные президентские апартаменты оказались неудобными для работы. Наши специалисты по безопасности были уверены в том, что они напичканы подслушивающими устройствами высокого уровня. Никсон отказался использовать «глушилку прослушек»; ее шум приводил его в бешенство. Таким образом, президенту и мне приходилось использовать припаркованный рядом американский автомобиль для действительно секретных переговоров в надежде на то, что его пуленепробиваемые стекла не позволят никакому электронному оборудованию проникнуть внутрь.

Но не это было нашей проблемой после прибытия. Романтическая жилка Никсона оказалась под впечатлением истории Кремля и того факта, что он стал первым американским президентом, который побывал здесь. Косыгин и Подгорный провели легкую беседу и попрощались. Встреча на высшем уровне наконец-то началась.

Приветствия и встречи

Первая встреча Никсона с Брежневым началась примерно часом позже – вероятно, в подражание ситуации вокруг встречи с Мао – буквально накануне торжественного обеда. Брежнев настоял на встрече с Никсоном с глазу на глаз. Никсон последовал своей обычной практике и не использовал переводчика из Государственного департамента, – которую, при том, что сейчас и я сам был исключен, нашел досадной. По своей привычке Никсон также не надиктовал официальную запись, хотя проинформировал меня устно. Мне оставалось только попросить великолепного советского переводчика Виктора Суходрева надиктовать свой отчет моему личному секретарю Джули Пино. Последний, безусловно, не выдал своему начальнику самый худший вариант обмена – вспоминая известное выражение Дина Ачесона о том, что никто еще никогда не упускал ни одного аргумента в записи беседы, продиктованной им самим. Отчет Суходрева показывает, что большую часть встречи занял длительный монолог Брежнева. Он начал с фразы о том, что Советскому Союзу было «нелегко» согласиться на встречу в свете того, что мы делали во Вьетнаме; и это звучало вполне правдоподобно, хотя становилось утомительно, поскольку неделя шла своим чередом, а эти слова стали постоянным рефреном. Ни одна встреча не представлялась официальной, если присутствовавший на ней высокопоставленный советский руководитель не произносил ритуальные слова и не имел в виду, что советская сдержанность требовала какой-то взаимности с американской стороны.

Брежнев заявил о своей приверженности фундаментальному улучшению в американо-советских отношениях, заявляя, что считал «Основные принципы американо-советских отношений» даже более важными, чем намечаемое соглашение по ОСВ. Брежнев пожаловался на то, что нужно «проверить» технические вопросы, которыми заняты участники переговоров по ОСВ. Отчасти эта жалоба вполне могла быть правдоподобной, отчасти она давала возможность двум руководителям поступать из соображений кажущихся психологических потребностей на любой встрече на высшем уровне, делая вид, что они лично преодолели тупик, созданный их менее воодушевленными подчиненными. Брежнев подчеркнул свою заинтересованность в совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе. И ему удалось проверить на Никсоне проект, который он обрушил на меня несколько недель назад, о том, что ни одна сторона не использует ядерное оружие против другой стороны.

Никсон не очень-то хотел вести детальные переговоры по этому вопросу. Он больше стремился к тому, чтобы продемонстрировать, как хорошо он подготовился, цитируя Брежневу отрывки из его высказываний в беседе со мной в апреле. Никсон избегал Вьетнама. Он согласился с Совещанием по безопасности и сотрудничеству в Европе «в принципе», сказав, что остались препятствия только сугубо процедурного характера. Он перевел вопрос о соглашении относительно неприменения ядерного оружия на меня, тем самым обрекая на еще один год тяжеловесных уговоров с советской стороны. Никсон намекнул, что мог бы быть готов обсуждать ближневосточные проблемы. Ни один из руководителей не добивался своих постов благодаря вниканию в детали, единственное соглашение, которого они могли бы достичь на этой стадии, так это относительно ненадежности и несовершенства своего бюрократического аппарата. Никсон предложил Брежневу вернуться к атмосфере военного времени, когда фундаментальные вопросы решались главами правительств, а подчиненные занимались техническим претворением в жизнь их решений. «Если мы передадим все решения в руки чиновников, мы никогда не добьемся никакого прогресса», – сказал Никсон. «Они просто все похоронят в бумагах», – с радостью согласился Брежнев.

Установив такую общность интересов, оба руководителя продолжили обмен перечислениями своих внутренних трудностей. Брежнев предположил, что ему придется приглашать Косыгина и Подгорного на большинство встреч; Никсон вторил ему тем, что Роджерс до сих пор ничего не знает об «Основных принципах». Он просил Брежнева помочь представить этот документ таким образом, который был бы совместим с нашими бюрократическими потребностями. Эти игры Брежневу были знакомы, и он с готовностью согласился.

Два руководителя заставили других гостей ждать за государственным обедом, намеченным на 20.00. Это дало дополнительную пользу в создании впечатления о том, что обсуждались дела огромнейшей важности. Обед проходил в великолепной Грановитой палате Большого Кремлевского дворца, изумительном зале XV века со сводчатыми потолками и стенами, украшенными фресками на религиозные темы. Поскольку помещение было сравнительно небольшим, гостей было меньше, чем на аналогичном мероприятии в Китае, – около двух сотен. В их число входили высшее руководство Советского Союза и официальные делегации обеих сторон. На обеде отсутствовало точное планирование, присущее пекинским банкетам. Это больше походило на сборище несколько дезорганизованной большой семьи. Пока мы ожидали прихода наших руководителей, шло какое-то топтание на месте, причем каждая делегация, как правило, держалась вместе. Советские руководители входили через неравные промежутки времени; не было выстроившихся в ряд встречающих. В конце концов, Брежнев и Никсон появились и бросили несколько шутливых замечаний тем немногим, кого знали. После этого без каких-то дополнительных церемоний каждый приступил к обеду примерно на час позже запланированного.

И Никсон, и Подгорный (эквивалент Никсона по протокольному рангу) выступили с длинными, но не сенсационными тостами. Подгорный подтвердил советскую приверженность мирному сосуществованию, которое, по его словам, было принципом советского поведения со времен Ленина; мы предпочли бы упоминание о каком-то изменении в советском поведении; такое продолжение было не без угрозы. Подгорный оставил без ответа основополагающие вопросы: было ли ослабление напряженности только тактическим ходом в бесконечной борьбе за ниспровержение мирового баланса? Или мы стояли у истоков новой фазы советской политики?

В ответном слове Никсон затронул темы, которые мы станем поднимать в период подлинной сдержанности великих держав. В отличие от своего выступления в Пекине он избегал гипербол. Он хотел, чтобы эту встречу в верхах хорошо запомнили, как он сказал, за ее содержание, а не атмосферу:

«Нам надо признать, что великие ядерные державы имеют священный долг, состоящий в том, чтобы проявлять сдержанность во время любого кризиса и принимать позитивные действия в деле предотвращения прямой конфронтации.

На великих державах лежит огромная ответственность. Именно в тех случаях, когда сила не сопровождается ответственностью, мир оказывается под угрозой. Пусть наша сила всегда используется на поддержание мира и никогда на его разрушение.

Мы должны также признать, что именно на великих державах лежит ответственность оказывать влияние на другие страны конфликта или кризиса для того, чтобы обуздывать их поведение».

Таким образом, советская встреча в верхах началась при довольно благоприятных обстоятельствах. Тем не менее, она так и не обрела однородный характер саммита в Пекине. Она была более хаотичной и неровной. У нас было мало деловых связей с китайцами. В силу этого пекинская встреча на высшем уровне была сфокусирована на создание философских и психологических связей, в результате которых стало бы возможным создание скоординированной политики, основанной на общей оценке международного положения. Но в геополитическом плане мы слишком сильно соперничали с Советским Союзом, чтобы такой подход был применен в Москве. И советские руководители психологически не чувствовали себя в безопасности и были не расположены к нематериальным ценностям, чтобы им можно было доверять во время теоретических дискуссий. Они достигали возвышения хладнокровным уничтожением соперников, которые были также и их коллегами. Они едва ли стали бы доверять капиталистическим государственным деятелям больше, чем доверяли друг другу. Коллективное руководство усиливало беспокойство. Ошибка, совершенная коллективно, могла и не стоить жизни; провал, вызванный излишним доверием со стороны отдельного лица, представлялся непростительным. В силу этого советские руководители перестраховывались раз за разом при помощи документов и письменных толкований. Философские дискуссии явно заставляли их нервничать; они рассматривали их либо как какую-то уловку, либо как некую завесу. Они старались обходить их как можно быстрее, силясь добиться какого-то конкретного результата, который можно было бы подписать. В результате выходило, что даже письменные соглашения достигались за счет такой явной торговли на протяжении всего времени, что они оставались одиночными и условными; они оставляли мало отпечатков доброй воли. Создавалось ощущение, что только буквальное значение документов стало бы соблюдаться (если вообще таковое) и что то, что не было записано, не имело никакого значения для советского руководства.

На практике это означало, что дискуссиям между Никсоном и советскими руководителями недоставало главной темы. Прошла одна важная встреча по Вьетнаму. Для остального советские руководители встречались с Никсоном через нерегулярные промежутки времени, обсуждая целый ряд тем, включая Европу, Ближний Восток и экономические отношения, не добиваясь ни конкретных результатов, ни глубоких политических представлений. В целом выявились лишь официальные проявления стандартных позиций, не так сильно отличающихся от письменных обменов, которые проходили туда и обратно по закрытому каналу, от итоговых отчетов о завершенных переговорах или от предшественников более поздних переговоров. То, что еще оставалось переговорить, было дано на откуп Громыко и мне для заседаний поздними ночами в течение недели и встреч большей частью дня в воскресенье 27 мая, пока президент был на экскурсии в Ленинграде, а также 28 мая, пока он готовил свое телеобращение к советскому народу.

Дерганый ритм встречи на высшем уровне был осложнен тем фактом, что план проведения мероприятий в Советском Союзе, как представляется, носил приблизительный характер. Расписание встреч, напечатанное в наших программах, было по большей части чисто теоретическим. Подчас нас держали в ожидании, пока советские руководители совещались, участвовали в заседаниях политбюро или просто исчезали. Никто не был уверен ни во времени, ни в месте, ни в тематике встречи, независимо от того, о чем была достигнута предварительная договоренность. (Это касалось только высших руководителей. Громыко в качестве министра иностранных дел был скрупулезно пунктуальным.) Осталось неясным, были ли многочисленные отсрочки и постоянное изменение тем для бесед формой психологической войны или просто отражали советский рабочий стиль. В любом случае процедура никогда не отличалась разнообразием на протяжении моих деловых связей с советскими руководителями. Когда Брежнев посетил Соединенные Штаты в 1973 году, он сидел на своей веранде в Кэмп-Дэвиде на виду из коттеджа Никсона, разговаривая со своими советниками во время запланированной встречи с президентом, которого он заставил ждать два часа без каких-то объяснений или извинений. В тот же самый год после того, как меня заставили прождать четыре часа во время визита в Москву, я в итоге добился результатов, сказав представителю советского протокола о том, что всегда хотел провести свой зимний отпуск в Москве. Через полчаса объявился Брежнев (или он, так или иначе, был готов). Насколько это было возможно, Добрынин объявлялся во время этих незапланированных перерывов, он был учтив, он успокаивал, но явно был не в состоянии или не мог объяснить, что происходит.

Одним определенным пунктом в ежедневной программе была церемония подписания, обычно в 17.00 ежедневно, второстепенных документов, переговоры по которым прошли ранее. Все члены советской и американской делегаций встречались в Кремле в огромном помещении величественного Владимирского зала, в котором должны были проводиться подписания перед толпой журналистов, фотографов, официальных лиц и других гостей. Комната ожидания выглядела как зал отдыха выбившегося из низов промышленного магната: комнатные растения в горшках, расставленные в сумбурном порядке и перемежаемые массивной мебелью, которая была скорее дорогой, чем элегантной. Американская и советская делегации неудобно разделились по противоположным углам, наверное, потому, что советские официальные лица, ответственные за техническую сторону вопроса, не знали, как вести себя в неформальной обстановке и при личных контактах. То, чего им не хватало в салонных беседах, они восполняли своей решимостью. Когда подавался сигнал о том, что наставало время для подписания, они демонстрировали русскую хватку и жесткость в пробивании себе пути через двери, обгоняя своих изумленных гостей. Они действовали так, будто на кон ставился весь советский престиж и надо было обогнать американскую делегацию, чтобы попасть первыми на церемонию подписания. Такую приверженность нельзя было не отметить. История должна зафиксировать, что за неделю проведения церемоний подписания советские делегации, какими бы разными по составу они ни были, никогда не оказывались в хвосте. Они побеждали в каждой гонке на каждую церемонию подписания.

Хаотичный характер планирования проявился во время первого пленарного заседания во вторник 23 мая. Встреча проводилась в Екатерининском зале, огромном, богато украшенном помещении, уставленном небольшим количеством элегантных канделябров и резными креслами вокруг прямоугольного стола, покрытого бежевым фетром. Американцы входили с одной стороны длинного зала, а советские – с противоположной. Обе делегации встречались и толпились вокруг и в итоге разделялись и занимали места друг против друга. С американской стороны Никсон сидел посредине, от него по обе стороны сидели Роджерс и я; присутствовал полный комплект помощников от Белого дома и Государственного департамента, гарантируя тем самым, что Никсон не скажет ничего значительного. Высшее советское руководство сидело с Брежневым посредине, по обе стороны от него сидели Подгорный и Косыгин; в советскую группу входили среди прочих Громыко и Добрынин плюс переводчик Суходрев. Стол посредине был разделен – как будто это была граница – рядом бутылок газированной грузинской минеральной воды и хрустальных стаканов. После нескольких минут обязательного фотографирования прессы и телевидения начиналась официальная беседа встречи на высшем уровне.

Тут случилось непредсказуемое. Мы рассчитывали на то, что главной темой станет Европа, и сотрудники СНБ приготовили справочный материал для президента с учетом этого. Тема Европы на самом деле так никогда и не поднималась. Это тут же сделало тех помощников аппарата, которые работали над документами, ярыми антисоветчиками, не было большей ярости, чем у того президентского советника, которого выставили недальновидным в глазах его непосредственного начальника.

В приветственном выступлении Брежнева повторялась скоро ставшая знакомой тема о том, что было «нелегко» для Советов согласиться на встречу. Следующие полчаса были посвящены ознакомлению других участников с решениями, которые давным-давно были достигнуты по закрытому каналу. Брежнев предложил проводить церемонию подписания ежедневно во второй половине дня. Никсон согласился, отметив, что московские утренние газеты будут, таким образом, иметь материал для сообщения, в то время как в Соединенных Штатах подписание станет темой вечерних теленовостей. Что Брежнев думал о предложении, что московские журналы нуждались в помощи со стороны Никсона в нахождении тем новостей, мы сможем узнать только из его автобиографии. Никсон какое-то время разглагольствовал о значении, которое придавал встречам. Он осторожно включил предупреждения относительно сохраняющихся разногласий, отметив, что имеет репутацию сторонника «холодной войны». Косыгин сухо перебил, сказав, что он, кажется, слышал какие-то разговоры об этом какое-то время тому назад.

Подначки продолжались даже после того, как беседа перешла на экономические отношения и ОСВ. Брежнев сказал, полусерьезно, что американо-советские отношения намного продвинутся, если выдадим кредиты от 3 до 4 миллиардов долларов на 25 лет под два процента годовых. Косыгин вмешался в разговор, сказав, что тогда будет возможно поставить в Соединенные Штаты огромное количество подлинной русской водки, которая намного лучше эмигрантской, к которой мы привыкли[100]; Брежнев предложил, чтобы он и Киссинджер составили компанию. Никсон ответил, что я уже заработал достаточно денег – откуда ему пришло такое ошибочное мнение, не знаю.

Никсону не очень-то нравились светские беседы. Он по этой причине быстро перешел к формулировке увязки между торговлей и кредитами и прогрессом на переговорах по ОСВ. Он сказал, что соглашение по ОСВ поможет ему получить поддержку в конгрессе на расширение торговых отношений. Косыгин и Брежнев настаивали на том, что торговля важна сама по себе. К нашему удивлению, Подгорный внезапно вмешался и сказал, что ОСВ важнее торговых связей, потому что затрагивает национальную безопасность. Брежнев согласился с этим, но добавил, что торговые дела «ближе к сердцам народа». Но Подгорного, однако, было не так-то легко сбить с толку, и он повторил, что договор ОСВ намного труднее и важнее. Роджерс не удержался и высказался, повторив то, что Никсон сказал относительно трудности завоевания поддержки в конгрессе по предоставлению режима наиболее благоприятствуемой нации, если не будет других соглашений. Подгорный упорно стоял на своем: хотя торговля важна, договор ОСВ, тем не менее, гораздо важнее. В итоге Косыгин перешел на другую сторону, подчеркнув важность достижения соглашения по ОСВ в ситуации, когда Соединенные Штаты и Советский Союз сохраняют практически монополию на ядерное оружие, в действительности «другой альтернативы нет». Никсон, в поисках способа избежать взрыва, аналогичного тому, что случился в Ханчжоу, предложил, чтобы Громыко и Роджерс сосредоточились на вопросах европейской безопасности, и тем самым дал понять, что я должен заняться всеми остальными темами. Брежнев понял этот намек и предложил Громыко и мне поработать над договором по ОСВ. Пока мы будем заниматься этим, добавил он довольно умело, могли бы подумать и над основными принципами, которыми должны руководствоваться две наши страны в развитии своих взаимоотношений. Брежнев также отметил, что участникам переговоров по ОСВ в Хельсинки до сих пор не удалось достичь соглашения по одной или двум позициям, и предложил, чтобы он и президент рассмотрели их в 16.00 на своей отдельной встрече. Разрешив процедурно-бюрократические вопросы, первое пленарное заседание достигло своей главной цели и на этом закрылось. Самой очевидной ее жертвой стал Громыко, поскольку был уполномочен вести переговоры с каждым представителем американской бюрократии, а также и принимать участие во всех пленарных заседаниях.

Это определило тональность всех остальных официальных заседаний. За исключением дискуссии по ОСВ и краткой итоговой дискуссии по Вьетнаму, советская команда действовала по принципу «тройки» Косыгина, Подгорного и Брежнева. Брежнев обычно делал вступительное заявление от советской стороны, с демонстрацией получения полного согласия со стороны своих коллег и предоставления им широких возможностей для собственных высказываний. Подгорный использовал трибуну спорадически. Косыгин, дисциплинированный и решительный в своих суждениях, взял на себя бремя дискуссии по экономическим делам после вступительных высказываний Брежнева и председательствовал на одном пленарном заседании, на котором Брежнев отсутствовал.

С американской стороны состав зависел от тематики обсуждения, а поскольку советская сторона систематически меняла темы бесед, то временами возникали сражения по поводу состава участников. Я принимал участие во всех встречах на высшем уровне и был единственным старшим советником из тех, которые имели дело с ОСВ и Вьетнамом. Когда обсуждались экономические темы, – как на первом пленарном заседании 23 мая и после обеда 25 мая, – присутствовали Роджерс, Питер М. Фланиган (помощник президента по международным экономическим делам) и даже Рон Циглер. Дискуссии по Европе 24 мая проходили с участием Роджерса, как и его советников по Государственному департаменту. Обмен мнениями по Ближнему Востоку во второй половине дня 26 мая проходил с участием всего советского руководства, но только трех американцев – президента, меня и Питера Родмана в качестве записывающего. Но поскольку участие Государственного департамента во встрече на высшем уровне было более частым и более заметным, чем это было в Китае, мы избегали внутренних разногласий, которые так омрачили конец пекинского саммита.

Советские властные структуры: Косыгин и Подгорный

Эти встречи с высшим советским руководством, хотя и ничего не решавшие, позволили получить представление о структуре советской власти. У Брежнева не было государственного поста, но он явно был самым главным человеком; и, тем не менее, как представляется, нуждался в поддержке Косыгина и Подгорного, чтобы политбюро поддерживало его. В любом случае Брежнев устроил большое представление из вовлечения их во все дискуссии, пойдя так далеко, что настаивал на том, что приглашение на ответный визит с советской стороны в Соединенные Штаты – которое входило в коммюнике – упоминало имена его коллег. По военным делам Брежнев как председатель Совета обороны, как представляется, имел исключительные полномочия; поэтому он встречался с Никсоном один для обсуждения вопросов по ОСВ. По Вьетнаму он также, как представляется, имел доминирующий голос, исходя из того, что отношения с Ханоем осуществлялись преимущественно как партийные дела – за исключением одной коллективной попытки нагнать страх на Никсона, во время которой Косыгин продемонстрировал самую большую активность.

Из коллег Брежнева Косыгин производил самое большое впечатление. Хотя он подчинялся Брежневу по степени властных полномочий и не был уполномочен вести определенные переговоры по чувствительным вопросам, он говорил по ним уверенно и всегда с большой точностью. Казалось, он владеет деталями в более полной форме, чем Брежнев. Среди наших собственных специалистов у Косыгина была репутация более либерального человека, чем Брежнев. На основе моего контакта с ним я считал это необоснованным суждением. В качестве премьер-министра он был на оперативном повседневном контроле над деятельностью всего советского правительства – за исключением сферы безопасности и внешней политики. Как следствие, это породило определенный прагматизм. Он явно был заинтересован в западной технологии и мог красноречиво говорить о преимуществах растущей торговли с Соединенными Штатами, хотя никогда не прекращал утверждать, что оказывает нам большую услугу, открывая советский рынок для нашего экспорта. Однако помимо экономической области, по вопросам внешней политики, например, Косыгин поразил меня своим консерватизмом, если даже не косностью. Представлялось, что он как будто почти компенсирует управленческий прагматизм строгим пиететом по отношению к идеологическим делам.

Косыгин был явно более обтесанным и лучше образованным, чем его коллеги. Возможно, благодаря тому, что он привык действовать в верхних эшелонах советской власти на протяжении почти 30 лет. Брежнев, к примеру, по-прежнему оставался партийным чиновником среднего уровня, когда Косыгин вошел в высшую группу 20 или около того советских руководителей. С другой стороны, способность к выживанию у Косыгина вполне могла проистекать из того факта, что он никогда не стремился попасть на самую верхушку власти. Руководители один за другим, начиная со Сталина, ценили его компетентность; никто не видел в нем потенциального соперника. С учетом того, что его главная карьера проходила в правительственной среде, ему недоставало, в любом случае, политической базы внутри партийного аппарата, с которой можно было бы нацеливаться на вершину. В то же самое время Косыгин не смог бы ни приблизиться так близко к верхушке, ни сохранить свое положение там в течение длительного времени, будь он совершенно неопытным в кремлевской политике. Он должен был сыграть одну из ключевых ролей в дворцовом перевороте, в ходе которого был свергнут Хрущев, например. Но его долгожительство сохранялось благодаря тому, что его действия не были направлены на реализацию личных амбиций. Его приверженность долгу ярко проявилась, когда его жена оказалась смертельно больной. Косыгин продолжал заниматься своими повседневными делами, даже стоял на трибуне Мавзолея и принимал парад на Красной площади после того, как ему сообщили о ее смерти.

Косыгин был проницательным в оценке характера – очевидное требование для выживания в советской системе. Брежнев, как представляется, играл на устремлениях, амбициях и слабостях своих партнеров сугубо инстинктивно; Косыгин производил впечатление человека, делающего это на основе умелого расчета. Он даже вдохновил министра торговли Мориса Станса на мечту о том, что они оба могут объединиться как два практичных бизнесмена для урегулирования мировых бед при помощи экономических обменов; множество других американских бизнесменов выходили после встречи с ним в нетерпеливом ожидании перспектив огромных контрактов и, будучи готовыми, со своей стороны, сражаться с неуступчивой администрацией за кредиты и экспортные лицензии. В то же самое время Косыгин был в такой же степени умелым во время Вьетнамской войны, предлагающим радужные перспективы по контролю над вооружениями таким гостям, как Аверелл Гарриман, при условии, что мы закончим конфликт во Вьетнаме на условиях Ханоя.

За Косыгиным закрепилась репутация мрачного человека. И у меня было мало подтверждений наличию у него чувства юмора, которое некоторые наши эксперты обнаружили под холодным внешним видом. Или моя единственная попытка провести легкомысленный разговор провалилась, или юмор Косыгина был слишком тонким для меня. Советы настаивали так же, как и китайцы, чтобы Никсон использовал один из их самолетов для полета по стране, из Москвы в Киев. Как всегда, секретная служба сопротивлялась; как и в Китае, ее возражения в итоге были преодолены. В конце встречи в верхах, после церемонии отъезда в аэропорту Внуково мы сели на борт советского самолета ВИП-класса, который был несколько больше и значительно более показным, чем наш президентский «борт номер один». На виду у всей мировой прессы и к большой досаде наших советских хозяев его двигатели отказывались завестись. Пока готовили резервный самолет, Косыгин ворвался в самолет и сказал: «Скажите, что бы вы хотели сделать с нашим министром авиации. Если вы хотите, чтобы его расстреляли на взлетном поле, мы так и сделаем». И выглядел он так, что серьезно именно это имел в виду. Я попытался разрядить обстановку, сказав о коварстве некоторых предметов. Если роняешь бутерброд, как сказал я, он непременно падает маслом вниз в прямой пропорции со стоимостью ковра. Когда роняешь монету, она всегда откатывается в сторону от уронившего, а не в его направлении. Косыгин не дал себя утешить такими явными попытками сменить ответственного. «Со мной такого не бывало, – сказал он, смерив меня злобным взглядом. – Я ронял монеты, которые катились в мою сторону».

Что касается Подгорного, то его было труднее всего понять, возможно, по той причине, что там отсутствовала глубина для проникновения. Он явно был третьим по влиянию среди наших хозяев, хотя согласно протокольному рангу – эквивалент главе государства – шел впереди Косыгина. Внешне он выглядел, как дедушка, и казался более раскрепощенным, чем его коллеги, хотя постоянное курение отражало реальность, заключающуюся в том, что подъем даже близко к вершине советской пирамиды вызывает громаднейшую внутреннюю напряженность. Он не обладал ни природной силой Брежнева, ни острым умом Косыгина. Он высказывал свое мнение, подчас вмешивался какими-то эксцентричными способами, но никогда не производил впечатления человека, который, как можно было бы ожидать, будет занимать главенствующую позицию, доминировать или оказывать решающее влияние.

Таким было трио, которое противостояло Никсону на большинстве заседаний – особенно на знаменательной встрече по Вьетнаму вечером 24 мая.

Первый раунд переговоров по договору ОСВ: Брежнев и Никсон

К началу встречи на высшем уровне дискуссии по ограничению стратегических вооружений проходили почти три года. Детальные переговоры велись нашей делегацией по ОСВ во главе с Джерри Смитом с большой настойчивостью и умением как в области дипломатии, так и в бюрократическом маневрировании со стороны Вашингтона. Встречи проходили поочередно то в Хельсинки (предпочитаемое место советской стороны), то в Вене (которую по каким-то причинам предпочитал Никсон). Для окончательной фазы переговоров обе делегации встречались в Хельсинки.

Как только возникал тупик на этих официальных переговорах, Белый дом стремился вмешаться по нашему секретному каналу. Обычно Добрынин и я вырабатывали соглашение в принципе по вызвавшему тупик вопросу; делегации затем создавали разработанное техническое воплощение и описывали все это требуемым языком. Впервые это было в мае 1971 года, когда Добрынин и я обговорили прорыв за счет включения наступательных, равно как и оборонительных, ограничений в переговоры по ОСВ. Второй случился во время московских переговоров в апреле 1972 года, когда Брежнев согласился включить баллистические ракеты, базирующиеся на подводных лодках (БРПЛ), в число замораживаемых наступательных вооружений.

Имелось несколько причин для таких вмешательств на высоком уровне. Во-первых, одной из них была извечная проблема утечек информации. Указания делегации проходили через аппарат, который выдавал сотни копий каждого документа. Какими бы болтливыми ни были члены делегации, невозможно сохранять секретность, особенно по более всего чувствительным в политическом плане вопросам для обеих сторон. Во-вторых, сложный механизм, созданный в нашем правительстве для рассмотрения вопросов, связанных с ОСВ, был чрезвычайно трудоемким. Быстрые решения были невозможны; каждое звено бюрократического аппарата имело, по крайней мере, изначальное вето. В-третьих, Никсон имел решительный настрой на то, чтобы заслуга в отношении достижения договора по ОСВ принадлежала ему, а не Смиту. Многочисленные инструкции в этом плане исходили либо непосредственно из Овального кабинета, либо через Холдемана. И атмосфера была вполне понятная. Никсона много лет обвиняли в предполагаемой воинственности; антивоенные демонстранты постоянно маршировали против него с тех пор, как он стал президентом. И поэтому не стоит упрекать Никсона в том, что он хотел остаться в памяти людей как миротворец; и это не было искажением фактов, как бы это ни раздражало его извечных критиков. Он отслеживал процесс работы над договором по ОСВ до приближающегося завершения. Страсть Никсона к преувеличениям – таким как «поколение мира» – не могла скрыть реальность, состоящую в том, что после многих лет внутренних пертурбаций и вызвавшей раскол в стране войны постепенно начал формироваться новый международный порядок, в котором ОСВ играло важную роль.

Само собой разумеется, что официальная делегация на переговорах по ОСВ была не в восторге от этого периодического подключения Белого дома к ее делам. Они на протяжении многих лет проявляли неимоверные усилия, о которых общественность, по большому счету, была не в курсе. Можно понять, что они хотели играть центральную роль в поворотные моменты, которые оказывались возможными благодаря их целеустремленности и способности. Не их вина была в том, что ключевые решения носили политический характер, учитывающий как внутренние соображения, так и внешнеполитические факторы с обеих сторон. В то же самое время мы не могли замедлять наши усилия в разрешении заходящих в тупик вопросов только для того, чтобы поддерживать моральное состояние нашей делегации. Как это ни болезненно для нашей переговорной команды, периодическое вмешательство на высоком уровне было важно. (Такой практики придерживались также и наши преемники.)

Ко времени встречи на высшем уровне только три вопроса не позволяли завершить соглашение по ОСВ. Они не были оставлены преднамеренно, хотя нет сомнений в том, что Брежнев и Никсон придержали бы один вопрос для торжественного завершения, если бы хельсинкские переговоры проходили с неожиданной скоростью. Во время нашего пребывания в Москве фактически хельсинкские делегации добивались определенных успехов каждый день. Брежнев и Никсон (а в итоге Громыко и я) взяли на себя оставшиеся нерешенные проблемы. Все это время делегации продолжали свою работу. Такая ситуация создала, как мы увидим, довольно значительную напряженность.

Оставались три нерешенные проблемы: 1) расстояние между двумя площадками ПРО, разрешенное договором; 2) разрешенные параметры увеличения по размерам и количеству, если вообще это допустимо, для существующих МБР и пусковых шахт МБР; 3) характеристика засчитываемых БРПЛ. Каждый из этих вопросов был, к сожалению, сугубо технического характера. Я попытаюсь объяснить доступным языком; какое-то понимание этих проблем важно для оценки дебатов по ОСВ. (Читатель может сразу перейти к следующему разделу, если его или ее интерес к таким деталям не так уж велик.)

Расстояние между площадками для размещения ПРО было одной из банальных проблем, возникающих в остаточном порядке на последних стадиях любых переговоров; они, как правило, настолько же сложны, насколько не представляют особой важности, потому что к тому времени обе стороны уже исчерпали весь запас уступок. Проблема состояла в том, чтобы не допустить такого расположения двух площадок ПРО, чтобы они могли помогать друг другу и тем самым сливаться в некое ядро, которое будет возможно расширить очень быстро в защиту большой части территории страны. По этой причине мы выступали за как можно более удаленное размещение их друг от друга. Мы предложили 1500 километров (937 миль); советская сторона выдвинула 1300 километров (812 миль). Разница была несущественной. Политические руководители, как скоро обнаружилось, не могли внести свой вклад в разрешение этого различия. Оно в буквальном смысле этого слова разрешилось само по себе.

Две другие проблемы были в потенциальном плане более серьезными; они сохранялись по-прежнему, потому что их урегулирование было сложным.

Первая проблема – как определять и ограничивать размеры МБР, разрешенных в соответствии с этим соглашением? Замораживание наступательных вооружений запрещало сооружение новых пусковых шахт для межконтинентальных баллистических ракет, но разрешало «модернизацию» МБР. Только те шахты, которые фактически сооружались на время подписания соглашения, могли быть закончены. Эти условия не представляли особых проблем для нас, потому что у нас был только один важный тип МБР, «Минитмены», и мы не строили новых пусковых шахт. Советы, однако, имели два основных типа ракет: легкие МБР – СС-11, которые фактически были больше «Минитмена», – и «тяжелые» монстры – СС-9, с огромной массой полезной нагрузки, эквивалент которым отсутствовал в американском арсенале. Если замораживание МБР давало Советам возможность размещать «тяжелые» ракеты в пусковые шахты, где сейчас размещались СС-11-е, соглашение теряло бы свое значение, и Советы были бы способны создать большое преимущество в массе полезной нагрузки, несмотря на соглашение.

Соответственно, переоборудование шахт для «легких» под «тяжелые» ракеты было запрещено, – но Советы пытались лишить статью оперативного значения, выступая против любого согласованного определения понятия «тяжелый». Американское предложение состояло в том, чтобы никакая ракета с массой полезной нагрузки больше, чем в ракете СС-11, не могла быть установлена в шахтах, в которых до этого содержались «легкие» ракеты. Советы постоянно отвергали это ограничение или любую вариацию на эту тему. Мы подозревали, что они работали над «легкими» ракетами, больше, чем СС-11, но меньше СС-9. В силу этого наша делегация выдвинула другую формулировку, смысл которой состоял в том, что размеры пусковой шахты не могут быть изменены. Это было бы более свободным сдерживанием, чем ограничение по объему самой ракеты, потому что позволило бы Советам увеличить размер своих ракет, используя существующие пусковые шахты более эффективно. Мы также столкнулись с проблемой, так как Пентагон опасался, что запрет на переделку размеров пусковых шахт мог бы помешать переоборудованию наших шахт под ракеты РГЧИН («Минитмен-3»). (Это оказалось ошибкой, но к тому времени мы втянулись в ситуацию, которая, как выяснилось, нам совершенно не нужна была.)

В силу всех этих причин наша делегация внесла предложение, что следует запретить «значительные» увеличения размеров пусковых шахт. Советская сторона согласилась с этим, но отказалась давать определение «значительным»; они прямо отвергли предложение США определить это увеличение как означающее не более чем от 10 до 15 процентов. Наша делегация предложила сделать одностороннее заявление, – которое, разумеется, не было бы обязывающим для советской стороны – о том, что мы понимаем как «значительное» увеличение на 10–15 процентов, именно то, что Советы отказывались принять. Базировать соглашение на одностороннем заявлении, которое Советы отвергли, представлялось слишком рискованным для нас в Белом доме; и поэтому мы вынесли весь этот вопрос на повестку дня встречи на высшем уровне.

Третья проблема о том, как считать БРПЛ, была еще более сложной. Во время моей апрельской поездки было установлено, что Советам будет разрешено 950 БРПЛ на 62 подводных лодках, но оставался открытым вопрос о том, какие типы ракет и подводных лодок будут включены. Советы заняли позицию, согласно которой примерно 30 ракет на устаревающих подлодках Н-класса, равно как и примерно 60 ракет на еще более древних дизельных подводных лодках Джи-класса, были не «современными», а, следовательно, не должны учитываться в общем количестве. Другими словами, они хотели, чтобы примерно 90 устаревающих ракет фактически оказались не затронутыми соглашением.

С Брежневым было также согласовано в апреле – в соответствии с январским планом Лэйрда, – что для расширения с имеющегося у них нынешнего количества до разрешенного общего количества в 950 единиц Советы должны будут демонтировать свои устаревшие МБР и БРПЛ. Однако точка отсчета старта этого демонтажа – согласно жаргону ОСВ «начального уровня» – была оставлена на усмотрение участников переговоров в Хельсинки. Как и следовало ожидать, Советы захотели, чтобы начальный уровень был как можно более высоким в количественном плане, что потребовало бы минимума демонтажа; мы же хотели сделать его как можно более низким, чтобы избавиться от всех устаревших МБР и БРПЛ. Расчеты были позже осложнены в силу того, что наша первая попытка заключалась в том, чтобы установить начальный уровень в пределах количества современных подводных лодок, которым будут обладать Советы на момент подписания договора. Советы утверждали, что у них имеется 48, мы считали, что 43. Даже если бы мы могли согласиться с этим количеством, мы по-прежнему продолжали бы борьбу по поводу количества ракет в общей сложности. Поскольку Советы имели два типа современных субмарин: класса Д, несущих 12 ракет каждая; класса У, несущих 16 ракет. Короче, существовало много путаницы, когда Брежнев и Никсон приступили к работе после обеда во вторник 23 мая.

Состоялось две встречи, первая с 16.00 до 18.00 в Екатерининском зале, вторая с 19.20 до 21.50 в кабинете генерального секретаря в Кремле. Только я сопровождал Никсона на первое заседание – официально в качестве записывающего; с учетом того, что я оказался сильно втянут в переговоры, у меня возникли проблемы с выполнением моих официальных функций. В результате на второе заседание мы взяли с собой Хела Зонненфельдта в качестве записывающего. Брежнева на обеих встречах сопровождал его ближайший помощник Андрей Александров, который никогда не говорил ни слова, и переводчик Суходрев.

Эти встречи показали, что главам правительств не стоит вести переговоры по сложным темам. Ни Брежнев, ни Никсон не владели техническими вопросами; оба на несколько часов отставали от делегаций в Хельсинки, которые оживленно продвигались вперед по тем же самым пунктам.

Первая встреча завела руководителей в болото попытки дать определение «тяжелым» ракетам. К моему удивлению, Брежнев принял точку зрения, которую постоянно отвергала советская делегация, в том смысле, что не было необходимости менять размеры советских пусковых шахт и что Советы не имеют намерений увеличивать диаметр своих ракет. Это подразумевало, что они примут замораживание размеров пусковых шахт, как и количества ракет. Другими словами, он, как представляется, склонялся к нашему изначальному предложению, сделанному несколько месяцев назад, которое до сего времени категорически отвергала советская делегация на переговорах по ОСВ. Более того, Брежнев, кажется, предпочел предложение, несовместимое с видом вооружений, фактически создаваемых сейчас Советами. Его отказ от советских намерений увеличить диаметр советских ракет также оказался противоречащим фактам. Чтобы четко расставить точки над «i», я объяснил Брежневу, что мы хотим установления однозначного предела в переделке пусковых шахт, поскольку новые технологии запуска могут усовершенствовать возможности ракет. Это был не просто какой-то теоретический аргумент; у нас были все основания считать, что это было именно то, что Советы хотели проделать. Брежнев усиленно отрицал то, что, как мы знали, было на самом деле. Он даже рисовал диаграммы, чтобы доказать, что я говорю глупости. Конечно, мы не могли возражать ему, иначе раскрыли бы масштабы или источник нашей информации. В дополнение ко всему, он обижался, когда я описывал характеристики советских вооружений. Советское пристрастие к секретности было таким, что когда бы мы ни раскрывали наше знание их возможностей, советские руководители начинали волноваться и сердиться. В качестве жеста доброй воли, однако, Брежнев официально предложил вообще убрать слово «значительное» из статьи, запрещающей увеличение размеров шахтных пусковых установок; это не допускало бы никакого увеличения вообще пусковых шахт.

Полный пересмотр Брежневым советской позиции в деле принятия замораживания размеров ракет, как представляется, создал проблемы для нас, поскольку, согласно недавним расчетам Пентагона, – позже оказавшимся ошибочными, – замораживание размеров пусковых шахт не позволит нам установить РГЧИН «Минитмен-3» в существующие шахтные установки «Минитменов». Поэтому мы отклонили удивительное предложение Брежнева, создав тем самым необычный результат, что руководители, кажется, поменялись ролями: Брежнев изменил направление в сторону американской позиции несколько месяцев тому назад, а Никсон, как казалось, придерживается точки зрения советской делегации на переговорах по ОСВ в Хельсинки. Четыре дня спустя ОКНШ решил, что мы могли бы с этим примириться, в конце концов. К тому времени советская сторона отозвала предложение Брежнева, как они и обязаны были сделать, независимо от ответа Никсона, с учетом его несоответствия с планируемыми советскими программами.

Обсуждение БРПЛ мало отличалось от позиций в Хельсинки; не отличалось оно и особой точностью. По этому вопросу Брежнев был един со своей делегацией: 48 советских подводных лодок должны были составлять начальный уровень для старта обмена устаревающих подлодок и МБР на обновленные ракеты, запускаемые с подводных лодок. Никсон попросил меня провести эту часть дискуссии. Я предложил, чтобы мы приняли 48 подлодок за начальный уровень, если он включал девять устаревших субмарин класса Н. Это предложение не вызвало ни малейшего раздражения у Брежнева, поскольку даже по советским расчетам это уменьшало бы советское количество по начальному уровню до 39 современных подводных лодок и это вынуждало Советы либо отправить в металлолом все субмарины класса Н, либо отказаться от новой современной подлодки (каждая из которых несет от 12 до 16 ракет на борту) за каждую остающуюся субмарину класса Н (с тремя ракетами на борту). В силу этого он перевел дискуссию на количество подводных лодок у США, разрешенных в соответствии с этим соглашением. Мы настаивали на верхнем пределе в количестве 44 подлодок, что разрешало нам иметь количество ракет, равное советскому начальному уровню. (Для того чтобы достичь этого количества, нам будет необходимо обменять наши 48 устаревающих МБР «Титан», которые Пентагон давным-давно хотел утилизировать, а я придерживал на всякий случай для таких целей обмена.) Но коль скоро мы фактически имели только 41 подводную лодку, несущую ракеты, а наше объединенное командование начальников штабов отказывалось строить новые до тех пор, пока не будут готовы серии МБР «Трайдент» для подводных лодок, Никсон мог сказать Брежневу совершенно безболезненно, что мы не будем использовать возможность добавить три дополнительные подлодки в течение пятилетнего срока действия соглашения.

Держа в голове все цифры, выложенные на стол переговоров, обе стороны согласились сделать перерыв на один час. Я использовал это время, чтобы телеграфировать Джерарду Смиту отчет об удивительном повороте событий.

Мы собрались вновь в 19.20 в кремлевском кабинете Брежнева, который был расположен в здании с фасадом в стиле барокко в дальнем углу Кремля ниже по улице от Большого Кремлевского дворца. Входили через довольно узкий вестибюль, пол которого был покрыт ковром, и шли несколько шагов к трясущемуся лифту. Третий этаж использовался политбюро; на втором этаже размещался Совет Министров. Кабинет Брежнева был, по крайней мере, примерно 30 метров длиной, в нем находился стол, достаточно большой, чтобы за ним разместились члены политбюро и кандидаты в члены, обычно 21 человек. В конце стола и перпендикулярно ему стоял огромнейший стол Брежнева, одна сторона которого была уставлена консолью для коммутатора, на котором было так много кнопок, что создавалось впечатление, что только тренированный органист может справиться с ними.

Начальники вновь погрузились в глубь проблем. Брежнев начал встречу с того, что принял предложенное нами расстояние 1500 километров между площадками ПРО. К сожалению, что было неизвестно обоим руководителям, американская делегация в Хельсинки уже согласилась в то утро с предложенными советской стороной 1300 километрами. Брежнев предложил нам лучший вариант сделки, чем уже приняли члены нашей делегации на переговорах. Мы, в конце концов, были вынуждены придерживаться варианта, полученного в Хельсинки; разница была не такой уж большой, так или иначе.

После этой осечки руководители вновь встали на запутанный путь определения понятия «тяжелых» ракет. Во время перерыва я предупредил Никсона о том, что из-за проблем с РГЧИН он не должен отходить от позиции нашей делегации до тех пор, пока мы не получим какую-то информацию от Смита, но он должен попытаться убедить советскую сторону согласиться с нашим определением «значительного». Поэтому Никсон сказал Брежневу, что мы настаиваем на условии, не предусматривающем никакого «значительного» увеличения размеров шахтных пусковых установок (что Советы уже приняли), и определяли «значительное» как 15 процентов (что Советы отвергли). Брежнев, предложивший полное замораживание размеров шахтных пусковых установок на предыдущих встречах, казался немного сбитым с толку, что мы не соглашаемся с тем, что еще несколько месяцев назад было нашей позицией, и озаботились нашими страхами по поводу модернизации советских ракет. В тот момент я полагал, что нет никакого вреда в возврате к старой американской идее, до сего времени категорически отвергавшейся Советами, которая соглашалась с тем, что ограничения затрагивали не только размеры пусковых установок, но также и количество ракет. Это накладывало бы гораздо более строгие ограничения на советскую программу ракетостроения, поскольку они не будут в состоянии улучить их использование в существующем пространстве пусковых шахт. Брежнев, как представляется, был согласен с этим также. Это был последний раз, когда мы сталкивались с ним на переговорах по ОСВ без советников.

Я до сих пор не могу понять, что Брежнев думал о том, что он делает. Предлагал ли он нам действительно уступки? Знал ли он достоверно о нашей программе переделки «минитменов», чтобы рассчитывать на то, что мы отклоним его предложения? Или он просто оказался сбитым с толку из-за технических деталей и был не в состоянии уловить разницу между размерами шахтных пусковых установок и количеством ракет?

Когда два руководителя перешли к БРПЛ, они просто повторили аргументы, изложенные во время первого заседания. Было договорено, что Громыко и я встретятся на следующее утро и посмотрят, сможем ли мы сформулировать совместные указания своим делегациям. Но перед тем, как эта встреча фактически состоялась на даче Брежнева, произошла напряженная и несколько странная стычка между Никсоном и советским руководством.

Стычка на даче

Это драматическое столкновение произошло, когда Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза похитил Президента Соединенных Штатов Америки. Брежнев пригласил Никсона на ужин 24 мая для того, чтобы обсудить «неурегулированные вопросы». Он сказал, что будет присутствовать только высшее советское руководство. Исключение Громыко было сигналом ограничить присутствие с нашей стороны членами аппарата СНБ. Нам сперва сказали, что Брежнев намеревался обсудить Ближний Восток, в полдень Добрынин сказал мне, что наиболее вероятным предметом разговора будет Вьетнам; на тот момент этот вопрос не поднимался, за исключением магической формулы о том, как «трудно» было советскому руководству принять Никсона. С учетом этого я уполномочил Уинстона Лорда, моего помощника по всем самым чувствительным переговорам, и Джона Негропонте, нынешнего эксперта по Вьетнаму в моем аппарате, сопровождать меня на дачу. План состоял в том, чтобы отправиться через час после ежедневной церемонии подписания (на этот раз о сотрудничестве в космосе), передвигаясь в составе кортежа автомобилей, даже в тех условиях составленного нашей секретной службой.

Брежнев всем заморочил голову. Покидая церемонию подписания, он неожиданно предложил, чтобы они с Никсоном отправились вместе на дачу прямо немедленно. Никсон согласился – ему ничего не оставалось делать, поскольку Брежнев силой подталкивал его в свой автомобиль, – и оба руководителя умчались в большом зиловском лимузине. Президентские помощники довольно быстро осознают необходимость держаться близко к своим начальникам, особенно во время поездок за рубеж. Я прыгнул в советскую машину сопровождения, крича помощнику, что Лорд и Негропонте должны добираться до дачи самостоятельно.

Это был абсурдный приказ. Ни один американец не знал, где находится эта дача. Ни один советский чиновник не скажет им это. Ни одной американской машины сразу же не нашлось. Лорд и Негропонте обратились в суматохе к ряду советских чиновников за помощью. Те стоически отговаривались, что ничего не знают – или не понимают по-английски, или отказываются брать на себя ответственность за заказ машины для поездки на строго охраняемую дачу. Почти в полном отчаянии, поскольку ни один президентский помощник не может добровольно пропустить встречу на высшем уровне – и у них были все мои справочные документы – Лорд и Негропонте в итоге умудрились (с помощью Билла Хайленда) связаться с генералом Антоновым, руководителем отдела КГБ, ответственного за безопасность иностранных руководителей. Он распорядился относительно их отъезда на дачу и предоставил автомобиль – но это все не было сделано до тех пор, пока Брежнев и Никсон (и я) не добрались до дачи. Тем временем маленький кортеж с Никсоном и Брежневым в одной машине и мной в другой помчались из Москвы. За ним проследовал собственный автомобиль Никсона, в котором было полно агентов секретной службы, бывших вне себя из-за того, что Президент Соединенных Штатов Америки был похищен у них на глазах коммунистом номер один Советского Союза.

Кроме полетов в иностранных самолетах, секретная служба терпеть не может иностранных водителей и автомобили. У них есть для этого все основания. Это оказалась весьма мучительная поездка. Главные проспекты Москвы имеют, по крайней мере, шесть полос, из которых внутренняя полоса резервируется для самого высокого уровня ВИП-персон. Любая машина на внутренней полосе имеет автоматическое преимущество на каждом перекрестке. Если бы советская публика была менее дисциплинированной или меньше знала правила дорожного движения, ни один член политбюро долго не прожил бы, поскольку их водители гоняют по Москве со скоростью примерно 120 километров в час и не обращают ни малейшего внимания на светофоры, исходя из того, что каждый перекресток будет очищен при их приближении. К тому же машины в кортеже не соблюдают дистанцию на скоростях гоночных автомобилей. Машины сопровождения то обгоняли кортеж, то отставали, гоняя то взад, то вперед. Если передняя машина остановилась бы неожиданно, мясорубка была бы неизбежной. Этот опыт являлся весьма тонизирующим. Через какое-то время пришло чувство фатализма. Единственное место, где я не мог преодолеть тошноту, был въезд в Кремль, когда вначале мчат по широкому бульвару при сильном транспортном потоке в обе стороны, а потом, пережив проезд через перекресток, на скорости въезжают через Боровицкие ворота XV века, ширины которых едва-едва хватает для одностороннего движения. Если водитель не заметит сигнал светофора, шансов на выживание на скорости, с какой гоняют советские ВИП-автомобили, крайне мало.

Дача находилась примерно в 40 минутах езды от Кремля даже при самой скромной скорости. Она была расположена на небольшом холме в заросшем густым лесом районе вдоль берега Москва-реки. Вблизи не было никаких других построек. Ее охраняли одетые в форму сотрудники КГБ. Дача была построена в классическом советском стиле, не очень отличавшемся от гостевых домов на Ленинских горах. Она была двухэтажной, удобной, не выглядела ни расточительно-роскошной, ни претендующей на элегантность. Первый этаж состоял с одной стороны из небольшого служебного помещения и уютно оформленной гостиной с видом на лужайку, ведущую к лодочному причалу на реке Москва. По другую сторону зала находилась будка киномеханика. Рядом с ним был зал для заседаний, не заставленный особенно мебелью, там был только овальный стол и напольные старинные часы, стоявшие у стены. Зал заседаний, как и гостиная, был с видом на реку.

Вечер явно должен быть отмечен неожиданными непредсказуемыми переменами. Успешно «выкрав» президента однажды, Брежнев в приподнятом настроении после нашего прибытия на дачу увлек его вниз к причалу для поездки на катере на подводных крыльях. Я следовал в другом катере вместе с Александровым[101]. Отставая, за нами неловко барахтались в волнах в обычной лодке те же самые агенты службы безопасности, которые теперь наблюдали, как их подопечного похищали во второй раз коварные советские руководители, на сей раз по воде.

Катер на подводных крыльях явно пытался перекрыть рекорд скорости официальных автомобилей, и, как мне известно, преуспел в этом. И все же, несмотря на потрясения и очевидную нервотрепку тех, чьи порядки были совершенно полностью нарушены, экскурсия придала мне чувство чрезвычайной умиротворенности. По обоим берегам реки росли березовые рощицы, которые оттеняли пейзаж с пологими холмами, зелеными волнами уходившими далеко за горизонт. Вид был скорее успокаивающим, чем зрелищным. Это был кусочек того океана земли, который назывался Россией. Через все эти просторы устремлялись вторгающиеся орды как с Востока, так и с Запада на протяжении многих веков. И в итоге все было преодолено благодаря извечному терпению народа, упрямо цеплявшегося за свю родную землю и сохранявшего собственную идентичность, несмотря на всю жестокость и насилие – даже со стороны своих лидеров.

Когда мы вернулись на дачу примерно через час, приехали Косыгин и Подгорный, как и очень и очень обиженные Лорд и Негропонте. Но прежде чем началась наша встреча, я должен был сперва уладить спор между КГБ и секретной службой. Полные решимости не допустить больше увоза их подопечного в очередную дикую гонку и, несомненно, негодуя от возмущения своими советскими партнерами, агенты секретной службы подогнали автомобиль президента прямо к крыльцу дачи, заблокировав вход и создав потенциальную опасность для всех в случае пожара. Кагэбэшники, разумеется, теперь были возмущены секретной службой точно так же, как те были полчаса назад. Во время переговоров, имеющих дипломатические последствия, как и все переговоры в моей карьере, я, в конце концов, убедил агентов секретной службы передвинуть автомобиль президента от главного входа Брежнева в ответ на обещание того, что Никсон больше не будет использовать иностранный лимузин или местных водителей для возвращения в Москву. Справедливости ради по отношению к секретной службе следует подчеркнуть, что у них была самая трудная работа из всех имеющихся в мире. Только небольшое число людей с редкой приверженностью своему долгу может брать на себя ответственность защищать президента – работа, при исполнении которой они не могут позволить себе ни единой ошибки. Они обязаны следовать собственным правилам; они не могут допускать какие-то исключения. Мои шутливые анекдоты о них в этой книге не должны скрыть моего восхищения и поистине симпатии к агентам, которых я знал и которые также защищали и меня. Они – первоклассная, талантливая и профессиональная служба.

Наконец-то советские руководители и Никсон проследовали в конференц-зал, чтобы сесть друг против друга за овальным столом. Дискуссия началась довольно миролюбиво, когда Брежнев начал с разбора состояния разных переговорных процессов. Он предложил, чтобы Громыко и я взяли на себя дискуссии по вопросам ОСВ, чтобы подработать какие-то общие инструкции для делегаций в Хельсинки. Никсон поддался сложившейся атмосфере сотрудничества и перечислил кое-какие вопросы, по которым казалось возможным достижение прогресса, таким как создание американо-советской экономической комиссии. В итоге, когда Брежнев упомянул мимоходом, что Ближний Восток и Вьетнам вполне заслуживают, чтобы эти вопросы были обсуждены в какой-то степени, и уже казалось, что такое создание видимости активности может продолжаться всю ночь, Никсон решил прямо перейти к обсуждению Вьетнама. Если бы он этого не сделал, то это, совершенно очевидно, сделали бы советские руководители. Они были настроены по-боевому.

Никсон начал с утверждения о том, что «второстепенный вопрос» Вьетнама не должен помешать основополагающему прогрессу в наших отношениях, который сейчас имеет место. (Сторона, которая ищет полную свободу действий, всегда утверждает, что увязка не применима к ней.) Он затем дал краткое изложение нашей позиции. Он знал, что Советский Союз идеологически близок к Ханою. Но мы не стали использовать этот момент для «разжигания» ситуации во Вьетнаме. Это делал Ханой с помощью советской боевой техники. Когда произошло наступление, «мы должны были прореагировать так, как мы это проделали». Мы не могли пересмотреть нашу политику до тех пор, пока Ханой не продемонстрирует новую гибкость в своей переговорной позиции. Москва, как он уколол, должна использовать свое влияние, которое она имеет за счет поставок военного оборудования, чтобы заставить Ханой еще раз подумать. В том, что касается нас, то мы полны решимости завершить войну, предпочтительно путем переговоров, но если понадобится, то и военным путем.

Теперь, когда темой обсуждения стал Вьетнам, легкая атмосфера товарищества исчезла. Тучи стали собираться по мере продолжения беседы. Каждый из трех советских руководителей по очереди выдал резкую критику в адрес Никсона, который, за исключением восклицаний из одного предложения, пережил все это в достойном молчании. Не только содержание было жестким, но и тон был грубо задиристым. Начало положил Брежнев. Он пожаловался не только на «безжалостные» бомбардировки, но и на всю историю нашей вовлеченности во Вьетнаме, которая, как казалось ему, была предназначена для того, чтобы поставить в затруднительное положение Советский Союз. Он вспомнил, что Северный Вьетнам впервые подвергся бомбардировке в 1965 году во время визита Косыгина в Ханой. Он отверг обоснование того, что военные действия были необходимы для прекращения войны. Ханой хотел вести переговоры; все, что мы должны были сделать, так это избавиться от Нгуен Ван Тхиеу и принять «разумную» политическую программу Ханоя. Был сделан ряд не очень тонких отсылок на грани сравнения американской политики с политикой Гитлера. Фактически подтверждая обоснованность нашей стратегии, Брежнев объяснил советскую мотивацию продолжения подготовки к встрече на высшем уровне:

«Несомненно, нам было трудно согласиться на проведение встречи при сложившихся обстоятельствах. И, тем не менее, мы согласились ее провести. Хочу объяснить, почему. Мы ощущали, что подготовительная работа перед встречей давала надежду на то, что две державы с такой экономической мощью и таким высоким уровнем цивилизации и со всеми другими предпосылками могут собраться вместе для развития лучших отношений между двумя нашими странами».

Делая совершенно нелогическое заключение, которое вновь выдало болезненное отношение Советов к Китаю, Брежнев подверг критике китайцев за безнравственную внешнюю политику и процитировал шанхайское коммюнике в качестве подтверждающего доказательства. По его мнению, тот факт, что каждая сторона констатировала свою собственную позицию, не определяя общего подхода, делал весь документ беспринципным.

Прежде чем мы смогли проникнуть в логику этой любопытной атаки на документ, который мы подписали, настала очередь Косыгина. Там, где Брежнев проявлял эмоциональность, он действовал аналитически, там, где Брежнев постукивал по столу, Косыгин был хладнокровно безошибочен, хотя, как я сказал, по существу был самым агрессивно настроенным из всей этой «тройки». Он вспомнил свои беседы с Линдоном Джонсоном, который вначале предсказывал победу и потерпел поражение. Он подразумевал ту же судьбу и для Никсона. Он горько жаловался на ущерб, причиненный советским судам и потери жизни советских людей в Хайфонской гавани. Он намекал на то, что Ханой может пересмотреть свой предыдущий отказ позволить войскам других стран воевать на его стороне – заставив Никсона сказать в ответ, что нас не запугать такой угрозой. Косыгин превратил это в шпильку в адрес Китая, указав на то, что в 1965 году Пекин был готов направить свои войска, но северные вьетнамцы отклонили это предложение. Косыгин предложил, чтобы мы избавились от Нгуен Ван Тхиеу; московская встреча на высшем уровне является логичным местом для того, чтобы объединиться вокруг такого предложения; он был довольно уверен в том, что оно будет принято Ханоем. (И мы тоже. Мы не считали, что нам нужна советская помощь при капитуляции.)

Подгорный завершал выступления. Третий руководитель в табели о рангах сейчас демонстрировал советскую незащищенность в связи с Китаем. Есть нечто в их огромном сложном соседе, что выбивало Советы из колеи. Он был в Ханое прошлым летом, по его словам, когда узнал о моей секретной поездке в Китай. Он смог заверить северных вьетнамцев тем, что сказал им о планах Никсона посетить также и Москву – как будто двойное предательство и изоляция было лучше для Ханоя, чем одно! Он затем поддержал высказывания своих коллег: война во Вьетнаме «противозаконна» и является «чистой агрессией». Эпитеты Подгорного не уступали эпитетам его коллег, хотя его выступление было безликим, а тон фактически гораздо мягче. Во время выступления Подгорного Брежнев ходил за его спиной взад и вперед, бормоча что-то про себя. Было не совсем ясно: старается ли он придать особое значение высказываниям Подгорного или ему стало скучно.

Неожиданно мне пришла в голову мысль о том, что со всей этой напыщенностью и грубостью мы стали участниками некоего фарса. Хотя тон оставался воинственным, а поведение чрезвычайно грубым, ни одно из советских заявлений не имело практического содержания. Эти три руководителя воздерживались от угроз. Их так называемые предложения были обыкновенными лозунгами парижских пленарных заседаний, которые, как они знали, мы постоянно отвергали и которые у нас не было никаких причин принимать сейчас, когда военная ситуация почти ежедневно меняется в нашу пользу. Советские руководители не давили на нас, кроме как на словах. Они говорили для записи, а когда они наговорили достаточно, чтобы было что переслать в Ханой, они остановятся.

Так и случилось. Никсон, который вел себя с замечательным достоинством в течение всего этого времени, ответил тихо, но твердо, сказав, что он верит в то, что война скоро будет улажена. Он холодно отметил, что СССР «внес вклад» в апреле в дело возобновления секретных переговоров; мы были в «какой-то степени разочарованы», когда северные вьетнамцы оказались «более непримиримыми, чем даже раньше». Он прямо сослался на предложение Брежнева о прекращении огня, которое мы приняли, а Ханой с ходу отверг. Он предложил, чтобы вернулись к Вьетнаму вновь ближе к концу недели. Мы продолжим переговоры с северными вьетнамцами, но это будет бесполезно, если они не захотят примириться. Мы не рассчитываем на то, что советская сторона решит эту проблему, но, по его словам, «может быть, вы сможете нам помочь». Косыгин незамедлительно прокомментировал, сказав, что нужно новое предложение. И президент ответил так же быстро, что дискуссия и так продолжается слишком долго.

В этот момент Брежнев явно решил, что запись достаточно полна. Он допустил, что мы провели «самые серьезные дискуссии по проблеме мирового значения», как будто это были абстрактные дебаты среди профессорского состава. Он сказал, что пришел к выводу после высказываний Никсона, что Соединенные Штаты готовы к поиску разумного урегулирования, – предложение, с которым было трудно поспорить. Косыгин присоединился к предыдущим высказываниям, сказав, что ни единого корабля с военным снаряжением нет на пути во Вьетнам; «только мука и продукты питания, никакого вооружения нет». Это давало повод предположить, что Москва оказывает давление на Ханой, или могло ничего не означать, поскольку все северовьетнамские порты были, так или иначе, закрыты из-за минирования.

Факт оставался фактом: помимо задиристого тона в ходе этого заседания, советские руководители рассматривали Вьетнам как второстепенный вопрос этого саммита. Высшие руководители вернулись к Вьетнаму только один раз, когда Брежнев спросил Никсона, сможем ли мы пересмотреть наше предложение от 25 января, чтобы Нгуен Ван Тхиеу ушел в отставку за два месяца до новых выборов, а не за один, как мы предлагали. Никсон намекнул, что будет готов предложить это, если Ханой примет другие условия.

Что касается вечера на даче, то к тому времени, когда советские руководители отговорили свою часть по Вьетнаму в течение трех часов, было уже 11 вечера. Настроение в этот момент сместилось неожиданно вновь к дружелюбию, как это было несколькими часами ранее, когда оно повернулось к враждебности. Нас провели наверх в столовую, которая, как оказалось, занимала почти весь второй этаж. Несмотря на поздний час, был подан ужин из четырех блюд, этому предшествовало обычное обилие закусок, от которых ломился стол.

Брежнев был теперь необычно сдержанным, возможно, от усталости, хотя он вступал в игру весьма в веселом настроении по разному поводу. Сразу же после начала ужина Косыгин начал предлагать тосты, пытаясь заставить гостей выпить как можно больше советского коньяка. Во время подачи каждого блюда он выпил, по меньшей мере, две рюмки коньяка за каждого американского гостя. Он шутливо недооценил питейные возможности двух самых молодых членов с американской стороны, когда заметил, что Лорд и Негропонте пили не до дна после каждого тоста. Все с радостью избегали говорить о чем-то серьезном. То тут, то там раздавались остроты, анекдоты, хотя радостное настроение временами казалось до какой-то степени вымученным. Было такое впечатление, что все вместе договорились восстановить хорошие личные отношения, которые были созданы до вьетнамской дискуссии и которые отныне будут длиться в течение всего оставшегося времени саммита. Русские говорили романтично и гордо об озере Байкал – его огромных размерах, его красоте и более всего о его чистоте. Брежнев пожаловался на то, что Никсон неточно описал его как загрязненное, когда пытался продемонстрировать глобальный характер проблемы окружающей среды в одном из его выступлений. Великие озера, по словам Брежнева, очень загрязнены, но не озеро Байкал. Высказывание Никсона, как он сказал, вероятно, было подготовлено д-ром Киссинджером – меня следовало обвинить и выслать. Никсон предложил Сибирь. Брежнев предложил озеро Байкал, чтобы я мог сам узнать все его прелести. Ссылка людей в Сибирь вызвала шумное веселье с советской стороны стола.

Серьезность проявилась, однако, когда Брежнев выдвинул предложение, чтобы, несмотря на поздний час, Громыко и еще один высокопоставленный советский представитель ожидали меня в Москве для того, чтобы продолжить переговоры по ОСВ. У меня не было особого желания после гонки в кортеже, на катере на подводных крыльях, отвратительной дискуссии по Вьетнаму и обильной пищи встретиться со свежей советской командой во главе с неутомимым Громыко. Хотя уже было за полночь, Никсон, не испытывая мук совести, дал согласие на мое участие. Это означало, что передо мной маячила перспектива серьезных переговоров примерно в 1 час ночи. Косыгин сказал, что, если я потерплю поражение, озеро Байкал будет слишком хорошим местом для моей ссылки. Я предположил, что он подстрекает меня, чтобы посмотреть, сможет ли поддатый дипломат нормально соображать. Я решил тянуть время ночного заседания, если вдруг неожиданно советская сторона не примет наши условия.

Мы ушли от веселого юмора во враждебное окружение и вновь к веселью в течение пяти часов. Советские руководители шумно проводили нас вниз. К явно заметному облегчению секретной службы, мы отправились в американском кортеже с эскортом советских мотоциклистов. Я ехал вместе с президентом обратно в Кремль. Он мог предвкушать сон в своей постели, я – встречу с не уставшей советской переговорной командой.

Завершение переговоров по ОСВ

Брежнев и Никсон завершили свои дискуссии по договору об ОСВ 23 мая, предложив, чтобы Громыко и я встретились для продолжения работы на следующее утро. В прошедшем мероприятии Громыко не появлялся. И это неудивительно. Было очевидно, что советским участникам переговоров необходимо было перегруппировать силы после разных уступок, предложенных их непостоянным генеральным секретарем. Джерард Смит полагал, что мы, должно быть, неправильно поняли Брежнева. Его советские коллеги тоже опасались, что мы поняли его слишком хорошо. И пока Советы совещались между собой, переговоры по договору об ОСВ были приостановлены почти на 30 часов. Именно в это время меня бросили в бой, после заседания на даче, ранним утром 25 мая.

Этот промежуток времени дал нам возможность получить совет от Смита. На это понадобилось много времени, потому что связь с Хельсинки была на удивление нескладной. Центр связи Белого дома, как и всегда во время всех президентских поездок, перемещался вместе с президентом; на сей раз он размещался в Кремле. Центр связи Государственного департамента находился вместе с Роджерсом в гостинице «Россия». Задержка с информированием всех была вызвана физическими структурами; передача одних и тех же документов в руки всех руководителей была практически невозможна. Обычные информационные телеграммы из Хельсинки проходили через каналы Государственного департамента в Вашингтон, копия при этом направлялась в посольство в Москве. Они затем направлялись в гостиницу «Россия», в которой секретариат Госдепа объединял их с многочисленными другими «интересными» телеграммами и направлял в аппарат СНБ в Кремле. Там их раскладывали в папки для ознакомления, которые сотрудники СНБ изучали между заседаниями и другой работой. Если материал признавался достаточно важным, для президента готовились краткие справки-«выжимки».

Для более секретных посланий Смит мог использовать закрытый канал связи со мной через ситуационную комнату Белого дома в Вашингтоне. Это добавляло дополнительные часы запаздывания с доставкой, потому что ситуационная комната должна была пересылать послание Смита с особыми ограничениями в отношении секретных материалов в комнату связи Белого дома в Кремле. Существовала открытая телефонная линия с Хельсинки, по которой нельзя было вести серьезные дискуссии. Был также закрытый телефон, размещавшийся в посольстве, которое находилось в нескольких километрах от Кремля.

Если говорить ретроспективно, то лучше всего было бы вызвать обе делегации в Москву и дать им возможность продолжить их работу там, синхронизировав ее со встречей на высшем уровне. С учетом настроя Никсона в отношении того, кому следует приписать заслуги, я сомневаюсь, что он согласился бы, если бы я предложил это. Мы никогда не узнаем, потому что я не выдвигал эту идею, не без влияния тщеславия и желания контролировать окончание переговоров. Для делегации было до сумасшествия странно чувствовать себя отстраненной от завершения их терпеливых и умелых усилий на протяжении столь многих лет. И мы заплатили цену, поскольку переговорщики, исключенные из процесса, который они считали своей прерогативой, вероятнее всего, заняли более жесткую позицию после случившегося, чем если бы они провели все переговоры самостоятельно. (Пока мы не прибыли в Москву, делегация почти однозначно занимала «более мягкую» позицию, чем Белый дом, что вполне нормально для переговоров, которые ведутся за пределами страны.)

Это проявилось в реакции Смита на проблемы размеров шахтных пусковых установок и БРПЛ. Смит считал, что было бы отлично соединить брежневскую идею включения количества ракет в нашу арифметику определения понятия «значительного» изменения размеров установок:

«Если в Москве (телеграфировал он мне) вы сможете договориться о том, что не будет значительного увеличения а) в размерах шахтных пусковых установок МБР или б) в количествах МБР сверх самых больших легких МБР, которые сейчас размещены и той, и другой сторонами, и вы получите дальнейшее уточнение слова «значительный», согласно которому не будет превышения больше чем 10–15 процентов, это было бы отличным прогрессом».

Смит не совсем ясно выразился по поводу БРПЛ. Он настаивал на обязательной замене старых ракет с начала заключения соглашения. Он не предлагал никакого четкого метода расчетов в отношении начального уровня. Я подозревал, что он выжидает и не торопится принимать решение. Если мы не добьемся адекватной сделки по подводным лодкам, как утверждал Смит, нам следует ограничить замораживание МБР. Последнее предложение этой телеграммы показывало разочарования от нахождения далеко от места принятия решения и многолетнее – возможно, ошибочное – убеждение в том, что президентские помощники имеют преимущество в том, что скрывают от президента взгляды важных подчиненных: «Я надеюсь, что вы изложите эти соображения президенту». Все эти соображения действительно были отправлены на рассмотрение президента, как только они поступили, как это было со всеми другими сообщениями от Смита, поступавшими по закрытым каналам.

Я рассмотрел все это с Никсоном во время поездки обратно в Кремль с дачи. Я не считал, что вопрос о размерах шахтных пусковых установок готов, чтобы президент принял по нему решение. Нам, прежде всего, следовало бы увидеть, будет ли советская сторона отделываться от предложения Брежнева. Если они избавятся от него, то мы должны застолбить согласованное определение «значительного» как означающего от 10 до 15 процентов. Одностороннее заявление, как предлагала делегация, не будет, на мой взгляд, иметь юридической силы. Только если советская сторона докажет приверженность поддержанию позиций, достигнутых в Хельсинки, только тогда президент должен будет подключиться сам.

Все было иначе с БРПЛ. Не было спора о том, что в наших интересах добиться демонтажа самого большого количества устаревших советских ракет. Но было также важно иметь в виду реалии наших переговорных позиций. Исключая БРПЛ, как предлагал Смит, мы бы покончили с теоретической возможностью Советов производить, по крайней мере, на 200 больше современных БРПЛ, чем разрешалось по соглашению (на основе того, что восемь подлодок сооружалось ежегодно, что являлось советской программой последних пяти лет). Кроме того, они бы сохраняли все 209 устаревших МБР и 90 старых БРПЛ. Занять жесткую позицию было довольно легко. Практический вопрос заключался в том, как мы бы, вероятно, ощущали себя при замораживании БРПЛ и с 500 дополнительными советскими ракетами, когда, независимо от результатов встречи в Москве, наше объединенное командование начальников штабов противилось любой новой американской программе подводных лодок в течение пятилетнего срока действия предложенного соглашения.

Для того чтобы избежать манипуляций с цифрами, какое конкретно количество подлодок имеют Советы, сугубо эзотерических дебатов для посвященных, что представляет собой подводная лодка, фактически «находящаяся в процессе строительства», а также спора о том, сколько было подлодок Д-класса и У-класса, мои сотрудники и я выработали совершенно иной подход. Мы установили приоритеты среди советских ракет, которые мы хотели бы видеть демонтированными, и тогда вычли их из разрешенного общего количества в 950 единиц. Мы в таком случае определяли бы «начальный уровень» в количествах скорее ракет, чем подлодок. В числе самых срочных приоритетов были 70 устаревших МБР СС-7, размещенных в защищенных шахтных установках. Они имели очень большой запускаемый вес, но были уязвимы во время нахождения в шахтных установках. Если их не демонтируют, они, в конечном счете, могут быть модернизированы и значительно усилят советский потенциал. Следующими в очереди приоритетов были «пробные» стартовые площадки приблизительно 135 МБР СС-7 и СС-8. Уязвимость делала их опасными как оружие первого удара, а запускаемый вес давал им значительный потенциал уничтожения. Третий приоритет представляли собой ракеты на подводных лодках Н-класса, количество которых составляло 30 единиц. Их дальность полета (примерно 1500 км) была относительно невелика, но подводная лодка была атомной и в силу этого способной вести длительные операции. В меньших приоритетах в плане ликвидации были 60 ракет на старых подводных лодках Джи-класса. Дальность их полета была короткой (от 550 до 1126 км); подлодки Джи-класса были дизельными, шумными, имели ограниченный ресурс. Было невероятно, что страна, обладающая 1500 МБР и почти 1000 современных БРПЛ, будет тащить 60 ракет малой дальности через весь Атлантический океан на легко обнаруживаемых подводных лодках, которые должны всплывать перед тем, как они могут выстрелить. На самом деле ни одна подлодка Джи-класса не действовала у наших берегов с 1966 года.

Предложение, которое я высказал на усмотрение Никсона во время поездки в Кремль, состояло в том, чтобы установить базовый начальный уровень в размере 740 «современных» БРПЛ, за все, что будет за пределами этой цифры, Советы должны будут начать торг за счет старых ракет. Это вынудит Советы ликвидировать все их устаревшие МБР, если они захотят достичь согласованного общего количества БРПЛ в 950 единиц. Потом мы стали бы настаивать на том, что начальный уровень в 740 единиц включает все 30 ракет на подлодках Н-класса, дав Советам выбор обмена их позже или учета их в общем потолке в 950 единиц. Самое лучшее мы могли бы проделать с подлодками Джи-класса, но я предупредил Никсона, что мы, возможно, обратимся вновь к нему для дальнейших решений. Никсон сказал, что подумает над таким подходом и даст мне знать до моего отъезда на встречу с Громыко, которую запланировали провести в министерстве иностранных дел.

Вернувшись в предоставленный для нужд СНБ кабинет в Кремле, я обнаружил, что наша внутренняя база была на грани краха. 24 мая Бернард Гвертцман из «Нью-Йорк таймс» был получателем главной утечки, позволившей ему выдать базовые цифры, обсуждавшиеся в Хельсинки и в Москве. Неожиданно начался настоящий ад. Сенаторы Голдуотер и Джексон отреагировали выражениями серьезной озабоченности. Назревал мятеж со стороны консерваторов. Газетная «утка» о том, что мы «уступили» количественное превосходство Советам была запущена. ОКНШ, как докладывал Хэйг, забеспокоился; начальники штабов были на грани отказа от позиции, которую они одобрили перед нашим отъездом и которая включала большую часть их безотлагательных рекомендаций.

Довод о том, что было «уступлено» количественное превосходство, возник в результате либо недопонимания, либо демагогии. Неравенство возникло в первую очередь из-за решения наших предшественников ответить на советское наращивание не путем увеличения количества пусковых установок, а путем приращения количества боеголовок благодаря РГЧИН. Администрация Джонсона имела стратегическую доктрину «взаимного гарантированного уничтожения». Отказавшись от силы противодействия силам противника, она определила нашу программу на основе способности нанести ущерб промышленности и гражданскому населению противника. Коль скоро советская точность оставляла ожидать лучшего и у них не было РГЧИН – так что наши МБР были фактически неуязвимыми – наш стратегический потенциал не страдал от размера советских сил. Отсюда, во время советского наращивания 1960-х годов мы ничего не добавляли к нашим ракетам. Даже РГЧИН были созданы не как ответ ракетной программе Советов, а как ответ на их ПРО. Мы тогда приняли преднамеренное решение сосредоточить свои усилия прежде всего на новой программе создания подводных лодок с ракетами «Трайдент», чем выпускать больше уже существующих у нас типов субмарин. Поскольку требуется от шести до девяти лет на производство нового вида вооружений, Администрация Никсона была в весьма и весьма безвыходном положении в начале 1970-х годов, оказавшемся еще хуже, когда конгресс ежегодно выступал против новых стратегических программ и сокращал оборонный бюджет даже ниже минимальных уровней, предлагавшихся администрацией. Замораживания наступательных вооружений впервые потребовал заместитель министра обороны Паккард летом 1970 года для сохранения существующего количественного разрыва с нами и недопущения его дальнейшего роста. Затем этого потребовал министр обороны Лэйрд в памятной записке от 8 января 1972 года, как важного для нас дела, дающего нам возможность выправить стратегический баланс. Было известно, что ведутся переговоры по этому вопросу с мая 1971 года, против чего не было выражено никаких протестов. Если бы прервали переговоры сейчас, количественная пропасть стала бы шире. При том, что соглашение было уже на подходе, оно заставило бы Советы уменьшить количество своих вооружений. Ни одна из развиваемых нами программ не пострадала бы из-за пятилетнего срока замораживания. У нас не было иного выбора, кроме как продолжать со всем этим.

Именно эти соображения я изложил Никсону, которого застал лежащим на массажном столе после нашего возвращения с дачи примерно в час ночи. Его спиной занимался д-р Кеннет Райленд, бывший за свое волшебство в лечении больных спин и снятии симптомов мышечной напряженности одним из самых ценных членов президентской свиты. Мои объяснения требовали использования разных фигур речи, потому что Никсон отказывался использовать «глушилку», а мы могли быть уверены в том, что Советы нас подслушивали. Сомневаюсь, что мои недосказанности обманули многих. В любом случае советским руководителям будет невредно осознать, что наша внутренняя оппозиция устанавливает лимиты нашей гибкости. (Как было бы хорошо, если бы такого рода ограничения были в такой же степени очевидны для наших противников в Ханое!)

Лежа голым на массажном столе, Никсон принял одно из самых смелых решений за все свое президентство. Опасаясь утратить поддержку со стороны правых, которых он считал своей основной опорой, столкнувшись с рекомендацией главы делегации на переговорах по ОСВ о том, чтобы он вывел подлодки из-под переговоров, и с колебаниями объединенного командования начальников штабов, Никсон проявил серьезность намерения – после изматывающего заседания по Вьетнаму на даче – и приказал мне действовать в соответствии с изложенными мной тезисами. По его мнению, никто не поддержит подход, предлагающий замораживание как МБР, так и БРПЛ. Так или иначе, он сказал мне, чтобы я проигнорировал возражения Пентагона, если там выйдут за пределы ранее согласованных позиций, и твердо выступил против Смита. На него не окажет влияние политика у нас дома, и он не поддастся Советам на большее, чем предлагал я. Никсон занял героическую позицию, находясь в решительно негероической позе.

Перед отъездом в Министерство иностранных дел я послал резкую телеграмму Хэйгу, рассказав ему о президентском решении. Его задача была добиваться поддержки, а не просто передавать озабоченности. Ему следует тем временем попросить ОКНШ и заместителя министра обороны Раша высказаться о предложении Смита убрать БРПЛ из соглашения.

Подготовившись таким образом, я наконец-то встретился с Громыко в 1.15 ночи в небоскребе сталинского стиля в виде свадебного торта, в котором размещалось советское Министерство иностранных дел в сомнительной роскоши. Громыко сопровождало лицо, новое для всех присутствовавших американцев. Его представили как заместителя премьера Л. В. Смирнова. Хотя Брежнев упоминал его имя за столом во время ужина, я точно не знал, кто он. Потребовалось обменяться записками с моими коллегами Зонненфельдтом и Хайлендом, чтобы определиться с тем, что он занимал пост председателя советской военно-промышленной комиссии, партийно-государственной организации, отвечающей за всю оборонную промышленность[102]. Смирнов оказался круглоголовым, массивным и очень умным; он дал понять, что только приказ свыше смог заставить его оказаться в этой позиции, которая так сильно ограничила его и так ограниченные ресурсы самоконтроля. С учетом зацикленности советских на безопасности, сомнительно, чтобы он имел контакты со многими иностранцами. И уж точно он никогда не вел переговоры с потенциальными противниками. Мой стиль легкого трепа и подначек вначале вывел его из себя; это явно не соответствовало его представлениям о торжественности данного события. Когда я приступил к описанию характеристик советских вооружений, негодование Смирнова переросло в ярость. Не было окончательно ясно, был ли он в шоке от того, что капиталист знает так много деталей о советской программе вооружений, или что его собственные коллеги – включая, возможно, и Громыко – узнавали от меня то, что советская система успешно скрывала от них. Каковы бы ни были причины, Смирнов стал таким сердитым, что Громыко был вынужден вывести его из помещения и успокаивать его. Когда встреча возобновилась, – к этому моменту уже было 2.30, – я продолжил с того, чем закончил. Вызвав еще один взрыв, как, впрочем, и необходимость еще одного перерыва. Когда шок от столкновения с иным миром прошел, Смирнов и я отлично поладили. Он оказался одним из самых компетентных и самых умных советских руководителей, с которыми я имел дело. Как только он усвоил, что высокопарность не является обязательным условием дипломатии, он проявил отличнейшее чувство юмора.

На том заседании поздней ночью, однако, мы столкнулись с проблемой, суть которой заключалась в том, что Смирнов знал все об оружии и мало что о дипломатии, в то время как с Громыко, тогда еще он не был членом политбюро, – все было до точности наоборот. Его коньком была дипломатия; его информация о системах вооружения была со всей очевидностью на начальной стадии. Он мог выдвинуть официальную советскую позицию, но не мог вести по ней переговоры; эта задача была возложена на Смирнова и меня. Громыко оказался в необычном положении издающего успокаивающие междометия, когда дела между мной и Смирновым грозились выйти из-под контроля.

Прежде всего, Громыко был в мрачном расположении духа, что было необычно даже для него. Поскольку на него пала болезненная обязанность отзыва почти всего того, что выдвинул Брежнев во время встречи с Никсоном в предыдущий день. Он провел это мастерски, передавая документы, в которых подводились итоги состояния дел по различным вопросам, – все они расходились с позицией Брежнева. Он избегал каких бы то ни было сравнений с тем, что Брежнев говорил; он оставлял мне обнаружение всех нестыковок. В одном документе констатировалось, что расстояние между площадками ПРО должно быть 1300 километров. В другом документе говорилось о запрете «значительного» изменения размеров шахтных пусковых установок, но не давались ссылки на количество ракет и не определялся термин «значительный». По БРПЛ Громыко представил мне стандартную советскую позицию, согласно которой устанавливалось количество в 48 современных подводных лодок в качестве начального уровня. Я моментально заметил разницу и тут же подверг испытанию самого Громыко его же данными; меньше всего я рассчитывал на то, что он мог бы вернуться к ним, – что было совершенно невероятно с учетом реальностей советской программы вооружений – скорее, в надежде заставить его перейти к обороне и дать мне возможность потянуть достаточно времени и избежать серьезных переговоров в моем общем состоянии усталости. Я подкалывал советских представителей в связи с изменением их позиции, задавал уточняющие вопросы и притворялся удивленным и негодующим по поводу того, что заявление генерального секретаря не является окончательным. Все это заняло большую часть встречи и устанавливало положение, что Советы нам что-то должны.

Формулировки Громыко были возвратом к традиционной официальной точке зрения. Как я уже отмечал, разница в 200 километров в расстоянии между площадками с установками ПРО не была важной; в итоге я бы согласился с этим, но не без выдвижения какого-то требования взамен. В том, что касается размеров пусковых установок, я был настроен превратить одностороннее не обязывающее заявление нашей делегации в обязывающее взаимное определение. Но моей главной озабоченностью было заставить Советы демонтировать как можно большее количество пусковых установок как часть замораживания БРПЛ.

Для достижения этого в моем активе было два аргумента. Расхождение между тем, что сказал Брежнев, и тем, что сейчас Громыко выдвигает, было первым. Вторым было то, что Брежнев указал на даче, что он хочет подписать соглашение об ОСВ в пятницу вечером (до того времени оставалось всего только полтора дня), и все советские официальные лица должны воспринимать это как твердую директиву. Не Никсон, а именно Брежнев находился под давлением в том, что касалось ОСВ. Помимо установленного им самим окончательного срока, он пошел на проведение встречи на высшем уровне, несмотря на бомбардировки и минирование Северного Вьетнама. Он изгнал Шелеста из политбюро. Он, гораздо больше Никсона, который добился триумфа, просто прибыв в Москву, нуждался в успехе. Как и в Пекине, я в силу этого притормозил процесс переговоров для проверки, чьи нервы окажутся крепче. (Я был вооружен, в любом случае, его замечанием, сказанным мне – при условии, что он действительно имел это в виду, – что он готов покинуть Москву и без соглашения по ОСВ.)

Примерно в 3 часа утра, когда уже не оставалось времени для подлинных переговоров, я представил основные контуры нашей позиции, согласно которой начальный уровень составляли 740 пусковых установок БРПЛ. Прежде чем Смирнов взорвался негодованием в третий раз, я дал Советам возможность ощутить победу, подтвердив согласие нашей делегации с 1300 километрами в качестве дистанции между площадками ПРО. Громыко милосердно завершил встречу, сухо предположив, что уже становится не то слишком рано, не то слишком поздно. Мы распрощались при том понимании, что встретимся снова через шесть часов для разрешения оставшихся разногласий.

Я вернулся в Кремль около 4 часов утра. Поздней весной на этих северных широтах первые лучи солнечного света падали на золотые купола, стены цвета охры и зубчатые стены красного кирпича. Передо мной в тишине лежала Москва, сливавшаяся с Великой Русской равниной, при этом ни одно препятствие не прерывало взор человека. В тишине того раннего утра я шел через широкие пустые площади Кремля, охваченный одним из тех редких моментов надежды, которая делает бесконечную борьбу с конкретными обстоятельствами переносимой государственными деятелями. Хотя мы и не договорились еще полностью, тон встречи делал вероятным тот факт, что мы будем в состоянии договориться о пакте на основе указаний, одобренных Никсоном. Не исключено, что мы участвуем в событии, которое даст человечеству передышку, и, если повезет, даст старт процессу, который сможет привести к более спокойному будущему.

Но для того чтобы позволить себе сентиментальность, предстояло пройти еще трудные переговоры. Громыко не появился в 10.00. Вместо этого Добрынин проинформировал нас, что советское руководство рассматривает позицию по вопросам ОСВ еще раз. Брежнев не появился на пленарном заседании во второй половине дня в изысканном Екатерининском зале, где обсуждались вопросы экономики, не самый лучший или любимый предмет Никсона. Советскую сторону возглавлял Косыгин, который был весьма аналитичным и точным, чего нельзя было сказать об американцах, придерживавшихся известных утверждений общего характера. Брежнев явно работал над советской позицией по ОСВ.

Мои сотрудники вместе со мной лихорадочно анализировали различные комбинации цифр, они казалась бесконечными, но нам было необходимо добиться того, чтобы Советы демонтировали максимальное количество ракет. Игра с цифрами по начальной базе для количества подводных лодок – сколько можно выторговать и когда они достигнут разного уровня при разных комбинациях с подлодками с 12– и 16-трубными торпедными аппаратами – вынуждала нас вести многочисленные расчеты на длинных желтых листах записных книжек, которые делались в перерывах между заседаниями и быстро вырывались, а затем уничтожались во время встреч. Мы никак не могли себе представить, как Советы сумели достичь уровня в 950 БРПЛ на 62 подводных лодках[103]. Они делали это простым способом, исходя из того, что большинство их подлодок имело 16-трубные торпедные аппараты, даже хотя у них было несколько субмарин с 12 торпедными аппаратами.

Дискуссии по ОСВ возобновились в 17.20 в Екатерининском зале – с обычным, всего в полчаса, предварительным уведомлением. Мы были готовы, и, как обнаружилось, Советы тоже. Советскую сторону представляли Смирнов, Громыко, Добрынин и Георгий Маркович Корниенко (заведующий отделом США Министерства иностранных дел). Американская группа состояла из меня, Зонненфельдта, Хайленда и Родмана. Обе делегации должны были по плану идти на балетное представление в честь Никсона. С советской стороны ни Громыко, ни Добрынин не могли избежать этой церемониальной обязанности, поэтому у нас оставался всего один час на переговоры. Обсуждение шло в быстром темпе; не было времени ни на шуточки, ни на какие-то формальные позиции. После целого дня изнурительных обменов мнениями с Вашингтоном и Хельсинки был сделан вывод о том, что запрет на любые изменения размеров шахтных пусковых установок, в конечном счете, не противоречит нашей программе с «Минитменами-3». Но, как я сказал, было слишком поздно. Громыко предложил нам в качестве «уступки» позицию нашей делегации в Хельсинки, запрещающую только «значительные» изменения. Советы были также готовы отметить одностороннее американское понимание термина «значительные». Я настоял на том, что «значительные» должно быть принято обеими сторонами как не превышающее 15 процентов. Громыко и Смирнов сказали, что подумают над этим.

Затем мы перешли к нерешенному вопросу о начальном уровне, с какого надо начинать отсчет демонтажа старых ракет. Смирнов принял мое предложение, сделанное прошлой ночью, выразить его скорее применительно к ракетным пусковым установкам, чем к подводным лодкам. Но он просто превратил 48 подлодок, которые, как утверждали Советы, имеются у них, в пусковые установки, умножив их на 16 (по количеству пусковых труб ракет). Таким образом, Советы заявили о 768 ракетах в качестве начального уровня и исключили ракеты на устаревших подлодках. Это было чистейшей ерундой, поскольку мы знали, что у них есть какое-то количество подлодок Д-класса, каждая из которых имела только по 12 ракет. После быстрого обмена мнениями, – во время которого я сказал: «Я знаю арифметику. Арифметика не трудна, политика трудна», – Смирнов принял цифру 740 в качестве начальной установки.

В итоге остался только вопрос о том, какие БРПЛ были включены в эту базу. Мое предложение о том, чтобы ракеты на подлодках как Н-класса, так и Джи-класса входили в нее, вызвало взрыв эмоций у Смирнова, который настаивал на том, что идея подсчета 60 ракет с радиусом действия от 550 до 1126 километров на дизельных подводных лодках, которые должны всплывать на поверхность для того, чтобы сделать выстрелы, должна быть шуткой. Я попытался разрядить атмосферу, предложив, чтобы Советы, возможно, установили свои исполинские ракеты СС-9 на подлодки Джи-класса, таким образом, решая для нас сразу две проблемы. Смирнов понял шутку (что это утопит подлодки), но Громыко посчитал, что я вышел с новой идеей. «Пожалуйста, уточните, что вы имеете в виду», – сказал он. Смирнов и я все вернули на круги своя так, чтобы мы могли восстановить наш поединок. В итоге, когда часы пробили 18.30, Смирнов спросил меня, что я конкретно подразумеваю под подводными лодками Н-класса, поскольку это была американская, а не советская классификация. Я сказал ему, что мы дали это обозначение устаревшим атомным подводным лодкам, несущим три ракеты каждая. Смирнов невинно констатировал, что он всегда имел в виду их учет в исходном уровне – эта особенность до сей поры ускользала от внимания как моего личного, так и членов нашей делегации в Хельсинки. Таким образом, подводные лодки Н-класса были включены в общее количество базового уровня. Теперь Советам придется демонтировать в общей сложности 240 устаревших ракет для того, чтобы достичь согласованного уровня в 950 современных БРПЛ, включая демонтаж всех устаревших МБР с тяжелым забрасываемым весом. (Или в противном случае они могли сохранять 30 ракет на подлодках Н-класса, в таком случае у них было бы только 920 современных БРПЛ; именно это они фактически и сделали.)

Теперь нерешенными оставались две проблемы до завершения нами соглашения: как поступить с ракетами на подводных лодках Джи-класса и с модернизацией шахтных пусковых установок. Мы договорились возобновить работу после балета.

В Большом театре давали «Лебединое озеро» в обычном акробатическом и слегка витиеватом стиле. Между актами был сервирован ужин для сопровождающих президента лиц в комнате для почетных гостей. Косыгин и Подгорный выступали хозяевами банкета; Брежнев, будучи генсеком партии, не участвовал в церемониальных мероприятиях. Он также, возможно, изучал переговоры по вопросу об ОСВ со Смирновым. Как раз перед началом третьего акта, когда огни уже начали гаснуть, жена итальянского журналиста среди публики выкрикнула антивьетнамский лозунг в адрес Никсона. Это было неслыханное событие для Москвы. Подгорный немедленно потребовал, чтобы включили снова иллюминацию, и он вместе с Никсоном встали в правительственной ложе под аплодисменты публики. Это был галантный жест.

После представления я объяснил Никсону, что мы были близки к достижению соглашения, если бы смогли согласовать вопрос о 60 старых ракетах на подлодках Джи-класса. Мои коллеги и я вышли с возможным решением, которое хотели выдвинуть на вечернем заседании. Это был компромисс. Мы не стали бы настаивать на учете 60 старых ракет на подлодках Джи-класса в общем количестве, пока они не будут модернизированы. Однако существующие ракеты на подлодках Джи-класса не могут быть «обменены» на ракеты на новых подводных лодках. Это преследовало две цели: для того чтобы оставаться на уровне потолка ниже 950, Советам понадобится демонтировать МБР и ракеты на атомных подводных лодках. И они не смогут устанавливать современные ракеты на дизельных лодках, за исключение случаев, когда они будут учитывать их в общем количестве, – что было маловероятно, учитывая относительную легкость обнаружения таких лодок и короткое время их нахождения на посту. Никсон одобрил.

Две переговорные команды вновь встретились в 23.30 в Екатерининском зале. Мы начали с базового уровня для БРПЛ. Я обобщил свое понимание относительно того, что Советы приняли количественный параметр в 750 ракет в качестве начального уровня и включат 30 ракет, размещенных на подлодках Н-класса. Когда советская сторона подтвердила это, я вновь поднял вопрос о ракетах на подлодках Джи-класса. Смирнов утверждал, что советская сторона приняла наше основополагающее предложение и что мы тормозим достижение соглашения, постоянно поднимая новые необоснованные вопросы. Я зачитал советской стороне телеграмму от Хэйга, утверждающую, что Министерство обороны и ОКНШ настаивают на том, что 950 БРПЛ должны включать ракеты на подводных лодках Джи-, Н– и У-класса[104]. Вашингтон также отверг концепцию замораживания, которая касается МБР, как предлагал Смит. Он предпочел бы никакого соглашения, чем такое, которое позволяло наращивать БРПЛ без каких-либо ограничений. Смирнов, который проникся духом обстановки, ответил на это, что он сам получает телеграммы, от которых волосы дыбом на голове стоят, и принесет их на следующее заседание (это вполне могло быть правдой). Громыко настаивал на том, что советская сторона достигла предела в своих уступках; никакого больше компромисса не могло быть.

Я, так или иначе, выдвинул наш компромиссный вариант. Советская сторона не имела никаких указаний, поэтому дискуссия пошла вновь вокруг проблемы размеров шахтных пусковых установок. Советская сторона твердо держалась предварительной договоренности, выработанной в Хельсинки, запрета на «значительное» увеличение размеров пусковых шахт. США могли сделать свое собственное заявление относительно значения «значительного», которое не будет, разумеется, связывать Советы. Я настаивал на том, что Советы должны прекратить цитировать делегацию, слова которой не совпадали со словами президента, когда это было им выгодно; у него есть право вето в отношении своих подчиненных. Мы бы согласились с запретом на «значительное» увеличение размеров шахтных установок, только если будет сделано согласованное и обязывающее всех определение его значения. Громыко предложил, чтобы была проведена встреча на высшем уровне с советской стороны, чтобы рассмотреть нашу позицию относительно размеров шахтных установок и подлодок Джи-класса. Я указал, что это помешает подписанию вечером следующего дня (пятница), что, как представляется, задумал Брежнев. Как оказалось, в субботу будет неудобно, поскольку президент собирается в Ленинград. Мы в предварительном порядке согласились перенести подписание на субботу вечером, 28 мая, при условии, конечно, что все вопросы будут улажены до этого времени. Было уже 32 минуты первого ночи, когда встреча завершилась.

Я доложил Никсону о том, что мы зашли в тупик, который могут преодолеть только сами Советы. Не будет церемонии подписания в пятницу вечером; она состоится, если вообще состоится, в воскресенье. Никсон был разочарован, но не возражал против такого развития события. Он пробормотал что-то о том, что церемония подписания договора по ОСВ может затмить его телевизионное обращение к советскому народу, которое тоже было запланировано на субботний вечер. Он был обеспокоен, но твердо стоял на избранном пути.

Важно помнить именно такую последовательность событий, потому что критики позже утверждали, что самостоятельно установленные предельные сроки были сделаны из-за поспешных переговоров. Факт состоит в том, что мы не устанавливали никаких конечных сроков; мы использовали установленный собственно Брежневым предельный срок, чтобы оказать давление на Советы. Мы даже предложили отложить подписание на два дня. Когда встреча завершилась в четверг ночью, исход переговоров зависел от советского решения; я не оставил ни малейшего сомнения в том, что мы достигли предела в наших уступках. Они совпадали в практическом плане с позицией делегации в Хельсинки или (как и в случае с размерами шахтных установок) поправкой[105]. Ни один из этих вопросов, которые вызвали разногласия позже по поводу советского принятия условий, – несправедливо для всех случаев, кроме одного, – не обсуждался на переговорах в Москве.

Мы достигли той точки, когда американской команде на саммите оставалось только ждать итогов советской встречи высокого уровня в пятницу. Я был вполне уверен в том, что Советы примут наше «окончательное» предложение. Они не могут себе позволить, чтобы переговоры, длившиеся почти три года, пошли прахом из-за таких вопросов, как размеры шахтных пусковых установок (по которому их собственные колебания показали, что это было последней каплей) и замена ракет на дизельных подлодках Джи-класса (которые, как показывал любой анализ, не было смысла так или иначе модернизировать).

В силу этого я послал Хэйгу телеграмму с просьбой получить официальную позицию ОКНШ по этому компромиссу. В ней содержалось наше обоснование, сделанное твердым языком. Подведя итог нашему предложению, я констатировал следующее:

«Президент не хочет видеть какие-то 60 БРПЛ с радиусом действия в 550 километров, стоящими на пути соглашения, которое со всей очевидностью устанавливает потолки для Советов применительно к МБР и БРПЛ, которые они смогут вполне преодолеть через пять лет, если те не будут заморожены, – не говоря уже о выводе из эксплуатации 240 пусковых установок, что обеспечит это соглашение.

Должно быть также понятно, что базовая цифра, которая сейчас сформировалась, заставляет Советы сократить до 710 ракет, размещаемых на подводных лодках У-класса. Таким образом, Советы должны будут вывести из эксплуатации примерно 240 пусковых установок, включая все подлодки Н-класса, чтобы они могли достичь разрешенного общего количества».

Ответ объединенного командования начальников штабов был в духе классической политики Пентагона. Оно соглашалось с нашим предложением (которое, в свою очередь, было легкой модификацией того, что начальники одобрили еще до нашего отъезда). Но к согласию был приложен свой ценник. Президенту следует пообещать «действия, необходимые для обеспечения ускорения осуществляемых сейчас наступательных программ, равно как и совершенствование существующих систем». Это мы в любом случае намеревались осуществлять. Это было одной из причин, почему мы продвигали замораживание в первую очередь. Но довод начальников штабов был не без своих логических слабых мест: их настойчивость в отношении ускорения наших стратегических программ базировалась не на советском наращивании, расширявшемся на протяжении десятилетия, а на 60 устаревших советских ракетах минимального радиуса действия, размещавшихся на дизельных подлодках. Если бы Советы знали о таком обосновании, они бы сбросили 60 ракет на подлодках Джи-класса в ответ на обещание не ускорять наши стратегические программы. (Мы бы стали выступать против, но это имело бы большую поддержку со стороны конгресса в Америке.)

Мы принялись ждать итогов совещания советского руководства, при том, что наша внутренняя основа была со всей очевидностью вполне в порядке, за исключением бурчания из Хельсинки, где Смит, как представлялось, был убежден в том, что мы что-то утаиваем от него. (На самом деле мы передавали все, что узнавали, немедленно. Это советская сторона тянула с принятием решений.) Это вело к обмену на повышенных тонах. Смит, вначале принявший мою формулировку с подлодками Джи-класса, передумал и назвал ее «дармовщиной», которая позволит Советам сохранить эти лодки. Эту позицию, как я был убежден, наверное, несправедливо, он никогда бы не занял, не будь разочарован тем, что находится вдали от завершения того, что имел все основания считать своими собственными переговорами. Мы были, однако, в той стадии, когда с залечиванием ущемленного самолюбия нужно было подождать, и поэтому я послал резкий ответ:

«Можете ли вы объяснить, как 60 ракет с радиусом действия в 550–1126 километров, запрещенные для модернизации на дизельных подводных лодках, которые должны всплывать для того, чтобы произвести выстрел, представляющие три процента всех советских вооруженных сил, могут представлять собой некую дармовщину? От чего мы отказываемся из того, что собираемся сделать? Советы же, со своей стороны, получают потолок для своих БРПЛ, запрет на усовершенствование подлодок Джи-класса и теряют 240 пусковых устройств. Если Советы откажутся принять этот компромисс, я хочу, чтобы мне кто-то объяснил, как наша безопасность будет укрепляться, когда мы потом столкнемся с лодками Джи-класса, Н-класса, более чем 240 пусковыми устройствами и большим количеством БРПЛ».

Советское решение пришло с поразительной неожиданностью. Около 10 часов утра Добрынин пришел в мою комнату в Кремле, чтобы сказать, что с 8 утра проходит заседание политбюро; никто не знает, как долго оно продлится. В 11.00 нас проинформировали, что Громыко и Смирнов хотели встретиться со мной срочно в Екатерининском зале. Мы собрались в 11:15. Без всяких церемоний Громыко принял не только нашу позицию по проблеме с подлодками Джи-класса и с размерами пусковых установок, он также согласился с нашей формулировкой по ней. Советская сторона согласится с общим определением термина «значительный».

Громыко затем удивил нас еще больше, настаивая на церемонии подписания тем же самым вечером, как изначально планировалось. Я до сего времени не понимаю причины такой спешки со стороны Советов. Возможно, это было благодаря особенности советских участников переговоров: неважно, сколько они затягивали переговоры, раз соглашение становится реальностью, они, кажется, начинают паниковать, думая, что результаты их труда могут оказаться под угрозой благодаря какому-то неожиданному случаю или хитрости непонятных им капиталистов. Возможно, я был слишком убедителен в представлении наших внутренних напоров, и они опасались, что какое-то непредвиденное препятствие уничтожит все с трудом достигнутые договоренности. Не исключено, они проанализировали наши телефонные звонки в Вашингтон. Им было довольно трудно сделать большинство уступок, поэтому для них было бы унизительно, если бы они не сработали в последний момент. Вероятно, Советы просто хотели ублажить Брежнева, который в начале этой недели поставил свой престиж на церемонию в пятницу.

Какими бы ни были советские мотивации, у нас было мало оснований для отказа. В конце концов, они принимали наше предложение в нашей формулировке. Единственным обоснованным возражением было то, что окончательный текст двух параграфов (все остальные были закончены) будет подрабатываться в спешке (один из них, однако, был предложением нашей делегации) и что ущемленное эго и разочарование будут повсюду от Хельсинки до Москвы. В 11.30 я попросил сделать перерыв, чтобы заручиться одобрением президента. В 11.47 я вернулся и проинформировал Громыко о том, что мы продолжим работу. И он, и я просмотрели текст очень внимательно. Мы согласились направить совместные указания в Хельсинки; директивы для обеих сторон будут одинаковыми, так что не понадобится тратить время на всякие пояснения. Зонненфельдт и Корниенко начали их выработку на утверждение Громыко и мной. Теперь встреча на высшем уровне гарантированно будет исторической: никогда прежде одинаковые директивы не направлялись советской и американской делегациям на переговорах. А потом пришло чувство беззаботности, которое сопутствует завершению всех огромных усилий в области внешней политики. «Я считаю, что это очень важная веха в отношениях между нашими странами, – сказал я. – И я горд тем, что имел возможность работать с вами, господа, над этим делом».

Громыко, не подверженный каким-либо преувеличениям, ответил по-русски: «Мы довольны тем, как велись все дела с вашей стороны, и мы старались отвечать взаимностью. Они действительно были трудными и требовали осторожного обращения, эти дела, над которыми мы работали. Делегации экспертов потратили почти три года, в августе этого года будет три года, на это дело. Это поистине хорошая концовка, поистине веха». А потом он пошутил по-английски: «Мы весьма довольны, даже больше чем на 15 процентов».

Так завершились переговоры по договору об ОСВ-1.

Но это еще не было завершением наших трудов. Как и в Китае, нам пришлось платить цену за нашу административную практику, когда мы были вынуждены вновь успокаивать ту группу, которая была исключена из процесса заключения собственных переговоров. И в Москве нам было так же нелегко, как и в Ханчжоу. Часть напряженности была вызвана техническими неурядицами. Когда мы с Громыко согласились примерно в полдень направить совместные указания, я попросил Зонненфельдта позвонить Смиту по открытой линии связи, чтобы проинформировать его о том, что направлены директивы. Поскольку только два вопроса были затронуты, и, возможно, от пяти до десяти предложений, мы полагали, что делегации смогут завершить свою работу и вернуться после этого в Москву на американском самолете, чтобы успеть к церемонии подписания в 20.30. Мы не учли, что самолет нашей делегации имеет поршневые двигатели, и поэтому ему понадобится от двух с половиной часов, чтобы долететь до Москвы. Не учли мы и задержку в передаче информации из-за передачи указаний через ситуационную комнату Белого дома – где, что еще хуже, из-за путаницы им не был поставлен гриф срочности. В результате, если советские директивы достигли Хельсинки в течение 40 минут, наши не поступили и через два часа. Смит, на этот раз должным образом вздернутый, правомерно отказался работать с советским текстом, хотя его заверил Зонненфельдт в том, что указания были совместными. Тем не менее, после повторных телефонных звонков, в результате которых была утрачена всяческая предосторожность (вреда от этого не было никакого, потому что и советская сторона, и мы согласовали вопрос) и окончательного распутывания проблем связи две делегации приступили к работе и завершили совместный документ на борту американского самолета на пути в Москву. Это были геркулесовы усилия, венчающие годы самоотверженного труда.

Тем временем мы отложили церемонию подписания на 23.00, чтобы наша делегация смогла принять в ней участие, а Смит присоединился ко мне на пресс-брифинге, назначенном на 22.00. Обед, устраиваемый Никсоном для Брежнева и других советских руководителей, давно запланированный на тот вечер, был перенесен на один час, чтобы заполнить этот перерыв.

К несчастью, когда Смит и его коллеги прибыли в аэропорт, новое унижение потрепало еще больше их и так уже взвинченные нервы. Мы направили посольские автомашины, чтобы забрать их. Но по какой-то причине им не дали разрешения на въезд к взлетной полосе. Был ли это преднамеренный советский умысел или тупое исполнение местных правил мелким чиновником – я подозреваю последнее – это означало, что ни один американец не приветствовал Смита после совершения того, что он имел все основания считать главным вкладом в достижение, которым можно гордиться. (Разумеется, все высокопоставленные американцы в Москве были на обеде от имени Никсона для Брежнева, что только усугубляло проблему.) Вместо того чтобы поискать американские машины, Смит попросил своего советского коллегу Семенова помочь выбраться. Смит хотел отправиться в наше посольство, чтобы присоединиться ко мне на брифинге, но советский водитель настаивал на том, чтобы отвезти его в Кремль. Более того, записи Смита для выступления на брифинге находились у другого сотрудника, который отбыл в другой машине в посольство. В Кремле ничего не происходило, поскольку большинство из американской команды отправилось в Спасо-хаус, резиденцию нашего посла, где заканчивался обед и должен был начаться брифинг. Там я откладывал начало брифинга в ожидании Смита, удивляясь тому, что могло с ним случиться. Смит не только должен был присоединиться ко мне на брифинге, но и (я полагал) имел официальные тексты для церемонии подписания.

В Кремле мой сотрудник Питер Родман получил советскую служебную машину и отвез Смита в посольство. Наконец-то появился Смит, разъяренный до невозможности, – и не без причин. Я не смог до сего дня убедить его в том, что то, что случилось, не было преднамеренным действием, а всего лишь результатом серии усугубляющихся ошибок. Участники встречи в верхах были почти так же расстроены его опозданием, как и он сам. Он оказался жертвой честного головотяпства, хотя, следует признать, что в своей практике Администрация Никсона, как правило, наносит такого рода унижение приличным и способным людям обычно случайно, временами преднамеренно. Нет сомнений, но Смит заслуживал лучшего отношения.

Сказав, что со Смитом приключилось, я должен добавить, что несчастья продолжали преследовать его. Ущемленная гордость и гнев так выпирали из него, что он почти превратил брифинг в самый настоящий хаос. Брифинг проходил в кафетерии посольства, недалеко от Спасо-хауса. Я начал, но Смит театральным шепотом проворчал, что он точно не знает, что содержится в договоре. Это вряд ли могло воодушевить прессу, поэтому я прервал свое выступление и вывел Смита в предбанник, чтобы попытаться успокоить его. Едва успев это сделать, я продолжил свое выступление, объясняя общие принципы соглашения. Смит затем продолжил кратким анализом его положений, что было проделано с детальной точностью, чего не хватало в жаркой пропаганде. Времени оставалось только на один-два вопроса, прежде чем все должны были отправиться на церемонию подписания. Макс Френкель из «Нью-Йорк таймс», один из самых способных журналистов, которых я знал, подчеркнул, что он считает обязательным сказать нам, что договор станет провалом в пропагандистском плане, если пресса не сможет задать больше вопросов и прояснить некоторые неоднозначные места, на которые оппоненты, несомненно, обратят внимание.

Церемония подписания прошла довольно гладко, причем советские участники выиграли еще одну ежедневную гонку в зал. Смит вернулся в гостиницу, я отправился в свое жилище в Кремле; сотрудники разбежались попраздновать. Я не видел смысла в продолжении брифинга, который продемонстрирует только дополнительное свидетельство напряженности внутри нашей официальной команды.

Глубоко за полночь позвонил Циглер сказать в том смысле, что Френкель был прав. Вся история с договором по ОСВ выглядела катастрофой. Условия соглашения были слишком технические, напряженность в американской делегации была слишком очевидной. Несколько минут спустя позвонил Мюррей Мардер[106], высказав те же впечатления. Журналисты делают вид, что не вовлечены в свои истории. Это глупость. Проверкой на их профессиональное мастерство является их объективность, независимо от вовлеченности. И самые лучшие журналисты искренне поверили в договор по ОСВ; они хотели присутствовать, когда стартует начало разворота в ядерной гонке вооружений. Они изложили бы правду такой, какой увидели ее, но в этот раз они предоставляли нам любую возможность объяснить эту правду.

Холдеман получил те же сообщения от Циглера, а через него был проинформирован и Никсон. Холдеман был почти в панике в связи с тем, что договор не будет освещен должным образом. Никсон опасался бунта со стороны своих избирателей правого толка и видел в поведении Смита пример заговора против него со стороны либеральных элит вашингтонского Джорджтауна и восточных штатов США, традиционно поддерживавших Республиканскую партию, – что было совершенно несправедливо. Со Смитом плохо обошлись (позже он отстаивал соглашение с большой активностью и мастерством). Никсон и Холдеман в силу этого настояли на том, чтобы я один устроил следующий брифинг, чтобы представить договор в лучшем свете.

Это было причиной весьма странной пресс-конференции, которая началась в час ночи уже субботы 27 мая, моего 49-го дня рождения. Я стоял на помосте в ночном клубе «Звездное небо» гостиницы «Интурист», который был штаб-квартирой для путешествующей прессы. Ночной клуб описывался выглядящим «подобно бальному залу Роузленд в Нью-Йорке в стиле 1935 года. Киссинджер стоял на танцевальном полу, наш Фрэнк Синатра от дипломатии, временами сжимавший свой единственный реквизит, стоящий микрофон»[107]. В течение часа я описывал так, как мог, в состоянии переутомления после трех ночных заседаний, условия договора по ПРО и замораживанию наступательных вооружений, отвечал на вопросы и пытался объяснить значимость пакета сложных документов, которые были либо поворотными пунктами, либо дополнительным импульсом для гонки вооружений сверхдержав, либо предзнаменованием более мирного международного порядка, либо паузой перед новыми кризисами.

Условия соглашения могли предполагать любое развитие. Они замораживали размещение ПРО, в котором у нас было технологическое преимущество, хотя конгресс не позволил бы нам его использовать. Мы здесь испытывали то же самое состояние недееспособности, что и во Вьетнаме. У нас имелось достаточно поддержки для выполнения нашей основной программы, но ее противники были достаточно сильны для того, чтобы ее выхолостить. Отсюда наша переговорная позиция оказывалась слабее, чем могла бы быть. Мы хорошо сделали, заморозив советское размещение наступательных вооружений, в каких они имели преимущество, которое, по всей видимости, могло бы продолжать расти в случае отсутствия замораживания. Советы отказались от 240 устаревших тяжелых ракет с большим забрасываемым весом и должны учитывать любую модернизацию подлодок Джи-класса. Поскольку у нас не было программ на период действия замораживания наступательных вооружений, оно по большому счету не затрагивало нас вообще. Мы обменивали оборонительные ограничения на наступательные.

Нам нужно было это соглашение, если мы хотели преодолеть отставание в наступательных вооружениях. Но нам также нужен был и договор по ОСВ, если мы хотели хоть когда-либо изучить возможности мирного сосуществования. Нам необходимо было проявлять бдительность сохранения стратегического баланса. Но ОСВ также давало нам возможность определить, являлась ли разрядка тактическим ходом или новым поворотом в советской политике. Мы были решительно настроены избегать того, чтобы вновь оказаться в ситуации, при которой только Советы имели стратегические программы в процессе реализации[108]. Но с таким же успехом были готовы пытаться установить правила взаимного сдерживания. Мы отвергали довод о том, что атомный век сделал несущественным баланс сил. Но не принимали также и предположение о том, что можно было ставить на кон безопасность страны, опираясь только на политику ядерной конфронтации.

Эти взгляды вынудили нас пойти на хрупкий компромисс. Результатом стала наша уязвимость в связи с обвинениями со стороны либералов в том, что мы мало делаем для установления контроля над вооружениями и много для обороны, а со стороны консерваторов в том, что занимаем слишком примирительную позицию на наших переговорах. То, к чему мы стремились, представляло собой политику, направленную на сохранении как нашей мощи, так и наших вариантов в отношении нового международного порядка. Мы были готовы медленно продвигаться по этому непростому пути, демонстративно посвящая себя делу мира, но давая ясно понять, что наше устремление к миру не может быть использовано для целей шантажа. Мы осознавали, что не можем себе позволить ошибок в расчетах в том, что каждое поколение в этом столетии имело глобальные конфликты, но по-прежнему готовы выступить против советской экспансии и нарушений баланса сил. Для сохранения мира и защиты справедливости, для того, чтобы проявлять решимость без проявления воинственности, для того, чтобы быть бдительными, не будучи при этом провокационными, эти шаги отныне будут проверкой на практике нашей внешней политики. Примерно это я пытался предложить усталым корреспондентам в ту долгую ночь в странноватой обстановке московского танцзала.

Договор по ОСВ был хорошо принят старыми заклятыми врагами Никсона – «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс» при этом лидировали в аплодировании. Он же был подвергнут нападкам со стороны некоторых его традиционных сторонников за его якобы «диспаритет». Военный паритет, который казался приемлемым, когда не было никого соглашения, даже несмотря на то, что цифры становились все более угрожающими с каждым проходящим годом, неожиданно подвергся нападкам, когда соглашением было прекращено советское наращивание и не было установлено никаких ограничений на американские военные программы. Несколько критиков затронуло вопрос, который я поднял в ходе брифинга в Москве: вопрос не в том, «какую ситуацию оно (соглашение) увековечивает, а в том, какую ситуацию оно предотвращает. Проблема состоит в том, где бы мы оказались без замораживания». Советы отказались от наступательного потенциала; мы не отказывались ни от чего.

Была еще одного рода критика, с которой не так-то легко было сладить. Некоторые вдумчивые наблюдатели опасались, что наша общественность будет убаюкана ложной эйфорией и не сможет поддержать усилия, требуемые для обороны. В самом начале это так не казалось. В течение года сразу после договора по ОСВ мы начали ряд новых стратегических программ, чтобы наверстать упущенное: бомбардировщик В-1, ракета МХ (Эм-Икс, «ракета экспериментальная»), крылатая ракета и система ракет «Трайдент» для подводных лодок. Действительно, один сенатор убеждал меня, что мы не сможем потянуть еще одно соглашение ОСВ по финансовым соображениям, если это приведет к такому расширению нашего стратегического бюджета, как этот. Позднее трагедия с Уотергейтом из-за слабости исполнительной ветви в сражениях с конгрессом привела к тому, что наша внешняя политика по большому счету утратила свою динамику.

Но озабоченность не следовало так просто сбрасывать со счетов. Может ли демократия сочетать и мощь, и надежду, и силу, и готовность к примирению? Я не могу принять совет отчаяния о том, что мы обречены на крайности в виде либо эйфории, либо непримиримости. Я скажу больше относительно этого вопроса при оценке общего воздействия этой встречи на высшем уровне. Я также обязан здесь Джерри Смиту в необходимости подчеркнуть, что после понятной стычки в Москве он бился за ратификацию соглашения по ОСВ со всей целеустремленностью и профессионализмом.

Громыко и Ближний Восток

После того как был урегулирован вопрос с договором по ОСВ, вся остававшаяся напряженность исчезла из встречи на высшем уровне. После этого не предпринималось никаких серьезных усилий для достижения результатов по какой-либо неурегулированной международной проблемы. Примечательно, но единственным было обсуждение по Ближнему Востоку, которое состоялось между Никсоном и «тройкой» после обеда накануне церемонии подписания договора по ОСВ, а это было гарантией того, что Советы не станут раскачивать лодку и что мы будем придерживаться нашей стратегии отложить Ближний Восток до лучших времен, пока Советы были готовы идти на компромисс. В силу этого Никсон посчитал это обсуждение преимущественно как блокирующее действие. Он предложил, чтобы Громыко и Киссинджер обсудили снова осенью, а мы тем временем попытались договориться о каких-то общих принципах проведения дальнейших переговоров. (Никсон задал невозмутимому Суходреву задачку, связанную с переводом, когда он предположил, что все это было подготовкой для «этапа времени сбора урожая», что Суходрев перевел буквально как «срезать плод с дерева», введя в явное заблуждение собеседников Никсона.) Начальство также передало вопросы, связанные с коммюнике, Громыко и мне.

Мы с Громыко приступили к заданию в буквальном смысле слова как к последнему пункту наших дискуссий во второй половине дня воскресенья (наш отъезд был запланирован на следующий день). Советы оказались в трудном положении – более трудном на самом деле, чем даже мы предполагали. Египет становился беспокойным из-за неспособности Москвы достичь прогресса в урегулировании. Но педантичный стиль Кремля на переговорах и жесткая приверженность экстремальной позиции не дали ему возможности сформулировать предложения, которые у нас был бы стимул поддержать. Советы никогда не были способны решить дилемму, на обострение которой мы потратили три года. До тех пор пока они поддерживали радикальную арабскую программу, у нас не было оснований для совместных с ними действий. Без нас программа могла бы быть реализована только путем войны, которую зависимые от Советов государства проиграли бы. Таким образом, негибкая ближневосточная политика Кремля превратилась в демонстрацию арабскому миру его неспособности влиять на события и постепенную утрату его влияния.

Достижению наших же целей способствовало бы сохранение статус-кво, вплоть до корректировки позиции Советами или умеренные арабские государства обратились бы к нам за решением, основанным на прогрессе через достижимые этапы. Как только стало ясно, что Москва не станет корректировать свою позицию, я попытался найти самую, по возможности, бессодержательную формулировку по Ближнему Востоку для коммюнике. А конечный срок, постоянно довлевший над нами во время встречи в верхах, сыграл нам на руку; в коммюнике торговаться со стороной, которая не готова менять свою позицию, значит действовать с более сильной позиции. Партнер сможет добиться своих целей только при помощи угрозы разрушить все предприятие – вариант, практически исключенный с учетом подписания соглашения по ОСВ и «Основных принципов американо-советских отношений». Результатом стал ничего не значащий параграф, который одобрял Резолюцию Совета Безопасности ООН № 242 и делал официальное заявление о том, что обе стороны выступают за мир на Ближнем Востоке. Этот параграф, призывающий к «мирному урегулированию» и «смягчению военной обстановки», в практическом плане был молчаливым согласием со статус-кво и неизбежно будет плохо воспринят не только в Каире, но и повсюду в арабском мире. (Текст ближневосточной части коммюнике прилагается в Примечаниях.)[4] Нам придется подождать выхода в свет мемуаров советских руководителей по объяснению того, почему они предпочли путь согласованного текста, а не формулировку шанхайского коммюнике типа «наша сторона – ваша сторона». Раздельный текст давал бы Советам больший простор для выражения их взглядов и возложения бремени ответственности за их блокировку с большей очевидностью на нас. Возможно, советская бюрократия посчитала традиционную форму священной и неприкосновенной, а ненависть советских руководителей к китайцам, вероятно, не позволила последовать модели, с которой ассоциировалась поездка Никсона в Пекин.

Почти необъяснимо, почему Громыко потратил четыре часа со мной в то последнее воскресенье, пытаясь согласовать «общие принципы» для ближневосточного урегулирования. Почему он должен был полагать, что мы будем готовы сочетать весьма обтекаемое коммюнике с набором конкретных принципов, не совсем ясно. Во всяком случае, та же стратегия, которая определяла наш подход к коммюнике, должна была определить и наше отношение к принципам. Я применил то, что, по сути, было тактикой затягивания. Громыко был достаточно опытным, чтобы знать то, что я делал; он не оказывал настоящего давления, Советы явно не хотели никакого кризиса из-за Ближнего Востока. В результате была достигнута предварительная договоренность по ряду «принципов», которые фактически не выходили за рамки существующих резолюций Организации Объединенных Наций или были настолько расплывчатыми, что оставляли широкие возможности для переговоров по их реализации. (Их текст в Примечаниях.)[5] В практическом плане это означало подтверждение тупика. Предполагалось, что Добрынин и я уточним их, когда мы оба вернемся обратно в Соединенные Штаты. Советы, вероятно, протестировав их на своих арабских подопечных и получив отпор, никогда не настаивали на них. И мы тоже. Они вновь выскочили на встрече в верхах в 1973 году, с таким же отсутствием результата.

Самое серьезное препятствие моей тактике проволочек возникло среди моего собственного аппарата. Для того чтобы потратить как можно больше времени на моей встрече с Громыко, я заставлял Громыко повторять некоторые из его формулировок по нескольку раз подряд, чтобы я мог «получше их уяснить». Питер Родман, который делал запись с нашей стороны, со всей очевидностью посчитал это выражением сомнений в его надежности и постоянно перебивал меня для того, чтобы вручить мне точный текст предложения Громыко, которое он записал дословно с самого первого раза, когда оно было выдвинуто. Мои неоднократные жесты локтем в его сторону не удерживали Питера, когда мы подходили к новому «принципу» в списке Громыко. Я устроил скандал с ним после всего из-за его чрезмерного рвения, так что больше никогда ни он, ни Уинстон Лорд не протягивали мне какой-либо документ в присутствии другой делегации во время переговоров – даже тогда, когда я просил их об этом. Они никогда не были уверены, как они заявляли, действительно ли я хочу этот документ или использую предлог для затягивания времени. В Китае месяцем позже я повернулся к Лорду за каким-то документом, он у него был, но он сделал вид, что его у него нет, чтобы не рисковать попасть еще раз впросак. Я отправился без документа. Питер и Уинстон напрасно умоляли меня выработать систему жестов руками, кодовых слов или даже карточки-подсказки, чтобы они могли знать, действительно ли мне нужно то, что я прошу. В более поздние годы периодические просьбы с моей стороны к Лорду или Родману дать мне какой-то документ вызывали у них приступы смеха, что заставляло главу государства или министра иностранных дел, с которыми я вел переговоры, ошарашенно смотреть на явный полный срыв дисциплины среди моего, как предполагалось, запуганного персонала.

Как оказалось в итоге, этот саммит оказался последней каплей для Садата. 18 июля, шесть недель спустя, он завершил месяцы растущего разочарования Москвой высылкой советских военных советников и технических работников – одно из знаковых событий в недавней ближневосточной истории. Я продолжу обсуждать это в Главе XI.

Вьетнам, в том, что касалось нас, был в той же категории, что и Ближний Восток. Мы считали, что события разворачиваются в благоприятном направлении. Успешная встреча в верхах должна была усилить чувство изолированности у Ханоя. По сути, мы не хотели от Советов ничего больше, кроме молчаливого согласия с нашим односторонним курсом, и успешно шли на пути к этому. Советы, в свою очередь, хотели получить какое-то совместное заявление в коммюнике, частично для того, чтобы успокоить возмущенного союзника, частично потому, что объявили, что изложение противоположных точек зрения, как в шанхайском коммюнике, было «беспринципно». Мы оба, и Громыко, и я, знали, что единственный возможный общий язык мог бы, по всей вероятности, ранить обе стороны, но фактически мы провели два заседания, в субботу после обеда и в воскресенье утром, в тщетной попытке его найти. Поскольку запись явно не предназначалась для Ханоя, не было ничего из назидательной помпезности, присущей встрече на даче. Громыко в своем обычном стиле не выступал с грандиозными речами, он не тратил время на какие-то обвинения. Он, конечно, предпочел бы иметь возможность направить какие-то новые «уступки» Ханою, которые были бы представлены как добытые у нас на встрече на высшем уровне. Но мы не могли ничем помочь ему. Ханой никогда не пошел бы на урегулирование, если бы не убедился, что мы больше не собираемся ни в чем ему уступать. Его следовало лишить всяких надежд на то, что проволочки заставят нас улучшить наши предложения.

В силу этого я резко отверг неоднократные заходы Громыко с настоятельными призывами к коалиционному правительству. Я отметил любопытный факт, заключающийся в том, что Ханой пытается удержать нас во Вьетнаме с тем, чтобы мы свергли Нгуен Ван Тхиеу вместо северных вьетнамцев. Такого никогда не будет. К урегулированию ведут только два пути – военные условия нашего предложения от 31 мая 1971 года (главным образом, прекращение огня, вывод войск США и возвращение военнопленных), которые были подкорректированы 8 мая 1972 года, или общая военно-политическая программа, изложенная в выступлении президента 25 января. Если и тот, и другой подходы не сработают, мы будем добиваться окончания войны военным путем. Громыко не стал обсуждать эти положения.

Когда мы встретились снова на следующее утро, я передал ничем не примечательный параграф из трех предложений для согласованного заявления по Вьетнаму. (В рабочем проекте всего коммюнике было оставлено пустое место для него. Я предложил, что, возможно, мы так и оставим, это, несомненно, было бы новым подходом. Громыко страдальчески поморщился.) Предсказуемо Громыко отклонил наш вариант. Не было иного выбора, кроме возврата к «беспринципному» формату шанхайского коммюнике. Каждая сторона констатировала собственную позицию. Советская поддержка Ханоя была выражена в мягкой форме, общие взгляды отсутствовали. Ханой, короче говоря, оставался в одиночестве.

Так Громыко и я прошлись по всему коммюнике, пока Никсон посещал Ленинград. То, что я пропустил экскурсию в Ленинград, привело к постоянной шутке между Громыко и мной. Советская сторона пообещала компенсировать, отвезя меня в Ленинград во время моей следующей поездки в Советский Союз. Во время каждого из моих многих очередных визитов в СССР Ленинград был в изначальной программе моего пребывания. Но каждый раз мы были вынуждены отменять экскурсию из-за большого объема работ в Москве. В конце концов я сказал Громыко, что сомневаюсь в том, что Ленинград действительно существует; это было в основном некое подстегивание, чтобы я был более податливым. Громыко в опровержение спрашивал меня: «Где ж тогда у нас проходила революция?» «В Санкт-Петербурге», – не мог я удержаться от такого ответа.

В коммюнике имелась благоприятная ссылка на Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, сходная с теми формулировками, которые содержались в заявлениях, подписываемых Москвой с нашими европейскими союзниками; она не привязывала нас ни к какой конкретной дате. Наша стратегия заключалась в том, чтобы увязать европейское совещание с переговорами о сокращении вооруженных сил, а также и того, и другого с окончанием Вьетнамской войны. Наш подход к расширению экономических отношений был аналогичным; он стал бы пряником для сдержанного политического поведения Советов. Не было сделано никаких попыток обсудить конкретные коммерческие договоренности; была учреждена американо-советская экономическая комиссия для содействия расширению торговли в общем плане. На июль был запланирован визит в Москву министра торговли Питера Петерсона с целью начать обсуждение связанных вопросов урегулирования советских долгов по ленд-лизу и статуса наиболее благоприятствуемой нации для Советского Союза. Выработка коммюнике проходила гладко и впервые без внутренних напряженностей в рядах американской делегации.

Я вполне учел опыт поездки в Китай, чтобы предложить участие Государственного департамента в этой работе. Помощник государственного секретаря по европейским делам Мартин Хилленбранд был уполномочен на это задание, которое он исполнил со спокойным мастерством. К завершению встречи в верхах Громыко без всяких объяснений выложил «Основные принципы американо-советских отношений», согласованные в апреле. Хилленбранд, будучи тоже профессионалом, знал, что эти принципы никак не могли появиться в существующем виде от советских разработчиков, но он был слишком умен, чтобы из этого сделать проблему. Поэтому мы провели встречу в верхах впервые без конфронтации между Белым домом и Госдепом.

Заявления о принципах не находят широкого отклика среди нашего прагматичного общества; совершенно очевидно, что они не являются самоутверждающимися. Принципы, подписанные в Москве, подтверждали важность избегать конфронтации, необходимость взаимной сдержанности, неприятие попыток использовать напряженность в других районах для получения односторонних преимуществ, отказ от претензий на специальные привилегии той или другой страны в любом регионе (что мы интерпретировали как отрицание доктрины Брежнева), желание мирно сосуществовать на этой основе и стремиться к более конструктивным долгосрочным отношениям.

Разумеется, эти принципы не представляли собой имеющий юридическую силу контракт. Они были предназначены установить стандарт поведения, на основании которого следовало судить, происходит ли реальный прогресс, ради которого мы могли бы оказывать сопротивление их нарушению. В течение четырех лет мы подтверждали нашу убежденность в том, что у государственных деятелей нет более почетного долга, чем уменьшать опасность ядерной войны. В сравнении с ее угрозами достижения, полученные в результате постоянных посягательств, несомненно, будут весьма ничтожными. Но в наших умах усилия по уменьшению опасности ядерной войны при помощи установления контроля над вооружениями должны были быть связаны с окончанием постоянного советского давления с целью нарушения глобального баланса сил. Мы были привержены мирному сосуществованию и в такой же степени были полны решимости отстаивать баланс сил и ценности свободы. Если мы выполним нашу обязанность блокировать советские посягательства, сосуществование сможет оказаться надежным, а принципы разрядки могут рассматриваться как вехи на пути к более обнадеживающему будущему.

Только три события разделяли нас и завершение саммита: частная встреча между Никсоном и Брежневым (на которой я присутствовал), краткое пленарное заседание двух делегаций и торжественный прием в Георгиевском зале Кремля.

Никсон и я вышли из царских апартаментов и направились в кабинет генерального секретаря в паре сотен метров под небольшим дождем. Мы уезжали в такую же неясную погоду, как и во время прибытия. Весь день солнце и тучи сражались за преобладание. Настроение было приподнятым. Мы добились успеха в проведении встречи на высшем уровне, несмотря на твердую позицию по Вьетнаму. Мы добились всех наших целей в Москве. Безусловно, будущее было мрачноватым; не все было ясно с советскими намерениями, да и нам все еще надо было завершать Вьетнамскую войну. Мы были на грани урегулирования нашего внутреннего кризиса. Многое в будущем, как представлялось, останется под нашим контролем, хотя это окажется не так спустя какое-то время.

Последний разговор с глазу на глаз между Брежневым и Никсоном был расслабляющим, шло подведение итогов. Брежнев спросил, будем ли мы считать полезным, если советский руководитель – конкретно Подгорный – посетит Ханой. Громыко сказал мне за день до этого, что Брежнев, вероятно, поднимет эту тему (дав Никсону и мне возможность обсудить ее вначале между собой). Мы считали невероятным, что Москва организует поездки одного из своих высокопоставленных руководителей в зависимости от нашего предпочтения. Следовательно, не было смысла возражать; Брежнев хотел заработать какие-то очки за согласование неизбежного с нами. Подгорный, несомненно, направлялся снять негодование со стороны Ханоя. С другой стороны, такой визит мог принести мало вреда. Если Москва была действительно готова сдерживать Ханой, это усилило бы его изоляцию. Никсон сказал, что будет приветствовать поездку Подгорного. Брежнев, который был не способен упустить возможность и использовать малейший повод в своих интересах, предложил прекратить бомбардировки всего Северного Вьетнама во время визита Подгорного. Никсон, предвидевший такую просьбу, согласился только не бомбить Ханой и Хайфон – при условии, что Подгорный не останется там на три месяца. Потом Брежнев спросил, можно ли будет заставить Нгуен Ван Тхиеу уйти в отставку за два, а не за один месяц до выборов; Подгорный представил бы это как результат встречи в верхах. Никсон дал понять, что, если все наши другие условия будут приняты, он готов рекомендовать эту корректировку к своему выступлению от 25 января. Нет сомнений в том, что Брежнев передал эту информацию в Ханой. Мы никогда больше не слышали о ней. Поскольку позже, летом, Ханой решил пойти другим путем.

Брежнев и Никсон вернулись к идее о понимании относительно неприменения ядерного оружия. Никсон мастерски ввернул этот вопрос в русло закрытого канала связи. Тема, как она была обрисована, неизбежно вызвала бы хаос внутри НАТО и в наших отношениях с Китаем. Брежнев вызвался подтвердить «понимание» по Кубе в целом и применительно к подводным лодкам в частности. Он высказал заверение в мирных намерениях Северной Кореи для ровного счета. (Мы, таким образом, заполучили заверения относительно Кореи, как в Пекине, так и в Москве в течение каких-то трех месяцев.) Брежнев затем осторожно представил, возможно, самый потаенный интерес Кремля в разрядке. Намекнул на то, что обе страны могли бы с пользой отследить ядерные устремления Пекина. Никсон никак не поддержал это. Оба руководителя в итоге согласились сдерживать пропаганду, направленную против другой страны, настолько, насколько это возможно.

Не следует делать слишком большой акцент на личные отношения между руководителями, особенно в период расслабления после серии событий, укрепивших внутреннее положение их обоих. Несомненно, Советский Союз тоже добился каких-то своих целей; только дилетанты полагают, что переговоры между крупными державами могут привести к серии односторонних побед. Даже если это и возможно, такой исход редко приводит к желаемым результатам; ни одна страна не станет все время придерживаться соглашения, которое не отвечает ее интересам. Мудрый государственный деятель будет стремиться к балансу целей; некоторые «победы» не стоят того, чтобы их достигали, поскольку они закладывают в залог будущее. Совершенно очевидно, что советским целям отвечало обретение советским народом надежды на лучшие отношения с Западом. Кремль, безусловно, надеялся на то, что разрядка негативно скажется на воле к сопротивлению со стороны демократических обществ. Но кое-какие сторонники жесткой линии в Кремле выступали против нее (например, Шелест), опасаясь рисков, которые она несла для Советского Союза. Брежнев, на мой взгляд, имел несколько мотивов. Он хотел мира; был готов заплатить какую-то цену за него, хотя не отказывался от надежды на продвижение перспектив глобальной победы коммунизма. И, подобно многим национальным руководителям, он, наверное, стремился избежать окончательного выбора как можно дольше. Однако это не больше, чем сказать, что будущее остается открытым. Никсон и Брежнев, короче говоря, каждый ставил на свою способность формировать события в соответствии с целями и ценностями своих обществ. Никакой результат не был предопределен.

Эти перспективы придали странный и бурный импульс окончательному приему. Белый и сверкающий Георгиевский зал Кремля, освещенный огромными канделябрами, был полон советскими шишками (там были Анастас Иванович Микоян и Дмитрий Дмитриевич Шостакович), советские чиновники среднего и высокого уровня, ведущие иностранные журналисты, представители дипломатического корпуса. Брежнев и Никсон вошли вместе и прошествовали через толпу к концу зала, который был огорожен для высшего руководства. Прозвучали гимны двух стран. Напряженность последних месяцев растворилась в никуда в этот волнующий момент, и многие из нас в этом зале были охвачены надеждой на то, что мы, наверное, действительно участвовали при рождении лучшей эры. Несмотря на все сомнения и оговорки, было возможно в Москве в тот вечер увидеть, по крайней мере, отдаленные черты мира, в котором человечество преодолеет свой обреченный марш через кризисы и риски в царство сдержанности и сотрудничества.

Каковы результаты саммита?

Возвращение Никсона из Москвы 1 июня было знаменательным. После приземления на базе ВВС США Эндрюс он на вертолете долетел до Капитолийского холма. Его приветствовало руководство конгресса, после чего его сразу же повели на совместное заседание обеих палат конгресса. Он говорил с примесью надежды (временами пытаясь заигрывать от возбуждения) и осторожности. Он утверждал, что «было заложено основание под новые отношения между двумя самыми мощными странами мира». Но также подчеркнул, что «конкретные результаты, а не только атмосфера, будут критерием встреч на самом высоком уровне». Он перечислил различные двусторонние соглашения, включая соглашения по ОСВ, которые представляли собой «первый шаг к новой эре к взаимно согласованному сдерживанию и ограничению вооружений между двумя главными ядерными державами». Но также подчеркнул жизненно большое значение крепкой национальной обороны, указав на то, что соглашения по ОСВ не ограничили ни одной американской программы, связанной с наступательными вооружениями. «Основные принципы отношений» были охарактеризованы как «дорожная карта», отмечающая вехами путь, которого обе стороны должны придерживаться, если мы хотим прочного мира. Но он напомнил своим слушателям, что «сохранение мощи, целостности и непоколебимости наших союзнических отношений свободного мира представляет собой основы, на которые должны опираться все наши иные инициативы в отношении мира и безопасности в мире. Находясь в поиске лучших отношений с теми, кто был нашим противником, мы не должны предавать наших друзей и союзников во всем мире».

Это была объективная оценка наших достижений, наших проблем и наших возможностей. И все-таки, казалось бы, его жизни присуще – и это было его трагедией – то, что он был не способен закрыть любую главу или найти примирение с любым новым начинанием. Каждый предпринимаемый им шаг тут же становился предметом противоречий и недоверия, которые он накапливал всю свою жизнь. Вскоре он оказался в парадоксальном положении бывшего рыцаря «холодной войны», обвиненного в излишней приверженности ослаблению напряженности с Советским Союзом. Что же было на самом деле?

Смысловой контекст, как, впрочем, и содержание встречи в верхах превратили ее в главный успех для американской политики. Тот факт, что мы хорошо осадили Ханой и все-таки завершили важные переговоры с Москвой (через три месяца после эффектного представления в Пекине), повлек за собой перспективу более обнадеживающего будущего и позволил увидеть Вьетнам в развитии. Обе встречи на высшем уровне помогли нам завершить изоляцию Ханоя, заинтересовав Москву и Пекин отношениями с нами. Что было уж совершенно необычным и новым, так это то, что мы были свободны в течение большей части года от внутренних пертурбаций, которые до сего времени Ханой всегда умел использовать. Это вкупе с военным поражением северовьетнамского наступления привело к прорыву на мирных переговорах в течение нескольких месяцев. Встреча в верхах была в той же степени значимой для развития событий на Ближнем Востоке. Как я покажу дальше, она обозначила поворотный пункт, с какого умеренные арабские лидеры начали движение к Вашингтону. Это был шаг в движении, которое полтора года спустя стало свидетелем того, как бывшие противники пошли по тернистому пути к миру под американской эгидой.

Но главным достижением стали наметки общих принципов, на основе которых должно было строиться сосуществование между демократиями и советской системой. Договор по ОСВ воплотил в жизнь наше убеждение в том, что безудержная гонка ядерных вооружений не входит в интересы ни одной страны и не усиливает безопасность ни одной страны. «Основные принципы» дали, по крайней мере, словесное выражение необходимости ответственного политического поведения. Два элемента подкрепляли друг друга; они символизировали нашу убежденность в том, что ослабление напряженности не может основываться исключительно на контроле над вооружениями; окончательной проверкой на прочность стало бы сдержанное международное поведение. И тут двусторонние соглашения, подписываемые ежедневно в Москве, – об окружающей среде, космическом пространстве, техническом сотрудничестве, предотвращении инцидентов на морях, о создании экономической комиссии, – могли бы со временем установить кровную заинтересованность в мире. Это, несомненно, будет долгая дорога, и все-таки это было отражением настоятельной необходимости мира в ядерный век.

Мы были участниками сложного предприятия: быть приверженцами мира без того, чтобы устремление к миру превратилось в форму морального разоружения, без отказа от других ценностей; быть готовыми отстаивать свободу, давая при этом понять, что ничем не сдерживаемая враждебность может подвергнуть риску все, включая свободу, в результате ядерного холокоста. Только руководитель, твердо убежденный в своих полномочиях, обеспечивший себе поддержку со стороны общественности, мог пройти по такому туго натянутому канату, как по краю пропасти, – не склонный ни к сентиментальности при отождествлении сосуществования с хорошими личными отношениями, ни к бесшабашному позерству ради самого позерства. Имело бы все это необходимую поддержку со стороны общественности в администрации, возглавляемой Никсоном, мы никогда не узнаем. Я считал ценным преимуществом Никсона его несентиментальное отношение к международным делам. В любом случае, Уотергейт не дал в полной мере раскрыть все имевшиеся у нас результаты в их развитии, и не только в развитии американо-советских отношений, но и в более общем плане в развитии новой структуры международных отношений.

Насколько мы можем судить, задача Америки будет заключаться в том, чтобы воссоздать и сохранять два столпа нашей политики в отношении Советского Союза, которые мы начали строить в Москве: желание выступить против советского экспансионизма и одновременная готовность наметить будущее сотрудничество. Достижение более мирного мира будет невозможно, если мы слишком уклонимся в одном из этих направлений. Когда примирение превращается в самоцель, безжалостная советская политика может превратить ее, как это периодически случается, в инструмент для шантажа и прикрытия односторонних выгод. Когда более обнадеживающий американо-советский диалог прекращается в результате наших действий, приходится платить цену в виде отсутствия внутренней поддержки и сплоченности среди союзников. Успешная политика нуждается в обоих элементах: стимулах для советской сдержанности (таких как экономические связи) и в санкциях за авантюризм (таких как твердое противодействие со стороны США, включая военную помощь друзьям, оказание сопротивления советскому или кубинскому или радикальному давлению).

Для поддержания двойной дорожки твердости в политике и примиренческого настроя требовалась дисциплинированная исполнительная ветвь плюс конгресс и общественность, доверяющие своему правительству, а также глубокое понимание национального интереса и того, как события и проблемы в одной сфере соотносятся с этими же явлениями в другой. Это был комплекс задач, выходящий за рамки любого предыдущего опыта. Я тоже занимал двойственную позицию, с глубоким подозрением относясь к советским мотивациям. Полный решимости не допустить советский экспансионизм, с презрением реагируя на тех критиков, приниженно принимавших советские заходы или полагавшихся на историю для того, чтобы освободиться от них. Мой интерес к разрядке был до некой степени чисто тактическим, как к средству, которое помогло бы как можно больше затруднить положение Советского Союза и уменьшить советское влияние на Ближнем Востоке. Отчасти интерес был вызван внутренними соображениями для того, чтобы переиграть давление со стороны сторонников «мира», чтобы мы могли мобилизовать нашу общественность, если столкновение оказалось бы неизбежным. И все-таки оставался осадок, отражающий беспрецедентный вызов нашего времени; убежденность в том, что нравственный императив руководства в наше время состоит в том, чтобы открывать перспективы, какими бы непрочными они ни были, каких-то фундаментальных перемен, приложения максимальных усилий для того, чтобы с нами не случился Армагеддон из-за того, что мы что-то проигнорировали или недоглядели.

К сожалению, разрушение внутренней базы Никсона помешало нам в полной мере реализовать наше видение или нашу стратегию. Отношения с Советским Союзом развивались все более противоречивым способом, оказываясь под ударами как либералов, так и консерваторов. Либералы, которые на протяжении трех лет нападали на Никсона за его воинственность и непримиримость, теперь посчитали удобным критиковать, если не саму по себе разрядку, то якобы «излишнюю переоценку» ее в Америке. Примечательно, критику можно редко было услышать в 1972-м и в начале 1973 года, в разгар американо-советской разрядки. Впервые она появилась во второй половине 1973 года, когда Советы обрушились на диссидентов, Андрей Сахаров сделал свое обращение в августе 1973 года, поддержав поправку Джексона, в октябре 1973 года на Ближнем Востоке разразилась война (которая, по мнению некоторых, была спровоцирована Советами) – и когда возник Уотергейт и ослабил власть президента. Не было приведено никаких доказательств для того, чтобы продемонстрировать, в чем состояла эта «излишняя переоценка». Действительно, даже выборочное чтение потока выступлений, заявлений прессы и интервью в течение этого периода покажет образец осторожности со стороны администрации, постоянно демонстрирующей свои пределы, неоднозначность, соперничество, присущее взаимоотношениям, требование проявления бдительности, как и подлинный прогресс, который действительно имел место.

Это было признаком наших внутренних расхождений, выразившимся в том, что эта критика вообще могла быть развернута против администрации, которая поставила на место Советы в связи со Сьенфуэгосом, оказала сопротивление войнам, развязанных их марионетками Индией и Сирией, установила принципы взаимоувязки, начала визиты президента в Восточную Европу, билась за сильную оборону и подтвердила обязательства своих предшественников в Индокитае для того, чтобы поддерживать глобальное доверие к Америке, борющейся против агрессии, – и все это перед лицом самых острых нападок в этом столетии.

Разумеется, склонность Никсона к преувеличениям вряд ли могла бы быть под контролем в год выборов. Он начал выражать «надежду» на поколение мира. Вскоре он стал заявлять об этом как о некоем «свершении». А в последние дни избирательной кампании 1972 года он даже сделал шире свою цель – добиться «столетия мира». Его люди, имевшие отношение к пиар-кампании, были неутомимы в представлении такого рода предложений – по поводу моего нередко высказываемого, но довольно неэффективного, несогласия с этим. Но если не принимать во внимание красноречие агитационной кампании, официальные заявления Никсона всегда подчеркивали соревновательный характер между советской и американской системами и глубокую идеологическую пропасть соперничества. Хорошим примером является послание президента конгрессу по внешней политике от 3 мая 1973 года. В нем подчеркивалась необходимость баланса сил, а также сдержанности в международных делах. В послании вновь делался акцент на связях с союзниками. Звучало предупреждение о том, что разрядка не означает окончания опасности. Подтверждалось, что Америка готова разделять свою ответственность с другими, но не снимает ее с себя.

Москва, ОСВ и разрядка, однако, действительно вызвали более глубокую и правомерную озабоченность, но не ту, настолько неразумную и циничную, какая была выражена традиционными противниками Никсона слева, которые неожиданно переметнулись к антикоммунизму, когда Никсон обратился к разрядке. Многие консерваторы, прежде поддерживавшие Никсона, начали проявлять озабоченность не по поводу политики администрации, а в связи с психологическими последствиями идущего процесса. Америка жаждала облегчения после стольких лет горечи и беспорядков. Такие знаменательные события, как визиты Никсона в Пекин и Москву, олицетворяя реальные достижения и трезвый расчет, также представляли собой значительный эмоциональный контраст для американского народа после десятилетия волнений и чувства вины. Должна была бы быть этакая жизнерадостность, облегчение, избыток эмоций после усталости злословия, которое нещадно нас выматывало. Консерваторы опасались, что американский народ в своем историческом чередовании перехода от оптимизма к пессимизму в отношении советских целей качается слишком далеко в сторону эйфории, которая со временем поглотит его волю. Они предвидели разрушение всех отличий, утрату убежденности, когда американские и советские (или если на то уж пошло, то и в коммунистическом Китае) руководители показывались в товарищеских взаимоотношениях на экранах американских телевизоров. Они задавались вопросом: как мы будем сохранять нашу бдительность, – несмотря на защитительные оговорки в президентских заявлениях, – когда мы объявляли о наступлении новой эры. Они выражали сомнение относительно того, сможет ли Америка выдержать как желание противостоять, так и готовность сотрудничать в одно и то же время.

У них была определенная логика; на их стороне были определенные исторические аналогии. Ни один период сосуществования с советской системой не оказался постоянным. Каждый использовался Кремлем в качестве трамплина для нового продвижения. И все же в наше время все делалось от отчаяния. Стремление к мирному сосуществованию со всей очевидностью несло свои угрозы; но отсюда не вытекало, что политика конфронтации крестовых походов оказалась бы более успешной. Первое могло подточить нашу бдительность; последнее поставило под угрозу нашу национальную сплоченность и наши союзнические отношения, поскольку наше правительство стали бы осуждать с нарастающим неистовством как источник международной напряженности. Мы ни за что не признали бы такое положение, когда американский народ мог сохранять свою бдительность только благодаря непримиримой воинственности, которая уступила бы нашим противникам монополию на глобальное устремление к миру, а это постепенно привело бы правительство Соединенных Штатов к изоляции. Американцам нужно было научиться жить при наличии геополитического вызова в виде поддержания глобального баланса сил; нашим долгом было не допустить советского экспансионизма. Эти трезвые убеждения вдохновляли нашу политику. Но именно из-за того, что конфликт также носил идеологический и политический характер, мы думали, что можем ослабить самих себя, если не будем обращать внимания на военный баланс. С учетом истерии по Вьетнаму это почти совершенно очевидно было бы обречено на провал. После того как разрядка подверглась нападкам, конгресс США, как оказалось, больше не желал выступать против советского авантюризма в Анголе в 1975 году – и многие «ястребы» присоединились к большинству, блокирующему американские усилия там. Мы были полны решимости оказывать сопротивление советской агрессивности, но считали, что будет лучше, если наша политика тоже отражала бы надежду. Остается посмотреть, будет ли возможным, учитывая наш исторический опыт и горечь нашего недавнего прошлого, идти по такому узкому пути; обречены ли мы хаотично балансировать между примирением и избыточной воинственностью. Понимание этого остается фундаментальной задачей любой администрации.

На брифинге для группы руководителей от обеих партий в конгрессе относительно договора по ОСВ 15 июня 1972 года я так определил стоящие перед нами вызовы:

«Самый глубокий вопрос, который мы задаем, состоит не в том, можем ли мы доверять Советам, а в том, можем ли доверять самим себе. Некоторыми выражается озабоченность относительно соглашений не потому, что они возражают против их условий, а потому, что они боятся эйфории, вызванной этими соглашениями. Но, конечно, нас не следует просить сохранять напряженность, которая может быть снята, только для того, чтобы можно было выполнять наши программы, требуемые от нас нашим национальным выживанием в любом случае. Мы не должны развивать национальную психологию, при помощи которой мы можем действовать только на основе того, против чего мы выступаем, а не на основе того, за что мы выступаем.

Наши проблемы в таком случае сводятся к следующему: можем ли мы наметить новый курс с надеждой, но без иллюзий, с большими целями, но без сентиментальности? Можем ли мы быть и щедрыми, и сильными? Не часто бывает так, что страна получает возможность ответить на такие вопросы обдуманно и конструктивно».

Московская встреча на высшем уровне дала эту возможность ответа. Судьба распорядилась так, что не смогли ее реализовать, но мы сами себя истребили в противоречиях. Вероятно, невозможно дать исчерпывающий ответ через такой короткий период. Поскольку американо-советские отношения сейчас представляют собой постоянную проблему для американского народа, реакция которого будет определять не только нашу безопасность, но также и перспективы лучшего мира.

X

Последствия саммита

Визит к шаху Ирана

Разрушительное действие времени, эмоции и потрясения ввергли в совершенно иной контекст приятное путешествие, которое я совершил с Никсоном после того, как мы завершили московский саммит. Из Киева мы полетели в Тегеран 30 мая, где нас встречал один из ближайших союзников Америки шах Ирана.

В аэропорту стояла невысокая прямая фигура, то был Мохаммед Реза Пехлеви, шахиншах, император по титулу, властный по манере держаться. Америке нечем особенно гордиться, если говорить о нашей реакции на его свержение много лет спустя. Историю пишут победители, а шах не совсем в моде сегодня. И все же это вряд ли укрепляет нашу репутацию непоколебимости, когда мы сегодня слышим хор против руководителя, которого восемь президентов от обеих партий объявляли – вполне правомерно – другом нашей страны и столпом стабильности в нестабильном, но жизненно важном регионе.

Институт шаха или императора не был личным изобретением Пехлеви; его корни в далеком прошлом Ирана. Расположенный в самом центре среди великих культур мира, – начинаясь с Индийского субконтинента с его многоцветьем красок, страстей и высокой сопротивляемостью и заканчиваясь монохромной, одноцветной величественной Аравией, гранича с советской Средней Азией на севере и будучи отделенным от Африки только узкой полосой океана, – Иран непременно оказывался в водовороте мировой истории. Завоеватели выходили из этой суровой земли неприступных гор и выжженных пустынь, плодородных морских побережий и ярких красок; иностранные завоеватели присоединяли эти земли в качестве своих владений. Индийцы, монголы, афганцы, арабы, казаки, греки, европейцы соприкасались с элементами его славного прошлого, порой задерживаясь, но чаще всего двигаясь дальше. Все ушли со временем, оставшиеся ассимилировались с населением, которое никогда не теряло своей персидской идентичности. Величие персидских устремлений и культуры придавало свое собственное сознание, выходящее за рамки национального происхождения, расы или цели завоевателей. Результатом было не национальное государство в европейском смысле, а этакая мешанина персов, курдов, народа белуджи, афганцев, евреев, туркоманов, арабов и многих других.

На протяжении двух с половиной тысячелетий Иран управлялся как империя, даже когда менялись династии. Государству был нужен объединяющий принцип, который был бы общим для всех национальностей, составляющих его. По иронии судьбы самые индивидуалистично настроенные люди и центробежные общества подчас создают самые абсолютные формы правления, как будто только самая экзальтированная власть могла оправдать такую соподчиненность. В Иране, независимо от правящей династии, авторитет правления в конечном счете зиждился на удаленности императора: в этом была его историческая сила, как, впрочем, и его слабость. Нет сомнения в том, что шах был авторитарным правителем. Это не выходило за рамки традиций, возможно даже потребностей, общества. Какое-то время это было источником его силы, точно так же, как позже это стало причиной его падения.

Время шло, и я стал лучше узнавать шаха, тогда понял, что он по своей природе не был властной натурой. Действительно, он скорее был робким и замкнутым. Мне всегда казалось, что он был мягким, даже сентиментальным человеком, который в основу своего самовоспитания взял максиму о том, что правитель должен оставаться в стороне и быть жестким, но ему никогда не удавалось делать это естественным образом. Его величественная сторона была подобна роли, отрепетированной за многие годы. В этом, как я полагаю, он был заложником потребностей своего государства, точно так же, как в итоге оказался жертвой собственных успехов.

Шах был – несмотря на пародии мифа, относящегося к прошлому, – приверженцем реформ. Он был «прогрессивным» в том смысле, что старался индустриализировать общество; фактически главной причиной его катастрофы стало то, что он его модернизировал слишком быстро и что не приспособил свои политические институты в достаточной мере к тем социально-экономическим переменам, которые вводил. Он провел широкомасштабную земельную реформу. Он поощрял грамотность даже в большей степени, чем те попытки, которые предпринимались в соседних странах. Сотни тысяч студентов были отправлены на правительственные стипендии в зарубежные страны, в которых многие из них присоединились к радикальным движениям. Были расширены права женщин. Валовой внутренний продукт Ирана рос до 10 процентов в год с 1967 по 1972 год, после чего на смену беспорядочному росту пришли более стабильные шесть процентов. Разумеется, имели место также и темные стороны: высокий уровень коррупции, которая омрачала благородные устремления, и репрессивные методы, которые были недостойны возвышенных целей.

В своей основе шах применял аксиомы всей более продвинутой западной литературы. Даже его игнорирование политических институтов коренилось в западной мысли о взаимоотношениях между экономическим развитием и политической стабильностью. Большая часть американской теории об экономическом развитии отражала опыт плана Маршалла. Политическая стабильность, как предполагалось, последует за экономическим прогрессом; многие западные экономисты полагали, а шах в это поверил, что правительство, которое подняло уровень жизни, тем самым получит одобрение общественности. Другими словами, экономический прогресс был сам по себе вкладом в политическую стабильность. Эта теория оказалась катастрофической ошибкой и заблуждением.

В Европе и Японии, где политические институты и функционирующая бюрократия развивались столетиями, угрозой стабильности действительно была пропасть между реальностью и ожиданиями. Там экономический прогресс усиливал приемлемость правительства, которое вело к этому дело. Но в неразвитых странах экономический рост имеет тенденцию производить противоположный эффект; он осложняет политическую нестабильность. Установленные институты подрываются, а если таковое происходит до того, как новые учреждаются, создаются взамен, беспорядки неизбежны. Массовая миграция из сельской местности в города разделяет рабочих от традиционного образа жизни до того, как могут установиться новые отношения взамен старых. Именно в то время, когда экономическое развитие приобретает самый большой импульс, существующие социально-политические структуры становятся более всего хрупкими, а принятые ценности традиции находятся под самой большой угрозой. Счастлива та страна, которая может позволить себе сделать переход к новым политическим формам без потрясений и волнений. Мудр тот правитель, который понимает, что экономическое развитие не только не укрепляет его позиции, но несет в себе потребность создания новых политических институтов для того, чтобы учитывать растущую сложность общества.

Нельзя сказать, что шах или его друзья обладали такой мудростью; но следует отметить, не были таковыми и его враги. Самая непримиримая оппозиция шла не от тех, кто хотел большего политического участия в правительстве, а из традиционных кругов тех, кто был вынужден подчиниться рывку модернизации, – землевладельцы, муллы, лишенные привилегий, сторонники старого порядка. Кроме того, оппозиция шла от радикалов, которые посчитали наследственный авторитаризм досадным явлением, преимущественно по той причине, что они хотели заменить его более эффективной структурой власти, основанной на идеологии. Оказались между этими силами настоящие сторонники демократии и толерантности – небольшая группа получивших образование на Западе интеллектуалов, которым было предначертано судьбой подвергнуться гонениям со стороны любого режима, правившего Ираном. Итак, успехи шаха в нарастающей степени оказались подорванными, поскольку чем дальше он продвигался, тем больше врагов себе создавал. И он не был достаточно дальновидным, чтобы создать новые политические институты или пополнить ряды верными ему людьми для того, чтобы поддерживать политическую стабильность.

Нельзя также сказать, что закупки шахом вооружений отвлекали ресурсы от экономического развития, как традиционно критикуют продажи вооружений развивающимся странам. Шах делал и то, и другое. Экономический рост Ирана не замедлялся, и политическое единство не подвергалось воздействию из-за расходов на оборону. Отрезанный от военных поставок, – в любом случае это было бы невозможно в свете готовой доступности британских и французских вооружений, – Иран оказался бы более уязвимым по отношению к давлению извне, не добившись внутренней стабильности. Возможно, это трагический урок истории, что только два вида структур, кажется, способны выдержать удары модернизации: либо тоталитарные правительства, навязывающие свою волю и дисциплину, либо демократические правительства, в которых плюрализм и конституционные традиции уже установлены до начала индустриализации. К сожалению, недавний период предлагает не так уж много новых примеров демократической эволюции в развивающемся мире. Для развивающихся стран одной из привлекательных сторон марксизма (или теперь возврат к теократии) является то, что он предоставляет обоснование для проявления власти и жестких структур, основанных на дисциплине и авторитарности в ходе распада традиционных форм.

Каковы бы ни были прегрешения шаха, боровшегося, наверное, с силами, находящимися за пределами контроля со стороны человека, он был для нас редчайшим из руководителей, безусловным союзником и тем правителем, понимание которым мировой ситуации подкрепляло наше собственное. На протяжении ряда лет я беседовал с ним. В своем восприятии международных тенденций и течений он был в числе производящих самое большое впечатление руководителей, которых я встречал. У него было ясное восприятие важности как глобального, так и регионального баланса сил. Он понимал, что опасности иранской независимости исторически исходили скорее с севера, чем из-за морей. Имея границу в почти две с половиной тысячи километров с Советским Союзом и противостоя все более радикализирующимся правительствам Ирака и Афганистана, он знал, что должен найти какое-то равновесие нарастающему давлению на всех его границах, за исключением границы с Пакистаном. Он мог бы попытаться отклонить нажим, став выразителем мнения Советского Союза в этом районе, проводя политику, которая технически была бы политикой неприсоединения, а фактически антизападной. Он мог бы попытаться сохранить свою независимость путем маневрирования между блоками – во многом так, как это делала Индия, – всегда стараясь, однако, не конфликтовать со сверхдержавой на севере. Он мог бы склониться в нашу сторону, но воспринимать нашу защиту как должное и попытаться, как это делали другие руководители, использовать любой возможный пустяк, играя на соперничестве между сверхдержавами для решения каких-то краткосрочных целей. Вместо этого шах Ирана предпочел дружбу с Соединенными Штатами. Он был восстановлен на троне в 1953 году благодаря американскому влиянию, когда левое правительство было готово свергнуть его. Он никогда этого не забывал. В этом, вероятно, коренилось его чрезвычайное доверие к американским целям и американской доброй воле, и его психологическое разложение, когда он ощутил, что эта дружба испаряется. До некоторой степени излишне, даже болезненно подозрительный в отношении возможных попыток уменьшить его власть, он, тем не менее, сохранил почти наивную веру в Соединенные Штаты. Аналогичным образом он был не готов к американской нерешительности в его час трагедии.

Шах пытался формировать судьбу своей страны и превратить Иран в главного партнера Запада. Он верил в то, что возьмет на себя бремя собственной обороны, по крайней мере, до той степени, когда он уравновешивал мощь таких своих радикальных соседей, как Ирак, и когда он мог вынудить Москву, если она когда-либо вообще пыталась подчинить Иран, предпринять прямое вторжение такого масштаба, что Соединенные Штаты не смогли бы его проигнорировать. И он пытался заполучить нашу поддержку, не только серьезно относясь к обороне своей страны, – которая, пожалуй, имела важное стратегическое значение, – но также демонстрируя нам свою дружбу в те времена, когда мог вполне держаться в стороне.

Под руководством шаха мост, связующий Азию и Европу, так часто являвшийся стержнем мировой истории, был, вне всякого сомнения, проамериканским и прозападным. Будучи одиноким среди стран этого региона, – Израиль не в счет, – Иран превратил дружбу с Соединенными Штатами в отправную точку своей внешней политики. Она базировалась на трезвой оценке того факта, что угроза Ирану вероятнее всего будет исходить от Советского Союза, с учетом наличия радикальных арабских государств, иносказательно можно говорить о том, что взгляды шаха на реальности мировой политики были параллельны нашим. Влияние Ирана всегда было нам на пользу; его ресурсы подкрепляли наши даже в каких-то отдаленных предприятиях – при оказании помощи Южному Вьетнаму, во время Парижского соглашения 1973 года, поддержке Западной Европы во время ее экономического кризиса в 1970-е годы, оказании содействия умеренным политикам в Африке против советско-кубинских поползновений, поддержании президента Садата в проведении последним своей ближневосточной дипломатии. Во время ближневосточной войны 1973 года, к примеру, Иран был единственной страной, граничащей с Советским Союзом, не разрешившей Советам использовать свое воздушное пространство, – в отличие от нескольких союзников по НАТО. Шах впитал энергию радикальных арабских соседей с тем, чтобы помешать им угрожать умеренным режимам в Саудовской Аравии, Иордании и в Персидском заливе. Он заправлял наши корабли без всяких вопросов. Он никогда не использовал свой контроль над нефтью с целью оказания политического давления; он никогда не присоединялся ни к какому нефтяному эмбарго в отношении Запада или Израиля[109]. Короче говоря, Иран при шахе был одним из лучших, самых важных и самых преданных друзей Америки в мире. Самое меньшее, чем мы были обязаны ему, ретроспективно не очернять действия, которые восемь американских президентов, – включая действующего, – благодарно приветствовали.

В связи с этим по нашем прибытии в Тегеран в мае 1972 года все мы почувствовали почти физическое ощущение облегчения. Каким бы дружественным ни был прием в Москве и какой бы успешной ни была американо-советская встреча на высшем уровне, в атмосфере висели те миазмы тоталитаризма, которые неизменно угнетают прибывшего гостя, то тяжелое однообразие, которое предупреждает человеческий дух о будущем, ждущем его, если свободные люди утратят веру в свои свободы и прекратят отстаивать свои ценности и институты. В Тегеране теплая атмосфера благорасположения была весьма осязаемой.

Визит, который по-человечески был весьма и весьма интересным, оказался не без неловких моментов. Никсон был, подобно шаху, в своей замкнутой застенчивости. Шах устроил для президента пышный прием во фраках и белых галстуках. По его завершении Никсон должен был сымпровизировать тост, поскольку свет телевизионных фонарей ослепил его, а тщеславие не позволило ему надевать очки, когда его снимало телевидение. Тост шел вполне нормально, но Никсон не знал, как бы его закончить. Трижды он подбирался к тому, чтобы на этом отлично завершить его, но решил пройтись по еще одному разу. С четвертой попытки он подумал, что напал на удачное заключение: он процитировал наблюдение президента Эйзенхауэра о том, что какими бы ни были разногласия, у всех успешных политических руководителей, как представляется, имеется одно общее, а именно «способность вступать в мезальянс». И затем он предложил тост за шаха и «его очаровательную императрицу, которая с ним…». Царь царей с грустью смотрел куда-то вдаль.

Но хотя Никсон был утомлен из-за напряженности и стресса, пережитых им в Советском Союзе, а в Тегеране было мало времени для более углубленного диалога, беседы между шахом и Никсоном носили все-таки характер бесед ближайших союзников. Катастрофа для Запада, сопровождавшая падение шаха, привела к лихорадочным поискам поводов обвинить Ричарда Никсона в событиях, которые случились за семь лет до них. Визит Никсона в 1972 году ретроспективно был представлен как бы крайним, своего рода козлом отпущения; звучали обвинения в том, что визит вызвал излишнюю самоуверенность у императора, который к тому времени был у власти в течение 30 лет и которого поддерживали американские администрации от обеих партий[110],[111].

Не вполне очевиден, конечно, тот факт, что самоуверенность союзника такая уж плохая вещь. Да и в 1972 году эта проблема выглядела совсем не так. Реальный вопрос в 1972 году состоял в том, что требуемый баланс в этом регионе, столь существенный для безопасности и даже больше – для процветания всех индустриально развитых демократий, оказался под серьезной угрозой. Более 15 тысяч советских военнослужащих по-прежнему находились в Египте, с которым мы все еще не имели дипломатических отношений и который был связан с Советским Союзом договором о дружбе, подписанным годом ранее. Всего за семь недель до этого, 9 апреля, Советский Союз заключил подобный договор о дружбе с Ираком, за чем последовали огромные поставки самого современного вооружения. Сирия уже давно была крупным получателем советских вооружений – и вторглась в умеренную Иорданию 20 месяцами ранее. Великобритания в конце 1971 года только завершила исторический вывод своих войск и военно-охранных подразделений из Персидского залива как раз в тот самый момент, когда радикальный Ирак при помощи советского оружия оказался в положении, дающем ему возможность добиваться своих традиционных гегемонистских целей. Наши друзья – Саудовская Аравия, Иордания, Эмираты – попали в окружение.

Важно было для наших интересов и интересов западного мира сохранять региональный баланс сил с тем, чтобы умеренные силы не были поглощены никем, а экономические жизненные артерии Европы и Японии (и, как оказалось позже, наши собственные) не попали во враждебные руки. Мы могли либо сами обеспечить силы для сбалансирования ситуации, либо дать такую возможность какой-либо региональной державе. Никак было нельзя направить американские вооруженные силы в Индийский океан в разгар Вьетнамской войны и сопутствующей ей травмы. Конгресс не потерпел бы подобного обязательства; общественность не поддержала бы его. К счастью, Иран был готов играть эту роль. Вакуум, оставшийся после ухода англичан, оказавшийся под угрозой со стороны Советов и радикального движения, был бы заполнен местной державой, дружественно относящейся к нам. Ираку отбили бы желание совершать авантюры против Эмиратов в нижней части Персидского залива, а также против Иордании и Саудовской Аравии. Сильный Иран мог бы удержать Индию от соблазна закончить завоевание Пакистана. И все это было достижимо без американских ресурсов, поскольку шах был готов платить за боевую технику из своих доходов от нефти. Если бы не удалось противостоять потоку советского оружия в соседние страны, то это ускорило бы деморализацию умеренных сил на Ближнем Востоке и ускорило бы радикализацию региона, включая Иран. Осмелюсь утверждать, что это помешало бы или сделало бы намного труднее последовавший затем поворот Садата в сторону Запада.

Конкретное решение, стоявшее в то время перед Никсоном, представляла собой просьба шаха о поставках самолетов-истребителей F-14 или F-15 и связанного с этим оборудования. Возникла оппозиция: некое нежелание Министерства обороны расставаться с передовой технологией и опасения Государственного департамента относительно того, что продажи могут носить провокационный характер. Альтернативой для шаха была покупка слегка менее передовых французских самолетов «Мираж». Никсон преодолел возражения и добавил оговорку о том, что в будущем иранские запросы не должны рассматриваться как второстепенные. Назвать это «бессрочным» обязательством было бы явным преувеличением, учитывая готовность и умение бюрократии выхолостить директивы, которые она не очень-то хочет претворять в жизнь. Это качество постоянно демонстрировалось за годы работы Администрации Никсона (как во время индийско-пакистанского кризиса). И вскоре оно было осложнено развалом власти самого Никсона в результате Уотергейта. Позднее при формировании решения менее всего руководствовались указаниями Никсона, во внимание более всего принимались суждения самого нашего правительства, когда они возникали. Во время работы администрации Форда, например, у министра обороны Джеймса Шлезингера было старшее должностное лицо, приписанное к шаху в качестве связного и для анализа просьб на закупки вооружения. На его заключение, несомненно, не оказывали никакого влияния директивы Никсона, которые к тому времени уже устарели на целых два года. Он, однако, пришел к тому же заключению и по тем же в основном причинам, что и Никсон в 1972 году. Как следствие, оружие продолжали продавать в значительных количествах на основе суждения всех уполномоченных старших должностных лиц – и тех, которые работали при наших преемниках. Речь, естественно, шла о том, что оно, это оружие, было необходимо для поддержания баланса сил и что Иран был жизненно важным союзником, несущим бремя, которое – в противном случае – пришлось бы брать на себя нам самим. Ничто не случилось из того, что могло бы изменить это мнение в промежутке.

Никсон также согласился посодействовать шаху в его поддержке автономии для курдов в Ираке. Курдское дело и его трагический исход в 1973–1975 годах выходят, разумеется, за рамки содержания этого тома. В ходе развернувшейся острой полемики и соответствующих публикаций на этот предмет забыли упомянуть о том, что вышедшие публикации были сделаны без каких-либо свидетельств, содержавших подтверждения относительно решений и мотиваций Белого дома. Я постараюсь объяснить это позже[112]. В 1972 году, в любом случае, все это было в будущем.

Польза от решения Никсона по курдам стала очевидной через год с небольшим: только одна иракская дивизия смогла принять участие в ближневосточной войне в октябре 1973 года.

Визит в Тегеран, таким образом, ознаменовал важный шаг в поддержании баланса сил на Ближнем Востоке. Наша дружба с Ираном сослужила нам хорошую службу в те кризисные ситуации, которые вскоре обрушились на нас. Геополитическая важность этой страны должна побуждать любую администрацию на поиски хороших взаимоотношений с любой группой, которой управляет Иран. Но это веление времени не должно претворяться в жизнь, когда при этом игнорируются те, кто были нашими друзьями во времена их мучительных испытаний. Не в интересах нашей страны предаваться мелкому и ретроспективному очернению единомышленников целого поколения или демонстрировать безразличие к их человеческим потребностям в их час мучительных испытаний. Мы были всегда готовы к тому, чтобы шах сотрудничал с нами как друг и союзник на протяжении 37 лет; мы никого не удивим своим осуждением его в настоящее время. Мы не можем всегда гарантировать будущее наших друзей; мы получим больше возможностей обеспечить наше будущее, если станем помнить тех, кто является нашим другом.

Возвращение через Варшаву

Коммунистический мир не мог так легко отделаться от Никсона. На пути домой из Ирана он сделал остановку в Польше, самой большой и самой населенной стране из всех находящихся под господством Советов стран Восточной Европы. Никсона тянула туда смесь ностальгии, влияния внутренней политики и внешней политики. Ностальгия Никсона по Польше возникла из-за того, что в 1959 году она бурно приветствовала его, когда он посетил ее в качестве вице-президента. Он никогда не забывал редкие случаи в его жизни, когда бы вызывал спонтанный энтузиазм. Если что-то подобное этому могло повториться в год президентских выборов, то это, несомненно, не пропустили бы миллионы американских избирателей польского происхождения. И, наконец, то была наша политика поощрения чувств национальной независимости в Восточной Европе. Эта цель привела нас в Бухарест в 1969 году и в Белград в 1970 году. Она же привела нас в Варшаву в 1972 году.

Нет в Европе страны, в которой устремление к национальной независимости так неотделимо от ее истории. Прошлое Польши была настолько же славным, насколько и трагичным, настолько же вдохновляющим, насколько ее страдания были велики. Редко народ сочетал такую высокую приверженность свободе с таким яростным нежеланием подчиняться иностранной власти, с такой донкихотской готовностью постоянно ставить на карту свою свободу в погоне за романтическим представлением о ней. Расположенная на той же самой равнине без естественных границ, что и Россия, но не имеющая буфера, который предоставляли России ее обширные пространства, Польша была втянута в водоворот всех противоборствующих сил в Европе и подвергалась периодическому давлению как со стороны Востока, так и со стороны Запада. Ее собственные границы свидетельствуют о колебаниях исторической фортуны; Польша перемещалась на карте, словно стул по комнате. Ее передвигали к западу или к востоку по мере движения исторических течений. Совсем недавно, еще в 1945 году Польша была фактически передвинута к западу на 241 километр. Россия забрала себе восточные области Польши, а Польше компенсировали в качестве подарка восточные земли Германии. Эта необычная трансформация, делавшая заложником будущее Польши на обоих направлениях, была предпринята по решению держав-победительниц, в котором поляки участия не принимали.

На протяжении примерно 150 лет, начиная с конца XVIII века и вплоть до окончания Первой мировой войны, Польское государство, когда-то одно из самых важных в Европе, исчезло с карты Европы вообще, Польша была разделена Пруссией, Австрией и Россией. Но в одном из самых необыкновенных подвигов национальной веры Польша оставалась вписанной в сердца ее народа, даже в то время, когда он был разделен среди соседних государств. И действительно, в соответствии с неистово романтическим и индивидуалистическим характером страны вклад Польши в освобождение Европы возрастал с годами ее национального угнетения. В XVIII и XIX веках польские патриоты были охвачены героическим и трогательным убеждением в том, что они могут восстановить свободу своего народа только путем усиления свободы повсюду вокруг. Не было ни одной войны за национальную независимость, – включая независимость Америки, – не облагороженной участием польских добровольцев, которые, рискуя своими жизнями за принципы независимости далеких стран, верили в то, что они тем самым отстаивают право на свободу своей собственной.

Вера в нацию подкреплялась в этой героической стране верой в Бога. Польша была восточным форпостом католической церкви, священники которой стали одновременно представителями духа нации, чьи угнетатели исповедовали другую религию. Церковь в Польше была средоточием национальных чувств, как ни в каком другом месте. Ни одна страна не пострадала во время Второй мировой войны больше, чем Польша, чья политическая и интеллектуальная жизнестойкость, казалось, вызывает такой ужас у ее соседей, что ее руководители были систематически ликвидированы то немцами, то Советами. Нацисты распорядились убить миллионы тех, кого они считали элитой Польши. Сталин уничтожил несколько сотен представителей польского офицерского корпуса в Катынском лесу во время заключения пакта между Молотовым и Риббентропом. Красная армия стояла и безразлично наблюдала через реку Вислу, когда немцы подавляли Варшавское восстание 1944 года, считая, что польские патриоты неизбежно станут препятствием на пути реализации советских послевоенных планов. И вот Польша возникла из Второй мировой войны с незнакомыми границами как на востоке, так и на западе, с чужеродным режимом, навязанным ей, и с советскими войсками, расквартированными, как представлялось, на постоянной основе в этой стране. И все же даже ее коммунистические правители, поставленные у власти при помощи иностранного оружия, могли сохранить свое положение, только увеличив свободу принятия национальных решений до максимально возможной степени. Против воли коммунистическая суперструктура была вынуждена сотрудничать с католической церковью, которая добилась огромной степени духовной автономии, в ответ выполняя свою историческую роль, символизируя о том, что некие моральные принципы находятся за пределами политических решений. Восстания 1956 и 1970 годов предупреждали о том, что польский дух может быть уничтожен только массированной демонстрацией военной силы, от которой Советский Союз отказался в обоих случаях.

Ярая преданность польской идентичности отразилась в восстановлении красивого старого города, какой была Варшава. Так сильна была национальная традиция, что даже коммунистические правители, унаследовавшие кучи щебня, в которые превратилась Варшава (90 процентов города было разрушено) начали свою задачу восстановления с перестройки прошлого Польши: поднялась Варшава XVI века, с любовью воссозданная по старинным планам, прежде чем коммунисты осмелились навязать свои собственные помпезные произведения сталинистской готики своим подданным.

Польше от нас нужны были не лекции о важности свободы. Все, что ей требовалось, так это психологические заверения в том, что ее устремления поняты старыми друзьями. И в силу этого само наше присутствие в Варшаве было гораздо важнее, чем существо переговоров.

Мы прибыли в аэропорт и столкнулись с чудовищным хаосом. Как часть церемонии прибытия, расфуфыренный польский марширующий военный оркестр начал репетицию в дальнем конце взлетно-посадочной полосы аэропорта и направлялся к трибуне замысловатым образцовым порядком. Церемония должна была быть отрепетирована несколько раз, но явно не в присутствии самолета. Когда оркестр приблизился, стало до ужаса ясно, что он направляется прямо под гондолы двигателей под крыльями президентского самолета. Поистине, если бы пилот завел движки, весь оркестр унесло бы ветром или он превратился бы в пепел. Но оркестр оказался на высоте. Не прерывая шага и музыки, он сделал резкий поворот на 90 градусов, промаршировал под крыльями параллельно фюзеляжу, его строй разделился по флангам, которые обошли вокруг гондол двигателей, мелодия и персонал при этом не пострадали. Для того чтобы доказать, что сложившийся порядок трудно сломать, оркестр не изменил порядок и после нашего отбытия; он следовал точно по этому же маршруту, маршируя прямо на самолет и под двигателями.

Наша передовая группа не могла допустить, чтобы такая оригинальность оказалась непревзойденной. То была извечная проблема: как создать возможность для фотографирования «неорганизованных» толп. В Польше дело осложнялось тем, что наши хозяева настаивали на том, чтобы мы пользовались их автомобилями, таким образом, лишая нашу передовую группу контроля над созданием дорожных пробок, что сработало так хорошо в Риме и Белграде в 1970 году. Но члены передовой группы были тоже не промах. По пути в резиденцию из аэропорта Никсон остановился для того, чтобы возложить венок на Могилу Неизвестного Солдата. К счастью для наших представителей по связи с общественностью в Варшаве мемориал расположен в центре города, так что собралась большая толпа. Когда Никсон закончил возложение венка, американский лимузин президента неожиданно показался на виду с обычным водителем от секретной службы. Никсон сел в него, пока наши хозяева приходили в себя от удивления. Шофер тронул автомобиль медленно, поехал по улице и на тротуар, то есть можно сказать, прямо в толпу. Даже самый враждебно настроенный фотограф посчитал бы невероятным упустить кадр авто Никсона, окруженного толпами поляков. Я получил еще один урок в деле создания возможностей получения интересных снимков.

Беседы с польскими руководителями не могли соперничать по своей оригинальности. Меня впечатлил довольно сильно Эдвард Герек, генеральный секретарь польской Коммунистической партии[113], который пришел к власти после восстаний 1970-х годов. Он был преданным коммунистом и поляком-патриотом. Он оставил впечатление, что идеология, уничтожившая национальный характер его народа, ничего для него не значила и что в итоге станет оказывать сопротивление, если дело дойдет до этого. Он знал, что Польша совершит самоубийство, если бросит вызов своему мощному соседу на востоке. И ни один поляк не мог полностью преодолеть недоверие к немцам после страданий Второй мировой войны. Герек станет маневрировать между этими двумя кошмарами в стремлении обрести тем временем как можно большую автономию, не отказавшись от коммунистических принципов, которым он посвятил свою жизнь.

И не было никакого сомнения по поводу его радости в связи с исходом московской встречи в верхах. Советские руководители, несомненно, занимали двойственную позицию в отношении разрядки, не решив еще для себя: использовать ее как наступательную тактику для успокоения Запада или совершить серьезный поворот к взаимной сдержанности. У Герека не было никакой такой двойственности. Он хотел иметь некие правила международного поведения, согласно которым сильные сдерживали бы себя и не навязывали свою волю слабым. Автономия Польши лучше всего процветала в условиях ослабления напряженности. Конфронтация требовала строгую регламентацию жизни. Мир был не только неким абстрактным предпочтением, но и условием национального выживания. И поэтому остановка в Варшаве напомнила нам об основных принципах, которые, в конечном счете, делают государственное дело заслуживающим внимания.

Советская зерновая сделка

Следует признать, что в одном отношении Советский Союз сыграл весьма ловко и перехитрил нас на встрече на высшем уровне. Речь шла о закупке американского зерна несколькими неделями спустя.

Каждый президент со времен Кеннеди считал, что крупным политическим успехом стала бы демонстрация превосходства нашей системы в виде продажи Советскому Союзу зерна, которое он не мог вырастить сам. Какое-то время наши профсоюзы не разрешали такие продажи, отказываясь загружать советские суда и требуя перевозок в американских трюмах, что было намного дороже для Советов. Но те вопросы были разрешены вскоре после встречи в верхах. Теперь ничего не мешало, кроме советской готовности покупать. По большому счету, советская закупка зерна на наших рынках рассматривалась как внутреннее дело, как некий элемент нашей сельскохозяйственной политики. Сотрудники аппарата СНБ были информированы о ней только в общих чертах. Более того, никто из тех, кто был знаком с протекционистским подходом министра сельского хозяйства Эрла Батца в отношении сельскохозяйственного сообщества, никогда бы не поверил ни на минуту, что он примет внешнеполитические директивы с достоинством. Батца можно сравнить с Мелом Лэйрдом по бюрократическому маневрированию, он был даже более непреклонным, потому что представлял крайне прямолинейных избирателей.

Когда Батц посетил Москву в апреле 1972 года, ему было сказано, что Советский Союз мог бы рассмотреть трехлетнее соглашение о закупке зерна при условии предоставления приемлемых кредитов. К июню Батц вышел с формулировкой субсидированного кредита. Во время встречи в верхах Никсон несколько раз говорил Брежневу и Косыгину о положительном воздействии зерновых сделок на наше общественное мнение, но советские руководители сделали вид, что им это неинтересно. Косыгин сказал Роджерсу, что в качестве особого одолжения Советы могут купить на 150 млн долларов. Я предупредил Никсона, что эта сумма слишком незначительна и не заслуживает, чтобы об этом писали в коммюнике по итогам визита.

После нашего возвращения домой советский интерес неожиданно возрос. Мы знаем сейчас, но не знали тогда, что в 1972 году Советы столкнулись с катастрофическим неурожаем, их потребность в американском зерне была чрезвычайно острой. Никаких сообщений о масштабах неурожая в Советском Союзе не доходило до Белого дома в то время и еще долго после завершения беспрецедентно массовой закупки урожая того года. Мы могли бы заподозрить, что что-то идет не так. Советы отказались от своей обычной тактики торговли и повели вперед переговоры по вопросу о зерне после встречи в верхах на экспертном уровне без какой-либо полемики и афиширования. Оглядываясь назад, мы должны были бы догадаться, наверное, что Москва хотела избежать политической подоплеки и рисков взлета цен на зерновом рынке, если масштаб их неурожая станет известен. К последней неделе июня заместитель министра советского Министерства сельского хозяйства тихо проскользнул в Вашингтон. Петерсон и Батц быстро выработали с ним трехлетнюю договоренность, включающую кредиты на 750 млн долларов. Масштаб нашего неведения виден из разговора, который у меня состоялся с Петерсоном, приятно удивленным тем, что Советы, кажется, рассматривают закупки зерна стоимостью «до 500 млн долларов» в течение первого года.

Советы, однако, поспешили использовать преимущества конкуренции между нашими зерновыми компаниями. Они преподнесли нам урок недостатков рыночной экономики при ведении переговоров с государственным торговым предприятием. Каждая из зерновых компаний, пытаясь опередить своих конкурентов, продала крупнейшие количества, какие были возможны, и держала свою торговую сделку в полном секрете, даже от правительства США. Прошло несколько недель, пока мы смогли понять, что Советы при помощи серии отдельных транзакций закупили зерна стоимостью почти в 1 млрд долларов в одном году – почти весь наш хранимый запас. И мы субсидировали сделки в то время, когда Советский Союз в буквальном смысле не имел иного выбора, кроме как осуществить закупки нашего зерна по рыночным ценам или столкнуться с массовым голодом.

Было болезненно осознавать, что нас обхитрили, а еще труднее признаться, что методы, которые привели к такому результату, были методами ловких коммерсантов, умело использующих нашу систему свободного рынка. Винить нам было некого, кроме самих себя. Наша разведка показала себя отвратительно в отношении информации о советских потребностях. Наша информированность о том, что происходит на наших рынках, была нулевой. Правительство США просто в то время не было организовано таким образом, чтобы контролировать или просто отслеживать частные продажи зерновых как внешнеполитическое дело. Советы побили нас нашим собственным оружием.

Вначале продажу приветствовали как политический гениальный ход. Она привела к обычному маневрированию по вопросу о том, кто должен получать кредит. Я провел брифинг в Сан-Клементе от имени Белого дома с целью получения кредита для Никсона, но меня почти что опередил Эрл Батц в минсельхозе, претворив в жизнь традицию кабинета Никсона, когда президента касаются только плохие новости. Вскоре, однако, никто не захотел никаких кредитов; зерновая сделка быстро превратилась в политический скандал: Никсона обвинили в продаже по выгодным ценам нашим противникам и подстегивании роста цен для американских потребителей[114]. Обвинение, по большому счету, было несправедливым. Никсон приветствовал продажу зерна и учитывал ее как свою политическую выгоду в год президентских выборов. Но он не имел никакого отношения к условиям или объемам продаж. Действительно, Советам она удалась по той причине, что ни один высокопоставленный чиновник, – за исключением, может быть, Батца, – не понимал, что делает. В лучшем случае можно сказать, что мы получили хороший урок. С тех пор все такого рода транзакции рассматривались как внешнеполитические дела и подлежали межведомственному мониторингу. К 1975 году в администрации президента Форда было подписано с Советским Союзом пятилетнее соглашение, регулирующее его закупки и направленное на ограждение нашего рынка от каких-либо новых сбоев. Но к тому времени, разумеется, политический, экономический и психологический ущерб от предыдущей сделки был уже нанесен.

Мы добились быстрого и в целом вполне позитивного прогресса в делах с Советским Союзом по ряду других экономических вопросов. В июле министр торговли Питер Петерсон посетил Москву для рассмотрения ряда из них: урегулирование долгов по ленд-лизу, предоставление статуса наиболее благоприятствуемой нации, возможности предоставления кредитов и создание торговых представительств в столицах друг друга. Эти переговоры прошли так хорошо, что Петерсон и его аппарат выработали базовое соглашение, оставив открытыми только окончательные цифры относительно долга по ленд-лизу.

Я урегулировал этот вопрос с Брежневым во время визита в Москву с 10 по 13 сентября, целью которого был общий обзор всех аспектов американо-советских отношений. Будучи на этот раз уже хорошо знакомы с советской тактикой, мы начали с цифры по выплате долга по ленд-лизу, которая была значительно выше той, какую мы рассчитывали получить, и провели несколько вечеров, соглашаясь сократить ее, постепенно по 10 млн долларов за шаг, до окончательных 722 млн долларов – или на 25 млн больше нашего официального отступного варианта. Брежнев прекратил торги еще до того, как мы были готовы это сделать. (Это не было славной победой, так как итог составил менее 1 млн долларов в год в течение всего срока действия соглашений.) Как это было на Азорских островах с Помпиду, мое незнание темы переговоров обернулось козырями, потому что дало мне возможность проявлять гибкость. Ничто так не стимулирует твердость, как отсутствие какой-либо альтернативы. Джеймс Линн, заместитель министра торговли, присоединившийся к нашей делегации, обеспечил стартовый импульс при помощи бесконечно гениальных формулировок.

В свете этого прогресса Никсон и я были ошарашены, когда в августе Советы неожиданно установили выездной налог на еврейскую эмиграцию. Начиная с 1969 года мы начали заходы с Москвой по облегчению еврейской эмиграции, подчеркивая, что такая политика улучшит атмосферу американо-советских отношений. Это мы делали в закрытой обстановке, полагая, что открытая конфронтация сорвет наши планы. Мы не питали больших надежд на какой-то успех. К некоторому удивлению для нас, еврейская эмиграция выросла с 400 человек в год в 1968 году до 35 тысяч человек в 1973 году, параллельно с улучшением американо-советских отношений. По мере роста общих цифр я стал заниматься особо трудными случаями – отдельными людьми, которым отказывали в визе или арестовывали или которых преследовали по разным обвинениям, которые Запад рассматривал как политические. Я в приватном порядке время от времени передавал Добрынину длинные списки советских евреев-«отказников», или узников совести, переданные мне американскими еврейскими группами, координирующими усилия общественности. Их я передавал ему «в неофициальном порядке»; никогда не просил дать официальный ответ. На последний год, по которому у меня имелись данные (это был 1973 год), примерно 550 из 880 особо трудных случаев были тогда тихо освобождены такими способами. Пановы[115], например, были освобождены несколько позднее, когда я сделал Добрынину специальный запрос.

В этом контексте выездной налог 1972 года был совершенно необъясним; он грозил повернуть вспять обнадеживающую тенденцию, без каких-либо самоочевидных целей. Я никогда не слышал какого-либо удовлетворительного объяснения. Самое правдоподобное состоит в следующем: запаниковавшие из-за выдворения своих советников из Египта Советы решили не рисковать больше в отношениях с арабами. Добрынин утверждал, что решение было принято не на политбюро, а соответствующим министерством по собственной инициативе. Это представляется невероятным, но исключать этого полностью нельзя. Иностранные правительства, особенно тоталитарные, всегда представляются более однородными, чем наши собственные, но могут и не быть таковыми.

Каковы бы ни были эти мотивы, налог на выезд вызвал негодование, которое сфокусировалось на решении администрации вести торговлю Восток – Запад. 4 октября сенатор Генри М. Джексон и 71 соавтор внесли поправку, согласно которой предоставление статуса наиболее благоприятствуемой нации ставилось в зависимость от увеличения эмиграции. Три четверти обеих палат одобрили ее.

Привычка – вторая натура. 21 октября, через три дня после подписания торгового пакета с СССР – урегулирование по ленд-лизу и положение о статусе наиболее благоприятствуемой нации – «Вашингтон пост» по-прежнему кудахтала о нашей тенденции использовать торговлю как рычаг оказания давления по Вьетнаму. Газета выражала свое неприятие увязок: «В любом случае, торговое соглашение может быть само по себе. Мы приветствуем г-на Никсона и г-на Брежнева за усилия, направленные на достижение взаимной выгоды для двух стран». «Уолл-стрит джорнэл» написала в передовой от 20 октября о том, что «принцип расширенной торговли между двумя странами и расширенной торговли между Соединенными Штатами и другими коммунистическими странами является весьма и весьма достойным принципом».

Почти незаметно подходы, однако, стали меняться. Теперь, когда Никсон обратил внимание на торговлю между Востоком и Западом, у некоторых из его бывших последователей возникли сомнения, явно в соответствии с теорией о том, что, если Никсон принимает какую-то идею, то ее надо пересмотреть. В течение четырех лет «Нью-Йорк таймс» подвергала критике администрацию за торговлю с Советами в зависимости от изменений в их международном поведении. Еще 13 сентября 1972 года эта газета полагала, что расширенная торговля «достаточно выгодна для обеих сторон, что ее следовало бы принимать во внимание… в силу ее собственных заслуг, независимо от конкретных второстепенных споров в других сферах». Менее месяца спустя, однако, газета стала склоняться к предложению, что нам следует пытаться увязывать торговлю с изменениями в советской внутренней структуре – намного более амбициозная форма увязки. 6 октября ее передовица все еще высказывала сомнения по поводу перспектив использования экономического давления с целью достижения внутренних перемен, но предупреждала о том, чтобы «реалисты в Кремле» учитывали американское общественное мнение. Но к 25 ноября «Нью-Йорк таймс» полностью изменила свою позицию: «… будет серьезной ошибкой, если американский бизнес, Администрация Никсона или, собственно говоря, советские официальные лица станут с таким рвением расширять советско-американскую торговлю, что забудут сохраняющуюся чувствительность американского народа – и конгресса – к советскому политическому поведению как внутри, так и за пределами границ СССР». «Вашингтон пост», которая когда-то осуждала дискриминацию коммунистических стран как «дорогостоящий анахронизм» и «мышление в духе «холодной войны», теперь хвалила поправку Джексона и вскоре собиралась настаивать на отзыве статуса наиболее благоприятствуемой нации из закона о торговле до тех пор, пока Советы не разрешат еврейскую эмиграцию[116].

В 1972 году это были всего лишь отдаленные признаки шквала на остальном спокойном небосклоне. В целом американо-советские отношения находились на самом высоком уровне за многие годы. Урегулирование берлинского вопроса, соглашение по ОСВ, советская сдержанность на Ближнем Востоке и во Вьетнаме, а также целая серия соглашений о сотрудничестве технического порядка и идущие переговоры были хорошим предзнаменованием. Тем не менее, тщательно рассчитанный подход Администрации Никсона в отношении торговли между Востоком и Западом мог столкнуться с резкой оппозицией справа в течение последующих нескольких лет, точно так, как она подвергалась нападкам слева в предыдущий период. Как ни парадоксально, но традиционный антикоммунистический настрой правых нашел союзника в антипатии к Никсону слева и растущую озабоченность правами человека.

Реакция в Европе

Еще одну группу можно было услышать после московской встречи в верхах: наших европейских союзников. В течение более трех лет на каждой встрече с каждым европейским руководителем они подталкивали нас на переговоры с Советами. Они равнодушно относились к увязке, были намного впереди нас в торговле Востока с Западом, готовы были к совещанию по европейской безопасности, проявляли всевозрастающее нетерпение в плане скорейшего начала переговоров по взаимному и сбалансированному сокращению вооруженных сил. Тактично – но также и публично – они давали нам знать, считая, что мы не торопимся с улучшением наших отношений с Москвой и что мы идем на ненужный риск развязывания войны.

Неожиданно теперь, когда мы последовали их совету, европейцы продемонстрировали свою шизофрению. Мы услышали, что некоторые европейцы жаловались на «Основные принципы американо-советских отношений», потому что использование фразы «мирное сосуществование» – удивительная критика с учетом того, что аналогичная декларация, подписанная Францией и в договорах Германии, выходила далеко за рамки нашей формулировки. Поднялась шумиха в том плане, что некоторые из наших принципов относительно сдержанности предвосхитили совещание по европейской безопасности – то есть что мы согласились с тем, что наши союзники хотели сами предъявить в качестве уступки.

Такая критика исходила не от глав правительств, они все как один писали теплые поздравительные письма (которые могли совладать, а могли и не совпадать с их личным мнением). Но существовал влиятельный слой официальных лиц и публицистов среднего звена, давших волю своему накопившемуся беспокойству, отражавшему отчасти неспособность Европы сформулировать для нас свои возражения. В то время когда Соединенные Штаты сконцентрировались на выработке отношений с Москвой и Пекином, европейцы были не способны достичь консенсуса относительно того, как организовать свое новое сообщество. В таких обстоятельствах было вполне понятно, если не судить строго, что они смогут найти удобную почву для единства, жалуясь на наш якобы сговор с Советским Союзом. Страхи по поводу нашего нового сотрудничества в нескольких технических областях с Советами вкупе с опасениями относительно нашей общей склонности сократить обязательства за рубежом, тенденция тем более очевидная в год выборов, в которых соперником выступал Джордж Макговерн.

21 августа я написал Никсону, что ситуация поддается исправлению:

«СМИ и европейская общественность не в курсе Ваших продолжающихся конфиденциальных обменов с Хитом, Брандтом и Помпиду. В их ответах на Ваши послания после встречи в верхах они все проявили доверие к Вашей европейской политике и к выгодам для их собственных стран от более отлаженных отношений сотрудничества между нами и Советами. Это мы, конечно, не можем предавать гласности. Но наша проблема меньше всего касается этих руководителей, а больше затрагивает официальные лица и политических обозревателей низшего звена в Европе…

Требование убедить этих людей в том, что мы не собираемся уходить из Европы, носит долговременный характер. …Нам следует обратить необычайно пристальное внимание на мнение ближайших наших союзников и выработать позиции для этих переговоров, которые, как они полагают, не повредят их безопасности.

Точно так же важно то, что нам потребуется объяснять наши решения. В какой-то момент Вам может понадобиться рассмотреть вопрос об очередном раунде личных обсуждений, чтобы завершить это дело».

Коренная дилемма заключается в том, что, какой бы курс мы ни выбрали, будь то конфронтация или примирение, он упрется в реальность, заключающуюся в том, что атлантические отношения стабилизировались. Цели послевоенного поколения в плане безопасности и процветания в значительной степени были выполнены. Остаются кое-какие нерешенные проблемы тактического характера, вызванные теми или иными событиями. Недостает согласованной стратегии ни для конфронтации, ни для примирения, ни для долгосрочной безопасности, ни для достижения других долгосрочных целей. Они сейчас должны вытекать из диалога с союзниками, которые могут гораздо лучше настаивать на собственных восприятиях, чем когда-либо ранее.

Летом 1972 года мы не могли проделать большего, чем поддерживать диалог на тактическом уровне. У меня состоялись интенсивные переговоры с Хельмутом Шмидтом (на то время министром финансов), сэром Берком Трендом, секретарем британского кабинета министров, а также Мишелем Дебре и Морисом Шуманом, соответственно французскими министром обороны и министром иностранных дел. Мы достигли взаимопонимания в отношении нашей политики того времени, но гости в Вашингтоне из числа наших союзников согласились, что атлантические отношения нуждаются в свежих импульсах. И Никсон, как и я, глубоко верил в то, что, несмотря на полученное на переговорах с противниками, нашим приоритетом будет наша преданность укреплению единства и продвижение общих целей свободных народов. Это было еще одной причиной того, чтобы Вьетнам наконец-то ушел в прошлое. Пришло новое поколение, которое принимало безопасность как должное и считало экономический прогресс неотъемлемой частью жизни. Настало время сопоставить наши саммиты 1972 года с коммунистическими руководителями с демонстративным подтверждением наших проатлантических обязательств и нового определения целей атлантизма. Только таким образом мы смогли бы оценивать индивидуальные переговоры с Востоком и восстановить доверие к конечным целям друг друга. Это время давало бы нам чувство направления и гордости за сообщество свободных народов. В этом была мотивация года Европы, который мы устроили в 1973 году.

XI

Садат высылает советских представителей

Московская встреча на высшем уровне имела одно важное дальнейшее последствие: изгнание Анваром Садатом Советского Союза из Египта в июле 1972 года.

Даже перед встречей в верхах Никсон, как и я, был в курсе нарастающего разочарования Садата в Советском Союзе. Несмотря на всю зависимость Египта от советской военной поддержки, СССР не смог добиться прогресса в деле урегулирования или израильского ухода с арабских территорий. Садат сам побывал в Москве в феврале и апреле. Между этими двумя визитами Каир открыл секретный канал с нами. Это стало одним из факторов в нашей решимости обеспечить так, чтобы коммюнике по итогам московского саммита оставалось малосодержательным по Ближнему Востоку, чтобы посмотреть, какими могут быть другие результаты от нашей стратегии. Нам не довелось узнать вплоть до самого последнего момента о том, как хорошо сработает наша стратегия. Для того чтобы отследить это важное изменение на Ближнем Востоке, необходимо вернуться назад почти на два года.

Смерть Насера

Конец 1970 года был в какой-то степени поворотным пунктом в ситуации на Ближнем Востоке, хотя мы тогда этого еще не знали. Иорданский кризис и даже напряженности вдоль Суэцкого канала были этапами в эволюции арабского восприятия того, что ключ к ближневосточному урегулированию находится в Вашингтоне, а не в Москве. Но, вероятно, самым решающим событием стала смерть Гамаля Абделя Насера и приход к власти Анвара Садата.

Анвар Эль Садат тогда был мало известен нам. Он был одним из группировки армейских офицеров, которые свергли короля Фарука в 1952 году; но на протяжении ряда лет наши эксперты не рассматривали его как важную фигуру. Вначале было даже не ясно, что его сделают президентом Египта за свои качества. Любому, наследующему после смерти такой громадной личности, каким был Насер, было бы трудно занять его место. Кроме того, в случае с Садатом внешний мир недооценил его из-за неформального ораторского стиля и крестьянского происхождения, как и сравнительно невеликой роли в египетской политике при Насере. Насер умер 28 сентября 1970 года, когда я был с президентом в средиземноморском турне. На следующий день один журналист спросил меня о Садате. Я сказал, что полагаю его промежуточной фигурой, которая не продержится больше нескольких недель. Это было моим одним из самых диких заблуждений! На протяжении 1971 года Садат постепенно переиграл всех своих оппонентов, завершив в мае потрясающую чистку серьезной группировки просоветских противников, которые строили заговор по его ликвидации. Постепенно он укрепил свои внутренние позиции и свою международную свободу действий. Несколько наблюдателей даже тогда (конечно, без меня) поняли, с какой смелостью, прозорливостью и решимостью он позднее двинет свою страну и свой регион к революции в международных делах и, таким образом, проявится как один из величайших руководителей нашего времени. (Еще одним, менее заметным, хотя и значительным, результатом осеннего кризиса стал приход к власти Хафеза Асада в Сирии в ноябре 1970 года. Менее проницательный, чем Садат, он, тем не менее, дал Сирии беспрецедентную стабильность и, вопреки бурной истории его народа, вырос в руководителя, обладающего такими качествами, как смелость и сравнительная умеренность.)

Политические настроения, укоренившиеся в нашем правительстве, имеют тенденцию выглядеть (порой такими и бывают на самом деле) невосприимчивыми к переменам. Вполне типично, но изменение руководства Египта, как представляется, не привело к каким-то переменам в стремлении Государственного департамента продвигать дипломатическую инициативу, которую он придумал раньше. Усилия департамента зашли в тупик в 1969 году; они были пересмотрены в июне 1970 года, когда США выдвинули предложение об установлении прекращения огня без перемещения войск вдоль Суэцкого канала, которое было тут же нарушено из-за нарушения Насером соглашения о моратории и иорданского кризиса. В конце 1970 года инициативу подхватили вновь, как будто ничего не случилось за это время. Тот факт, что позиции, возможно, были ужесточены и что не было добавлено никаких новых элементов, не рассматривался в качестве причин отказа от нетерпеливой дипломатии.

К концу декабря 1970 года Государственный департамент, – поддержанный обнадеживающим письмом от 3 декабря г-же Меир, которого потребовал от Никсона Роджерс, – в конечном счете, умудрился убедить израильтян вернуться на переговоры под эгидой Ярринга, из которых они вышли в сентябре из-за нарушений Египтом прекращения огня без смены позиций. Но еще до получения израильского согласия Джо Сиско уже рассылал инструкции – без получения согласия со стороны Белого дома, – которые требовали от Ярринга возобновить его посредническую миссию на основе наших предложений 1969 года об окончательных границах и мирных условиях (план Роджерса). Сиско не имел оснований считать, что стороны были готовы к компромиссу в своих до того совершенно непримиримых позициях, но, как он сказал мне в начале января, не много будет утеряно, если Ярринг, по крайней мере, хотя бы попытается. Дипломата не следует винить за то, что чуть-чуть уповает на чудо.

Успокоенные после получения пакета американских вооружений на сумму в 90 млн долларов, одобренного Никсоном в октябре, израильтяне проявили инициативу в начале 1971 года и попросили Ярринга начать свою миссию с поездки в Израиль. И тут же Ярринг столкнулся с проблемой, которая привела в тупик переговоры год назад: Израиль настаивал на «мире», Египет – на выводе войск. Израильтяне передали шведскому посреднику 8 января документ с перечислением «основ для мира» – включая прекращение враждебных действий, терроризма, экономической блокады и бойкота, а также установление «добрососедских отношений и сотрудничества». В ответ Израиль стремится получить «безопасные, признанные и согласованные границы» с приемлемыми условиями безопасности – другими словами, Израиль предложил заполучить египетскую территорию как часть мирного процесса. Короче говоря, ничего не изменилось в стандартной позиции Израиля.

Ярринг передал израильский документ египтянам 13 января. Каир ответил несколько дней спустя документом, в котором повторялась стандартная египетская позиция, призывавшая к полному уходу Израиля на границы 1967 года и к осуждению Израилем политики «территориальной экспансии». В отчаянной попытке примирить непримиримое при помощи разных процедурных трюков Ярринг «смягчил» египетский документ, прежде чем передать его израильтянам на их рассмотрение. Он опустил некоторые оскорбительные формулировки преамбулы, которую предлагал Каир, отвергавший израильский документ как не привносящий «ничего нового» к предыдущей израильской позиции. Ярринг пытался снять подозрения; его тактика дала противоположный результат. Каждая сторона сделала утечку в прессу относительно своей позиции, как часть пропагандистской войны, которую Египет и Израиль вели друг против друга. Это не могло помочь укрепить доверие со стороны израильтян, когда они увидели в прессе другой вариант, по сравнению с тем египетским документом, полученным ими от Ярринга.

Как я и предсказывал, результатом первого раунда переговоров Ярринга стал тупик. Джо Сиско сказал мне 21 января, что он не рассчитывал на большее; целью этого усилия было, как он сказал на этот раз, поощрить египтян и подтолкнуть их на возобновление прекращения огня, когда срок действия закончился в начале февраля. Цель была достигнута, но в течение двух недель Ярринг при поддержке Государственного департамента выдвигал собственные содержательные идеи в попытке выбраться из тупика.

Сценарий, свидетелями которого мы были, был точной копией ситуации 1969 года – активность ради активности при установке окончательных сроков, которые могли бы быть достигнуты только путем попытки уладить непримиримые расхождения, они же, в свою очередь, делали взрыв еще более неизбежным. Основываясь на документах, обмен которыми состоялся в январе, Ярринг представил новое предложение обеим сторонам 8 февраля, попросив Израиль уйти на границы с Египтом 1967 года (при условии практических мер по обеспечению безопасности), а Египет – подписать мирное соглашение с Израилем. Израильтяне были в ярости; они посчитали документ Ярринга (имея на то основание) как взявший за основу план Роджерса 1969 года, тогда же ими отвергнутый. Они также поставили под сомнение полномочия Ярринга в отношении выдвижения собственных идей, считая, что он должен, прежде всего, являться курьером и ограничиваться только тем, чтобы задавать какие-то вопросы. Для Израиля документ Ярринга вызывал возражения не только по существу; сам по себе факт его вручения устранял необходимость, по мнению Израиля, для Садата соответствовать позиции Израиля, сконцентрированной на «мирных» условиях.

Всю эту дипломатию проводили без какой-либо реальной координации с Белым домом. К примеру, Ярринг представлял свои собственные документы обеим сторонам в тот самый день, когда проходило заседание старшей группы анализа, которое я собрал, как я надеялся, для обсуждения будущей стратегии. Кроме того, ряд важных контактов в январе между госсекретарем Роджерсом и египетским министром иностранных дел Махмудом Риадом прошли мимо Белого дома и стали известны только постфактум – способный эксперт моего аппарата Хэл Саундерс постарался их отследить. Эти контакты включали заверение Роджерса Риаду в том, что Соединенные Штаты предпримут «максимум усилий» для обеспечения урегулирования в 1971 году, – на что не было никакой поддержки со стороны Белого дома, – на основе плана Роджерса. Если израильтяне были возмущены существом предложений Ярринга, то египтяне вскоре были разочарованы, когда предложения, которые мы посоветовали Яррингу сделать, получили слабую поддержку со стороны США. Теперь обе стороны были сердиты на нас, когда вновь повторился тупик 1969 года. В конце февраля исследования Ярринга были вызваны израильским отказом принять принцип возврата к границам 1967 года и настойчивым требованием египтян на этом принципе. Ярринг, однако, добился кое-какого прогресса. Египет согласился на мирное соглашение, не очень-то желая идти на простое объявление об отказе от участия в военных действиях, если Израиль вернется к границам 1967 года. Но поскольку это было с яростью отвергнуто, миссия Ярринга фактически была закончена.

В правительстве США было некое ощущение необходимости навязать план Роджерса израильтянам. Но у президента не было для этого достаточной силы воли в разгар лаосского кризиса. Да и не было никакого стратегического смысла в этом. До тех пор пока Египет фактически был советской военной базой, у нас не могло быть никакого стимула отворачиваться от союзника и помогать советской марионетке. Именно по этой причине я всегда выступал против всеобъемлющих урегулирований, которые были бы отвергнуты обеими сторонами и могли только играть на руку Советам, либо демонстрируя нашу слабость, либо показывая, что может быть получено в результате давления со стороны Москвы. Моя цель заключалась в том, чтобы вызвать тупик до тех пор, пока Москва не потребует компромисса, или до тех пор, что даже лучше, пока какой-то умеренный арабский режим не решит, что путь к прогрессу лежит через Вашингтон.

На самом деле, если бы мы лучше понимали тонкости ближневосточной дипломатии, то могли бы уловить первые намеки на фундаментальные перемены в египетской позиции. В выступлении перед египетским парламентом 4 февраля, в котором он принял расширение масштабов прекращения огня, Садат высказал идею промежуточного соглашения: частичный уход Израиля из зоны Суэцкого канала, позволяющий возобновить его работу, в качестве «первой стадии графика, который будет составлен позднее для выполнения положений резолюции Совета Безопасности (№ 242)». И, как отмечалось, ответ Египта Яррингу от 15 февраля включал впервые готовность подписать мирное соглашение с Израилем. (Конечно, это было обусловлено уходом Израиля к границам 1967 года, что Израиль никак не хотел принимать.)

Садат рассматривал эти шаги в феврале 1971 года как начало его долгого, трудного и необычного пути к миру[117]. Его предложение обсудить промежуточное соглашение о разъединении вдоль Суэцкого канала оказалось в центре внимания дипломатии в 1971 году – вариант этой концепции в итоге был отражен в соглашении о разъединении египетских и израильских войск в январе 1974 года, которое дало старт мирному процессу после войны 1973 года. Его готовность подписать мирное соглашение с Израилем должно было стать знаменательной реальностью восемь лет спустя. Наше восприятие значимости действий Садата в то время было, к сожалению, по-прежнему омрачено присутствием более 15 тысяч советских военных в Египте и его подписанием договора о дружбе с Москвой.

Идея промежуточного урегулирования

Концепция промежуточного ухода из зоны Суэцкого канала родилась в изобретательном мозгу израильского министра обороны Моше Даяна в конце лета 1970 года. В изложении Даяна она требовала взаимного ухода или сокращения вооруженных сил по обе стороны канала. Концепция Даяна тогда, однако, не являлась официальным предложением израильского правительства, и, когда Даян посетил Вашингтон в декабре 1970 года, он был вынужден дезавуировать ее, представив лишь как «теоретическую альтернативу» стандартной израильской позиции, которая заключалась в том, что Израиль не предоставит Египту благо вновь открыть Суэцкий канал до подписания итогового мирного соглашения. На самом деле г-жа Меир спрашивала меня, что я думаю об идее Даяна, когда я встречался с ней в отеле «Шорхэм» 25 октября 1970 года во время ее визита в Вашингтон в связи с 25-й годовщиной образования ООН. Я сказал ей, что не изучал ее в деталях, но она представляется неплохой идеей. Предложение было возобновлено в начале 1971 года, когда египетский генерал 11 января обратился к главе нашей миссии в Каире и, выступая от имени Садата, выразил интерес к предложению Даяна. И далее Садат повторил ее открыто в своем выступлении 4 февраля.

Причина, по которой промежуточное соглашение так и не было осуществлено в 1971 году, была той же самой, что помешала всеобъемлющему подходу: обе стороны имели радикально противоположные цели в стремлении к его достижению. Египет хотел промежуточное соглашение как первый шаг к полному уходу; Даян выдвинул его как средство, которое могло бы обеспечить эту перспективу. Для Даяна частичное разграничение было привлекательно с точки зрения как прекращения дипломатии Ярринга, так и сведения переговоров к ограниченной схеме, с которой было бы легче справляться при помощи внутренней политики Израиля. Более того, было бы отсрочено обсуждение вопроса об окончательных границах. Если бы промежуточное соглашение было заключено, оно стабилизировало бы суэцкий фронт и уменьшило бы вероятность враждебных действий; Египет с меньшей вероятностью начал бы войну, если бы ему предстояло потерять экономические выгоды от возобновившего работу канала. Такая аргументация убедила г-жу Меир принять предложение Садата об отходе по обе стороны от канала, выдвинутое им в речи 9 февраля.

Для Садата, однако, размежевание включало гораздо более обширный уход Израиля, чем ограниченный отвод, который предусматривал Даян. Даян предлагал отход или сокращение войск с каждой стороны; Садат предлагал в «Ньюсуике» 22 февраля, чтобы израильтяне отошли к «линии за Эль-Ариш» (более чем полпути через Синайский полуостров) и позволили войскам ООН занять Шарм-эш-Шейх. Садат также настаивал на том, что египетские войска должны пересечь Синай, когда Даян представлял себе это как взаимный отход от Суэцкого канала. Но самое важное то, что Садат обусловил соглашение согласованным графиком полного ухода на линии в соответствии с планом Роджерса. А это израильтяне полностью отвергали.

Разъединение не имело шансов на успех до тех пор, пока переговоры о нем должны были вестись вместе с общим урегулированием. А если не было никаких шансов на успех, то я не видел никаких причин для нас подключаться к процессу. Наш козырь в рукаве заключался в том, что, если бы мы сделали правильный расклад, то могли бы получить осязаемый прогресс в дипломатии, в то время как Советы могли обещать только помощь в войне. Но чтобы эта стратегия сработала, мы должны были быть результативными; мы не могли угрохать наш престиж на бесплодные маневрирования. Для того чтобы добиться успеха, промежуточное соглашение должно быть в результате отделено от всеобъемлющего урегулирования. Если они будут взаимоувязаны, мы просто-напросто растратим наше влияние, гоняясь за миражом, имевшим все трудности всеобъемлющих схем, которые оно, это соглашение, должно было бы заменить и создать который мы были не намного способнее Москвы.

Так или иначе, в отсутствие какой-либо альтернативы Государственный департамент активно подхватил промежуточное соглашение, как только в конце февраля миссия Ярринга провалилась. Госдеп в первую неделю марта начал закрытые обсуждения с израильтянами положительных сторон возможного промежуточного шага, затрагивая конкретные идеи с Рабином уже 6 марта. Скорость, с какой продвигался Госдеп, – только через восемь дней после того, как Израиль отверг 26 февраля предложение Ярринга, и имея совсем мало времени для оценки последующих шагов, – едва ли могла облегчить присущие Израилю тревоги по поводу того, что его могут снова очертя голову втянуть в дипломатию, увязывавшую промежуточное с окончательным урегулированием на условиях, против которых он выступал. В отсутствие согласованных целей казалось невозможным преодолеть пропасть между концепциями обеих сторон при помощи процедурных манипуляций. В разное время каждая сторона была склонна считать, что мы позитивно относимся к ее версии концепции промежуточного решения; разочарование, крушение надежд и тупик оказались неизбежным результатом.

Моя идея сводилась к тому, чтобы использовать промежуточное соглашение для преодоления тупика. Как только это будет достигнуто, такой шаг облегчил бы путь для дальнейших продвижений. Но я также разошелся во мнениях с теми в Израиле, кто рассматривал промежуточное разъединение как способ избежать дальнейших уходов. Напротив, главное предназначение разъединения вдоль Суэцкого канала, на мой взгляд, заключалось в том, чтобы начать процесс переговоров, которые, в конечном счете, могли бы привести к миру с отдельными или со всеми арабскими государствами. (Это, конечно, была концепция «пошагового» прогресса, которая дала старт мирному процессу в 1974 году.)

Никсон уполномочил меня исследовать реальные возможности, но не вести переговоры. Я пробросил идею промежуточного соглашения в беседе с Добрыниным 22 марта 1971 года, чтобы посмотреть, готовы ли Советы отказаться от увязки с детальным всеобъемлющим планом. Я обсудил эту концепцию с Абба Эбаном в середине марта и с египетским представителем в Вашингтоне Ашрафом Горбалом 25 марта. Мой подход состоял в том, чтобы использовать начальные шаги и запустить процесс ухода, а также взаимное принятие происходящего в промежутке даже без принятия обязательств по конечным целям. Поскольку Добрынин не выражал желания обсуждать мой подход, переговоры вернулись в рамки открытых каналов и там, как и следовало ожидать, оказалось, что стороны пока еще не готовы согласиться с каким-то даже ограниченным соглашением.

Израильтяне в середине апреля выдали документ с деталями относительно их собственного подхода: отход Израиля на не уточненное (но короткое) расстояние от Суэцкого канала; никакие египетские войска не пересекают канал; кое-какое сокращение египетских войск на египетской стороне канала; прекращение огня на неопределенное время; никакой вообще увязки с дальнейшими отводами войск. Рабин фактически показал мне предложенный документ об израильской позиции перед тем, как обнародовать его в Государственном департаменте. Я уговаривал его убедить свое правительство откорректировать какие-то составные части, из-за которых переговоры изначально стали бы полным провалом. В том виде, как это было, окончательный израильский вариант неизбежно был бы неприемлем для Египта.

Роджерс, тем не менее, был полон решимости ускорить, как он надеялся, этакое обнадеживающее предприятие. 19 апреля он получил добро президента на визит в несколько ближневосточных стран в поисках общих позиций между Египтом и Израилем по промежуточному урегулированию. Я выразил свои сомнения Никсону в памятной записке от 22 апреля:

«Будет особенно тревожно, если его присутствие ускорит дипломатический процесс и еще больше усилит нынешнюю тупиковую ситуацию между Израилем, арабами, США и СССР. В силу этих причин я полагаю важным, чтобы Вы предупредили госсекретаря, чтобы он не отходил от нынешнего статус-кво, полностью информировал нас о ситуации и действовал только после получения Вашего конкретного одобрения по поводу любого отступления от статус-кво».

Но я не мог сделать ничего больше, чем предупреждения. Поскольку Никсон не хотел вступать в конфронтацию со своим госсекретарем по этому вопросу, Никсон не имел никаких способов реализовать вышеизложенные ограничения, даже если и был согласен с моим анализом, имевшим далеко не предрешенный результат.

Роджерс посетил Ближний Восток в начале мая 1971 года. Его дискуссии в Израиле и Египте выявили воочию фундаментальные расхождения. Садат хотел, чтобы египетские войска были в состоянии занять позиции по обе стороны от Суэцкого канала, Израиль возражал против (за исключением Даяна, который полагал мудро, что какое-то присутствие полиции могло бы быть разрешено). Садат настаивал на том, чтобы Израиль взял на себя обязательство в принципе вернуться к границам 1967 года, которое было бы увязано с соглашением по каналу. Израиль ни за что не возьмет такое обязательство (хотя Даян сказал Сиско, что он принадлежит к числу немногих в правительстве, кто действительно видит промежуточный шаг как часть продолжающегося мирного процесса). Поездка Роджерса не дала никаких результатов, кроме того доставила Даяну проблемы на родине, когда отличия между позицией правительства и его собственной стали публично известны. В своем точном анализе Хэл Сондерс написал мне 19 мая, что он опасался, что Садат мог рассчитывать на то, что Роджерс внесет соглашение по каналу. Садат, который только что провел массовые чистки просоветских элементов в своем правительстве, вероятно, нуждался в дипломатическом прогрессе, «чтобы его политика работала и выжила политически. …Дверь открыта для главного провала, если не будет». Когда Роджерс отправил доклад Никсону о своей поездке, я приложил свой собственный анализ в том же ключе:

«Отрезвляющая мысль во всем этом состоит в том, что пока Садат действовал (подвергал чистке своих противников) в основном для того, чтобы обезопасить свои собственные позиции, США стали непреднамеренно, но непосредственно вовлечены. По стечению обстоятельств визит государственного секретаря и ожидание урегулирования вопроса о Суэцком канале будет связано в умах многих с мощным ходом Садата. Если он не сможет продемонстрировать успех своей политики, направленной на проведение переговоров, то США – независимо от существа дела – могут оказаться ответственными по большому счету».

Меморандум по «Фантомам»

В такой ситуации попытки достичь промежуточного соглашения превратились в детективную историю. Становилось все труднее понять, кто предлагает, что и кому. Белый дом больше не мог сказать, выдвигают ли стороны собственные мнения или истолковывают наши, чтобы заставить нас поддержать открыто то, что мы говорили им в приватном порядке. По ходу дела кое-кто из наших дипломатов провел необычный маневр, о котором Белый дом совершенно ничего не знал. После поездки Роджерса наш дипломатический представитель в Каире помог египтянам выработать их собственное контрпредложение по промежуточному урегулированию. Этот инцидент не только раскрыл предрасположенность Государственного департамента к промежуточному соглашению и недостижимому всеобъемлющему урегулированию. Тревожнее всего было то, что американская неспособность реализовать предложение (после того как египтяне выдвинули его с нашего, как им казалось, благословения) только усугубила разочарование Каира в американской дипломатии. Они считали нас то ли некомпетентными, то ли лживыми.

Только три недели спустя Белый дом получил какое-то представление о том, что случилось в Каире. Дональд Бергус, руководитель секции американских интересов в Каире[118], 23 мая встретился с представителями египетского Министерства иностранных дел, чтобы обсудить документ относительно египетской позиции. Когда египтяне попросили совета Бергуса, он явно представил в письменном виде какие-то идеи и оставил эти записи египтянам. Проект Бергуса, когда о нем стало известно, до странного совпадал с официальным египетским предложением, которое в итоге было передано нам Садатом 4 июня. Случившееся было настолько необычайным, что до сих пор я остаюсь убежденным в том, что ни один профессионал-дипломат с опытом Бергуса не сделал бы ничего подобного, не получив указаний со стороны вышестоящих. Все должно было окончиться провалом и поставило бы нас в трудное положение. Когда информация о меморандуме Бергуса просочилась в прессу, Государственный департамент дезавуировал его, заявив, что он не представляет официальную позицию США[119]. Теперь египтяне были сердиты вдвойне, обижены на несогласие с действиями нашего представителя и огорчены тем, что мы не могли реализовать то, что, как они полагали, является нашей собственной идеей. Я был разозлен – мягко говоря – тем, что ни один из этих шагов не был доведен до сведения президента Соединенных Штатов Америки.

А потом взорвалась еще одна новостная бомба, даже еще важнее. 27 мая 1971 года Садат подписал Договор о дружбе с Советским Союзом. В своей автобиографии Садат трактует это соглашение как некую подачку, мазь на рану, советским чувствам после того, как он подверг чистке и посадил в тюрьмы все высшие просоветские элементы в египетской политике[120]. Я сейчас считаю это главной причиной, – хотя никто из нас не понимал Садата в то время. Но, несомненно, этот факт отражал также новую советскую смелость и разочарование Садата сумбурной американской дипломатией. Все это неизбежно насторожило израильтян и еще больше затруднило достижение промежуточного соглашения. Неудивительно, что у Госдепа была более спокойная оценка. Роджерс докладывал Никсону о том, что договор о дружбе «усиливает позиции [Садата] в отношении собственных военных посредством своего упора на долгосрочную военную поддержку. Договор мог бы помочь поддерживать [его] гибкость в урегулировании проблемы Суэцкого канала». (Госдеп и ЦРУ сделали аналогичный анализ договора о дружбе Советского Союза с Индией, подписанного менее чем три месяца спустя.) Я написал президенту 31 мая, что не согласен с оценкой Роджерса:

«Египетская армия зависит от советской поддержки. В свою очередь, Садат в данный момент зависит от своих военных как опоры власти, подвергнув чистке партийный и бюрократический аппарат. Договор, вместо того чтобы укреплять гибкость Садата в плане переговоров по урегулированию вопроса о Суэцком канале, мог предоставить Советскому Союзу право вето в отношении будущих переговоров. Таким образом, каким бы ни был исход переговоров, – и, в конце концов, Советы являются одним из главных выгодоприобретателей от суэцкого урегулирования, – недавние события, не исключено, усилят советское долгосрочное влияние. Несомненно, Советы берут на себя обязательство подключаться так, как они до этого не делали прежде, в случае возобновления враждебных действий».

Не могу сказать, чью трактовку принял Никсон. Единственной моей догадкой является то, что на полях моей памятной записки он выразил свое беспокойство в том плане, что «мы не должны допустить, чтобы это стало предлогом для наращивания поставок оружия Израилю. Нам следует оказывать содействие только в ответ на неопровержимые доказательства советской военной помощи, которую мы оценивали как в значительной степени меняющую баланс сил». Никсон сказал примерно то же самое на пресс-конференции 1 июня. Мы были в опасности оказаться в конфронтации с Египтом, Израилем и Советским Союзом одновременно.

Не зная Садата, я должен был прийти к выводу о том, что он по-прежнему разыгрывает игру, в которую играл и Насер. Более того, нетерпеливость Садата становилась заметной во время неоднократных заявлений о том, что 1971 год должен стать «годом принятия решения» на Ближнем Востоке. Нашей задачей должно было стать воспрепятствование любой египетской политике, основанной на военных угрозах и сговоре с Советским Союзом. В силу этого договор о дружбе Садата с Советами, какими бы ни были его мотивы, не мог стимулировать нас на оказание помощи ему, на что он, возможно, рассчитывал. Напротив, он подкрепил мою решимость замедлить процесс еще больше, чтобы показать, что советские угрозы и договоры не могут играть большой роли.

Тем не менее, Государственный департамент сохранял готовность идти вперед. В тот день, когда я отправился в Азию (и Китай), 1 июля, Сиско зондировал у посла Рабина возможность визита в Израиль для обсуждения промежуточного соглашения. (Это вряд ли могло быть совпадением, чтобы эта новая инициатива Государственного департамента появилась, когда я должен был отсутствовать за границей 12 дней!) Находясь в Азии, я сумел, как я описал, убедить президента придержать любые важные решения по Ближнему Востоку в подвешенном состоянии до моего возвращения. Он использовал в качестве повода созыв заседания СНБ по этому вопросу на 16 июля, до наступления которого должны были ждать любые новые инициативы. Заседание СНБ 16 июля, когда оно состоялось, было отмечено жалобами президента на произраильское лобби, возражениями Лэйрда против дальнейших поставок самолетов Израилю и желание Роджерса, чтобы Сиско посетил с визитом Израиль. В конце встречи Никсон одобрил поездку Сиско с целью изучения наличия какой-то гибкости в израильской позиции. Ее не оказалось. Его поездка дала так мало, что Сиско не удосужился остановиться в Каире на пути домой.

Именно в то время, то есть после моей поездки в Китай и краха попытки Государственного департамента добиться промежуточного соглашения, я впервые стал активно принимать участие в ближневосточной дипломатии.

Вовлеченность

В конечном счете, меня заставил подключиться к осуществлению ближневосточной дипломатии тот факт, что Никсон не считал, что он может рисковать возникновением кризиса на Ближнем Востоке в год выборов. По этой причине он попросил меня подключиться, хотя бы только для того, чтобы все было спокойно. Моим первым шагом было изучить, готовы ли Советы на самом деле смягчить свои предложения. Если нет, то я был намерен втянуть их в затяжные и безрезультатные переговоры до тех пор, пока либо они, либо какие-то арабские страны не изменят свою позицию. Советы по-прежнему жаловались на одностороннюю американскую дипломатию на Ближнем Востоке, что отражало не столько негодование Москвы из-за того, что ее оставили в стороне, сколько ее желание усилить нашу неудачу по достижении какого-то прогресса. По этой причине я пытался тянуть время в своих беседах с Добрыниным в первой половине 1971 года. Но после объявления 15 июля о Китае мы открыли перспективы сотрудничества между сверхдержавами на Ближнем Востоке в примирительном письме, которое Никсон направил Брежневу 5 августа. Никсон сделал аналогичное предложение на пресс-конференции накануне вечером. Добрынин спросил меня 5 августа, что мы имели в виду.

Не имея никаких конкретных идей (и не имея еще полномочий что-либо предложить), я сказал, что это просто отражает нашу общую готовность к переговорам на широкой основе. Брежнев ответил Никсону 7 сентября, подтвердив советский интерес к ближневосточному урегулированию. Брежнев выразил разочарование тем, что мы прервали имевшие место ранее прямые дела с Москвой по этому вопросу.

Эти советские заходы проходили на фоне усилившейся советской военной активности в Египте. К примеру, в сентябре Израиль сбил советский штурмовик – самолет СУ-7 – над Суэцким каналом, египетская ракета «земля – воздух» уничтожила израильский разведывательный самолет. Египет переместил ряд площадок ЗУР еще дальше вперед. Это не могло быть сделано без согласия и сотрудничества с Советами. В то же самое время Государственный департамент намекал, что мы отложим дальнейшие поставки самолетов Израилю, пока Израиль не проявит больше гибкости. 17 сентября г-жа Меир написала Никсону, подтвердив концепцию Израиля относительно промежуточного соглашения, но также выражая «серьезную озабоченность» по поводу прекращения поставок истребителей «Фантом» Израилю во время нарастания советского присутствия в Египте.

Если переговоры по промежуточному соглашению должны были помочь выйти из тупика, а не обострить его, возможно, требовался новый путь, новый способ решения. Я написал Никсону 23 сентября следующее:

«Проблемой с промежуточным соглашением является то, что делаются попытки достичь слишком многого. Изначально идея заключалась в том, чтобы просто добиться сокращения с обеих сторон. С этого она переросла в настойчивое стремление Садата перевести свои войска в ключевые проходы на Синайском полуострове. Для достижения этого США придется надавить на Израиль с такой силой, чтобы можно было добиться всеобщего урегулирования.

Главной надеждой сейчас, как мне казалось, было бы сокращение ожиданий египтян до такой степени, когда изменения, на которые реально можно было бы рассчитывать в позиции Израиля, привели бы к какому-то пониманию. А поскольку официальные позиции завязаны на более завышенные ожидания, то, вполне вероятно, что единственный способ добиться этого – если такое вообще возможно – менее официальные обмены, когда станет яснее, что реально достижимо».

Мое упоминание «менее официальных обменов» было вызвано, среди прочего, советскими заходами. Добрынин предупредил меня 20 сентября о том, что Громыко, когда встретится с президентом 29 сентября, предложит перенести ближневосточный вопрос в рамки обсуждения по специальному каналу. Я, в свою очередь, предупредил Добрынина о том, что в лучшем случае это будет медленный процесс, требующий какого-то изучения на предмет целесообразности. Ближний Восток был намного сложнее, чем даже Берлин (вопрос о котором мы только что успешно завершили в рамках нашего канала); факторы были в меньшей степени под нашим контролем, а неосторожные поступки, совершаемые участвующими в нем сторонами, были колоссальных масштабов.

Перспектива еще одного закрытого канала переговоров потребовала бы также контактов с Египтом. У меня состоялся разговор 16 сентября с одним моим бывшим студентом, Али Хамди эль-Гаммалем, директором престижной каирской газеты «Аль-Ахрам», который пытался установить конфиденциальную встречу между мной и его главным редактором Мохаммедом Хейкалом, доверенным лицом Садата. Гаммаль приглашал меня в Каир; он обсуждал в качестве возможного варианта принятие приглашения исполнительного директора частного бизнеса провести встречу у себя дома между мной и Хейкалом[121]. Тогда, в начале октября, Ицхак Рабин тоже настаивал на том, чтобы я лично подключился к переговорам о промежуточном соглашении. Он сказал мне в конфиденциальном порядке о том, что Израиль мог бы быть более гибким в своих условиях, если я буду подключен и если будут президентские заверения по поводу того, что требования не будут бесконечными. Я сказал обоим, и Гаммалю, и Рабину, что, если решу подключиться, то их правительства должны будут столкнуться с трудными решениями, которые потребуются. Египет должен будет отказаться от выдвижения предварительного условия приверженности полному уходу; Израиль должен быть готовым к выдвижению разумного пакета. Единственной причиной для того, чтобы делать ставку на президентский престиж, было бы достижение прогресса.

К тому времени сам президент продвигал идею о моем более активном участии в делах – хотя бы только с целью уменьшения ущерба и без какой-либо шумихи до завершения выборов 1972 года. Когда министр иностранных дел Громыко встречался с Никсоном 29 сентября 1971 года, мы провели обычный ритуал, согласно которому встреча в расширенном составе, включавшем участников от Государственного департамента, была урезана по времени с тем, чтобы Никсон и Громыко могли затем переговорить один на один в его убежище в здании исполнительного офиса президента. Никсон принял предложение Громыко, чтобы Добрынин и я провели ряд исследований ближневосточных проблем, – хотя и не увязывая их снова с советской помощью Вьетнаму.

Я посетил советское посольство вечером 30 сентября для закрытой двухчасовой встречи с Громыко. Я повторил ему свое мнение о трудностях урегулирования ситуации на Ближнем Востоке в рамках закрытого канала связи в отличие от Берлина. По Берлину все стороны, которые были затронуты этой проблемой, хотели достичь соглашения; это было отнюдь не так с Ближним Востоком. Я указал на то, что не хочу подключаться от имени президента, пока не будет хорошего шанса на достижение соглашения; именно по этой причине я предлагал сперва провести предварительные переговоры. Главный вопрос был не в конкретике, на сколько километров отойдут израильтяне – на 40 или 20 – от Суэцкого канала, а в том факте, что израильский уход будет иметь огромное символическое значение. Египет должен решить, хочет ли он реальность или теорию; не было никакой возможности достичь соглашения сейчас по конфигурации окончательного урегулирования. Чем больше теологии будет включено нами в промежуточное соглашение, тем меньшей будет вероятность его заключения. Действительно, если бы я хотел потянуть время, то настоял бы на том, чтобы в промежуточном соглашении конкретнее высказались об окончательном урегулировании, потому что его участники никогда не договорились бы ни о чем. Если президент и я должны принять участие, то это должно происходить на основе возможности прогресса; это означало бы для меня, что должна сохраняться какая-то неопределенность конечного результата.

Громыко отверг такой подход. Он настаивал на том, что промежуточное соглашение должно быть увязано конкретно и детально с окончательным урегулированием. Он утверждал, что не может быть первой стадии до тех пор, пока не будет выработано все урегулирование и не будет установлен точный график. Окончательное урегулирование, по советскому мнению, должно произойти не позднее чем через год после промежуточного соглашения, хотя продолжительность промежутка подлежала обсуждению на переговорах. (Громыко не объяснил, в чем было значение промежуточного соглашения при таких обстоятельствах.) Он придерживался мнения о том, что окончательное соглашение должно включать полный израильский уход с оккупированных территорий всех арабских государств. Другими словами, Советский Союз по-прежнему поддерживал максимальную арабскую позицию, не обращая внимания на тот факт, что при таких обстоятельствах у Израиля отсутствует мотивация в плане промежуточного соглашения, а у нас нет стимула продолжать работать вместе с Москвой. Не было признака готовности Советского Союза побуждать своих марионеток проявлять гибкость. Однако Громыко выдвинул перед Никсоном в его убежище предложение, которое внешне выглядело заманчивым изменением в стандартной советской позиции. В случае всеобъемлющего урегулирования, как сказал Громыко, Советы были бы готовы вывести свои вооруженные силы с Ближнего Востока, присоединиться к эмбарго на поставки вооружения в этот район и принять участие в гарантиях по урегулированию. Но, как обычно, в этих предложениях было не так много интересного, чем казалось на первый взгляд. Нас по-прежнему просили заставить Израиль признать границы, которые он считал не отвечающими интересам его безопасности. Обещанный вывод советских войск наступит в конце всего этого процесса; другими словами, мы должны будем внести весь свой вклад в это урегулирование, и лишь потом Советы предпримут что-либо со своей стороны. И даже тогда Советы обставили свой уход условием вывода американских советников из Ирана. Все это в то время, когда Садат угрожал урегулировать вопрос путем войны в 1971 или 1972 году. (Это было одной из причин, почему мы прореагировали так сильно на индийское нападение на Пакистан; мы хотели, чтобы Советский Союз ясно понял, что поддержанное Советами нападение на Ближнем Востоке будет иметь в качестве последствия даже еще более острую реакцию.)

Но Громыко, по крайней мере, добавил новые ингредиенты, которых было достаточно для того, чтобы подзаправить «исследовательские» дискуссии между Добрыниным и мной. Это, в свою очередь, придавало бы стимул Советам по поддержанию спокойствия на Ближнем Востоке в течение следующего года – стратегии, которая только усилит египетское беспокойство по поводу советской политики.

В связи с ежегодной встречей в Нью-Йорке иностранных руководителей на Генеральной Ассамблее ООН Госдеп вновь активизировал свои действия в попытке наладить мост между Египтом и Израилем. Роджерс в своем выступлении в ООН в начале октября раскрыл американские идеи относительно промежуточного соглашения по Суэцкому каналу. Параллельно этому было сделано предложение относительно «переговоров с посредником», мероприятия, во время которого американский дипломат попеременно общается то с одной, то с другой делегациями, размещенными в соседних помещениях гостиницы в Нью-Йорке. Нет смысла и говорить, что ни Египет, ни Израиль не ожидали ничего хорошего от этого, поскольку позиции сторон оставались непримиримыми. Ни одна из сторон, как представляется, не хотела, чтобы ее вынудили пойти на уступки при помощи очень нервных переговоров. Израильтяне особенно были озабочены тем, что их вновь будут уговаривать предпринять бесплодные дипломатические усилия без получения адекватных заверений с американской стороны относительно военных поставок или конечной цели назначения; их опасения не были облегчены после того, как Садат посетил Москву в октябре и вернулся с коммюнике, в котором были обещаны новые советские усилия по «укреплению» египетской военной мощи. (Даже Роджерс был вынужден публично «выразить сожаление» по поводу этого обязательства.)

К концу 1971 года раскол в нашем правительстве, зацикленность Государственного департамента на достижении недостижимых целей – и нехватка воображения у Советского Союза – привели к тупиковой ситуации, к которой я сам стремился по собственному замыслу.

Тогда, в декабре 1971 года, Никсон предпринял шаг, ставший началом установления моего оперативного контроля над ближневосточной дипломатией. Г-жа Меир посетила Никсона 2 декабря, и два руководителя достигли важного понимания как по стратегии, так и по тактике действий: пока будет на какое-то время отложено стремление к всеобъемлющему урегулированию. (Даже Государственный департамент пришел к выводу о том, что дорога завела в тупик.) Вместо этого будут продолжены усилия по достижению промежуточного соглашения с Египтом. Сиско проведет «переговоры с посредником» между Египтом и Израилем по официальным каналам. Но настоящие переговоры будут проводиться между израильским послом Рабином и мной, а также между Добрыниным и мной. Если на этих закрытых каналах будет достигнут прогресс, мы сможем снабдить этими результатами форум через «посредника». Другими словами, мы в итоге установили для Ближнего Востока такой же подход двух дорожек, характерный для наших других переговоров. Пока только одни египтяне отсутствовали в этой схеме; у меня была полная уверенность в том, что рано или поздно они присоединятся.

Неофициальные каналы исследований

Даже при наличии новых переговорных каналов я не видел необходимости в спешке. Сперва в начале 1972 года Сиско и Рабин должны были уладить ежегодно возникающий вопрос о военной помощи Израилю для того, чтобы избежать периодических ссор, которые возникали из-за попыток, тщетных, держать Израиль на коротком поводке и контролировать его действия. Мы всегда заканчивали тем, что выполняли просьбы Израиля, но только после политических споров дома, которые не содействовали продвижению переговоров, а, так или иначе, заставляли администрацию выглядеть слабой. После того как этот вопрос в итоге был разрешен, Израиль в начале февраля согласился на предложенные Госдепом «переговоры с посредником» – только для того, чтобы эта идея получила отказ со стороны Египта. Тем временем я попытался изучить, что конкретно было на уме у Советов. Были ли заходы в отношении промежуточного соглашения средством изменить существующую дипломатическую модель или продемонстрировать своим марионеткам нашу якобы пристрастную произраильскую позицию. Но прежде всего я рассчитал, что чем дольше будет идти процесс, тем вероятнее, что Садат попытается иметь дела с нами напрямую. Советы как посредник были определенно нашим запасным вариантом.

Ответ нам вскоре предстояло получить. Я начал обсуждения с Добрыниным в середине января 1972 года и быстро подтвердил, что гибкость Громыко была больше воображаемой, чем реальной. Советы по-прежнему демонстрировали свои мускулы, как они это делали всегда на протяжении работы нашей администрации. Негибко отстаивая арабскую программу-максимум, не желая идти ни на какие риски, они отступали на стандартные позиции даже тогда, когда обсуждали промежуточное соглашение по ситуации в районе Суэцкого канала. Добрынин, как и Громыко, был достаточно готов изучить разграничение, при условии, что оно будет неразрывно связано с общим урегулированием. Я следующим образом обобщил дилемму Москвы в памятной записке на имя президента:

«Их сателлит не может выиграть войну с израильтянами. В силу этого продолжение нынешнего медленно тлеющего кризиса может только привести к одной из двух ситуаций: либо к убеждению со стороны арабов в том, что их альянс с Советским Союзом не годится для того, чтобы дать какой-то результат, либо к войне египтян, которая поставит Советы в ситуацию, когда надо будет принять решение относительно военной поддержки и пойти на небывалый риск всем, что можно было бы достичь».

Я предложил стратегию по выходу из тупика. Самым значительным элементом, – позднее вновь появившимся в некоторых более ранних предложениях администрации Картера, – стала попытка как-то сблизить позиции между требованием Израиля изменить границы и требованием арабов вернуться к границам 1967 года. Концепция заключалась в том, чтобы отделить вопрос о безопасности от вопроса о суверенитете: Египет восстановил бы суверенитет над всем Синайским полуостровом, но Израилю было бы разрешено сохранить некоторые определенные оборонительные блокпосты в определенном поясе на египетской земле. Я развил эту мысль в переговорах по секретному каналу с израильтянами. Рабин и Даян приняли этот подход, и к началу 1972 года были установлены определенные принципы: Израиль сказал, что согласится уйти в западную часть синайских перевалов в ответ на продление согласованного прекращения огня до начала 1974 года; Египет мог пересечь Суэцкий канал силами полиции, но не вооруженными силами; увязка с окончательным урегулированием оставалась бы размытой; Израиль не стал бы вмешиваться в связи с возобновлением работы Суэцкого канала. (Многие их этих положений оказались в первом соглашении о разъединении войск, переговоры о котором состоялись в январе 1974 года.)

Советский Союз, тем временем, как заклинило. Добрынин отметил в феврале 1972 года, что Москва могла бы быть готова обсудить концепцию отделения безопасности от суверенитета, однако, как и Громыко четыре месяца назад, Советы отступили, как только поняли, что мы вполне можем быть готовы серьезно заняться изучением этого вопроса. Я сейчас начинаю думать, что у них не было никакого понимания с Каиром, которое давало бы им возможность проявлять гибкость. Добрынин больше не возвращался к этой теме.

В марте Добрынин настаивал на том, чтобы я сформулировал нашу собственную более всестороннюю мирную программу; Москве было бы легче, по его словам, реагировать на наши предложения, чем отклоняться от арабской позиции по ее собственной инициативе. Это было, несомненно, правдой. В то же самое время мы уже знали, какой будет арабская реакция на всякое предложение, одобренное Израилем; они отвергали их довольно часто в открытой форме. Если мы выдвинем позицию, отличающуюся от позиции Израиля, в рамках так называемого приватного канала через Москву, она использует ее, чтобы продемонстрировать, то, что могло бы быть достигнуто с ее помощью, а мы вновь окажемся под перекрестным огнем между двумя сторонами. Но если бы мы выдвинули через Москву предложение, совпадающее с предложением Израиля, Москва использовала бы его для того, чтобы продемонстрировать тщетность попыток иметь с нами дело.

Моя стратегия не изменилась. До тех пор пока некоторые арабские страны не продемонстрируют готовность дистанцироваться от Советов, или Советы не будут готовы отойти от арабской программы-максимум, у нас не будет никаких причин вносить коррективы в нашу политику. Советы никогда не пытались сделать нечто невозможное. Тем временем они усилили наше беспокойство, подписав 9 апреля 1972 года договор о дружбе с Ираком, за которым вскоре последовал существенный поток современной военной техники. Ведя переговоры на основе программы-максимум, Советы также создавали условия для максимально возможного военного нажима.

После начала Ханоем «Пасхального» наступления[122] 30 марта я прервал секретные ближневосточные переговоры с Добрыниным как знак недовольства поставками советского оружия, что сделало возможным осуществить северовьетнамское наступление. Обмены по вопросам Ближнего Востока не возобновлялись вплоть до моего визита в Москву 20–24 апреля для подготовки встречи на высшем уровне. По этому случаю Громыко представил документ по всеобъемлющему урегулированию, которое подразумевало самое жесткое толкование уступок, которые он сделал предыдущей осенью. Он утверждал, что отдельные египетско-израильские переговоры вполне допустимы, но только в том случае, если будут сопровождаться урегулированием «глобальных» проблем. И вновь, что бы ни обещали Советы, это не могло быть реализовано до тех пор, пока каждый пункт всеобщего соглашения, – что Израиль никогда бы не подписал без самого мощного американского нажима, – не будет претворен в жизнь. Громыко продолжал выхолащивать суть вопроса о ранее предложенном выводе советского военного персонала. Во-первых, он не мог быть осуществлен до достижения всеобъемлющего урегулирования (другими словами, после процесса, который, по нашим оценкам, неизбежно был бы таким продолжительным, что соглашение почти теряло смысл). Но даже в таком случае советские войска оставались бы в арабских странах в соотношении к американскому персоналу в Иране. В зависимости от того, как оно рассчитывалось, никакого вывода вообще не могло бы быть.

Громыко затем любезно предложил способ преодоления наших внутренних преград. Он предложил, чтобы мы провели переговоры по соглашению о разъединении вдоль Суэцкого канала, как только он и я одновременно заключим секретную договоренность о взаимопонимании относительно условий всеобъемлющего урегулирования, которая будет обнародована и реализована сразу же после наших президентских выборов 1972 года. Даже при своей легендарной уверенности в самом себе и верности секретности я не считал, что такое может каким-то образом сработать. Это предложение было отвергнуто.

Проклятьем советской дипломатии является ее настойчивый поиск максимальных преимуществ. Подчас постоянное давление разъедает сопротивление; но зачастую оно отдает рикошетом тем, что устраняет любые стимулы к серьезному диалогу. В разгар вьетнамского наступления, подпитанного советским оружием, оказавшись перед лицом уже ставших крупными расколов в стране и в преддверии выборов, ни один президент не смог бы подпасть под искушение принять предложение, которое обрушило бы на нас все тяготы, связанные с навязыванием урегулирования силой союзнику в ответ на какие-то призрачные выгоды. И все это основывалось на ложной оценке нашей стратегии и наших возможностей. Советские руководители действовали так, как будто их присутствие в арабском мире было постоянным, чтобы можно было им манипулировать по воле Кремля. Раньше, 17 марта, я обращал внимание Добрынина на то, что их позиция не была такой блестящей, как он привык описывать ее; нынешняя политика Кремля гарантировала его марионеткам только тупик или фактически поражение в войне. Добрынин ответил, что Москва тоже имела вариант значительного увеличения своего военного присутствия в Египте. Я отнесся к этому скептически: во-первых, я был убежден в том, что Москва не пойдет на то, чтобы бросить свои войска в такую обстановку, которая легко может расшириться до прямой конфронтации с Соединенными Штатами; во-вторых, и, главным образом, потому, что я начал чувствовать, что наша стратегия начинала работать, по крайней мере, в связи с Египтом.

Египет открывает секретный канал для Соединенных Штатов

Садат посетил Москву в феврале 1972 года. Дела между Египтом и Советским Союзом шли не так гладко. 8 апреля я был достаточно уверен, чтобы сообщить Никсону о том, что сейчас советско-египетские отношения явно более сдержанные, чем во времена Насера. Как мы поняли, Садат попросил передовые вооружения, а также советскую дипломатическую и военную поддержку в масштабе, напоминавшем объемы, предоставленные Индии во время конфликта с Пакистаном, включая помощь, которая давала бы Египту возможность производить собственное оружие. Его заверили в поставках вооружений, но не дали карт-бланш относительно дипломатической и военной поддержки. Египет оказывал давление на Москву, но Москва явно учла, – как мы надеялись, – что, коль скоро мы дошли до предела терпения из-за Пакистана, то вызов, брошенный выживанию Израиля, привел бы к неконтролируемым рискам. И Кремль ничего не приобрел бы от создания в Египте оружейной промышленности, которая значительно уменьшила бы зависимость Каира от советских поставок. Я сказал Никсону, что у меня сложилось впечатление, что Советы дистанцируются от Садата, опасаясь рисков оказания всесторонней помощи и ожидая моих переговоров с Добрыниным. Как обычно, они хотели все: египетское подчинение, минимальный риск и полная арабская программа. Но дипломатия редко работает таким образом: те, кто хотят ухватить все, кто забывает о том, что политика есть искусство возможного, в итоге могут потерять все.

А материально более осязаемой причиной моей уверенности было то, что в первую неделю апреля 1972 года Египет дал старт работе секретного канала связи с Белым домом.

5 апреля высокопоставленный египетский офицер сказал американскому официальному лицу в Каире, что Египет недоволен существующими дипломатическими каналами с Соединенными Штатами. По мнению правительства, было необходимо, чтобы мы общались на уровне президентов, минуя оба наших министерства иностранных дел. Египтяне предложили, чтобы либо Хелмс, либо я посетили Каир; в свою очередь Хафиз Исмаил, мой коллега на посту советника президента Садата по национальной безопасности, мог бы прибыть в Вашингтон. Не могу сказать, что я был шокирован или оскорблен этим предложением, когда обе стороны минуют министров иностранных дел. На самом деле я рассматривал это как предпосылку успеха. Когда сообщение о новом египетском заходе достигло меня 8 апреля, я тот же час написал на нем записку Алю Хэйгу, моему заместителю: «Аль, как насчет приезда Исмаила в Вашингтон?»

И все же, будучи занятыми с вьетнамским наступлением, а затем моей предстоящей поездкой в Москву, мы не ответили сразу же. Мы хотели посмотреть, что Москва предложит по секретному каналу. Мы также услышали, что Садат посетит Москву вновь в конце апреля, и не предполагали дать египетской стороне ответ, который мог бы достичь ушей Советов. Но главное, отсутствие спешки соответствовало нашей стратегии создания в Египте максимального беспокойства по поводу сохраняющегося статус-кво. То есть мы в итоге отправили ответ не ранее 29 апреля, пока Садат находился в Москве, что ждем его по возвращении. Мы сказали, что на самом деле заинтересованы в секретной встрече на высоком уровне; с учетом этого представителя президента Садата будут приветствовать в Соединенных Штатах. Но никакой встречи не может быть ранее московской встречи на высшем уровне. Мы посчитали, что перспектива встречи после саммита послужит намного большим стимулом для сдержанности, чем разговор до него, который по природе первого контакта неизбежно будет безрезультатным. Две недели спустя египтяне ответили, что наше предложение изучается и что мы получим официальный ответ в июне после встречи в верхах. Это отлично укладывалось в рамки нашей стратегии.

Тем временем, появлялось все больше свидетельств того, что трения между Египтом и Советским Союзом нарастают. Визит Садата в Москву в апреле явно усилил его беспокойство по поводу того, что Советский Союз может удовлетвориться сохранением статус-кво. Даже воздушные перевозки передового советского снаряжения в апреле и мае не уменьшили это лежащее в глубине души беспокойство. 22 мая я направил Никсону мою оценку о том, что отношения между Садатом и Советами сейчас представляют собой скорее отношения между обеспокоенным клиентом и его покровителем, чем отношения равных партнеров, сохраняющих доверие друг к другу.

Позднее я пришел к выводу, что Садат – это один из немногих поистине выдающихся руководителей, с которыми я когда-либо встречался. Он обладал тем сочетанием прозорливости и мужества, присущим великим государственным деятелям. У него хватило смелости начать войну, в которой никто не предполагал, что он сможет выстоять, он был достаточно умеренным, чтобы сразу после этого двинуться к миру, и он был мудр, поменяв позиции, устоявшиеся за десятилетия. Но в 1972 году ничто из этого не бросалось в глаза. Садат высказал много невыполненных угроз. На переговорах под эгидой Ярринга он был более гибким, чем его предшественник, но явно еще не отказался от заблуждений Насера, полагая, что может настаивать на невыполнимых требованиях из-за поддержки советского оружия. У нас с ним не было регулярного диалога. Ни одному из наших эмиссаров не удавалось проникнуть за обворожительные манеры, чтобы выяснить, что Садат думал на самом деле. Вплоть до открытия секретного канала в апреле 1972 года большая часть наших серьезных дел осуществлялась через Москву. Моя реакция на этот заход, соответственно, носила по большей части тактический характер: продолжать доводить до сведения Садата бессмысленность его курса, при том, что он начнет диалог, который, как мы надеялись, изменит этот курс.

Таков был фон и для наших дискуссий во время московской встречи в верхах по Ближнему Востоку. Из-за занятости Вьетнамом и договором по ОСВ они прошли только в конце встречи, когда, как мы увидели в Главе IX, во время долгого ночного заседания Громыко и я выработали какие-то «общие рабочие принципы» полного урегулирования; их туманность неизбежно вела к дополнительному вопросу у Садата[123]. Эти принципы были слабее резолюции № 242; они констатировали, что коррективы границ возможны (опустив определение «незначительные», которое стало расхожим в официальных документах); формулировки были неоднозначными по поводу масштабов предполагаемых уходов Израиля. Я так и не понял, почему Громыко принял их, если только причиной не было его переутомление, – в конце концов, он участвовал даже в большем количестве встреч, чем пришлось мне делать в Москве, и работал тоже больше. В любом случае, принципы быстро оказались на переполненной свалке неудавшихся ближневосточных прожектов, – как я и рассчитывал.

Громыко и я также согласились с текстом заключительного коммюнике, которое не предлагало ничего иного, кроме требования мирного урегулирования и одобрения миссии Ярринга. Оно не предлагало никаких конкретных указаний по его достижению или каких-то других переговоров. Это слабенькое коммюнике должно было иметь исторические последствия. Оно произвело «сильный удар» по Египту, как отмечает Садат в своих мемуарах[124]. Как оказалось, это был решающий удар по его отношениям с Советским Союзом.

Все это время к египтянам относились в соответствии с нервирующим опытом нашей дипломатии трех дорожек. Они обменивались посланиями с нами по секретному каналу; они получали советскую версию наших разговоров во время встречи в верхах и моих бесед с Добрыниным[125],[126]; на них продолжали обрушиваться регулярные заходы Государственного департамента с целью добиться согласия Египта на переговоры с участием посредника. Это был, должно быть, ошеломительный комплекс процедур, – хотя Каир оставался в лучшем положении, поскольку знал, какие послания передаются, через Белый дом или через Госдеп. Поскольку ключевые телеграммы Госдепа не только не показывались Белому дому, чтобы получить его добро, а, насколько я могу сейчас сказать, записи госдеповских бесед с ключевыми арабскими представителями даже не направлялись в Белый дом по завершении событий. Таким образом, мы узнавали то, что передавалось по госдеповским каналам только после того, как это обыгрывалось в отчетной телеграмме из какой-то арабской столицы, которую информировал Каир. Так, например, мы долго не знали о секретном заходе к Каиру относительно переговоров через посредника после такого обращения, не знали мы и о беседе Сиско и принца Султана из Саудовской Аравии в июне, – в которой Сиско пытался заполучить поддержку Султана в попытках убедить Египет согласиться на такие переговоры, – пока об этом не было упомянуто в отчете из Эр-Рияда 18 июля. Точно так же Госдеп не знал о нашем секретном канале с Каиром. (Я сомневаюсь, чтобы многие учебники по политологии стали рекомендовать такие формы работы.)

Как ни странно, но такие формы работы не приносили особого вреда, кроме нервного напряжения участников. Египет, в конце концов, дал старт секретным контактам с Белым домом, потому что утратил доверие к нормальным дипломатическим формам работы. А в июне Каир отклонил предложение Госдепа относительно переговоров через посредника – не уменьшив, однако, в значительной степени приверженность Госдепа недостижимому.

Садат теперь сделал более высокие ставки. 13 июля мы получили противоречивый сигнал через секретный канал. Подтверждалась готовность направить высокопоставленного представителя в Вашингтон, при условии наличия у нас чего-то нового, что мы могли бы предложить. В отсутствие каких-либо иных инициатив Каир не видел смысла во встречах. Отсюда вытекало, что, разумеется, мы можем получить высокопоставленного представителя очень простым способом, дав понять, что готовы изучать новые подходы.

Прежде чем мы смогли полностью оценить последствия этого двусмысленного послания, как взрыв прогремело заявление Садата, сделанное 18 июля 1972 года, о том, что он прервал миссию более 15 тысяч советских советников и экспертов в Египте. Они должны были быть выведены в течение недели; военные объекты и оборудование, установленные в Египте с 1967 года, должны были стать египетской собственностью.

Это решение стало полной неожиданностью для Вашингтона. (В тот день я был на пути в Париж на секретную встречу с северными вьетнамцами.) Разумеется, моя стратегия была направлена на то, чтобы побудить Каир снизить свою зависимость от Советского Союза. Я рассчитывал на то, что в какой-то момент на этом пути Садат был бы готов предложить в обмен на советский уход продвижение в отношениях с нами. Но, все еще находясь в затруднительном положении из-за своей недооценки египетского президента, я и не догадывался о том, что он решит вопрос одним великолепным жестом и без чьей-то помощи. Моей первой реакцией на услышанные новости была мысль, что он действовал импульсивно и лишился важного переговорного козыря без ничего взамен. Два дня спустя я приготовил более обширный и более продуманный анализ:

«Было очевидно в последние два месяца, что египтяне смирились с тем фактом, что будет мало дипломатического движения по арабо-израильской проблеме в этом году из-за выборов в США. …Несмотря на этот явно рациональный расчет, Садат столкнулся с дилеммой, связанной с тем, как избежать того, чтобы бездействие привело к постоянной заморозке данной ситуации. …Разочарование отсутствием продвижения в арабо-израильском вопросе было очень большим в Каире.

Встреча в верхах между США и СССР стала наглядным доказательством, что в этом году ничего не произойдет, и довела до наивысшего накала критику советской роли, которая имела место в Каире даже еще до встречи в верхах. Хейкал, влиятельный главный редактор газеты «Аль-Ахрам», который прошлым летом ратовал за переговоры с США по вопросу о промежуточном урегулировании, начал в апреле серию публичных дебатов относительно советско-египетских отношений…»

К тому времени я пришел к выводу о том, что решение Садата едва ли было таким уж скоропалительным, как я думал с самого начала. Я отметил, что Садат прямо отверг любые ограничения на использование вооружения, поставленного Советами. Я предположил, что это заявление «вполне может относиться к вероятному факту того, что присутствие советских советников в египетских подразделениях могло служить тормозом для египетских наступательных действий». В моей общей оценке в качестве итога были предложены четыре мотива действий Садата, одним из которых было желание улучшить военные возможности на следующий год (то есть на 1973 год):

а) необходимость отреагировать политически в ответ на внутренние разочарования; б) необходимость удержать, и продемонстрировать себя удерживающим, Ближний Восток от превращения в полностью замороженный регион в этот год нерешительности; в) желательность получения большей советской поддержки для наступательных действий в следующем году; г) возможность при принятии таких шагов предложить как приманку для США, показав им, что он может сократить отношения с Советами.

Садат выступил еще с двумя речами 24 и 27 июля. Хотя он утверждал, что Соединенные Штаты лгали ему в 1971 году, он приберег свой самый шквалистый огонь для Советского Союза. Садат подчеркнул, что он предупредил Москву перед американо-советской встречей в верхах о том, что Каир не сможет принять продолжающееся состояние «ни войны – ни мира»; встреча в верхах показала, что советская поддержка Египта намного меньше американской поддержки Израиля. Вторая речь Садата стала непрямым обращением к Советам извлечь уроки из этого удара и дать возможность Каиру разработать достаточные военные параметры для использования в будущем. Египет, как провозгласил Садат, не хочет, чтобы советские солдаты воевали в боях. Египет не заинтересован в том, чтобы стать причиной конфронтации между сверхдержавами. Но Москва должна понять, что для Египта ближневосточная проблема является приоритетной, какой бы она ни значилась в советской повестке дня:

«Наш друг должен знать и с пониманием относиться к этому. Для него эта проблема может быть за номером 4 или 5. …Отсюда пауза в отношениях с другом, чтобы он поистине осознал характер сражения. Вероятно, когда советско-египетское сотрудничество перейдет в эту сферу, как это происходит в сфере технологий, все будет чудесно».

Много было написано и сказано о том, что Советский Союз не смог выполнить принципы сдержанности, которые он взял на себя на московской встрече на высшем уровне. Большая часть критики имеет свои основания. Но перечень будет не полным и не справедливым, если не будет отмечено, что Советский Союз дорого заплатил в Египте и на всем Ближнем Востоке за то, что фактически охладел к Ближнему Востоку на встрече в верхах. Конечно, он не демонстрировал свою сдержанность из любви к альтруизму. Несомненно, мощь Израиля стала главным сдерживающим фактором. Кремль также оценил тот факт, что война была чревата риском прямой конфронтации с Соединенными Штатами. А советские руководители, нуждающиеся в американском зерне и нашей поддержке в деле ратификации германских договоров, не могли позволить себе вызвать кризис в таком чувствительном районе. Но как раз именно в такой точно форме, как предполагалось, и должна была работать стратегия разрядки, представляя как риски, так и стимулы для поощрения советской сдержанности. В 1972 году, в год, когда Соединенные Штаты были глубоко вовлечены во Вьетнаме, Советский Союз воздерживался от одобрения позиций своих сателлитов на Ближнем Востоке, и это решение дорого обошлось Москве. Наши проявления твердости в индийско-пакистанском конфликте и по Вьетнаму (не говоря о конфликтах осени 1970 года) должны были убедить Кремль в том, что еще один новый кризис приведет к перегрузке в сети и замыканию в цепи. Вкупе с этой твердостью наша примирительная позиция в Москве и перспектива дальнейших шагов в торговле помогли добиться сдержанности с советской стороны.

Каковы бы ни были причины позора Советов, мы были намерены воспользоваться этой возможностью. Прежде всего, мне понадобилось успокаивать Добрынина. 20 июля я сказал ему откровенно, хотя, может, несколько робко, что мы не знаем, что происходит в Египте; для нас все стало неожиданностью, и никто нас заранее ни о чем не предупреждал. Мы готовы продолжать изучение «принципов», обсуждавшихся в Москве. Добрынин, должно быть, воспринял это сугубо как эффект плацебо. В тот день после обеда он принес мне письмо для Никсона от Брежнева. С поразительной наглостью в письме Брежнева утверждалось, что советский уход из Египта представляет собой часть претворения в жизнь предложения о выводе войск, представленного Громыко Никсону в сентябре 1971 года; этакий аванс, так сказать, в ответ на предложение вывести советские войска! Таким образом, как утверждалось, Соединенные Штаты обязаны были сейчас выполнить свою часть сделки, а именно: оказать влияние на Израиль в плане урегулирования, «главным элементом которого должно было бы стать освобождение всех арабских территорий, оккупированных им в 1967 году». Я не видел никакого смысла в дебатировании по поводу этого поразительного требования; я повторил мое предложение изучить московские принципы. Это было самое лучшее для того, чтобы выиграть время и выяснить, что себе думает Каир.

Нам не пришлось долго ждать. В тот же самый день я получил сообщение о том, что глава египетской разведки обратился к нам по секретному каналу. Он подчеркнул, что нам следует серьезно отнестись к приглашению Каира выступить с новыми идеями в качестве первого шага к секретной встрече на высоком уровне. Египтяне, как нам было сказано, особенно заинтересованы в промежуточном соглашении о зоне вдоль Суэцкого канала.

Я по-прежнему не хотел принимать участия в предложении «новых» идей, которые могли только разочаровать Садата и прервать контакт с самого начала. Предпочитал общее исследование, которое давало бы нам возможность определить, что достижимо, прежде чем привязывать нас к какому-то курсу действий. 29 июля, соответственно, я дал ответ Каиру, подтвердив нашу готовность провести конфиденциальные переговоры, которые описал как «потенциально чрезвычайно важные»:

«В связи с египетским заявлением о том, что эти переговоры могут состояться только на основе новых предложений со стороны США, то позиция США такова: на всех предыдущих успешных переговорах, проведенных на уровне Белого дома, стороны, прежде всего, стремились и достигали в предварительных дискуссиях понимания относительно принципов и общего направления соглашения перед началом конкретных переговоров. Новые предложения, которые вели лишь к новому тупику, не будут отвечать целям ни одной из сторон. В силу этого, американская сторона предлагает, чтобы начальные контакты были сосредоточены на детальном обсуждении того, что реально достижимо. В этом суть проблемы и единственное оправдание прямого подключения президента. Если может быть достигнуто детальное соглашение, то могут и возникнуть детальные предложения».

Ничего примечательного не было слышно от Садата в течение августа. Два новых перспективных посредника появились на сцене: один египтянин, утверждавший, что он друг Садата, и европейский бизнесмен, утверждавший о наличии у него контактов в высокопоставленных египетских кругах. Находясь на ранних стадиях установления контактов с другим правительством, я, как правило, был готов изучать множество разнообразных путей и никогда не подрывал доверие к действующему каналу, если он когда-то был установлен. Оба самовыдвинутых посредника по этой причине были вежливо отставлены в сторону. То, что Египет еще не определил свой курс, стало очевидно 22 августа, когда нам было сказано по секретному каналу, что Садат все еще рассматривает свой ответ, но он поступит совсем скоро. Затем нам сообщили, что потребуется еще несколько дней. 4 сентября нас уведомили о том, что Садат принял переговоры в принципе, но попросит дать какие-то «разъяснения» через несколько дней.

В итоге 7 сентября мы получили длинное и чрезвычайно тонкое послание из Каира. Нас информировали о том, что выдворение советских советников было сугубо внутренним решением, принятым не для того, чтобы «вызвать симпатии или антипатии у кого-либо»; другими словами, Египет просил не обращать особого внимания в связи с этим. В послании содержалась жалоба на непропорциональное влияние, которое, как представляется, Израиль имеет на американскую политику; в нем упоминалось разочарование Египта дипломатическими обменами предыдущих лет и готовность Египта возобновить работу Суэцкого канала. Ничто из этого, как было сказано, не выдвигалось в качестве предварительного условия для переговоров.

В этом был весь, как я позднее пойму, классический Садат. Его переговорная тактика состояла в том, чтобы не торговаться по мелочам, а создать атмосферу, которая делала разногласие психологически трудным. Он (подобно Чжоу Эньлаю) делал упор на философском понимании, признавая, что выполнение соглашений между суверенными государствами не может быть достигнуто насильственным путем, оно требует готовности с обеих сторон. Соглашение по концепциям – это нечто более важное, чем по деталям. Я не могу сказать, что полностью разобрался в проницательности Садата в то время. Великие люди встречаются настолько редко, что требуется какое-то время, чтобы к ним привыкнуть.

Я ответил на следующий день, приняв в принципе проведение секретной встречи с Хафизом Исмаилом и пообещав более полный ответ после моего возвращения из Москвы, куда я собирался с очередным визитом. Мой более пространный ответ от 18 сентября вновь обошел стороной специфические вопросы, поднятые Египтом, потому что я хотел оставить их на очную встречу. Я выдвинул некоторые вопросы организационного характера, такие как возможное место проведения секретных переговоров, и закончил ответ общим заявлением о наших намерениях:

«США хотят заверить правительство Египта в своей твердой решимости добиваться прекращения порочного круга насилия на Ближнем Востоке и подчеркнуть, что они придают величайшее значение предстоящим переговорам между представителями двух правительств во имя достижения этой цели».

К тому времени послания стали носить больше, чем просто процедурный характер. К примеру, Египет использовал закрытый канал, чтобы озвучить свое недовольство тоном нашего открытого осуждения террористического нападения на израильских спортсменов на Олимпийских играх; он выразил опасение относительно того, что израильские ответные меры против Ливана могут побудить некоторые другие арабские страны просить Советский Союз оказать военную помощь – интересный признак того, что Садат был фактически против советских военных действий на Ближнем Востоке. 30 сентября мы получили еще одно египетское послание с жалобой на то, что наш призыв к реализму слишком был похож на констатацию позиции Израиля. Нам было сказано, что все, чего хочет Египет, это какие-то заверения относительно того, что мы станем встречаться с «открытыми сердцами». Мне мало что было известно о психологии египтян в то время, чтобы ответить с проявлением аналогичного рода человеческих качеств. Не так поэтично, но я заявил, что мы готовы начать переговоры «в духе открытости, чтобы решить, какую полезную роль (мы) можем сыграть в деле продвижения справедливого урегулирования».

«Эти секретные переговоры предназначены для выработки курса действий, который может привести к выполнению Резолюции Совета Безопасности № 242. Главный вопрос состоит в том, чтобы определить практические меры для достижения этого. Ни в чьих интересах давать пустые обещания. В этом значение понятия реалистичности.

Две стороны, встречаясь в духе доброй воли, должны изучить все возможности в целях начала непрерывного обмена серьезными и открытыми мнениями».

В то время как проходили эти обмены, советский министр иностранных дел Громыко осуществил свой ежегодный визит на Генеральную Ассамблею Организации Объединенных Наций. Во время встреч и с президентом, и со мной он подтверждал стандартную советскую линию, как будто абсолютно ничто не изменилось. Он не хотел уходить со ставших священными позиций, хотя у него не было ни малейшего представления о том, как претворять их в жизнь. Он принижал значение промежуточного урегулирования, заявляя, что Египет отвергнет его. (Мы знали лучше.) И он в ритуальном плане проталкивал всеобщую договоренность, в которой Израиль получал бы только заявление об отказе от военных действий в ответ на границы 1967 года. Я был настолько погружен во Вьетнам, а Никсон – в свою избирательную кампанию, чтобы вести какие-то серьезные переговоры. Никсон просто сказал Громыко, что обратит личное внимание на Ближний Восток после урегулирования во Вьетнаме. Я вновь напомнил о своем предложении о том, чтобы брать московские «общие рабочие принципы», – которые Громыко пытался похоронить, – и применять их к каждому из соседей Израиля (Египту, Иордании, Сирии). Я знал, безусловно, что эта процедура не будет работать быстро; она дала бы нам еще время для того, чтобы изучить египетский канал. Американо-советский диалог по Ближнему Востоку оставался в состоянии неопределенности, что, собственно говоря, нас вполне устраивало.

Все, что оставалось сделать, так это – определить дату моих секретных переговоров с представителем Садата. Тот продемонстрировал большое понимание, когда я был сильно занят на весьма хаотичной финальной фазе вьетнамских переговоров и не смог принять предложенные египтянами даты 16 или 23 октября. Моя встреча с Хафизом Исмаилом, советником Садата по национальной безопасности, состоялась только в феврале 1973 года. Эпохальная возможность получить смену альянсов в арабском мире должна была подождать вплоть до того времени, когда мы окончательно покончили с Вьетнамской войной.

XII

От тупика к прорыву

Срыв планов Ханоя

К тому времени, когда мы вернулись домой из Москвы, наступление Ханоя стало выдыхаться. Свою роль сыграли несколько факторов. Северные вьетнамцы не осуществили вслед за захватом Куангчи нападения на древнюю императорскую столицу Хюэ, падение которой могло бы оказаться решающим. Как и в 1968 году, Ханой предпочел скорее психологическое, нежели военное воздействие, развернув наступление в масштабах всей страны, которое, как это случилось тогда, привело к военному поражению. Оказалось, что трудно синхронизировать действия по трем фронтам, а еще сложнее осуществлять снабжение. Сайгон сумел подключить свои небольшие стратегические резервы для противодействия каждой угрозе по мере ее возникновения. Распыление усилий также означало, что северным вьетнамцам понадобилось почти три недели на то, чтобы собрать подкрепления для организации нападения на Хюэ. К тому времени часть стратегического резерва Юга уже была переведена в тот район. Воздушная дивизия Сайгона воевала и у Анлока, и у Хюэ. Морские пехотинцы были использованы и на Центральном плато, и в первом военном округе. И южновьетнамские дивизии воевали лучше, чем в предыдущих сражениях. Наши масштабные подкрепления в виде самолетов В-52, количество которых возросло до 200 единиц к концу мая, обрушили на атакующие войска колоссальную концентрацию огневой мощи, тем самым сильно затруднив массированные атаки. Проблемы Ханоя умножились и дальше, так как его командиры не имели опыта управления большими подразделениями. Атаки танками, артиллерией и бронетехникой части захлебывались, поскольку разные составляющие атакующих сил утрачивали контакт друг с другом. В силу этого к середине июня с учетом эффективности наших бомбардировок и минирования портов северовьетнамская армия застряла.

9 июня в своей оценке для президента того, что было достигнуто от начатой 8 мая блокады, я сказал, что перспективы для Южного Вьетнама выглядят «значительно лучше». Блокада заставила перевести все поставки на железную дорогу, а железные дороги были перерезаны нашими воздушными налетами. Более тысячи железнодорожных вагонов были отправлены обратно на китайскую сторону границы. В результате поставки должны были перевести на грузовики, что потребовало увеличить время на перегрузку, и возникли чрезвычайные трудности из-за наступившего сезона дождей. Связь противника изобиловала сообщениями о нехватке вооружения; наши пилоты докладывали о заметном сокращении запусков ракет «земля – воздух», что означало переход Ханоя к рационированию своих запасов. Радио Ханоя сокрушалось по поводу «ряда трудностей» в обеспечении рабочей силы в сельском хозяйстве, промышленности и транспорте. Коррупция и черный рынок провоцировали обращения сердитых северных вьетнамцев к своему народу.

Более того, как я продолжил в своей памятной записке, Ханой мог видеть реакцию Москвы и Пекина на предпринятые нами с 8 мая меры разочаровывающе осторожной и ограниченной. Отказ советской стороны отменить встречу в верхах глубоко обеспокоил и рассердил северных вьетнамцев. Перед началом нашей поездки Ханой открыто предупредил (неназванных) товарищей коммунистов не «ставить свои национальные интересы выше интересов мировой революции» (то есть интересов Ханоя). Несколько дней спустя, 21 мая – пока мы находились по пути в Москву – советский представитель дал ясно понять, что Москва понимает, кто имелся в виду; он прямо предупредил, что Ханой занимается «весьма произвольным толкованием» «долга» Советского Союза перед Северным Вьетнамом, и указал на то, что остальной коммунистический мир, включая даже Китай, одобрительно относится к «мирному сосуществованию». Со времени московской встречи в верхах Ханой постоянно, хотя и косвенно, нападал на встречу и достигнутые в ее ходе соглашения.

Наши две встречи на высшем уровне породили чувство изоляции на Севере. Мы видели их воздействие на моральное состояние северовьетнамского руководства, населения и вооруженных сил. И они в большой степени усилили внутренние позиции Никсона, тем самым лишив Ханой ключевого рычага в оказании давления на нас. В июне мы получили первые не очень убедительные намеки на то, что Ханой мог бы принять участие в планировании прекращения огня. В течение лета подтверждения этому стали еще яснее. К середине сентября, как я далее покажу, это стало ясно уже безошибочно.

Моральное состояние в Южном Вьетнаме достигло самой низшей точки после падения Куангчи. Дикие сплетни о том, что Соединенные Штаты согласились передать северную часть страны Ханою, – почти несомненно распространявшиеся коммунистическими кадрами, – были прекращены решением Никсона минировать северовьетнамские порты. С возобновившейся надеждой и целью Нгуен Ван Тхиеу мобилизовал свое население. Мы, на мой взгляд, занимали сильные позиции и могли возобновить секретные переговоры.

Многие рассматривают переговоры как признак слабости. Я же всегда относился в ним как к оружию в борьбе за моральное и психологическое превосходство. Некоторые считают готовность вести переговоры, когда нет никакого давления, ненужной уступкой. Для меня же это средство улучшить стратегическую позицию, потому что чей-то партнер знает, что никто не стоит перед необходимостью идти на уступки. Однако Никсон одобрил заход к Ханою 12 июня не по теоретическим, а сугубо по практическим причинам. Мы предложили организовать закрытую встречу с Ле Дык Тхо 28 июня, когда у меня были свободные выходные дни между поездкой в Китай и пребыванием в Сан-Клементе. Наше послание призывало повторить игры весны прошлого года, когда мы предложили, чтобы секретные переговоры предшествовали пленарному заседанию. Если Ханой следовал бы своему сценарию, требуя вначале провести пленарное заседание перед секретной встречей, мы были готовы принять 15 июля как дату пленарного заседания и 18 июля – секретных переговоров. Никсон предпочел это время, потому что демократический конвент открывался 10 июля. Мы смогли бы объявить, что встреча должна была вскоре состояться, в то время как предпочитаемая мной дата 29 июня была чревата опасностью объявления о провале переговоров до съезда демократов.

Пока мы ожидали ответа Ханоя, два события подчеркнули изолированность Северного Вьетнама.

8 июня я спросил Добрынина, что случилось с миссией Подгорного в Ханое, о которой нам было сказано в Москве. Он ответил, что советская сторона до сих пор ждет официальное приглашение, – объяснение, которое, насколько мне было известно о колючих и строптивых подопечных Кремля, было вполне правдоподобно. В итоге 11 июня, пока я был с кратковременным визитом в Японии, Добрынин сказал Хэйгу о том, что Подгорный отправится в Ханой 13 июня, и попросил нас прекратить бомбардировки Северного Вьетнама во время его пребывания там. Мы ответили, как Никсон сообщил Брежневу, что во время пребывания Подгорного мы не станем бомбить в радиусе 16 километров от Ханоя и 8 километров от Хайфона; никаких других ограничений соблюдаться не будет. 22 июня Брежнев сообщил Никсону, что ханойское руководство выслушало с «большим вниманием» изложение Подгорным американской переговорной позиции; они были готовы возобновить переговоры на деловой основе; они не настаивают на обсуждении только северовьетнамских предложений. Чтобы быть точным, это был тон, который мы никогда ранее не слышали от Северного Вьетнама. Прежде Ханой отвергал любой отход от своих различных «пунктов» как «нерациональный и нелогичный». Письмо Брежнева заканчивалось предложением к Соединенным Штатам определиться с датой возобновления переговоров.

Это озадачивало, поскольку мы сделали именно такое предложение Ханою 12 июня. Не держит ли Ханой Москву в неведении? Или Брежнев хочет заставить нас быстро ответить на послание из Ханоя, которое дошло до нас 20 июня? Этот ответ оказался намного мягче, чем обычно. В противовес утверждениям наших критиков бомбардировки и минирование портов намного улучшили поведение Ханоя. После формального перечисления своих жалоб – бомбардировки и минирование, а также отмена пленарного заседания – Ханой перешел к сути проблемы, использовав почти что библейский язык: «Движимая доброй волей сторона в лице ДРВ согласна на секретные встречи». Ее добрая воля, однако, не распространялась на отказ от упора на предварительное проведение пленарного заседания. В послании Ханоя утверждалось, что Ле Дык Тхо и Суан Тхюи, будучи «занятыми ранее запланированной работой в Ханое», не могут участвовать в пленарном заседании до 13 июля. Это был еще один интересный знак: Ханой не имел привычки давать такого рода объяснения. 15 июля было предложено для секретной встречи; таким образом, Ханой аккуратно решил политическую проблему Никсона вместо него самого, предложив дату после демократического конвента.

Изоляция Ханоя была усилена также и тем фактом, что это послание настигло меня в Пекине, где с 19 по 23 июня я информировал китайских руководителей о московской встрече на высшем уровне, в целом для того, чтобы сохранять темпы наращивания наших новых отношений и привести Ханой в замешательство. Мой визит не принес нового развития по Вьетнаму. Как всегда, Чжоу Эньлай проявил больше интереса к прекращению огня, чем к политическому урегулированию. Он очень хорошо понимал, что прекращение огня было легче всего организовать, и был готов устранить раздражитель в лице Вьетнама из американо-китайских отношений. В отличие от Москвы Пекин не проявлял интереса к демонстрации того, что Соединенные Штаты готовы сдавать своих друзей; в своей долгосрочной перспективе поиска противовеса Советскому Союзу Пекин фактически был кровно заинтересован в нашей репутации надежного партнера. И всегда существовала некая подспудная подоплека китайского беспокойства из-за гегемонистских устремлений Ханоя в Индокитае. Чжоу задавал острые вопросы относительно предложения Никсона от 8 мая (которое фактически представляло собой предложение о прекращении огня), повторил стандартную позицию относительно исторического долга Китая перед Ханоем, избегал любого намека на какой-то китайский национальный интерес в войне и старался дать понять, что большую часть поставок Китая Вьетнаму составляет продовольствие. Это звучало аналогично тому, что Косыгин сказал нам относительно советских поставок четырьмя неделями ранее. С учетом более устаревшей военной промышленности Китая Чжоу, вероятнее всего, говорил правду. Ханой оказался не в самом лучшем положении, когда оба его хозяина фактически говорили его противнику о том, что больше не поставляют военное снаряжение.

В день моего возвращения (23 июня) мы ответили северным вьетнамцам. Мы приняли 13 июля в качестве даты возобновления пленарного заседания и предложили 19 июля для секретной встречи, в основном потому, что эта дата лучше всего подходила к графику поездок Никсона. Мы отклонили жалобы Ханоя без каких-либо разглагольствований: «Для того чтобы создать подходящую атмосферу для этих переговоров, США не станут отвечать на обвинения, содержащиеся в ноте ДРВ от 20 июня». 26 июня Добрынин прибыл в Белый дом со своей навязчивой попыткой выяснить, что я делал в Пекине. По ходу дела он поинтересовался Вьетнамом. Тот факт, что мы на четыре дня отложили проведение закрытой встречи, по его словам, вызовет большие подозрения в Ханое. (Это говорило о новой спешке, охватившей нашего противника, который в начале года тянул четыре месяца, прежде чем определиться с датой.) Добрынин поделился со мной своей догадкой относительно того, что Ханой мог бы выжидать вплоть до выяснения более четких перспектив с американскими выборами, прежде чем принимать окончательное решение относительно завершения войны.

Это было правдивое замечание. Ханой действительно следил за нашей избирательной кампанией, хотя я не был тогда уверен, станет ли он тянуть с переговорами до результатов выборов в ноябре или предпочтет провести переговоры как раз до них. Он не примет решения, как я написал в памятной записке Никсону от 26 июня, «пока не посчитает, что имеет более ясную картину относительно Вашего переизбрания». Я направил ему краткое содержание статьи от 10 июня в ханойской партийной газете, в которой положительно говорилось о Макговерне, но не делались попытки прямо предсказывать его победу. Недовольство Северного Вьетнама своими собственными союзниками едва скрывалось в осуждении Никсона за то, что он был и остается «ястребом» даже тогда, когда «позаимствовал крылья голубя для дальних путешествий».

«Ястреб» тем временем стоял перед необходимостью принятия решения об очередном выводе войск. Цифры были настолько низкими, что, когда настал очередной срок в конце июня, не было никаких возможностей осуществить значимые сокращения. Но Никсон решил объявить о выводе 10 тысяч войск в течение двух месяцев – и попросил Циглера добавить, что больше ни один новобранец не будет отправлен, если сам не вызовется стать добровольцем. Призыв, ставший по большей части главной причиной неспокойствия в студенческих городках, больше не угрожал студентам службой во Вьетнаме; когда вузы возобновили работу осенью, студенческие протесты закончились. Никсон с удовольствием объявил о возобновлении пленарных заседаний на пресс-конференции 29 июня, через день после новостей о выводе войск, за полторы недели до демократического конвента. «Нью-Йорк таймс», как можно было предвидеть, пожаловалась на то, что это совпало с политическим календарем. Я обратил внимание журналиста на то, что эта дата была выбрана Ханоем. Следовательно, только два вывода оказались возможны: или Ханой хотел посодействовать переизбранию Никсона, невероятная перспектива, или же Ханой хотел сохранить возможность урегулирования до выборов. И это было именно так.

Испытание тупика

Возобновление переговоров имело большое символическое значение: оно показало, что Ханой больше не считает само собой разумеющимся ни военную победу, ни поражение Никсона на выборах. Если бы Ханой был уверен в победе, он приурочил бы переговоры к одновременному проведению какого-то впечатляющего нового наступления. Если бы считал, что сможет устроить политическую смерть Никсона, он стал бы затягивать переговоры и опубликовал бы неоднозначные мирные предложения для того, чтобы взбудоражить нашу внутреннюю оппозицию и представить администрацию как препятствие на пути к миру – как он делал это перед «пасхальным» наступлением. То, что Ханой настаивал на возобновлении пленарных заседаний, даже несмотря на то, что они могут совпасть с демократическим конвентом, было демонстрацией растущих сомнений Ханоя по поводу возможности полной победы.

Я все время полагал, что наступление Ханоя закончится серьезными переговорами, что бы там ни произошло. Если бы Ханой хотел победить на поле боя, Никсона заставили бы идти на урегулирование на условиях Ханоя; если бы наступление было остановлено и казалось бы, что вероятный кандидат от демократов сенатор Джордж Макговерн побеждает на выборах, Ханой стал бы выжидать. Он сделал бы ставку в исключительно благоприятных условиях, которые предлагал. (Условия Макговерна были намного лучше для Ханоя, чем он запрашивал на наших секретных переговорах.) Если бы наступление было приостановлено, а Никсон выглядел как вероятный победитель на выборах, Ханой предпринял бы главное усилие для того, чтобы достичь урегулирования с нами. Мое личное предсказание тоже было такого рода: если Никсон будет больше чем на 10 процентов опережать по опросам общественного мнения к 15 сентября, Ханой существенным образом поменяет свою переговорную стратегию и будет стремиться к достижению немедленного урегулирования. Но для того чтобы реализовать этот вариант, Ханой должен выполнить две задачи: он должен был бы выведать наши намерения с тем, чтобы понять наши цели, и попытаться уменьшить разногласия за это время, так, чтобы окончательное соглашение было быстро составлено, если он этого пожелает, за несколько недель, остающихся до выборов.

Я не был согласен с теми сотрудниками моего аппарата, которые считали, что Ханой предпочтет затяжную войну после проведения наступления. Задействовав свои регулярные войска, он обнаружит технически трудным возврат к партизанской войне. Такой курс столкнулся бы также и с психологическим препятствием. Это стало бы признанием того, что после 10 лет кровавых военных действий, которые истощили страну, Северный Вьетнам был вновь на тех же позициях, с которых он начинал действовать. Ханой мог бы принять такую стратегию, если бы все остальное не удалось; он не стал бы ее выбирать при наличии иных вариантов.

Но если позиция Ханоя была плохой с военной точки зрения, наша была трудной в психологическом и политическом плане. Президент получил некоторую свободу маневра за счет своего смелого решения относительно бомбардировок и минирования портов, но если бы это не принесло быстрых результатов, оно было бы подвернуто нападкам как «провальное». Требования «политических» альтернатив стали бы нарастать. И с учетом того как развивались наши внутренние дебаты, это означало бы на практике принятие требования Ханоя относительно коалиционного правительства и фиксированного конечного срока нашего ухода, обусловленного только освобождением военнопленных. (А Макговерн был готов не настаивать даже на последнем как официальном условии, выразив всего лишь «надежду» на то, что наш вывод войск приведет к их освобождению.) Май, июнь и июль стали свидетелями разгара благоприятной реакции общественности на сочетание успехов встречи на высшем уровне и бомбардировок с минированием. Тем не менее, в этот же самый период 19 раз голосовали в палате общин и сенате по различным поправкам, направленным на прекращение войны. Не все из них вызывали возражения в равной степени. Какие-то содержали элементы, составляющие нашу позицию; но ни одна не охватывала ее полностью. Все они были вариациями предложения о выводе войск в обмен на возвращение наших военнопленных. Отличие между сторонниками и противниками сократилось до одного вопроса: надо ли нам настаивать на прекращении огня или просто на возвращении пленных в связи с нашим уходом.

В сенате существовало три школы мысли по этому вопросу. Растущее меньшинство (около 30 сенаторов) ратовало за установку безоговорочного конечного срока американского ухода и «ожидания» того, что это побудит Ханой освободить наших пленных. Около 40 сенаторов выступали за то, чтобы обговорить вывод войск только освобождением наших военнопленных. Убывающее меньшинство ратовало за то, чтобы обусловить наш уход также и прекращением огня. К концу 1971 года образовался вариант большинства выступающих за уход в обмен на военнопленных; оно росло на протяжении 1972 года. Требование прекращения огня до ухода стало предложением консерваторов; поправки, включавшие его в урегулирование, постоянно терпели поражение в обеих палатах. Таким образом, господствовавшая «мирная» позиция в сенате теперь заключалась в том, чтобы мы убрались из Вьетнама даже в то время, когда война между вьетнамцами продолжалась. Мы закончили бы десять лет войны в обмен на наших пленных, бросив союзников на произвол судьбы.

Нам удалось заблокировать различные требования безоговорочного вывода войск, но со все меньшим перевесом в нашу пользу. 24 июля поправка Купера – Брука, в которой настаивалось на уходе в обмен только на освобождение пленных, прошла в сенате с перевесом в пять голосов. В тот же самый день попытка сенатора Джеймса Аллена от Алабамы обусловить наш уход контролируемым прекращением огня потерпела поражение также пятью голосами. Рано или поздно, одна из поправок, направленных на сокращение финансирования, могла бы пройти. Как минимум у Ханоя были все основания считать, что он может гарантировать наличие предохранительного клапана: если он предложит нам наших военнопленных, конгресс, вполне вероятно, прекратит войну. Какой бы ни была парламентская арифметика, все периодически возникающие резолюции, отличавшиеся фактически от наших переговорных позиций, со всей очевидностью ослабляли нас в переговорных торгах, которые сейчас были неизбежны. И мы не могли согласиться с мнением сената. Мы были обязаны увязывать уход с прекращением огня. Мы придерживались того мнения, что было бы негуманно, подло и пагубно для интересов более высокого порядка повсюду уйти, а борьба продолжалась бы против тех, кто опирался на нас. Бросать наших союзников, чтобы их победили, значит посмеяться над нашими жертвами и дискредитировать внешнюю политику нашей страны.

В силу этого мы были полны решимости искать справедливый компромисс. Военная ситуация улучшалась, но ничего подобного полной победе не представлялось на горизонте. К июню даже несмотря на то, что Сайгон предпринял наступление, темпы южновьетнамских военных операций не предвещали перспективы ни значительного, ни быстрого улучшения ситуации. Куангчи был возвращен не ранее середины сентября; дорога на Анлок так никогда полностью не была вновь открыта, хотя свежая дивизия была передислоцирована в дельте реки Меконг в район вокруг Сайгона. Пока она хорошо действовала в четвертом военном округе, 21-я дивизия вела себя, как и любое другое южновьетнамское формирование, после переброски из района ее формирования местными призывниками: оказалась неповоротливой и малоинициативной. Мы приближались к военному тупику. С точки зрения Ханоя, совсем недавно так уверенного в своей полной победе, это было бы крупным поражением. Но мы сильно рисковали бы, если бы трактовали это как предзнаменование нашей полной победы.

Все равно, мы начали переговоры, находясь в самом лучшем положении за последнее время. Если мой анализ был правильным, опросы общественного мнения в сентябре склонят чашу весов. Отказ от уступок с нашей стороны в июле тем самым мог бы повлиять на расчеты Ханоя. Фактически же наши возможности для уступок резко сократились. Если мы четко придерживались наших принципов, то не могли пойти, кроме как сугубо в косметической дозе, дальше наших военных предложений от 8 мая 1972 года (или 31 мая 1971 года) и наших политических предложений от 25 января 1972 года. Посему я приготовился к переговорам в оптимистическом и расслабленном состоянии духа; фундаментальные решения должны быть приняты Ханоем, а не нами. До тех пор пока Ханой не проанализирует вероятный исход выборов, нашей самой лучшей стратегией будет оставаться спокойными, ничего не предлагать значительно нового и на этой основе надеяться усилить давление на Ханой. Критический момент наступит только после того, как Ханой окончательно определится относительно перспектив по переизбранию Никсона.

Позднее был создан миф о том, что Никсон был бы готов покончить с войной во имя внутриполитических причин до начала выборов. Это было совершенно далеко от истины. Как я неоднократно показывал, Никсон был чрезвычайно подозрителен в отношении переговоров в целом (до тех пор, пока у него нет почти 100-процентных гарантий в отношении их успеха) и особенно с северными вьетнамцами. Он сомневался в том, что что-то когда-то получится с ними; по мере улучшения перспектив с его переизбранием он не видел никаких внутренних причин проводить переговоры. В июле он все еще видел какие-то преимущества в том, чтобы выводить свою демократическую оппозицию из равновесия периодическими заявлениями относительно моих секретных встреч с Ле Дык Тхо. Но после фиаско с кандидатом на пост вице-президента Макговерна сенатором Томасом Иглтоном Никсон утратил интерес даже к этому[127]. Недели шли, и он убедился в том, что сузил поддержку Макговерна до крайне радикального крыла партии, которое и так выступило бы против него, независимо от действий по Вьетнаму. С другой стороны, урегулирование даже на условиях, которые мы выдвинули открыто ранее, вполне поставит под угрозу его поддержку среди консервативных групп, которые он считал своей базой. Никсон не видел никаких возможностей достижения прогресса до завершения выборов, и вероятно, даже не желал его достижения. Даже тогда он предпочел бы еще один виток эскалации, прежде чем сесть за стол переговоров.

Я считал, что если все пойдет так, как надо, наши выборы послужили бы несменяемой финишной датой для Ханоя, этаким эквивалентом ультиматума. Их боязнь по поводу вероятных действий «ястребов» при наличии нового мандата на четыре года могла заставить их предпочесть достичь урегулирования еще до выборов. Ханой мог бы отказаться от своей привычки изводить нас пропагандистскими предложениями и привлечением на свою сторону СМИ и конгресса и постараться добиться проведения переговоров. И не слишком быстро, наверное. Поскольку я полагал, – вопреки вероятным анализам Ханоя и нашим собственным общепринятым взглядам, – что мы будем на самом деле в гораздо худшем положении после выборов. Все опросы общественного мнения, которые я видел, предполагали, что состав нового конгресса будет в основном прежним, как и старый, или даже слегка менее благоприятным для нас, – перспектива, усиленная решением Никсона отделить свою кампанию, как можно больше, от гонки выборов в конгресс для того, чтобы заполучить самый большой процент голосов за всю историю выборов. Таким образом, на практике давление, направленное на прекращение войны законодательными путями, непременно должно было бы возобновиться после ноября. А у оппозиции была бы удобная цель, когда мы представили бы дополнительный бюджет в январе, чтобы оплатить расходы на подкрепление во время наступления. По оценкам Лэйрда, мы должны были бы запросить от 4 до 6 млрд долларов. Перед Никсоном уже лежало предложение Лэйрда вывести наши резервные силы после 1 января 1973 года, не допустить неуправляемого роста дополнительных расходов. Конкретизируя, Лэйрд предложил вывести 98 бомбардировщиков В-52 и три эскадрильи F-16 начиная с января. Как только Ханой понял бы, что наши войска сокращаются, он вернулся бы к политике ожидания нашего ухода. А как только стал бы ясен состав конгресса, возобновил бы психологическую войну.

В любом случае я был убежден в том, что это не было полностью нашим выбором вести переговоры или нет. Если Ханой воспринимал нас как препятствие, он мог «предать дело огласке». Прими он рамки наших предложений и сообщи открыто об этом (что на самом деле он в итоге и сделал в октябре), то поставил бы нас в незавидное положение внутри страны, независимо от величины отрыва Никсона по опросам общественного мнения. Мы в таком случае повторяли бы классический синдром Вьетнамской войны, когда оказывались вынужденными шаг за шагом идти на уступки, процесс, который подрывал власть, независимо от исхода дела. Войну следовало закончить, на мой взгляд, демонстрацией, что наше правительство контролирует положение дел, а это требовало дипломатической инициативы. В силу всех этих причин я продолжил переговоры, с согласия Никсона, но без энтузиазма с его стороны.

В июне северные вьетнамцы злорадствовали по поводу того, что возвращение к пленарным заседаниям представляло собой великую победу над Соединенными Штатами. И они вернулись к своей старой тактике оказания давления, пригласив в Ханой тех, кого они считали ведущими американцами, на сей раз профсоюзных руководителей и журналистов. Я предупредил Добрынина 30 июня о том, что, если Ханой повторит свои действия предыдущего года, – будет чинить препятствия в открытую, ведя серьезные переговоры в приватном порядке, – мы прервем такие переговоры. Добрынин сочувственно хмыкнул (по крайней мере, я предположил, что его хмыканье отдавало сочувствием; в любом случае, был благоприятный момент, что намек будет передан в Ханой).

Нашей основной стратегией на секретных переговорах, начавшихся 19 июля, станет отсутствие каких бы то ни было новых предложений до тех пор, пока намерения Ханоя не станут яснее. Я попытаюсь постепенно лишить политические предложения Ханоя реального оперативного содержания, например, в ответ на их предложение о коалиционном правительстве внести наше утешительное предложение о создании совместной избирательной комиссии. Если Ханой подыграет нам, мы могли бы постепенно выйти с подходом двух дорожек, который предлагали изначально: урегулирование военных вопросов и решение политических вопросов преимущественно на будущие переговоры между заинтересованными сторонами. Такого рода урегулирование сохраняло бы наших союзников и давало бы им возможность определить свое будущее, – что на самом деле было именно тем, к чему мы стремились.

В начале июля мы направили Хэйга в Сайгон для оценки ущерба от войны и консультаций с Нгуен Ван Тхиеу по вопросу о позициях, которые предлагали занять. Хэйг встретился с Тхиеу 3 июля, но увидел совершенно другого руководителя, чем тот, с которым мы имели дело до сих пор. Армия Тхиеу прошла испытание в боях; он считал, что Ханой больше не сможет нанести ему поражение, разумеется, до тех пор, пока наша воздушная мощь была в его распоряжении и поддерживала его. Он рассчитал – почти безошибочно, – что может использовать наши выборы в своих целях, разыгрывая перманентное нежелание Никсона повторять тактику давления Джонсона времен 1968 года. Более того, Нгуен Ван Тхиеу понимал Ханой намного лучше, чем мы. На протяжении всех лет работы Администрации Никсона реальной причиной, по которой он не выступал против наших предложений на переговорах, было мнение, что все они будут отвергнуты Ханоем. Он считал их ценой, которую ему приходится платить за продолжающуюся американскую поддержку. Но в 1972 году он прочувствовал компромисс еще даже до того, как большинство американцев это могло почувствовать. Как и я, он, как представляется, был убежден в неизбежности серьезных переговоров. Однако наша проблема и проблема, стоявшая перед ним, были совершенно иного порядка. Компромисс становился началом, а не концом масштабных проблем в Южном Вьетнаме. Мы уходим; Южный Вьетнам остается. Ханой никогда не отказался бы от своего непримиримого устремления к победе. Рано или поздно, но Южному Вьетнаму пришлось бы воевать в одиночку. Идти до полной победы представлялось самым разумным для Тхиеу и, вероятно, не более дорогостоящим, чем достигнутые сейчас компромиссы. К сожалению, это был не наш выбор. Даже если Ханой не принял бы неожиданно наши предложения, новый конгресс заставил бы нас пойти на урегулирование на худших условиях – уход в обмен на возврат военнопленных, – чем те, к которым мы бы стремились на переговорах. Было вполне понятно, что Нгуен Ван Тхиеу стал бы продолжать настаивать на победе, что потребовало бы несколько лет американского, как, впрочем, и южновьетнамского, напряжения сил. Но у нас не было никаких резервов в стране для проведения такого курса. Нам повезло бы, если бы мы заполучили условия, которые Никсон выдвинул 8 мая, прежде чем конгресс не заставил нас при помощи голосования покончить с войной.

Все это промелькнуло совершенно невнятно во время визита Хэйга, как первые отзвуки отдаленной бури. 3 июля Хэйг, зачитывая тезисы для переговоров, подготовленные мной и Уинстоном Лордом, проинформировал Нгуен Ван Тхиеу о вьетнамских дискуссиях на московской встрече на высшем уровне и во время моей поездки в Пекин. Он охарактеризовал наши новые предложения – о прекращении огня, возвращении военнопленных, выводе войск в течение четырех месяцев и отставке Тхиеу за два месяца до новых президентских выборов. Единственным отличием от прежних предложений был более ранний срок, предусмотренный для отставки Тхиеу, что Никсон почти что пообещал Брежневу. Хэйг так объяснил нашу стратегию: «США пытаются сочетать жесткие меры, предпринимаемые на военном фронте, с демонстрацией разумности на переговорном фронте». Он поднял перед Тхиеу волновавший меня вопрос о возможности того, что Ханой мог бы рассматривать более мягкий подход в ближайшем будущем, «исходя из предположений, что президент Никсон выиграет на выборах в ноябре и что с ним будет легче иметь дело до выборов, чем после его переизбрания».

Ответ Тхиеу показал, что он не вполне был на одной волне с нами. Он открыто это не демонстрировал потому, что, по его мнению, руководители в Ханое не ощущали необходимости идти на переговоры, что предсказывал Хэйг. Они, по его утверждениям, не пойдут на урегулирование до тех пор, пока не получат коалиционное правительство. Постоянное прекращение огня будет гарантировать их поражение, потому что они никогда не смогут начать войну снова, – положение, которое Тхиеу забыл, когда Ханой принял именно такое прекращение огня три месяца спустя. Похоже, Тхиеу был обеспокоен тем, что наша бюрократия может настаивать на временном прекращении огня в избирательный период; это, по его утверждениям, следует отвергнуть. Он выступал против неконтролируемого прекращения огня любого рода; мы не уловили подтекст, – совершенно новый, – состоявший в том, что Тхиеу рассматривал прекращение огня без отхода с занятых позиций неконтролируемым. Он исподволь отвергал то, что мы предлагали с его согласия начиная с 7 октября 1970 года и что президент вновь подтвердил не далее как 8 мая. (Разумеется, сенат вскоре поставит на голосование вопрос о полном американском уходе в ответ на возвращение военнопленных без какого-либо вообще прекращения огня.) Нгуен Ван Тхиеу не испытывал никаких проблем с предложением о его отставке за два месяца до новых выборов в Южном Вьетнаме; он был готов уйти даже за четыре месяца, если бы это помогло переговорам. Казалось, он был заодно со своими братьями в Ханое в убежденности в том, что, в конце концов, выиграет тот, кто контролирует избирательный механизм.

Хэйг пообещал довести эти мысли до Вашингтона. В заключение он вновь заверил Тхиеу в том, что «ни при каких обстоятельствах Соединенные Штаты не придут за переговорным столом к решению, умалившему успехи, достигнутые на поле боя, и предоставившему Ханою преимущества, которые он не смог бы получить путем военных действий». Нгуен Ван Тхиеу передал самый горячий привет Никсону и мне, наверное, не осознавая, что финальное «заверение» было предвестником прекращения огня при сохранении занятых позиций, которое Тхиеу только что отверг, поскольку его следствием было то, что мы могли не пытаться добиваться каких-либо преимуществ, помимо военной ситуации на поле боя. Хэйг только что принял участие в поднятии занавеса одной из самых жгучих драм в поисках окончания войны во Вьетнаме.

Когда я отправился в Париж 19 июля, разногласия между главными игроками с нашей стороны заключались в кое-каких нюансах, в намеках, полное значение которых мы тогда еще не совсем понимали. По крайней мере, в июле Никсон согласился на переговоры, преимущественно по той причине, что они привели в замешательство наших противников. Нгуен Ван Тхиеу полагал, что отказ от коалиционного правительства предлагал безопасную зону от переговорных рисков, и от неопределенности в деле защиты Южного Вьетнама уже без нас. И я не думал, что любой прорыв в деле выхода из тупика, – на который я рассчитывал, – произойдет ранее второй половины сентября. Таким образом, мы все могли сплотиться вокруг переговорной стратегии, по существу занимавшей устойчивые позиции и стремившейся заполучить любые уступки, которые мог бы предложить Ханой в своем стремлении сузить пропасть перед тем, как предпринять окончательное решение.

Я встретился с Ле Дык Тхо 19 июля в темной квартире на рю Дарте, 11, служившей местом всех предыдущих, кроме первой, 14 встреч. В маленькой столовой, выходившей окнами в сад, вновь поставили квадратный стол для переговоров, покрытый зеленым сукном. Кое-кто у нас в стране представлял северных вьетнамцев как миролюбивых, исключительно мягких существ, обиженных любой демонстрацией американской силы и стремящихся превыше всего ответить взаимностью на американские проявления доброй воли. Наш опыт свидетельствовал совершенно о противоположном. Мы знали, что северные вьетнамцы бессмысленно вторгались во все соседние страны, что их метод ведения войны частично базировался на терроре. Проявления американской мощи всегда воспринимались ими со всей серьезностью, даже когда они сопротивлялись ей. Демонстрация актов доброй воли, не отражавших существующий баланс сил, воспринималась как признак моральной слабости, даже если они относились к ним с пренебрежением. Они вели себя нагло 2 мая, когда думали, что побеждают. Они были милы и дружественно расположены сейчас, даже несмотря на то, что за это время их гавани были заминированы, а все ограничения на наши бомбардировки были сняты.

Я начал свое выступление с анализа причин того, почему наши предыдущие переговоры потерпели неудачу. Отказ Ханоя сделать отличие между тем, что могло бы быть урегулировано на переговорах, и тем, что следовало оставить на суд истории, гарантировал продолжение войны до самого конца. Я продолжал говорить очень размеренными темпами, используя преимущественно философскую терминологию, с тем, чтобы устранить любую мысль о том, что мы ощущаем прессинг, связанный с приближающимися выборами. Я подчеркнул (хотя сам фактически не верил в это), что наше положение улучшится после выборов; я предупредил, что любая попытка использовать переговоры для оказания воздействия на наши выборы приведет к немедленному их прекращению. Я завершил свое вступительное выступление заявлением об общих принципах. Мы были бы готовы к сосуществованию с Ханоем после войны. У нас нет желания сохранять постоянные базы в Юго-Восточной Азии. Мы не станем навязывать наши предпочтения свободно избранному правительству в Сайгоне. Я воздержался от изложения конкретных предложений.

Ле Дык Тхо провел большую часть переговоров от северных вьетнамцев, что свидетельствовало о серьезности их намерений. Это был совершенно иной «Душка» – таким я его видел только один раз до того, в июле прошлого года, когда он пытался убедить нас выбросить Нгуен Ван Тхиеу во время южновьетнамских выборов. Теперь он был само примирение, как по существу, так и по манере. Он смеялся моим шуткам; он тонко льстил по поводу моего академического образования. Нас не мучили эпической поэмой о героической борьбе Вьетнама за независимость. Вместо этого Ле Дык Тхо настаивал на том, что Ханой готов урегулировать войну в течение первого срока президентства Никсона. Он неоднократно спрашивал, станем ли мы соблюдать любые соглашения, которые будут достигнуты, подписаны или останутся без подписи. Он предпримет «огромные усилия», чтобы эта встреча стала поворотным моментом, как он сказал, при условии, что обе стороны пересмотрят свои позиции, – беспрецедентный отказ от непогрешимости. Он очень кратко и поверхностно остановился на вопросе о бомбардировках и минировании; на удивление, он даже не попросил нас прекратить их, вместо этого обратившись к старой песне 1968 года о том, что прекращение такого рода действий создало бы «благоприятную» атмосферу для переговоров. Я был почти убежден этим предложением в 1968 году; но, имея четыре года опыта за плечами, теперь знал, что верным будет противоположное.

После предварительного обмена мнениями в течение какого-то времени я выдвинул наше предложение от 8 мая – опустив, однако, часть, касающуюся увеличения срока, когда Нгуен Ван Тхиеу должен был бы подать в отставку перед выборами. «Душка» отверг это предложение, хотя и без той полемики, столь характерной для прошлого раза. Он повторил стандартное предложение Ханоя о временном коалиционном правительстве, состоящем из трех частей, но откорректировав его в одном отношении: он имел в виду, что, если Тхиеу уходит в отставку, остальное правительство может остаться и даже получать американскую помощь, в зависимости от итоговых переговоров с коммунистами. Наша встреча продолжалась в течение шести с половиной часов – как никогда ранее. Мы договорились встретиться снова 1 августа.

Уходя, я сказал Ле Дык Тхо, что мои передвижения находятся под постоянным наблюдением, и трудно сохранить встречи в тайне. Появится слишком много журналистских запросов, на которые мы должны будем отвечать либо уклончиво, либо неправдиво. Поэтому я предложил объявлять о каждой нашей встрече после ее проведения, но не вдаваясь в детали. Когда Никсон рассказал о секретных переговорах в январе, Ханой объявил не без бравады, что он очень неохотно и поддавшись на наши настойчивые просьбы, согласился сохранять конфиденциальность. Теперь, когда его подвергли испытанию, Ле Дык Тхо стал сетовать. Вполне очевидно, что он не хотел терять преимущества проверки нашей позиции в секретном порядке, лишая наш народ надежды, ставя палки в колеса видимой дипломатии. Я сейчас не дал больше ему подобного шанса. Факт проведения переговоров будет предан огласке. На время проведения последующих переговоров мы притупили один из психологических видов оружия в арсенале Ханоя, объявляя о каждой встрече. Фактически же средствами массовой информации не было предпринято ни одной попытки освещать переговоры или отслеживать как мои передвижения, так и передвижения Ле Дык Тхо. Это было симптоматично для широко распространенного цинизма в отношении мирных переговоров. Две стороны объявляли о секретных встречах в течение 11 дней, вкупе с поездкой в Сайгон, все это мало повлияло на повсеместно распространенное убеждение в том, что это лишь маневр избирательной кампании. Никто не объяснял даже, почему Ханой согласился сотрудничать в разыгрывании такой игры.

Я подытожил результаты первой встречи в памятной записке на имя президента:

«Хотя они не сказали ничего из того, что исключало бы их непременный возврат к своим старым позициям, они были настолько позитивны на первом заседании, насколько мы могли рассчитывать, как будто они действительно хотят достичь урегулирования, особенно с тех самых пор, когда мы должны были бы проигнорировать их, скрывая полный пакет, обсужденный с СССР.

Если они начнут действовать, то это будет в направлении прекращения огня вкупе с политическими принципами в духе предложения от 25 января, но это не проявится ранее проведения еще нескольких встреч. Второй вероятной возможностью является их использование переговоров для выработки позиции, согласно которой единственным препятствием на пути к всестороннему урегулированию становится один Тхиеу…»

По возвращении я проинформировал Добрынина и Хуан Хуа о том, что произошло. А в промежутке между встречами случилась еще одна из периодических атак со стороны СМИ, на сей раз на тот счет, что мы преднамеренно подвергаем бомбардировкам северовьетнамские дамбы и угрожаем жизни миллионов людей. Это была одна из постоянных тем антивоенных дебатов, готовых для «кризиса доверия» и подтверждения того, что Администрация Никсона не гнушается идти на любые аморальные действия. Если мы отрицали это, Ханой предъявлял одну-две бомбовые воронки на какой-то набережной; если мы «признавали», что какая-то случайная бомба, нацеленная на ракетную площадку, могла попасть в дамбу случайно, то провоцировали заголовки типа такого, который появился в «Нью-Йорк таймс» 16 июля: «Как бомбить дамбу, не целясь в нее». Никсон на своих пресс-конференциях 29 июня и 27 июля, а Лэйрд 6 июля твердо отрицали, что наша политика была направлена на воздушные налеты на дамбы. Заверения были, конечно, изначально достоверны, иначе все плотины были бы давно уже разрушены. Никсон также спросил 27 июля, почему проявляется такая озабоченность по поводу гипотетических атак на дамбы, когда так мало говорится о ставших бездомными 860 тысячах южных вьетнамцев в результате самого недавнего северовьетнамского наступления. Через несколько недель тема плотин отошла в сторону и больше не появлялась до окончания войны.

Между тем, у нас также состоялась еще одна встреча с Нгуен Ван Тхиеу. То был индикатор событий в будущем, – хотя мы вновь приняли за тактическое недопонимание то, что в итоге оказалось фундаментальным несогласием. Мы сказали Тхиеу в рабочем порядке, что мы представим во время нашего следующего пленарного заседания из того, что попридержали на встрече 19 июля: предлагаемая отставка Нгуен Ван Тхиеу за два, а не за один месяц до новых выборов. Мы также предложили настоять на том, чтобы прекращение огня вступило в силу после подписания соглашения, вопреки постоянно выдвигавшейся Ханоем позиции о том, чтобы отложить прекращение огня до достижения соглашения по политическим вопросам. Мы хотели избежать западни, в которой принципиальное согласие превратится в обмен пленными за наш уход, давая Ханою свободу рук в деле продолжения войны против Южного Вьетнама.

Хотя Нгуен Ван Тхиеу согласился с предложением об уходе в отставку в своей беседе с Хэйгом 3 июля (предложив, что он может даже согласиться уйти в отставку раньше) и хотя второе условие относительно немедленного прекращения огня казалось нам работающим полностью ему на пользу, он теперь стал возражать против обоих предложений. Он сказал, что мы можем обозначить двухмесячный период для отставки в неофициальном порядке, но не фиксировать в письменном виде. Он увязал прекращение огня с выводом всех северовьетнамских войск в течение трех месяцев. С первым возражением легко можно было обойтись путем предложения нейтральной формулировки и конкретных секретных заверений. Пункт об уходе был новым. С его согласия прекращение огня без вывода войск с ранее занимаемых позиций было предложено открыто 7 октября 1970 года. С его же согласия также мы официально отказались от требования о взаимном отводе войск в нашем секретном предложении от 31 мая 1971 года, и Никсон настаивал на прекращении огня без отвода войск 25 января и 8 мая 1972 года.

Новое предложение Нгуен Ван Тхиеу было невыполнимо. Ханой не захотел бы пойти за столом переговоров на уступки, которые он не сделал на поле боя. После того как вся наша общественная позиция была поставлена в качестве основы на безоговорочное прекращение огня, мы никак не смогли бы выдержать продолжения войны из-за этого вопроса; большинство в сенате выступало против даже увязки одностороннего ухода с прекращением огня. 31 мая 1971 года мы выдвигали предложение, запрещающее инфильтрацию в Южный Вьетнам после прекращения огня. Это имело бы практическое последствие в виде атрофии северовьетнамских войск в Южном Вьетнаме из-за естественного уменьшения численности состава. Даже эта позиция не получила никакой поддержки в Соединенных Штатах, но мы были полны решимости придерживаться ее. Более того, было бы бессмысленно настаивать на своем; это привело бы только к резолюции конгресса, обязывающей нас отказаться от всяческих условий. Но мы не акцентировали внимание на разногласиях с Нгуен Ван Тхиеу, поскольку казалось, что это не имело никакого отношения к зашедшим в тупик переговорам.

Моя встреча с Ле Дык Тхо 1 августа оказалась самой длинной за все время – она продолжалась восемь часов. Я описал ее в памятной записке на имя президента как «самое интересное заседание из всех, которые у нас были». Ле Дык Тхо еще не был настолько готов к урегулированию, чтобы отказаться от тактики открытия встречи с нападок на нашу добрую волю, сосредоточив весь свой огонь на этот раз на нашем объявлении относительно секретных встреч. А затем, после часовых пререканий, «Душка» согласился с неизбежным. Он очень хорошо знал, что не было возможности сохранять факт проведения встреч в секрете, мы были полны решимости предать их огласке, – если, разумеется, он стал бы грозиться прервать переговоры.

А этого, как выяснилось, он совсем не хотел делать. 1 августа Ле Дык Тхо продолжил отступление, которое он начал 19 июля. Я представил наш новый «план», но Ле Дык Тхо понял, что он содержит в основном косметические корректировки. На этот раз его обвинения в том, что я не предлагаю «ничего нового», были справедливыми. После того как прошло почти три часа, вначале в перебранке, а потом с применением уже проверенного способа и по старой модели, Ле Дык Тхо попросил сделать перерыв. Он продолжался один час с четвертью, самый длинный перерыв за всю историю наших переговоров. После перерыва наступила интересная перемена в атмосфере, первым замеченная Питером Родманом, который, будучи записывающим на переговорах, больше всех нуждался в подкреплении. Во время предыдущих встреч северные вьетнамцы выкладывали свои скромные закуски, состоявшие из вьетнамских весенних блинчиков (ча джо) и прохладительных напитков. На встрече 1 августа были выставлены фрукты, печенье и большое разнообразие легких закусок, что заставило Родмана сделать запись для потомков о том, что «закуски были более обильными, а ча джо как-то потолще, чем во время прошлых встреч», – свидетельство как знаменитого аппетита Родмана, так и гадания на кофейной гуще, которым мы только и занимались в течение четырех лет удручающих переговоров. (14 августа появилось вино и рисовые лепешки.)

После перерыва «Душка» прочитал мне небольшую лекцию о минировании и бомбардировках. Когда я проявил нетерпение, он наконец-то перешел к делу. У него был полный набор новых северовьетнамских предложений.

За два с половиной года Ханой мучил нас конечным сроком безоговорочного ухода. От нас требовалось взять на себя обязательство и соблюдать график вывода войск, которого тогда следовало придерживаться, независимо от того, что еще могло произойти на переговорах. Было бы прекращение огня с нашими войсками в то время, как бои продолжались бы в Южном Вьетнаме. Мы в ответ согласились с графиком вывода, в зависимости от других условий, фактически с общим прекращением огня во всем Индокитае. Одностороннее, действительно наглое, каким фактически было это предложение Ханоя, оно набирало обороты в Соединенных Штатах. Несколько резолюций сената опирались на него; позиция Макговерна строилась на нем. И теперь Ле Дык Тхо снимал это предложение. Он был готов к урегулированию за меньшее, чем предлагал кандидат от оппозиции, – совершенно четкий признак того, как именно трактовал Ханой предстоящие выборы. Ле Дык Тхо согласился с тем, что, какой ни был бы согласован график, его не будут реализовывать до тех пор, пока не будут улажены все вопросы. Безоговорочный конечный срок, который стал причиной наших внутренних дебатов, скоропостижно скончался.

Ле Дык Тхо начал также корректировать свои политические требования. Он по-прежнему настаивал на коалиционном правительстве, но сделал две уступки. Ханой до сего времени требовал временное коалиционное правительство, в котором коммунисты назначали одну треть членов и имели бы вето по назначениям остальных двух третей. Предполагалось, что такое безоружное правительство затем стало бы вести переговоры с полностью вооруженным коммунистическим теневым правительством по определенным решениям. Ле Дык Тхо теперь предлагал создать трехстороннее коалиционное правительство, по сути уже окончательно сформированное; оно не будет включаться в дополнительные переговоры с коммунистами. Отражая охватившее Ханой ощущение срочности, Ле Дык Тхо отказался в дополнение и от вето по поводу состава некоммунистических сегментов предложенной им структуры. В трехсторонней коалиции коммунисты и Сайгон назначали бы свою треть состава, а также одну треть якобы «нейтральных» представителей. Другими словами, трехсторонняя коалиция превращалась в раскол 50 на 50 – при этом Сайгон получал право вето – а не полную власть. Мы выступали против любого вида коалиционного правительства, но были уверены, что это не последнее проявление гибкости Ханоя.

Как только Ле Дык Тхо начал делать уступки, то проявил такую же изобретательность, какой была его несносность, когда он чинил всяческие препоны. Следующим шагом он внес предложение процедурного характера по ускорению переговоров, настолько полное, что оно потребовало бы ученую степень по метафизике, чтобы понять ошеломительную серию форумов, которые он нам предлагал провести. Сайгон и южновьетнамские коммунисты провели бы переговоры по политическим вопросам; три вьетнамские стороны обсудили бы темы, касающиеся всего Вьетнама; все четыре стороны (включая Соединенные Штаты) обсудили бы вопросы, касающиеся прекращения огня. Для нас важной отличительной чертой этого вылившегося как из рога изобилия процедурного потока стало то, что в каждом из этих форумов существующее южновьетнамское правительство, включая Нгуен Ван Тхиеу, могло принимать участие на равных. Ханой со всей очевидностью полностью отходил от своей старой позиции, согласно которой Тхиеу должен был уйти в отставку до того, как что-либо произойдет.

Я посчитал предложения Ле Дык Тхо достаточно серьезными и направил весь пространный текст Банкеру и Нгуен Ван Тхиеу на их рассмотрение. В памятной записке на имя президента, – на полях которой Никсон написал скептические замечания относительно утомительности проделанного, – я указал, что новые формулировки Ханоя могут стать первым шагом к отделению военных и политических вопросов, подходом, который я рекомендовал в своей статье в журнале «Форин афферс» в 1968 году и который Гарриман и Вэнс навязывали нам в переходный период. Ле Дык Тхо до настоящего времени яростно отвергал этот курс. Но если сейчас это станет делом, которое начинает продвигать Северный Вьетнам, наша стратегия должна включать в себя продолжение отклонения формулировки, нацеленной на спасение лица, в соответствии с которой такие военные вопросы, как прекращение огня, обмен пленными и выводы войск, были бы окончательно решены, в то время как политические вопросы оставались бы предметом длительных и, не исключено, безрезультатных переговоров между различными вьетнамскими сторонами.

Мы, разумеется, вступали в опасную ситуацию. До тех пор пока Ханой требовал от нас свергнуть союзное с нами правительство, мы имели все моральные основания отвергать это. Но когда Ханой стал двигаться в направлении не совсем ясной ситуации, собираясь принять истинно политическое соперничество, разделительные линии начнут размываться. Символизм и существо станут сливаться воедино. И первое может оказаться более опасным для наших уязвимых союзников в Сайгоне, которые должны оставаться, чтобы бороться за свою свободу после нашего ухода, чем для нас, находящихся на расстоянии примерно в 13 тысяч километров от них. По мере того как секретные переговоры, – до сих пор остававшиеся незамеченными со стороны СМИ, – становились все более и более серьезными, как ключевой вопрос проявлялось все сильнее и сильнее то, что представлялось материально неосязаемым: психологическая устойчивость Сайгона.

На данный момент от нас не требовалось принимать решение. Ханой пока еще не двинулся достаточно далеко для того, чтобы подвергнуть испытанию нашу последовательную позицию, заключавшуюся в том, что единственным препятствием на пути урегулирования был наш отказ свергнуть союзное с нами правительство. Никсон не видел никакого смысла в предложении новых уступок, потому что он с тем же успехом предпочел бы заморозить весь переговорный процесс до периода после выборов. Я соглашался с тем, что нам следует переждать, потому что хотел попридержать для финального рывка минимальные корректировки в нашей позиции, которые мы все еще могли предпринять. Ханой не пойдет на принятие окончательного решения, согласно моему анализу, до второй половины сентября, когда перспективы Никсона станут намного яснее. Эту оценку, что довольно интересно, разделял и Добрынин, который, как казалось, был хорошо информирован о наших переговорах. Все, что нам следовало делать, как я полагал, так отвечать понемногу на северовьетнамские инициативы и время от времени передавать наши собственные письменные формулировки, которые должны быть достаточно предусмотрительными, чтобы не давать Ханою никакого предлога выносить все на суд общественности и создавать очередное острое внутреннее столкновение в Америке. Никсон согласился с этим подходом.

Для того чтобы сохранять давление на Ханой с целью дальнейшего размывания его политической позиции и координирования политики с нашим союзником, Никсон согласился с тем, чтобы я посетил Сайгон сразу же после следующей встречи в Париже, намеченной на 14 августа. В этом было дополнительное преимущество в деле поддержки нашей стратегии затягивания процесса; я получал предлог для отсрочки ответа на предложения Ханоя от 1 августа, по крайней мере, еще на пару недель. Если мои оценки прессинга, оказываемого датой наших выборов, были правильными, Ханой окажется вынужденным быстро раскрыть свои карты. Впервые за время войны именно наших противников, а не нас, поджимало время.

Как оказалось, Ле Дык Тхо тоже собирался отправиться в поездку. Он сказал мне, что его отзывают обратно в Ханой. Это подтверждало, что фундаментальные решения не за горами. В результате встреча 14 августа превратилась в затягивание времени с обеих сторон. Я передал северным вьетнамцам ряд документов, которые компенсировали юридической сложностью то, что им недоставало по существу: заявление об общих принципах, основанных на выступлениях на двух предыдущих встречах, переговорный документ из 10 пунктов, являющийся ответом на 10 пунктов, которые они выдвинули 1 августа, а также документ процедурного характера, принимающий принцип разных форумов, который они предложили 1 августа, но меняющий темы обсуждений, переданные в конкретные группы. Военные вопросы были простыми и однозначными; мы были близко к тому, чтобы их разрешить еще в прошлом году. Мы изменили формулировку, но не существо дела. Мы не выдвигали никаких политических предложений вообще; мой предстоящий визит в Сайгон был тому оправданием. Мы договорились встретиться снова 15 сентября, когда я буду возвращаться из давно запланированной поездки в Москву.

После трех встреч тогда было значительное движение, преимущественно со стороны Ханоя; он двигался в правильном направлении, но не темпами, которые не допустили бы его отход позднее от взятого курса. Ханой отказался от требования немедленного устранения Нгуен Ван Тхиеу. Он согласился на переговорные форумы, в которых приняло бы участие сайгонское правительство, тем самым в каком-то смысле признав его законность. Он отказался от абсурдного требования, не обусловленного ничем окончательного срока вывода американских войск. Предлагаемое коалиционное правительство, до того времени являвшееся открытым фронтом для коммунистического захвата власти, было сведено к разделу власти 50 на 50.

Более того, Ханой, как мне показалось, утратил свою прежнюю хватку. Ле Дык Тхо стал действовать в слишком спешном порядке. Разного рода предложения следовали одно за другим с такой скоростью, что вынуждали меня на практике выжидать с тем, чтобы посмотреть, что еще у него есть в резерве. А процедурный план почти предлагал затягивание процесса, создавая массу форумов, каждый из которых мог утонуть в болоте технических вопросов и, тем не менее, согласно мнению Ханоя, все они должны были завершиться до вступления в силу прекращения огня. Эта процедура больше подходила скорее для стороны, готовящейся в целом выжидать, а не спешить добиться урегулирования, – которой неожиданно стали северные вьетнамцы.

Но Ханой оставил для себя множество лазеек. Концепция коалиционного правительства даже на условиях, предложенных Ханоем, оставалась неприемлемой. Она давала стороне, контролирующей, возможно, 10 процентов населения, 50 процентов власти. А раздел по принципу 50 на 50 между группами, убивавшими друг друга на протяжении двух десятков лет, неизбежно превращался в фикцию. Он обязательно превратился бы в отправную точку для нового соперничества, а мы в психологическом плане ослабили бы наших союзников в этом соперничестве своим выводом войск и предоставили бы их противникам долю во власти, не соответствующую уровню их реальной поддержки в обществе. Форумы процедурного характера были совместимы как с предложением к Нгуен Ван Тхиеу провести переговоры о своей собственной кончине, так и с признанием его легитимности. Ханой не сделал пока еще решающего выбора; он по-прежнему имел большое пространство для маневра.

Я так докладывал президенту после моей встречи 14 августа:

«Северные вьетнамцы будут отслеживать опросы общественного мнения в нашей стране и события в Южном Вьетнаме, на этой основе решая, идти или нет на компромисс до ноября. Перед ними стоит мучительный выбор. Они могут совершить сделку с администрацией, которая даст им достаточную возможность побороться за власть на Юге, но отказывается гарантировать их победу. Или они могут продержаться, зная, что этот курс почти непременно означает, что они будут иметь дело с той же самой администрацией, получившей новый четырехлетний мандат, отражающий тот факт, что американский народ откажется увенчать позором десять лет самопожертвования. …В ходе этого процесса мы как никогда стали ближе к урегулированию путем переговоров; ход переговоров был безупречным и мы по-прежнему имеем возможность заполучить почетный мир».

А подлинный подход Никсона нашел свое отражение в записках, которые он написал Александру Хэйгу на полях моего отчета:

«Что означает, что 15 встреч не дали никакого продвижения![128]

Аль – Очевидно, что никакого прогресса не достигнуто и что ожидать его и не следует. Генри должен быть обескуражен – как я всегда был на этом фронте сразу после избрания. Мы достигли стадии, на которой сам по себе факт секретных переговоров мало чем помогает нам, – если вообще чем-то помогает. Мы вскоре можем ждать, что оппозиция начнет высказываться поэтому поводу.

Разочарование по поводу переговоров К. может быть вредно с политической точки зрения – в частности, с учетом того факта, что поездка в Сайгон, независимо от того, как мы принижаем ее значение, может повысить ожидания.

Сейчас нам больше всего требуется пиаровский план игры для того, чтобы либо прекратить переговоры, либо, если мы их продолжим, дать какую-то надежду на прогресс».

Явно он не был бы огорчен, если бы я рекомендовал прекратить все переговоры до выборов. Я этого не сделал, потому что мой анализ был другим.

Визит в Сайгон

С таким настроением я прибыл в Сайгон 17 августа, после того как провел день в Швейцарии, чтобы отпраздновать 50-ю годовщину свадьбы моих родителей с ними и моими детьми. Это была мирная передышка от Ханоя и отчаявшихся людей в Сайгоне, пытавшихся маневрировать, чтобы открыть себе путь к победе. Нас застигли в поисках компромисса для сторон, объединенных только их собственным убеждением, что нет никакого компромисса, находившихся под давлением общественности, уставшей от павшего на нее бремени, и подвергавшихся притеснениям со стороны внутренней оппозиции, взявшей обязательство покончить с нашим участием на почти что любых условиях.

Сайгон бурлил слухами о том, что я прибыл, чтобы навязать мир. Над городом витал нелепый, характерный дух истеричной усталости, он был шумным от мотороллеров и военного транспорта, он щеголял своим стремлением к красивой жизни так демонстративно нарочито, что возникал вопрос, сможет ли он когда-нибудь мобилизовать всю волю к победе над врагами, единственной профессией которых, наверное, даже призванием, являлась война. Посол Эллсуорт Банкер встречал меня в аэропорту Тан Сон Нхат, невозмутимый, как всегда. Он был убежден в том, что Нгуен Ван Тхиеу чувствовал себя сильнее, чем когда-либо, но также и что его новообретенная уверенность сделает его более непокорным. Тхиеу считал, что Южный Вьетнам сильнее в военном плане; уступки, с которыми он согласился в менее обнадеживающие времена, представляются ему сейчас бессмысленными. Он, как казалось Банкеру, поистине боялся мира. Всю жизнь Тхиеу знал только войну; вся его карьера основывалась на американской поддержке. Мир, с которым южным вьетнамцам придется столкнуться в одиночку, был полон страхов, которые гордость не позволит признать.

На встрече с Нгуен Ван Тхиеу мне вначале не показалось, что плохие предчувствия Банкера подтвердятся. Мы встретились в президентском дворце современного стиля, встроенном в центр Сайгона на перекрестье двух широких бульваров, как бы бросая вызов наследию как французского колониализма, так и вьетнамского прошлого (которое было на самом деле незначительным, по крайней мере, для этого уголка страны, отвоеванного всего лишь немногим более столетия у Камбоджи). Тхиеу сопровождал Нгуен Пху Дык, который был более или менее моим эквивалентом в его аппарате, и Хоанг Дык Ня, его племянник, пресс-секретарь и доверенное лицо. Нгуен Пху Дык, великолепный продукт французской системы образования, перешел от абстрактного определения к ничего не значащим выводам с безумной и педантичной изобретательностью. Америка должна нести какую-то ответственность за действия Хоанг Дык Ня. Ему было около 30 с небольшим; он получил образование в Соединенных Штатах и за это время пересмотрел слишком много фильмов об энергичных молодых людях, добивающихся успеха своим умом; он будто изображал раннего Алана Лэдда в роли гангстера. Одет он был в роскошном стиле Голливуда, говорил свободно на американском английском и сохранил из своего вьетнамского наследия только безграничную способность к интригам. Он подкреплял присущую Нгуен Ван Тхиеу подозрительность. Мы оба, Банкер и я, были убеждены в том, что Хоанг Дык Ня принес много зла тем, что усугублял всякие недопонимания.

Нгуен Ван Тхиеу приветствовал нас с неизменным достоинством и вежливостью. Сверкающие глаза не позволяли понять, что у него на уме, хотя и не исключалось презрение к сверхдержаве, жаждущей достичь компромисса, когда полная победа ему казалась вполне достижимой. Я заверил его в том, что Соединенные Штаты не станут завершать свои многолетние усилия во Вьетнаме бесчестьем, что мы никогда не присоединимся к тем американцам, которые считают Нгуен Ван Тхиеу препятствием на пути к миру. Я наделялся покинуть Сайгон с согласованной оценкой и позицией. Северные вьетнамцы, на мой взгляд, упустили возможность установления прекращения огня до выборов. Еще многое предстояло обсудить на переговорах. Предложенная Ханоем процедура станет компенсацией за задержки. Но каковы бы ни были намерения Ханоя, для Вашингтона и Сайгона существенно важно занять примирительную позицию, если они хотят сохранять поддержку со стороны общественности. И «если мы сможем получить разумное урегулирование, мы, конечно, примем его так же, как и вы».

Для того чтобы достичь этих целей, я внес на рассмотрение Нгуен Ван Тхиеу предложение, которое планировал передать Ле Дык Тхо 15 сентября. Мы не станем менять наши военные инициативы, кроме уменьшения срока вывода наших войск с четырех до трех месяцев. Это не очень-то меняло суть дела, поскольку прошло бы более четырех месяцев с того времени, когда 8 мая мы предложили конечный срок. В политическом плане мы будем отвергать коалиционное правительство, но изложим состав совместной избирательной комиссии, который мы предлагаем уже в течение трех лет, начиная с мая 1969 года.

Каждый американский план с того времени рекомендовал создание избирательной комиссии, в которой были бы представлены коммунисты вместе со всеми остальными политическими силами, другими словами, какую-то форму трехсторонней формулы. Моя нынешняя идея заключалась в том, чтобы покончить с планом коалиционного правительства, переименовав избирательную комиссию в комитет национального примирения без перемены его функций. И я предложил прописать его состав в теории как трехсторонний (коммунистическая формулировка, которая только подразумевается в наших предыдущих инициативах). Однако каждая сторона назначала бы половину третьего сегмента – то есть раздел 50 на 50, предложенный Ле Дык Тхо. Переименованная избирательная комиссия принимала бы решения на основе принципа единогласия. Таким образом, Сайгон получал двойное вето: по составу комитета и по его функционированию. Мне никогда не приходило в голову, что Нгуен Ван Тхиеу может выступить против формулы, которая представляла собой только слабую имитацию совместного органа и сводила избирательную комиссию к ничего не значащему органу. Для того чтобы подчеркнуть, что комитет не имеет иных функций, кроме наблюдения за выборами, еще одно условие в нашем новом плане позволяло коммунистам принимать участие в правительстве, которое появилось бы после выборов, но только пропорционально набранным голосам. По нашим оценкам, это могло бы дать коммунистам два из 20 мест. Я так объяснил ситуацию Нгуен Ван Тхиеу: «В нашей стране политические оппоненты приглашены в кабинет министров не для оказания влияния, а для его лишения». Этот конкретный аргумент был понятен Нгуен Ван Тхиеу.

Я был довольно горд этим планом. Я считал, что он ставил точку раз и навсегда в отношении идеи коалиционного правительства, оставляя при этом нам удобную оборонительную позицию дома, если Ханой наше предложение отвергнет. Как постепенно сделалось очевидным, Нгуен Ван Тхиеу не разделял высокое мнение относительно моих способностей в подготовке документов.

В этом сейчас проявились новые важные черты Нгуен Ван Тхиеу. До этого он никогда не сталкивался ни с одним американским предложением, которое, по его мнению, имело бы шанс быть принятым Ханоем. Раньше он соглашался с нами, чтобы претендовать на дальнейшую поддержку. Но с приближением серьезных переговоров его взгляды и наши стали все больше расходиться. Планы, которые только делали наши прежние предложения более приемлемыми, он теперь расценивал как главное отступление. То, что мы рассматривали как тактическое маневрирование, он превращал в противоречия. Он выискивал оправдание задним числом, чтобы отменить и исправить записанное на переговорах за последние три года.

Мы не сразу поняли, что конкретно происходит. Мы все еще считали, что действуем в тандеме с Нгуен Ван Тхиеу, и поэтому относили его сдержанность на счет трудности выработки документов и недальновидности его советников. Мы готовились проявлять терпение в поисках решения. А Нгуен Ван Тхиеу смущал нас и дальше, применяя тактику уклонения, столь характерную в отношении иностранцев: он никогда фактически не делал проблемы из ничего, а просто стремился дожать нас тем, что был вот-вот готов согласиться на договоренность, но так и не шел на нее. Мне следовало бы вспомнить методы Ле Дык Тхо. Нгуен Ван Тхиеу не выдвигал сразу никаких возражений по поводу моего изложения вопросов. Следуя шаблону, с которым мы должны были быть очень хорошо знакомы, он выслушал нас с кажущейся симпатией, задавал кучу глубокомысленных вопросов, предлагал корректировки, обсуждал детали претворения в жизнь. Он сказал, что согласен со мной в том, что перспективы переговоров не очень блестящи. Выразил сомнение по поводу того, что Ханой предложит прекращение огня. Оно работало однозначно только в нашу пользу, как сказал он. Оно стало бы «подарком» президенту Никсону и психологической неудачей для коммунистов, поскольку они сложат свое оружие без какого-то политического достижения (доводы, которые он яростно будет отвергать пять недель спустя). Я согласился с тем, что Ханой, вероятно, не откажется от политических требований, но напомнил, что мы фактически привержены своим публичным предложениям: «Если они вернутся, – не хочу вводить вас в заблуждение, – и скажут, что должно быть прекращение огня, мы должны принять его».

Нгуен Ван Тхиеу вручил мне меморандум из восьми пунктов с критикой предложения Ле Дык Тхо от 1 августа. Он был разработан в мельчайших подробностях Нгуен Пху Дыком. После беглого просмотра меморандума я сказал с иронией в голосе, что остался под неизбежным впечатлением, что Сайгон не принимает ни одну деталь ханойского предложения, но, значит, и мы тоже не станем. В конце беседы я отметил вновь – в третий раз, – что, если Ханой примет наше предложение от 8 мая, у нас не будет иного выбора, кроме согласия.

На следующий день, 18 августа, вновь в президентском дворце Нгуен Ван Тхиеу вручил мне новый меморандум, на сей раз на четырех страницах, содержащий около 20 предложенных поправок к нашему плану. Примерно 15 из них можно было легко использовать, другие представляли большую проблему. Тхиеу хотел изменить фразу «прекращение огня без перемены места дислокации» на «общее прекращение огня» по причинам, которые никогда не были разъяснены, если учитывать то, что южновьетнамские войска не имели намерения оставаться на месте после прекращения огня. Тхиеу возражал против трехстороннего комитета национального примирения даже в нашем варианте 50 на 50. Как он сказал, это освятит трехсторонний принцип коммунистов; это непременно вызовет сомнения среди населения Южного Вьетнама. Я отреагировал объяснением нашей стратегии в очередной раз. Мы хотели выиграть время. Мы хотели защитить себя от обращения Ханоя к общественности со своими предложениями. Мы всего лишь высказывали то, что предлагали на протяжении более двух лет. Мы всегда заявляли открыто о том, что все составные части, включая коммунистов, будут представлены в избирательной комиссии. Мы на самом деле хоронили идею коалиционного правительства. Ради этих целей мы хотели сохранить некоторые формулировки неоднозначными; мы не могли себе позволить провала переговоров по теологическим причинам. С другой стороны, как я указал, вот уже в четвертый раз, что, если Ханой предложил бы безоговорочное прекращение огня, мы должны были его принять. Тхиеу вновь заявил (с последующей затем иронией) о своей убежденности в том, что северные вьетнамцы боятся прекращения огня, потому что «как только они примут прекращение огня, то никогда не смогут начать снова, и мы будем продлевать политические переговоры вечно». Тхиеу, казалось, более всего опасается, что мы можем пойти на политические уступки; время для прекращения огня касалось его меньше всего. Это было заблуждением: Нгуен Ван Тхиеу выступал против любого аспекта, который приблизил бы урегулирование. В любом случае, мы в итоге решили не менять формулировки по прекращению огня.

Но были более глубинные мотивы неоднозначности поведения Нгуен Ван Тхиеу. Ему было не трудно указывать двусмысленности в переговорных документах, предназначенных для преодоления пропасти между смертельными врагами. Но ни одно из этих выработанных изменений не доходило до сути проблемы, которая для Тхиеу была внутренней и, в конечном счете, включала выживание некоммунистической политической структуры в Южном Вьетнаме: «Мой долг перед народом, армией, политическими группами и национальным собранием заключается в том, чтобы прежде всего не шокировать их». Он должен был убедить свой народ в том, что соглашение не является ни поражением, ни угрозой внутренней стабильности Южного Вьетнама. Для этого ему всегда будет требоваться время. «Даже если примем ваше предложение, мы должны будем изучить вопрос о том, как это объяснить». В этом Нгуен Ван Тхиеу был совершенно прав, и мы должны были прекратить давить на него слишком сильно ради его собственной внутренней стабильности. Но правдой также окажется и то, что приводящий в бешенство переговорный стиль Тхиеу лишил нас реальной проницательности и умения разгадать его мышление.

Только постепенно до нас дошло, что мы столкнулись не с трудностями выработки формулировок, а с фундаментальными философскими разногласиями. Коренное отличие состояло в том, что Нгуен Ван Тхиеу и его правительство были просто не готовы к достижению мира путем переговоров. У них имелось несколько туманных идей, которые сводились к безоговорочной капитуляции со стороны Ханоя. Их не удовлетворяло выживание; они хотели гарантий победы. Они скорее предпочли бы продолжать военное соперничество, чем оказаться перед лицом политической борьбы. Как сказал Банкер 31 августа, когда он, президент и я встретились в Гонолулу для анализа результатов переговоров: «Они опасаются, что они еще не очень хорошо сорганизованы, чтобы соперничать в политическом плане с такой жесткой дисциплинированной организацией».

Но у нас были свои задачи. Мы сражались и страдали четыре года из-за войны, с которой пытались разделаться. Мы приняли почти невыносимые разломы в нашем обществе, чтобы сохранить наши честь и достоинство. Мы прикладывали усилия и убеждали нашу общественность, что единственная вещь, в отношении которой мы никогда не пойдем на компромисс, это навязывание нашему союзнику коммунистического правительства. Но если Ханой согласится принять наше предложение по прекращению огня, мы не сможем ответить бессрочным обязательством продолжать войну ради безоговорочной победы. Если Никсон решил бы по-иному, конгресс превратил бы наш кошмар в реальность и своими резолюциями заставил бы нас выйти из войны без значительных условий, подрывая авторитет американского президентства во всех уголках земного шара.

Ни Нгуен Ван Тхиеу – ни я, если на то пошло, – не смогли выйти с убедительной военной стратегией, чтобы изменить основной баланс сил в Индокитае на случай, если переговоры сорвутся. Я носился с идеей двухдневной десантной операции южных вьетнамцев вдоль северовьетнамского побережья, чтобы вытянуть северовьетнамские регулярные подразделения из Южного Вьетнама. Тхиеу проявил слабый интерес, но мы оба признали, что это всего лишь трюк, а не стратегия. Хрустальный шар Тхиеу также не показал никакой ясной альтернативы. Тхиеу считал, что к декабрю 1973 года – через 15 месяцев – «если мы не подпишем ничего… у них будет меньше поставок, меньше людских ресурсов и меньше регулярных войск в декабре 1973 года по сравнению с тем, что они имели в декабре 1971 года или в марте 1972 года». Другими словами, после очередного затяжного периода сражений, предположительно поддержанных непострадавшей американской военно-воздушной мощью, мы можем рассчитывать на баланс сил, аналогичный тому, который приводил только к тупиковым ситуациям в прошлом. Мы не считали, что как наша общественность, так и конгресс спокойно отнесутся к этой перспективе. И я знал, что бюджетная экономия вскоре заставит нас сократить вооруженные силы.

Диалог между Сайгоном и Вашингтоном, таким образом, развивался как греческая трагедия, в которой каждая сторона в погоне за собственными потребностями выдает то, чего она сама больше всего опасается. По сути, обе стороны были правы. Нгуен Ван Тхиеу был патриотом и весьма умным человеком. Он видел свою страну через призму ужасной войны со всей способностью и преданностью делу. Он не заслуживал хулы, которую американские противники войн возлагали на него как на отдушину для выхода разочарования и как оправдание капитуляции, которую они хотели навязать своему правительству. Но возлагаемые на него задачи были диаметрально противоположны нашим.

Он был, с его точки зрения и с нашей, законным главой правительства Южного Вьетнама. Для него принять потенциальную законность тех, кто стремится свергнуть его, означало подорвать психологические основы своего правления. И, тем не менее, их признание в какой-то форме было присуще самому смягченному компромиссному предложению. Внутренние императивы Нгуен Ван Тхиеу диктовали непримиримость. Мы могли бы сохранить поддержку ему только при помощи демонстрации примирения. Нашей целью был почетный мир; мы хотели, если можно так выразиться, пойти на риск ради мира. Но проблемой Нгуен Ван Тхиеу было выживание; он и его народ оказывались брошенными на неопределенное время после нашего ухода. Он не имел права на ошибку.

Предчувствия Нгуен Ван Тхиеу отнюдь не были необоснованными. В ходе удовлетворения требований наших ненасытных противников в СМИ и конгрессе мы уже сократили свои условия до уровня намного ниже того, который считался необходимым для поддержания безопасности Южной Кореи в более благоприятных условиях и через более чем 20 лет после окончания Корейской войны. В то время как 50 тысяч американских войск из боевых подразделений были по-прежнему дислоцированы в Корее, мы предложили вывести все наши войска из Вьетнама, у которого были гораздо бо́льшие и намного менее защищенные границы и даже более непримиримый противник. Все, что получал бы Нгуен Ван Тхиеу, хотя военный баланс был в основном в его пользу, было прекращение огня с противником, который не соблюдал никаких соглашений с 1954 года. В обмен на это Соединенные Штаты уходили бы полностью и вряд ли бы вернулись обратно. Тхиеу предпочел бы больше всего неослабную поддержку со стороны Соединенных Штатов вплоть до окончательного исчезновения своего противника.

Наш постоянный поиск какой-то компромиссной формулировки высветил культурную пропасть между нами и вьетнамцами, потому что сама концепция компромисса была чужда обеим вьетнамским сторонам.

Мы не могли понять буквально первобытную ненависть, охватившую обе стороны. Они воевали друг с другом целое поколение. Они убивали официальных лиц с обеих сторон, мучили заключенных из числа своих противников. Пропасть недоверия и взаимно нанесенных друг другу страданий невозможно было преодолеть при помощи доброй воли или какого-либо вида компромиссной формулы, к чему склонялись американцы. Каждая вьетнамская сторона видела в урегулировании стартовую точку нового витка борьбы когда-нибудь в не очень отдаленном будущем. Любая выдвинутая мной преднамеренно туманная формулировка проверялась каждой стороной для определения степени возможности принести унижение презираемому противнику. И обе стороны великолепным образом тонко и изобретательно меняли фразеологию, с тем чтобы добиваться таких побед, особенно во вьетнамском языке с его нюансированным скрытым смыслом, который выходил за пределы нашего понимания.

К счастью, я всего этого не понимал в конце августа, иначе мне вряд ли хватило бы смелости отважиться на последовавшие действия; даже Нгуен Ван Тхиеу, вероятно, улавливал все это весьма туманно. На самом деле он и я танцевали менуэт, старательно избегая реальных проблем, вежливо делая вид, что продолжаем сохранять партнерство, по своей сути не дающее никаких результатов в традиционных, а отныне не играющих никакой роли, формах. Нгуен Ван Тхиеу, конечно, осложнял дела тем, что никогда не обозначал четко свои возражения. Вместо этого, как и Ле Дык Тхо в Париже, он мыслил скрыто, традиционно по-вьетнамски, и с культурным высокомерием, отягощенным французским картезианством с его реализмом и скептицизмом, который определял любой отход от абстрактных, провозглашенных в одностороннем порядке принципов непреодолимой ошибкой.

Я покинул Сайгон с ложным чувством того, что состоялось взаимопонимание. Нгуен Ван Тхиеу и я решили, что мы уладим несколько оставшихся разногласий в отношении нашего проекта предложения путем обмена посланиями через Банкера. Впереди было много времени – почти четыре недели до моей следующей встречи 15 сентября.

Вместо этого Нгуен Ван Тхиеу надолго замолчал; мы ничего от него не получали. А Хоанг Дык Ня начал играть свои маленькие игры со СМИ. После того что мы пережили во время наших внутренних дебатов из-за Сайгона, мы, наверное, были сверхчувствительны к нападкам на наши мотивации, которые во все больших количествах проникали в сайгонскую прессу из канцелярии этого возмутительного человека Ня. Конечно, их отношение к Эллсуорту Банкеру, который в то время, будучи в возрасте за 70 лет, просидел в Сайгоне пять лет, было на грани безобразного. Запросы Банкера на встречу с Нгуен Ван Тхиеу оставались без ответа или удовлетворялись с таким опозданием, что тема беседы теряла актуальность. Например, мы пригласили Банкера прибыть 31 августа в Гонолулу, где Никсон встречался с новым японским премьер-министром Какуэем Танакой. Цель заключалась в том, чтобы провести обзор моих переговоров с Ле Дык Тхо. Банкер должен был проконсультироваться с южными вьетнамцами, чтобы узнать их мнение. Я надеялся использовать эту возможность для того, чтобы завершить проект предложения, которое следовало вручить 15 сентября. Но, несмотря на неоднократные усилия, Банкер так и не смог получить аудиенцию у Нгуен Ван Тхиеу своевременно. Не ответил Сайгон и на наши комментарии на переданный от Нгуен Ван Тхиеу меморандум, которые мы передали телеграммой с самолета 19 августа.

И вновь мы приняли большую часть выисканных Нгуен Пху Дыком «блох», включая те, которые, по нашему мнению, были более благоприятны для Ханоя, чем наш изначальный проект. (Мы не приняли, к примеру, предложенное Сайгоном изменение, которое выделяло пилотов из числа американских военнопленных, чтобы добиваться их более раннего освобождения. Мы не считали правильным делать различия между родами наших войск.) Но не в этом была суть проблемы. Как только мы решали одну проблему, так неутомимые Нгуен Пху Дык и Хоанг Дык Ня возникали с очередной «блохой». Главным яблоком раздора стало возражение Сайгона против предложенного нами состава комитета национального примирения. Различие зависело от пустякового вопроса: надо ли конкретно упоминать три его составные части, как мы предлагали, или о них следует упомянуть лишь в общих чертах, как того хотел Сайгон. (Интересующиеся аспиранты могут прочесть формулировки в примечаниях в конце книги.)[6]

На встрече на Гавайях Банкер подчеркнул в беседе с Никсоном и мной, что, по его мнению, мы на верном пути. Я сказал Банкеру, что мы рассчитываем на то, что он сообщит нам в том случае, если мы зайдем слишком далеко. Он был нашей совестью. «Мы шли на жертвы все эти годы не для того, чтобы сейчас предать и все сдать в одночасье, – сказал я ему. – Если вы считаете все это неразумным, мы отменим это. И мы заплатим любую цену, которая потребуется». Банкер подтвердил свое мнение, которое состояло в том, что наша политика разумна, только такая поистине и возможна. В качестве результата наших бесед с Банкером было выработано письмо Нгуен Ван Тхиеу, которое Никсон и подписал. В нем содержалось заверение Тхиеу в том, что «мы не станем сейчас делать того, что отказывались делать в предыдущие три с половиной года», то есть бросать Южный Вьетнам. Предложения, о которых идет речь, как утверждал Никсон, защитят интересы Сайгона, если они будут приняты противником, а если будут отвергнуты, усилят поддержку в Соединенных Штатах нашего общего дела.

Банкер вернулся в Сайгон 5 сентября. Имея при себе президентское послание, он наконец-то был принят Нгуен Ван Тхиеу 6 сентября только для того, чтобы услышать, что ответ на наш меморандум будет дан на следующий день. У нас оставалась всего одна неделя до моей встречи с Ле Дык Тхо и всего два дня до моего отъезда в Москву. Я телеграфировал Банкеру, указав, что наши «новые» предложения фактически представляют собой предложение от 25 января с составом избирательной комиссии, – в котором мы всегда заявляли о том, что коммунисты будут представлены в ней, – сформулированное несколько более детально.

7 сентября Нгуен Ван Тхиеу применил теперь ставшую знакомой тактику в отношении Банкера. Он задавал проницательные вопросы Банкеру о нашем проекте и о том, что мы станем делать, если он будет отвергнут. Он слушал, пока Банкер тщательно указывал на поправки, которые мы сделали в нашем предложении в ответ на замечания от Сайгона. У Банкера сложилось впечатление, что Тхиеу согласится, что побудило меня поздравить Банкера с получением обнадеживающих результатов. А потом 9 сентября Нгуен Пху Дык и Хоанг Дык Ня передали Банкеру новый проект, который вызвал дополнительные вопросы. 10 сентября – уже по пути в Москву – я принял большую их часть, попросив предоставить определенную гибкость только в отношении состава комитета национального примирения. 13 сентября, после месяца неопределенности в позиции и за три дня до моей встречи с Ле Дык Тхо, Нгуен Ван Тхиеу вновь отверг наше предложение по составу комитета. Тхиеу отклонил его не потому, что комитет беспокоил его, а потому, что он не был готов к прекращению огня.

Наглость – оружие слабого. Это средство для того, чтобы вызвать смелость в условиях собственной паники. Но все это мне стало яснее сейчас, чем было тогда. В сентябре 1972 года вторая вьетнамская сторона – наш собственный союзник – сумела вызвать у меня бессильный гнев, при помощи которого вьетнамцы всегда третировали более сильных противников. После месяца обменов такого рода Нгуен Ван Тхиеу застрял на вопросе, настолько далеком от финального результата, что мы так никогда и не смогли оправдать для наших людей прекращение переговоров по нему. Если бы стали тянуть резину 15 сентября, а Ханой обратился бы к общественности, то нам пришлось бы стартовать с гораздо худших позиций. Если бы мы приняли поведение Нгуен Ван Тхиеу, вся скоординированная дипломатия пропала бы; мы бы достигли такого состояния, когда наши внутренние критики обвинили бы нас в попустительстве: Тхиеу получил бы абсолютное вето на нашу политику.

Наша стратегия на этот момент представляла собой то, что я отстаивал в своей статье в «Форин афферс» за 1968 год, в многочисленных памятных записках и на проведенных с тех пор переговорах: отделить военные и политические вопросы; урегулировать, прежде всего, военные вопросы (прекращение огня, военнопленные, вывод войск) и оставить урегулирование политических вопросов на переговоры между вьетнамцами, – предоставив нашим союзникам в Сайгоне, которых мы укрепляли так много лет, возможность процветать благодаря их собственным усилиям.

Я объяснял свою стратегию весьма подробно с Нгуен Ван Тхиеу 17 и 18 августа. Я также обрисовал ее в памятной записке Никсону 25 августа:

«1) Мы хотим добиться урегулирования на основе переговоров или, по крайней мере, прорыва в принципе на почетных условиях. Прилагая эти усилия, мы считаем недопустимым навязывание коммунистического правительства или неизбежное его появление.

2) Если разумное решение не представляется возможным, мы хотели бы, чтобы у общественности сложилось самое лучшее представление о предпринятых усилиях. В этом случае мы должны обеспечить, чтобы переговоры прервались из-за непомерных требований другой стороны, и тем самым изолировать тех в нашей стране, кто хотел бы принятия нами позорных условий».

И Ханой, и Сайгон – оба отвергли мою стратегию как раз потому, что она предусматривала компромисс, и потому, что обе вьетнамские стороны по-прежнему стремились к решающей победе. 22 августа Добрынин сказал мне, что Ле Дык Тхо возражает по причинам, на удивление схожим с имевшимися у Нгуен Ван Тхиеу. По Добрынину, Ле Дык Тхо был убежден в том, что все мои формулировки преследовали одну главную цель: прекратить военную фазу войны, определяя тем временем политический исход общими принципами, их претворение в жизнь Ханой должен будет обговаривать на переговорах с южными вьетнамцами «в процессе, который может длиться вечно». И в результате южновьетнамская политическая структура сохранила бы свое существование. Ни одна из сторон не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы рисковать проявлением любой слабости в требовании полной победы. Обе стороны, как представляется, опасались политической борьбы, которая последовала бы после прекращения огня. Обе стороны изо всех сил стремились сбить меня с шаткой платформы, которую я выбрал, пытаясь предоставить Ханою спасительную политическую формулу для определения урегулирования только военных вопросов и сохранения политической структуры наших союзников.

Ле Дык Тхо пытался заставить меня выйти за пределы формы и заниматься существом вопроса, что фактически подрывало бы позиции Сайгона. Нгуен Ван Тхиеу стремился заблокировать мои уступки по форме, чтобы избежать необходимости оказаться перед лицом прекращения огня, что было его истинной проблемой и что фактически означало вывод американских войск, а в итоге прекращение наших бомбардировок. Таким образом, в конце войны мы смогли, в конечном счете, «объединить» две вьетнамские стороны – в их общей озабоченности в отношении американских целей и, в конце концов, их общей неприязни и недоверии к главному американскому переговорщику.

Если мой анализ был верным, нам нужно было снова сделать некоторые сугубо косметические уступки на встрече 15 сентября, чтобы Ханой не пришел к выводу, будто мы занимаемся затягиванием, и не обратился к общественности с кажущимися примирительными позициями, что подорвало бы нашу поддержку изнутри.

У нас теперь было три стратегических выбора: во-первых, попытаться урегулировать все до наших выборов; во-вторых, довести дело до конца при помощи решительной эскалации сразу же после выборов; в-третьих, продолжать конфликт нынешними темпами в надежде на то, что в какой-то момент на этом пути Ханой сломается и предложит даже еще лучшие условия. Я отдавал преимущество первому пути; Никсон – второму. Он искал по сути такие же условия, что и я, но предпочитал добиваться их решительной демонстрацией силы сразу после получения нового народного мандата. Третий выбор был более воображаемым, чем реально очевидным. Препятствия для продолжения нами нынешнего курса нарастали как внутри, так и вне правительства. В августе Мел Лэйрд, пытаясь снять напряженность в деле с оборонным бюджетом, направил памятную записку президенту с рекомендацией немедленного сокращения на 20 процентов наших дополнительных сил (тех, которые были направлены с момента начала наступления противника), 40-процентного сокращения количества самолето-вылетов и сокращения в поставках боеприпасов. Когда Никсон отказался, Лэйрд вынес предложение даже еще более значительных сокращений начиная уже с 1 января (как было описано ранее). Такого рода нажимы должны были усилиться по мере продвижения бюджетного процесса.

Более того, нас вновь повязали синдромом вывода войск. 29 августа Никсон объявил об очередном выводе 12 тысяч военнослужащих, что привело к сокращению наших войск во Вьетнаме до 27 тысяч человек (это намного ниже того, что мы по-прежнему имели в Южной Корее). Президент и я хотели сделать вид, будто бы численность наших войск больше не изменится, но Ханой сможет убедить нас вывести их, предложив уступки. Пентагон немедленно дал утечку, что он не считает этот вывод окончательным. Через полгода мы, несомненно, столкнулись бы с бюджетным давлением, которое возглавил бы Лэйрд, и требованиями со стороны конгресса и СМИ завершить полный односторонний вывод, тем самым лишив нас еще одного переговорного козыря.

По возвращении конгресса с каникул в январе мы неизбежно столкнулись бы с новым потоком резолюций, определяющих окончательную дату прекращения нашего участия, в лучшем случае на условиях, менее благоприятных, чем те, которых мы могли бы достичь в Париже. Короче, я считал, что Ханой ошибался, когда решил, что Никсон будет намного сильнее после выборов. Если мы не станем ковать, пока железо горячо, до 7 ноября, Ханой не увидит слабость нашей позиции. Мы тогда столкнулись бы вновь с невыносимой смесью затягивания, двусмысленных уступок и периодических военных «ярких моментов», при помощи которых Ханой пытался разбить нас в пух и прах.

Я мог бы предпочесть вариант Никсона по резкому усилению действий после выборов только как последнее средство в случае полного переговорного тупика; это было предпочтительно для нескончаемой агонии еще одного долгого периода бессрочного конфликта. Но это не могло быть предпочитаемой нами стратегией. Это означало бы, что Никсон начал бы новый срок в условиях внутреннего возмущения; раны, нанесенные Вьетнамской войной в нашем обществе, станет еще труднее залечить. Давление со стороны конгресса усилится, и мы оказались бы перед конечным сроком 3 января, когда конгресс вернулся бы после каникул. И при всем при этом мы бы не смогли добиться условий, намного лучших, чем те, что наконец-то стали вырисовываться как вполне вероятные. На такой последней стадии мы не могли повышать ставки в Париже выше тех, что предлагали в течение двух лет и откровеннее всего 25 января и 8 мая, – при том, что все это выходило за рамки консенсуса в конгрессе.

Таким образом, если Ханой решил пойти на урегулирование до выборов, у нас появлялась возможность, на мой взгляд, которая вряд ли бы повторилась. После 7 ноября, какой бы курс мы ни выбрали – на выносливость или на эскалацию, – он должен будет проводиться без конечного срока для Ханоя; нас бросят на жернова давления со стороны конгресса. Мы даже не будем в состоянии бесконечно рассчитывать на молчаливое согласие с советской и китайской стороны, или нас заставят заплатить какую-то цену за это в наших отношениях с ними. Я считал более умным использовать уникальное стечение обстоятельств, которое выводило нас на самые сильные позиции за многие годы у себя в стране, за рубежом, так и в военном плане. Это было время попытки заполучить максимум уступок от Ханоя.

Именно эти причины побудили меня рекомендовать Никсону, чтобы 15 сентября мы выдвинули предложение, которое было всего лишь малой переработкой идеи об избирательной комиссии, легшей в основу нашей позиции с мая 1969 года. Сюда входило положение по составу комитета национального примирения, которое не принял Нгуен Ван Тхиеу. Я послал телеграмму Никсону, в которой запрашивал его одобрение:

«Если другая сторона принимает наше предложение, что мы полагаем маловероятным, тогда тот факт, что правительство Вьетнама не полностью согласно до последней детали, будет скрыт множеством других сложностей, что, по сути, будет представлять собой совершенно иную ситуацию. При таком развитии событий невероятно, чтобы правительство Вьетнама посчитало в своих интересах обнародовать те разногласия, которые у нас возникли…

Если, с другой стороны, другая сторона отвергнет наше предложение, что мы полагаем более всего вероятным, правительство Вьетнама будет иметь все стимулы продолжать сотрудничать с нами. Мы не можем себе представить, что они захотят открыто признать наличие каких-нибудь разногласий с нами в прошлом, если наше разумное предложение окажется известным всем, а Ханой его отверг, и мы окажемся в отличном положении, которое позволит нам предпринять ответные действия в случае вынесения другой стороной на суд общественности нашей собственной переговорной инициативы».

Никсон был далеко не полон энтузиазма. Его поддержал опубликованный 11 сентября опрос общественного мнения, проведенный Лу Харрисом, согласно которому существенное большинство американских избирателей (55 процентов к 32 процентам против) поддержало продолжающиеся массированные бомбардировки Северного Вьетнама, а большинство (64 к 22) поддержало минирование северовьетнамских гаваней. Большинство (47 к 35) было против коалиционного правительства в Южном Вьетнаме (самое большое большинство, которое имело место когда-либо по этому вопросу). Большинство общественности в 51 процент голосов против 26 не соглашалось с обвинением Макговерна о том, что «поездки Генри Киссинджера в Париж и Сайгон были не более чем рекламными трюками, которые необоснованно порождали надежды на мир». И большинством голосов в 51 процент против 33 участники опроса были больше согласны с подходом президента Никсона относительно возвращения домой американских вооруженных сил из Вьетнама, чем с подходом Макговерна. (12 днями ранее, 30 августа, опрос Гэллапа показал следующие предпочтения на выборах: за Никсона 64 процента голосов, за Макговерна – 30 процентов, не определившихся было шесть процентов.)

При таких обстоятельствах Никсон не видел никаких политических преимуществ в принятии моих рекомендаций. Но по привычке, когда речь шла о национальной безопасности, он принял внешнеполитическое обоснование, хотя и не без напоминания мне о том, что это на самом деле все идет против его политических интересов. Хэйг телеграфировал мне в Москву:

«Он [президент] заявил, что СНБ, как представляется, не понимает, что американский народ больше не заинтересован в решении, основанном на компромиссе, предпочитая продолжение бомбардировок, и хочет видеть победу Соединенных Штатов после всех этих лет. Я отметил, что этот именно подход является уязвимым и был осуществлен, просто потому, что мы смогли тщательным образом составить смесь ряда сильных и далеко идущих мер, таким образом, который помог восстановлению доверия к президенту. …Президент, в конце концов, согласился, однако настаивал на том, чтобы при передаче Вам его согласия я подчеркнул его желание, что курс, установленный Вами во время Ваших завтрашних дискуссий, будет жестким, который понравится в плане восприятия общественностью «ястребам», а не «голубям». Я вновь сказал президенту, что курс этих встреч до сего времени был непоколебимым и что я уверен в том, что он таковым и останется вследствие завтрашней встречи».

Пользуясь преимуществом ретроспективы, я полагаю, что мы рисковали, предлагая формулировку Сайгона и без предложенных мной корректировок. Ханой почти со стопроцентной вероятностью ушел бы с переговоров, опасаясь явной перспективы переизбрания Никсона. Я теперь считаю, что этот курс был тактически умным; он, не исключено, уменьшил бы недоверие со стороны Нгуен Ван Тхиеу, хотя с учетом наших разных перспектив ничто не смогло предотвратить финальный скандал. На наших переговорах не было никакой разницы, поскольку наше предложение никогда даже и не обсуждалось. 15 сентября Ле Дык Тхо сделал наше предложение неуместным, выдвинув третье новое северовьетнамское предложение в течение четырех встреч начиная с июля.

Вступление: встречи 15 и 27 сентября

По пути обратно из Москвы я остановился в резиденции Чекерс вечером 14 сентября для информирования премьер-министра Хита о моих беседах с советскими руководителями. Мы объявили, что я также отправляюсь в Париж, чтобы проинформировать Помпиду. Но привычку к секретности трудно сломать. Для того чтобы получить шесть часов, необходимых для встречи с Ле Дык Тхо, я полетел в Париж на маленьком самолете с британского военного аэродрома рано утром 15 сентября. Для маскировки моих передвижений на дверях наших номеров в отеле «Клэриджес» были оставлены таблички «Не беспокоить», а президентский самолет оставался в «Хитроу», пока не улетел в Париж позже в тот же день. Это было бессмысленной – даже какой-то детской – игрой, не стоящей свеч, поскольку мы собирались в любом случае объявить о встрече с Ле Дык Тхо в конце дня. С того времени до конца переговоров мы уже не предпринимали никаких особых усилий для сокрытия моих передвижений, и действительно к концу уже заранее начали объявлять о них.

Как это бывало очень часто в истории вьетнамских переговоров, сама по себе встреча смешала все тщательно разработанные планы. Ле Дык Тхо продолжал их вести мягким, почти приятным тоном, который он продемонстрировал на встрече 19 июля. Вновь отсутствовала та бравада, столь характерная для первых трех лет, о том, как американское и мировое общественное мнение заставит нас пойти на урегулирование. Почти жалобно он неоднократно интересовался, готовы ли мы все урегулировать быстро. Я расплывчато обнадеживал, преднамеренно усиливая его обеспокоенность. В конце концов, я выложил наш всеобъемлющий план, включая параграф, против которого возражал Нгуен Ван Тхиеу. Ле Дык Тхо отклонил его как не содержащий ничего кардинально нового, что было почти правдой. Но вместо того чтобы стоять на своей прежней позиции, он выложил новое предложение из 10 пунктов. Его главная особенность состояла в том, чтобы лишить правительство национального согласия (как было им обрисовано на единственном нашем последнем заседании) некоторых из его полномочий. В то время как 14 августа Ханой соглашался с тем, что сайгонское правительство может продолжать свою работу до формирования правительства национального согласия, Ле Дык Тхо теперь предлагал, чтобы две существующие администрации продолжали оставаться даже после урегулирования. Правительство национального согласия сосредоточится на контроле над соблюдением положений соглашения и проведением внешней политики; оно вновь было «временным» и существовало бы до окончательного урегулирования, по которому, однако, не было выработано никакой четкой процедуры. Комитеты национального примирения должны были быть учреждены в каждой провинции; они управляли бы во всех спорных районах. Сайгон отвечал бы за внутреннюю политику во всех районах, которые контролировал. Но Ле Дык Тхо добавил, – не будучи готовым отказаться от подлежащего обсуждению пункта, даже тогда, когда торопился, – что, поскольку большинство районов считается спорными, комитеты национального примирения стали бы управлять всей страной. Ле Дык Тхо также выдвинул ряд уступок косметического характера, таких как продление конечного срока нашего ухода с изначальных 30 дней до 45 дней (по сравнению с тремя месяцами в нашем предложении).

Как, должно быть, и ожидал Ле Дык Тхо, я с ходу отклонил его политическое предложение. Мы никоим образом не примем никакое коалиционное правительство ни под каким видом, как я сказал ему. Вопреки своей прежней практике, он ответил всего лишь мягкими ритуальными жалобами относительно нашей «искренности» и даже, кажется, удвоил свои усилия. Он неожиданно захотел узнать, готов ли я к соглашению в принципе по определенному графику? После такого соглашения различные форумы, предложенные в его проекте от 1 августа, начали бы переговоры относительно их проведения в жизнь. Я не видел никакого вреда в согласии с установленным сроком, если это не обязывало бы нас делать какие-либо дополнительные уступки. Мы договорились о 15 октября. Различные форумы оставляли много простора для совершенствования тех или иных аспектов основного соглашения.

Для того чтобы выиграть побольше времени и тем самым оказать больше давления на Ле Дык Тхо, я предложил, чтобы мы посвятили следующую встречу сверке правильности перевода согласованных пунктов. Это были в большинстве своем военные вопросы. Ле Дык Тхо был образцом примирения. Он согласился, хотя отметил, что прогресс в отношении политических проблем будет содействовать урегулированию военных вопросов; больше это уже не было неким предварительным условием. Следующим он предложил двухдневную встречу, предпочтительно в течение одной недели. Я принял это беспрецедентное предложение, однако отложил дату на 26 сентября. Чем больше мы давили на Ле Дык Тхо и оттягивали установленный им самим конечный срок, что становились яснее наши президентские выборы, тем более готовым на все он представлялся. В итоговой памятной записке, подготовленной для Никсона сразу же после встречи, я написал следующее:

«Не совсем полностью ясно, чего они должны добиться, проявляя такую готовность продолжить диалог. Их дилемма состоит в том, что дальнейшие переговоры укрепляют наши внутренние позиции и переговорную историю без установления каких-либо ограничений на нашу военную гибкость, в то время как, если они прекратят их, они утрачивают надежду на урегулирование до ноября, что, как я понял из нашей встречи, является их самым главным предпочтением.

Я предполагаю, что они сильно озабочены Вашими перевыборами и последствием этого для них, однако, при наличии у них коллективного руководства, у них, возможно, возникли большие трудности, которые им предстоит разрешить в отношении тех самых политических уступок, которые им предстоит совершить для того, чтобы сдвинуть переговоры с мертвой точки. Они продолжают выдвигать неприемлемые требования, вероятно, потому, что им недостает воображения, или потому, что они хотят отложить нужные уступки на самый последний, по возможности, момент».

Мы оказались фактически на самой сильной переговорной позиции за всю историю войны. 15 сентября стало днем, когда южновьетнамские войска отбили Куангчи, ту самую провинциальную столицу, захваченную Ханоем во время его наступления. Это была неделя опросов общественного мнения, показавших растущую поддержку со стороны американской общественности тому, как Никсон решает вопросы с войной, и самый большой отрыв Никсона от Макговерна, когда-либо имевший место. И это было время (мы узнали об этом несколькими неделями спустя), когда директивой № 06 Центра управления Южного Вьетнама коммунистические кадры информировались о том, что будут предприняты усилия для того, чтобы «заставить» Никсона прекратить войну до дня выборов, – что было способом, который Ханой использовал для подготовки своего народа к соглашению, по существу, на наших условиях.

Встреча 15 сентября оказалась последним регулярным заседанием, проведенным на рю Дарте, 11, в Шуази-ле-Руа. Хотя я и прикрывал все свои передвижения, Ле Дык Тхо не был так удачлив – или внимателен. О его присутствии в Париже стало известно; несколькими днями ранее он даже намекал журналистам о встрече со мной, что, однако, не создало нам никаких трудностей. (Пока я был в Москве, Ле Дык Тхо ответил на вопрос корреспондента относительно встречи со мной: «У вас будет ответ через несколько дней».) Проявившая инициативу съемочная группа телерадиосети Си-би-эс проследила за Ле Дык Тхо от его резиденции к месту встречи и закончила съемкой моего входа и выхода из доселе бывшего секретным дома. Северным вьетнамцам пришлось самим подыскивать новое место для последующих встреч.

Я покинул встречу 15 сентября удовлетворенным тем, что мы снова отклонили коалиционное правительство и убедились в том, что Ханой находится на пути отделения военных и политических вопросов, как мы и хотели. Ханой, зайдя так далеко, рано или поздно выложит на стол переговоров свою самую последнюю позицию. Эта самая перспектива привела вновь в ужас Нгуен Ван Тхиеу. Банкер снова не смог получить аудиенцию у Тхиеу, чтобы доложить о моей встрече с Ле Дык Тхо. Но Банкер дал мне собственную оценку того, что наши «терпение и настойчивость, как представляется, приносят свои плоды». Он добавил: «Я думаю, что мы отнеслись с пониманием и терпением, уважая его [Нгуен Ван Тхиеу] взгляды, и я считаю, что нам следует теперь твердо дать понять, что и у нас есть свои императивы».

Вместо того чтобы получить возможность встретиться с Тхиеу, Банкеру 16 сентября вручили письмо от Тхиеу для Никсона якобы в ответ на письмо Никсона от 31 августа. Оно было мастерски составлено (возможно, получившим американское образование Хоанг Дык Ня) и содержало согласие со всеми общими пунктами президента. Характерно, что оно не содержало никакой признательности за наше отстаивание позиций по ключевым вопросам относительно коалиционного правительства, контролируемого прекращения огня и запрета на какое-либо дальнейшее проникновение. Оно, скорее, предупреждало о том, что не должно быть сделано никаких дальнейших уступок:

«…Коммунистов не следует поощрять в применении более оригинального и менее дорогостоящего метода захвата стран путем так называемых согласованных и политических мирных урегулирований. …В силу этого продолжение уступок коммунистам весьма нелогичным способом содействует только поощрению их все большего упорства на занятых ими позициях и их осуществления агрессии».

Не признавая, что все наши прежние предложения были сделаны с его согласия, Нгуен Ван Тхиеу сказал, что условия, которые мы уже предложили, были «поистине слишком выгодными, очень разумными и логичными, на их основании мы зашли очень далеко». (Характеристика наших прежних предложений как «разумных и логичных» была пугающим повтором северовьетнамской фразеологии.) Критические замечания со стороны Нгуен Ван Тхиеу были совершенно избыточны, равно как и сильно ранили, так как у нас не было намерений предлагать что-либо новое на следующей встрече.

Нгуен Ван Тхиеу соизволил 17 сентября принять информацию Банкера о моей встрече с Ле Дык Тхо. Тхиеу увидел две возможности: северные вьетнамцы, вероятно, готовились к достижению соглашения в принципе до наших выборов, или же они были не уверены в сути нашей стратегии. По-прежнему почти поверив в то, что враждебное отношение со стороны Тхиеу, должно быть, является отражением непонимания, я отправил Банкеру даже еще более детальный отчет о заседании 15 сентября и дополнил его докладом о моих обсуждениях Вьетнама в Москве, которые фактически имели поверхностный характер, поскольку я полагал, что Москва мало что может внести для активизации обменов, проходящих в Париже. Но перспектива успеха, казалось, только усилила непримиримость Тхиеу. 20 сентября в речи в Хюэ он однозначно объявил: «Никто не имеет права вести переговоры или принимать какое-либо решение», кроме народа Южного Вьетнама. 23 сентября я предпринял еще одно усилие для того, чтобы залатать брешь, направив Банкеру телеграмму такого содержания:

«Важно также, чтобы Нгуен Ван Тхиеу понял, что в такой острый момент, с которым мы столкнулись, его изменившийся подход к переговорам может оказать большое влияние на стратегию Ханоя. Если Тхиеу на самом деле беспокоится о том, что мы преждевременно достигаем урегулирования, он должен понимать, что появление расхождений между Вашингтоном и Сайгоном может иметь практические последствия в оказании влияния на Ханой по достижению скорейшего урегулирования на секретных переговорах, для того, чтобы воспользоваться тем, что они, наверное, рассматривают как раскол между США и правительством Вьетнама, и вытекающий политический хаос в Сайгоне. Это разрушило бы тщательно спланированные ходы, которые мы пытаемся не нарушить. Наша стратегия на данный момент состоит в том, чтобы добиться дальнейших сдвигов в позиции Ханоя и сохранить видимость конструктивной активности в Париже при продолжении применения максимума военного давления. В силу этого существенно важно, чтобы Нгуен Ван Тхиеу оставался тесно связанным с нами, так, чтобы мы могли продемонстрировать нашу солидарность Ханою».

Для встречи 26–27 сентября северные вьетнамцы, чувствующие себя немного неловко из-за вины за раскрытие места встречи на рю Дарте, нашли новое место. Чтобы добраться туда, нам потребовалось следовать по маршруту, явно предназначенному для воспоминания из прошлого, настоящего и будущего страны-хозяйки Франции. Мы ехали на юго-запад от Парижа через Булонский лес, ипподром Лоншан, затем мы объехали монумент, отмечающий маршрут освобождения Парижа генералом Леклерком в 1944 году, пересекли перекресток в Пти-Кламар, где де Голль избежал попытки покушения в 1962 году, и проехали центр ядерных исследований в Сакле. В небольшом спокойном провинциальном городке Жиф-сюр-Иветт в доме № 108 по авеню генерала Леклерка за высоким зеленым деревянным забором в саду стоял выбеленный дом. Это было наше новое место встреч. Мы перешли к более приятному и живописному месту.

Северные вьетнамцы не захотели сказать, как они нашли этот дом, только сообщили, что он был сдан им в аренду «друзьями». Оказалось, что «друзьями» была Французская коммунистическая партия. Он был жилищем и студией художника-кубиста Фернана Леже, который был членом партии или попутчиком и умер в 1955 году, завещав свой дом партии в знак благодарности. Так оказавшись некстати среди ярких репродукций (и, вероятно, некоторых оригиналов) абстрактной живописи и гобеленов Леже, мы начали решающий раунд все более и более конкретных переговоров, направленных на прекращение войны. Наше новое место обитания оставалось никем не потревоженным еще два месяца до того, как после моей пресс-конференции 26 октября с рефреном «скоро наступит мир» журналисты всего мира не устроили массированную погоню, от которой невозможно было скрыться, когда мы вернулись в Жиф-сюр-Иветт в конце ноября.

Ле Дык Тхо и Суан Тхюи продемонстрировали такое же чувство срочности относительно скорейшего завершения войны, как и 15 сентября. Они потратили первые два часа, излагая рабочую программу (глафик, как произнес северовьетнамский переводчик Нгуен Динь Фуонг)[129], предназначенную для завершения урегулирования в течение месяца. Этот глафик вскоре предстал в виде эпической поэмы борьбы Ханоя за освобождение как ритуал открытия наших переговоров. Ле Дык Тхо, как правило, выдвигал свои рекомендации по ускорению переговоров как вступительную молитву. Я, соответственно, отвечал на это. Мы обменивались выступлениями, поскольку я рассматривал это как отличную тему, как и любую другую, чтобы потянуть время так, чтобы надавить на Ханой с его же установленным конечным сроком. И, наконец, я согласился бы с «глафиком». Ле Дык Тхо тогда записал бы это в своем маленьком блокнотике, страницы которого были разлинованы голубыми квадратами, тем самым придавая торжественности этому моменту. В следующую нашу встречу все повторилось бы. «Глафик», однако, был бы сдвинут на столько времени, сколько прошло с предыдущей встречи. Однажды в отчаянии Ле Дык Тхо воззвал: «Я записываю, но хочу, чтобы вы знали, что я не верю этому».

Когда мы, в конце концов, перешли к существу вопроса, Ле Дык Тхо вернулся к идее моего визита в Ханой для преодоления последних разногласий. Это было включено в «глафик» гипотетически, если мы завершим переговоры. После делового обзора по пунктам разногласий и общих моментов между позициями двух сторон Ле Дык Тхо выдвинул еще одно всеобъемлющее предложение, четвертое на пяти встречах. (В прошлом они твердо стояли на своих планах в течение, по крайней мере, полугода.) Он сделал это даже после того, как я сказал, что воздержусь от высказывания каких-либо новых идей для того, чтобы проанализировать его высказывание сегодня вечером. (Все оказалось к лучшему; все, что у меня было, так это только незначительные правки редакционного характера.)

Новый план Ле Дык Тхо, – который он назвал своим «последним» предложением, – отбрасывал дальнейшие покровы с коммунистического требования трехстороннего коалиционного правительства и двигался дальше в направлении нашего предложения, что сводилось фактически к смешанной избирательной комиссии. Он по-прежнему призывал к «временному правительству национального согласия» без Нгуен Ван Тхиеу, но в очередной раз сокращал его полномочия; правительство национального согласия должно быть консультативным по отношению к существующим правительствам с расплывчатыми обязанностями посредничества между двумя сторонами и с отсутствием как правоприменительных полномочий, так и права проведения внешней политики. Оно, как и предложенный нами комитет национального примирения, будет «действовать в соответствии с принципом единогласия», – то есть любой член имеет право вето, что гарантирует его слабость даже для его ограниченных функций. Оно оставалось неприемлемым, но «с точки зрения Ханоя, это представляет собой важный сдвиг», как позже я докладывал президенту. Это не было «непоследовательным» шагом, по моему мнению, «при том, что их коалиционное правительство, в конечном счете, превращалось бы в ничего не значащий комитет с тем, чтобы дать спасительное прикрытие для прекращения огня без покидания занятых мест и для фактического территориального контроля для обеих сторон».

И даже еще большей и впечатляющей уступкой было предложение Ле Дык Тхо о том, чтобы после урегулирования войска Ханоя покинули как Лаос, так и Камбоджу, и что наши военнопленные в Лаосе будут освобождены. (Он сказал, что нет американских военнопленных в Камбодже.) Это был примечательный прорыв. Мы настаивали на прекращении огня по всему Индокитаю. Мы оказывали давление с целью освобождения всех наших военнопленных, удерживаемых в Индокитае. Мы требовали ухода северных вьетнамцев из других стран Индокитая. Ни одно из этих требований, за исключением возвращения пленных, не имело большой внутренней поддержки в Америке, и, тем не менее, все они были в процессе реализации. Даже качество закусок, которые нам предлагались, значительно повысилось. На следующий день, 27 сентября, они предложили нам икру, чипсы из креветочной муки, белое вино и шерри в дополнение к фруктам и весенним блинчикам.

Поскольку наша стратегия, как представлялось, работала, я ограничился передачей коротких проектов по таким вопросам, как международные гарантии, технические моменты, связанные с международным контролем прекращения огня, и обмен пленными. А так как Ле Дык Тхо давил все сильнее и сильнее, добиваясь скорейшего продвижения, он выразил негодование по поводу того, что я продвигался вперед с черепашьей скоростью и занимался второстепенными вопросами – что было правдой.

Я сказал Ле Дык Тхо, что многие из его новых предложений представляли шаги вперед. Однако продолжающееся требование, чтобы Нгуен Ван Тхиеу покинул свой пост после подписания итогового документа, было нелепым. Я подчеркнул вновь, что мы никогда не свергаем своих союзников, прямо или при помощи каких-либо ухищрений. Ле Дык Тхо сделал упор на «окончательном характере» их предложения. Я повторил, что американский народ никогда не потерпит того, чтобы мы прекратили войну, которая обошлась нам так дорого, установив коммунистическое правительство. Конечный исход должен оставаться за свободным решением народа – концепция, которая трудно давалась для понимания Ле Дык Тхо. Он, как представлялось, был занят аспектом «победитель получает все» президентских выборов в Сайгоне. Он интересовался, не могут ли предлагаемые выборы быть предназначены для учредительного собрания вместо выборов президента. В итоге Ле Дык Тхо спросил, может ли предложенный нами комитет национального примирения быть наделен какими-то полномочиями помимо наблюдения за выборами. Он был готов для проведения трехдневного заседания в следующий раз. Предложил 7 октября – всего лишь через 10 дней. Сказал, что эта встреча будет «решающей». Для легкого усиления нажима я принял 8 октября.

Все это все больше обозначило тот факт, что мы приближаемся к решающему моменту. Мы в принципе урегулировали все военные вопросы: прекращение огня, проникновение с севера, вывод войск, освобождение пленных, международный контроль, Лаос. Не было соглашения по Камбодже. Ле Дык Тхо по-прежнему проталкивал политические формулировки, направленные на подрыв Сайгона. Но его готовность к трехдневной встрече в начале октября не оставляла сомнений в том, что мы еще не слышали его последнего слова. Это могло бы оказаться неприемлемым, и когда мы пришли бы к выработке проекта по тому, что было согласовано в принципе, весь процесс мог бы просто испариться. Но мы прошли долгий путь. Следующая встреча принесет либо прорыв, либо приверженность очередному военному испытанию.

У меня не было сомнений в том, что предпочел бы Нгуен Ван Тхиеу. Демонстративные утечки из Сайгона становились все чаще. Признательность за оказанные услуги не является присущей вьетнамцам чертой. Нгуен Ван Тхиеу воспринял наши упорные арьергардные бои ради его страны как должное, более того, он хотел возложить бремя по любым уступкам на наши плечи. Но по мере нашего приближения к решающему моменту представлялась необходимой еще одна консультация с Тхиеу.

Никсон проводил избирательную кампанию на Западном побережье. В течение нескольких часов после возвращения из Парижа 27 сентября я связался с Холдеманом в Лос-Анджелесе и предложил послать Аля Хэйга в Сайгон, чтобы проанализировать с Нгуен Ван Тхиеу различные чрезвычайные ситуации, которые могли бы возникнуть во время моей следующей встречи с Ле Дык Тхо. Никсон согласился.

Я рекомендовал выдвинуть ряд вариантов перед Тхиеу в качестве политических предложений для следующей встречи. Мы могли бы согласиться с выборами учредительного собрания вместо президентских выборов; снятие предложения о президентских выборах устранило бы какую-то необходимость отставки Нгуен Ван Тхиеу. Мы могли бы попросить, чтобы предлагаемый комитет национального примирения пересмотрел конституцию через год после мирного соглашения на предмет соответствия ее положениям. Это казалось мне самым надежным курсом, поскольку Сайгон обладал бы абсолютным вето в этом органе.

Как оказалось, вся наша изобретательность пошла насмарку. Хэйг мог бы вообще не ездить в эту поездку. Большой поклонник Нгуен Ван Тхиеу, Хэйг на этот раз столкнулся с типичным поведением со стороны Тхиеу, которое, в свою очередь, было похоже на тактику Ле Дык Тхо в Париже, когда Ханой полагал, что имеет сильную позицию. Когда они оба встретились впервые 2 октября на 2 часа и 40 минут в президентском дворце, Тхиеу был спокоен и настроен примирительно, задавая вдумчивые вопросы, направленные на получение как можно больше информации. Хэйг следовал пунктам беседы, выработанным мною и моими сотрудниками, которые излагали нашу стратегию использования нетерпеливости Ханоя для получения дальнейших уступок. С другой стороны, продолжающийся тупик, который мог бы быть подвергнут нападкам у нас в стране как результат нашей неспособности воспользоваться возможностями для достижения мира, в долгосрочной перспективе угрожал бы нашей способности оказать помощь Южному Вьетнаму. Наша готовность выдвинуть хоть что-то, пусть и незначительно новое, была важна для поддержки продвижения процесса. Ханой фактически сделал «коренным образом пересмотренное предложение». Нам требовалось немного новизны для следующей переговорной сессии с теми же целями. Хэйг обрисовал варианты, которые были одобрены Никсоном.

Хэйг, исходя из реакции Нгуен Ван Тхиеу, пришел к выводу, что Тхиеу успокоился после сделанных заверений. (Казалось, что Тхиеу ожидает, что мы снова попросим его дать обещание уйти в отставку перед новыми выборами.) Хэйг сообщил, что умонастроение Тхиеу было настолько конструктивным, насколько мы и рассчитывали, и что он будет «склонен к сотрудничеству даже намного больше, чем мы могли ожидать на самом деле».

Что будет на самом деле, он узнал уже совсем скоро. Его запланированная встреча с Нгуен Ван Тхиеу на 3 октября была неожиданно отменена. Тем временем Никсон встретился с Громыко в Кэмп-Дэвиде 2 октября. Под впечатлением от оптимистического доклада Хэйга Никсон сказал Громыко, что мы сделаем окончательное предложение на встрече 8 октября. Если оно будет отвергнуто, дальнейших переговоров не будет во время выборной кампании. А после выборов мы прибегнем к «иным методам».

4 октября Нгуен Ван Тхиеу устроил очередной сюрприз. Он предстал перед Хэйгом со всем Советом национальной безопасности и остро нападал почти на каждый аспект американского предложения, включая те, которые он поддерживал с давних времен. Он отказался обсуждать какие-либо варианты, которые мы для него выдвинули. В какие-то моменты Тхиеу даже расплакался. (Мне пришлось столкнуться с аналогичным явлением менее чем через три недели спустя.) Хэйг сообщал:

«Мы только что завершили встречу, которая продлилась три часа 50 минут, с президентом Нгуен Ван Тхиеу и его Советом национальной безопасности, включающим вице-президента Чан Ван Хыонга, премьер-министра Чан Тхиен Кхиема, министра иностранных дел Чан Ван Лама, помощника по вопросам внешней политики Нгуен Пху Дыка и специального помощника Хоанг Дык Ня. Банкеру и мне было вполне очевидно, когда мы приближались к президентскому дворцу, что конфронтации нам не избежать. Дорожное движение явно было остановлено на какое-то время, и, когда мы вошли во дворец, ощущалась атмосфера кризиса. Когда Банкера и меня пригласили в кабинет президента, нас вместо этого повели прямо в зал заседаний, в котором ожидал Совет национальной безопасности. Нгуен Ван Тхиеу объявил о заседании на вьетнамском языке, а Ня стоял у доски и выступал в качестве переводчика. …С самого начала было ясно, что перед нами прочная, объединенная оппозиция правительства Вьетнама, выступающая против ответных предложений США».

Реакция Никсона была, как он вспоминает в своих мемуарах, далека от симпатии к Нгуен Ван Тхиеу[130]. Утром 4 октября Никсон сказал мне, что Хэйг совершил ошибку, вернувшись домой, как это планировалось всегда; ему следовало бы остаться и поработать с Нгуен Ван Тхиеу. Банкеру следовало бы провести еще один разговор с Тхиеу начистоту. Его следовало бы заставить понять, что Никсон совершенно не хочет, чтобы его ставили в такую невыносимую позицию. Никсон уполномочил меня продолжить встречу 8 октября, утешая себя тем, что Ханой, по всей вероятности, так или иначе, отклонит наши предложения. Как во время кризиса в Сьенфуэгосе, он хотел все попридержать и перенести на период после выборов. «И мы просто собираемся порвать с ним [Тхиеу] после выборов, я могу себе это представить. Знаешь, если он будет таким неблагоразумным, я имею в виду, что хвост не командует собакой здесь». Я предупредил Никсона о том, что существует вероятность 50 на 50, что Ханой, в конце концов, примет наше предложение от 15 сентября (фактически сочетание наших предложений, выдвигавшихся еще год и четыре месяца назад). Я полагал, что это было бы самой лучшей возможностью, которая у нас есть: «Мы не сможем улучшить положение еще одним годом бомбардировок». Никсон сказал, что согласен с этим. Я повторил свою точку зрения на такую стратегию: сейчас «часы работают на северных вьетнамцев». Я поинтересовался вслух, не хочет ли Нгуен Ван Тхиеу на самом деле, чтобы, оказывая на него давление, мы несли за все ответственность.

В результате мы решили, что я стану придерживаться нашей позиции на 15 сентября и не стану представлять ни одного из вариантов, отвергнутых Нгуен Ван Тхиеу. Не было смысла в еще большем осложнении наших отношений с Тхиеу. Ханой придется попросить высказаться конкретнее по военным вопросам, прежде чем мы сможем предложить какую-то новую политическую программу. Если Ханой примет наше предложение от 15 сентября, я попрошу сделать перерыв для того, чтобы отправиться в Сайгон. Никсон сказал мне, что тогда я должен «заставить его [Тхиеу] работать с нами».

Никсон со всей очевидностью надеялся на то, что это, в конечном счете, – чему мы сопротивлялись почти четыре года, – не случится до выборов. Я не был уверен. Поскольку 30 сентября мы получили сообщение из Ханоя, которое в очередной раз показало, что Ханой готов к быстрому урегулированию и может предложить дополнительные новые уступки:

«Сторона ДРВ [Ханой] считает, что следующая встреча, которая должна продлиться три дня, имеет жизненно важное значение, и что сейчас настало время принять ясное решение, касающееся направленности переговоров:

Либо обе стороны придут к соглашению по существу поднятых вопросов, таким образом, дав возможность реализации графика переговоров, по поводу которого между сторонами уже достигнуто взаимопонимание, то есть можно сказать прекратить войну и подписать глобальное соглашение до конца октября 1972 года или даже ранее того, что было бы лучше.

Либо обе стороны окажутся не в состоянии договориться, переговоры останутся в тупике и война будет продолжена, за что американская сторона должна взять на себя всю ответственность…

Со своей стороны, сторона ДРВ изучит в деталях предложение из 10 пунктов американской стороны от 27 сентября 1972 года и примет участие в следующей встрече в конструктивном духе и с серьезным подходом, в последнем усилии на пути достижения соглашения по существу вопросов с американской стороной».

Тем временем перед нами стояла задача как можно лучше подготовить условия для встречи 8 октября. Нам нужно было не допустить, чтобы Нгуен Ван Тхиеу афишировал возникшие между нами расхождения, что могло бы подорвать как наши переговорные позиции с Ханоем, так и наши внутренние позиции в рядах избирателей Никсона справа. Но нам также нужно было предупредить Тхиеу о том, что меняющаяся ситуация на переговорах может вынудить нас вернуться к отдельным политическим предложениям, которые Хэйг обсуждал с ним. 5 октября я набросал послание в адрес Нгуен Ван Тхиеу от имени Никсона с обещанием провести консультации перед достижением любого окончательного решения. На следующий день я телеграфировал Банкеру, что Тхиеу должен изучить политические предложения, – относительно президентских выборов, выборов учредительного собрания или даже анализа конституции избирательной комиссией, – оставленные Хэйгом, «чтобы он не мог пожаловаться на то, что у него не было достаточно времени рассмотреть различные аспекты этих предложений, если понадобилось бы это сделать».

Для подготовки к встрече 8 октября я задействовал Государственный департамент. Заместитель госсекретаря Алекс Джонсон и заместитель помощника госсекретаря по вопросам Восточной Азии Уильям Салливан представили рабочие документы по вопросу о международном контрольном механизме и осуществлении прекращения огня, которые были чрезвычайно полезны. И затем, наконец, утром в субботу 7 октября я отправился в Париж на то, что превратилось в кульминацию четырехлетних переговоров с Ханоем о прекращении войны.

Прорыв: встреча 8 октября

На этот раз вся моя группа остановилась в резиденции посла Уотсона, заново отремонтированном особняке на престижной улице Фобур Сент-Оноре. Ожидалось, что пройдет трех– или четырехдневная сессия. Александр Хэйг сопровождал меня, потому что обладал свежим личным ощущением того, что реально происходит в Сайгоне, и потому что был способен помочь мне разъяснить Никсону любое возможное соглашение. Сотрудник моего аппарата Ричард Т. Кеннеди был оставлен заниматься делами канцелярии СНБ.

Воскресенье, 8 октября, было холодным ясным осенним днем в Париже. Мы с Хэйгом прибыли во все еще остающийся секретным дом в Жиф-сюр-Иветт в 10.30 утра. Встреча открылась добродушным подшучиванием и в хорошем настроении. Я извинился перед Ле Дык Тхо и Суан Тхюи за то, что заставил их пропустить службу в церкви в воскресенье – или в качестве альтернативы большие скачки в Лоншане. Северные вьетнамцы были вполне готовы проникнуться духом этого события:

Киссинджер: Во Франции они скачут в противоположную сторону трека, не так, как в Америке. И мне сказали, что существует один ипподром в Париже, «Отёй», на котором, когда они появляются с противоположной стороны, то за деревьями их не видно, и мне сказали, что именно там жокеи принимают решение, кто победит.

Ле Дык Тхо: А мы, мы сейчас устраиваем скачки к миру или к войне?

Киссинджер: К миру, и мы скрыты за деревьями!

Ле Дык Тхо: Но мы выйдем из-за деревьев или будем скрыты за ними?

Киссинджер: Нет, мы все уладим.

Ле Дык Тхо: Но если вы выйдете из тени этих деревьев, то и мы тоже.

Киссинджер: И мы, и вы, мы все выйдем из-за деревьев и договоримся.

Ле Дык Тхо: А потом наши лошади помчат одной дорогой.

Киссинджер: Но когда мы будем пересекать финишную линию, вы будете говорить: «Вы не были достаточно конкретными».

После этих обменов любезностями вначале я заметил две большие зеленые папки перед Ле Дык Тхо и спросил его, хочет ли он зачитать их. Суан Тхюи предложил мне выступить первому – несомненно, они хотели посмотреть, привез ли я какое-то предложение лучше того, по которому они приготовились делать уступки. Я ответил, что мы нашли некоторые позитивные элементы в самом последнем предложении Ле Дык Тхо, такой как принцип единогласия, но оно по-прежнему имеет крупные недостатки:

«Вы предпочитаете убрать действующего президента после подписания соглашения; вы предпочитаете ликвидировать существующую конституционную структуру; вы предпочитает создать новые квазиправительственные органы, начиная с Сайгона и вплоть до сельского уровня.

…Совокупный эффект от этих разных элементов очевиден. Если какой-либо конкретный из них не обязательно окажется решающим, сочетание всех их в совокупности должно вызвать нашу озабоченность».

Я закончил выступление на саркастической ноте, сказав, что, на мой взгляд, вытекающий из этого подрыв Сайгона не носит преднамеренный характер; мои замечания были высказаны сугубо в духе сотрудничества.

Потом я обратился к военным вопросам, которые, как подчеркнул, обрели «особую актуальность». В последнем предложении Ханоя было много нерешенных проблем, в частности, в способах осуществления прекращения огня, в вопросах о выводе северовьетнамских войск из Лаоса и Камбоджи, прекращении проникновения через территории Лаоса и Камбоджи в Южный Вьетнам и освобождении американских пленных в Лаосе и Камбодже. Были сделаны намеки, но не было никаких конкретных предложений. Мы станем настаивать на прекращении огня по всему Индокитаю, хотя готовы непредвзято подойти к обсуждению конкретных мер. Даже если прекращение огня в Лаосе и Камбодже должно быть организовано отдельно, и там и там оно должно вступать в силу одновременно. Я передал ряд коротких документов с объяснениями по техническим темам – преимущественно то, что было разработано Государственным департаментом.

Я также передал «новое» мирное предложение, которое на самом деле предполагало только легкое косметическое изменение путем формулирования более конкретно функций комитета национального примирения; он должен был наблюдать за выборами и выполнять иные функции, по которым будет достигнуто согласие в комитете, что было маловероятно в силу вето со стороны Сайгона. Характер выборов, которые он должен был контролировать, не был официально конкретизирован. Наше «последнее предложение», как Никсон сказал Громыко, могло только сигнализировать Ле Дык Тхо, что мы стойко придерживаемся своей позиции, отстаивая существующую структуру в Сайгоне, и не собираемся делать никаких значительных политических уступок в дальнейшем.

Очевидно, что Ле Дык Тхо пришел к такому же заключению. Вместо того чтобы возмутиться, как он сделал бы по любому поводу в предыдущие три года, он сказал: «Я предлагаю сделать перерыв, а после него выскажу свое мнение». Встреча прервалась в 12.38. Был предложен широкий ассортимент закусок ко второму завтраку, а северные вьетнамцы исчезли на втором этаже. В 13.00 Ле Дык Тхо появился в комнате и поболтал со мной около стола с закусками. «Когда война окончится, однажды я покажу вам тропу Хо Ши Мина», – пошутил он. Вышел снова на несколько минут и присоединился к своим коллегам. Потом он вернулся и сказал, что поскольку я передал им «так много документов», северные вьетнамцы предпочитают устроить более длительный перерыв. Он предложил возобновить встречу в 16.00. Я согласился.

Я со своими сотрудниками прогулялся немного на свежем осеннем воздухе в саду, переговариваясь шепотом (на случай прослушки в кустах). Затем, чтобы убить время, подумал о том, чтобы куда-нибудь поехать на машине. Кто-то (возможно, полковник Гуэй) предложил Рамбуйе, лес и шато примерно в 20 километрах отсюда. Я согласился, и семь членов команды, разделившись на две машины, которыми управлял Гуэй и его помощник, отправились на запад по национальной дороге № 306. Мы так и не попали в Рамбуйе. После десятиминутной поездки, чувствуя себя неспокойно и желая пообщаться в приватном порядке с Хэйгом, я попросил полковника Гуэя остановить машину там, где Хэйг и я могли бы прогуляться. Гуэй остановился на остановке, где деревья, стоявшие вдоль дороги, неожиданно заканчивались и открывался вид на маленькое озеро – место для пикников. Любители пикника разложили свою еду на клетчатых скатертях; парочки лежали под деревьями. Небо было густого синего цвета начала французской осени. И никто из этих парижан не обратил ни малейшего внимания на странную группу занятых собой американцев, которые гуляли по узким тропинкам, обрамленным густой травой. Хэйг и я быстро прошли часть пути вокруг озера, изучая предложенный вариант, затем повернули и пошли обратно. Другие члены делегации были тоже заняты, загодя чувствуя напряженность, которая может наступить через два часа.

Для нас контраст между прозаичным спокойствием той сцены и нашим собственным беспокойством был почти невыносимым. В 16.00 мы узнаем, закончатся ли страдания, пережитые многими на протяжении почти десятилетия, достойным прекращением войны во Вьетнаме.

Встреча возобновилась вовремя, как договаривались. Ле Дык Тхо не стал ходить вокруг да около. Он немедленно обратился к своим зеленым папкам. «Я считаю, что мы не можем вести переговоры так, как мы делаем это сейчас, – сказал он, – если мы собираемся придерживаться графика, который согласовали, и быстро урегулировать вопрос с войной». Все процедуры и многофорумные сценарии, которые он изначально предлагал на переговорах (и с которыми я неохотно соглашался), Ле Дык Тхо теперь посчитал неадекватными. Они были «слишком усложнены», и потребуется длительное время на их обсуждение, много недель. В силу этого следует: «Для демонстрации доброй воли и обеспечения скорейшего прекращения войны, скорейшего восстановления мира во Вьетнаме, чего хотим все мы, сегодня мы выдвигаем новое предложение по содержанию, как и способу проведения переговоров, очень реалистичное и простое предложение».

Ле Дык Тхо предложил, чтобы Соединенные Штаты и Северный Вьетнам подписали соглашение, решающее военные вопросы между ними, – вывод войск, пленные, прекращение огня. По политическим вопросам Южного Вьетнама «мы только договоримся о главных принципах. После подписания этого соглашения немедленно наступает прекращение огня». Политической проблеме – «то есть самой острой, самой трудной проблеме» – не будет позволено затянуть наши переговоры («пролонгировать», как г-н Фуонг, переводчик, перевел). Ле Дык Тхо больше не требовал создания коалиционного правительства национального согласия до прекращения огня. Действительно, он вообще отказался от всей прежней концепции коалиционного правительства. Теперь это была только «администрация национального согласия», которая должна быть создана в течение трех месяцев двумя южновьетнамскими сторонами и уполномочена на выполнение подписанных соглашений, достижение национального согласия (что бы это ни означало) и «организацию» не уточненных конкретно общих и местных выборов. Две «администрации» в Южном Вьетнаме – сайгонское правительство и коммунистическое ВРП РЮВ – продолжат существовать со своими армиями.

Эта «администрация национального согласия» могла вообще не быть никогда учрежденной, поскольку требовала одобрения двух южновьетнамских сторон; ее функции еще подлежали обсуждению на переговорах между двумя смертельными противниками, а после этого она могла бы «функционировать на основе принципа единогласия»[131]. Эта бледная тень их прежних требований в отношении коалиционного правительства была не тем, чем можно было бы похвастаться за десять лет героических усилий и чудовищных страданий северных вьетнамцев. Я был уверен, что мог бы дальше сократить значимость этой «администрации» во время предстоящих еще переговоров. После четырех лет непримиримого настойчивого призыва к тому, чтобы мы ликвидировали политическую структуру нашего союзника и заменили ее коалиционным правительством, Ханой сейчас фактически отказался от политических требований.

Там были и другие условия, которые тоже помогали решить наши озабоченности. В течение трех лет Ханой настаивал на прекращении американской военной помощи Южному Вьетнаму как на абсолютном предварительном условии для урегулирования. Ле Дык Тхо сейчас вычеркнул это предложение. «Замена вооружения» (то есть военная помощь) разрешалась; другими словами, мы могли продолжать поставки в Южный Вьетнам. Хотя Ханой ничего не говорил о выводе своих войск (действительно, даже не признавал, что они там имеются), он принимал наше предложение от 31 мая 1971 года о том, что проникновение в Южный Вьетнам должно быть прекращено; соблюдение этого гарантировало бы разрушение его мощи на юге. Будет установлен международный контроль и наблюдение – хотя Ле Дык Тхо рассматривал это «не самым актуальным вопросом» и предлагал обсудить его после прекращения огня. Неизбежны по-прежнему были некоторые разногласия. Ле Дык Тхо до сих пор ни слова не сказал о северовьетнамских войсках в Лаосе и Камбодже (хотя он признал их вывод до этого); он ни за что не хотел привязывать Ханой к прекращению огня там, потому что это противоречило принципу невмешательства в дела этих стран. «Но точно так же и присутствие там ваших войск», – пророкотал я. Но если Ле Дык Тхо был искренним, что означало его решительную работу во имя мира, как ранее во имя войны, эти вопросы могли бы быть урегулированы в течение следующих нескольких дней. Ле Дык Тхо знал, что в противном случае никакого соглашения не будет. В конце своего выступления он вручил мне текст проекта соглашения.

Снова и снова Ле Дык Тхо настаивал на том, что его план демонстрировал принятие наших собственных предложений:

«А это то, что вы сами предлагали, то же самое предложение. …Так, наше предложение показало нашу добрую волю, наше действительное желание скорее закончить войну. И это то же самое предложение, сделанное самим президентом Никсоном, – прекращение огня, освобождение пленных и вывод войск. …Что касается внутренних политических и военных вопросов Южного Вьетнама, то мы согласны в принципе, а южновьетнамские стороны примут свое решение. …Мы делаем это, имея в виду уменьшение острых вопросов. Так, наша цель заключается в том, чтобы выполнить то, что вы предлагали ранее: прекращение огня и прекращение враждебных действий, вывод войск, освобождение пленных. …И это ваше предложение, и мы выполняем его с большой доброй волей, с тем, чтобы прекратить войну. …В силу того, что это новое предложение является точно тем, что было предложено лично президентом Никсоном: прекращение огня, прекращение войны, освобождение пленных и вывод войск. …и мы предлагаем ряд принципов по урегулированию политических проблем. Вы это также предлагали. И мы оставим на усмотрение южновьетнамских сторон урегулирование этих вопросов…»

Так и случилось. Ханой в итоге разделил военные и политические вопросы, на чем я настаивал почти четыре года до этого, как самый лучший способ урегулирования. Он принял предложение Никсона от 8 мая и признал, что южновьетнамское правительство не должно быть свергнуто в качестве платы за прекращение огня. Проигнорировав наше предложение о президентских выборах, Ханой даже убрал требование о необходимости временного ухода Нгуен Ван Тхиеу перед выборами. Было снято и требование о коалиционном правительстве; урегулирование вопроса о политической структуре Южного Вьетнама было оставлено на усмотрение самих вьетнамцев.

На протяжении почти четырех лет мы так стремились к наступлению этого дня, а когда он наступил, все было не так значительно, как мы представляли себе. Выражением мира стал монотонный голос стареющего революционера, упаковавшего конец десятилетия кровопролития в некие юридические двусмысленности.

Я и мои коллеги сразу же поняли значение услышанного. Во время немедленно запрошенного мной перерыва Лорд и я пожали руки и сказали друг другу: «Мы сделали это». Хэйг, работавший во Вьетнаме, объявил в волнении о том, что мы спасли честь военных, которые служили, умирали и страдали там. В документе Ле Дык Тхо, несомненно, по-прежнему содержались неприемлемые элементы. И другие мои коллеги, особенно Джон Негропонте, сосредоточили внимание на них во время получасового перерыва после того, как наш партнер по переговорам закончил свое выступление. Но я понимал, что главное в нем это прекращение огня, вывод американских войск, освобождение пленных, плюс отказ от дальнейшего проникновения с севера – основополагающая программа, которую мы предлагали и на которой мы настаивали как на весьма важной с мая 1971 года.

Меня часто спрашивают о самом волнующем моменте в моей работе на государственной службе. Я принимал участие во многих впечатляющих событиях; я жил среди сильных мира сего; я видел много помпезного и церемониального. Но моментом, который тронул меня глубже всего, должно быть, стал именно тот холодный осенний день после обеда в воскресенье, когда тени опускались на спокойный французский пейзаж, и на большую тихую комнату, увешанную абстрактными картинами, освещенную только у обитого зеленым сукном стола, по обе стороны которого напротив друг друга сидели две делегации. Наконец-то, как подумали мы, настанет конец кровопролитию в Индокитае. Мы стояли на пороге того, к чему так долго стремились, мира, который не ронял нашей чести и наших международных обязательств. И мы будем в состоянии начать залечивать раны, которые война нанесла нашему обществу.

Но участники переговоров не должны выдавать свои эмоции; они становятся оружием в руках другой стороны. Когда мы возобновили работу, все, что я мог сказать, по тактическим причинам на тот момент почти ликующей надежды свелось к следующему: «Я, конечно, не имел возможности изучить ваш документ. Из вашего выступления я считаю, что вы открыли важную новую главу в наших переговорах, ту главу, которая может привести нас к скорому заключению». Я предупредил Ле Дык Тхо о том, что все, что было обсуждено на переговорах, должно быть одобрено сперва президентом Никсоном, а потом Сайгоном. Только тогда мы сможем говорить о моем визите в Ханой, на котором он настаивал. Самой ранней датой для этого могло бы стать 20 октября. Я попросил согласия на то, чтобы мы провели вечер и утро завтрашнего дня за изучением документа и встретились снова в 14.00 в понедельник, 9 октября. Ле Дык Тхо согласился. Я поужинал с другом. Я вернулся в здание посольства и дал указания Уинстону Лорду и Джону Негропонте переработать документ Ле Дык Тхо, ослабить политические положения еще больше, усилить наше право на оказание помощи Южному Вьетнаму, ужесточить положения против проникновения с использованием лексики из более ранних американских предложений, настаивая на северовьетнамском уходе из Лаоса и Камбоджи.

После этого я бродил один по улицам Парижа, вдоль левого берега Сены до собора Парижской Богоматери. Я пересек реку около часовни Сент-Шапель, повернул за Лувром и прошел по площади Согласия в резиденцию посла. Нет такого города, в котором прошлое и настоящее находятся в такой гармонии, как в Париже. Какие-то города древнее, но менее соотносимы с современной реальностью; другие более ощеломляюще современны, но не могут вызвать ощущения преемственности. В Париже история легко уживается с современным миром; она вдохновляет, но не подавляет. Левый берег напоминает о человеческом измерении происхождения Парижа; собор Парижской Богоматери дышит верой, которая позволила крестьянскому обществу воздвигнуть храмы до масштабов своего представления о Боге и своего понимания вечного. И Париж XIX века показывает, как природу можно заставить служить искусству (даже несмотря на то, что цель строительства широких проспектов была сугубо утилитарной – расчистить широкое пространство для огня против восставших подданных и осложнить желание парижан строить баррикады). Все эти виды Парижа, мимо которых я проходил по его улицам, затерялись в воспоминаниях. Мы стояли в пределах видимости от захватывающей цели; многое будет зависеть от того, что я порекомендую и сам сделаю в течение следующих нескольких дней.

У меня было три варианта на выбор. Я мог отклонить план Ле Дык Тхо как недостаточный. Я мог принять его в принципе и провести переговоры по его совершенствованию. Я мог тянуть время, наверное, вернувшись в Вашингтон для консультаций.

Я решил продолжить работу. На протяжении ряда лет мы определяли наши условия очень четко: мы не станем свергать союзное правительство прямо или косвенно; мы хотим прекращения боевых действий во всем Индокитае; мы будем настаивать на возвращении наших пленных и отчета о пропавших без вести. Мы хотели, чтобы Северный Вьетнам вывел все свои войска из соседних стран. Мы требовали прекращения проникновения в Южный Вьетнам. Проект соглашения Ле Дык Тхо соответствовал всем этим условиям; он фактически принимал все то, что мы выдвигали 31 мая 1971 года и 8 мая 1972 года. И действительно, политические положения нового предложения были намного лучше для нас, чем то, что Никсон предлагал 25 января 1972 года. Общие выборы, предусмотренные планом Ле Дык Тхо, были настолько расплывчатыми, чтобы быть недостижимыми на практике (если сравнивать с нашим предложением о президентских выборах в течение полугодового срока и отставки Нгуен Ван Тхиеу за два месяца до них). «Администрация национального согласия» имела меньше полномочий, чем даже совместная избирательная комиссия, на которой мы настаивали на протяжении более трех лет, потому что не было согласованных выборов, над которыми следовало осуществлять контроль. И я был уверен в том, что во время ускоренных переговоров мы бы смогли размыть политические условия даже еще больше.

Что касается военных условий, то предложение о прекращении огня без оставления занимаемых позиций во Вьетнаме не отвечало требованиям. Ле Дык Тхо намекал на то, что оно может быть распространено на Лаос и Камбоджу. Проект, который он вручил, включал положение, требующее вывод всех иностранных войск из Лаоса и Камбоджи; я должен буду обусловить сроки и убедиться в том, что Ле Дык Тхо рассматривал северовьетнамские войска как «иностранные». И Ханой был готов вернуть наших пленных, когда наши остававшиеся войска уходили бы. Надо признаться, что не было положения по выводу северовьетнамских войск из Южного Вьетнама. Но мы сами отказались от этого требования – с согласия Нгуен Ван Тхиеу – в нашем предложении о прекращении огня от 7 октября 1970 года, в нашем секретном плане из семи пунктов от 31 мая 1971 года и в открытых предложениях Никсона от 25 января 1972 года и 8 мая 1972 года. Следовало бы помнить, что никто – ни «ястребы», ни «голуби», ни Тхиеу, если на то пошло, – не возражали, когда выдвигались более ранние предложения без этого условия. В принципе требование о выводе северовьетнамских войск было справедливо. Но на практике оно оказывалось недостижимым на протяжении десяти лет войны и работы трех администраций. Это была цель, которой мы могли бы достигнуть только полностью победив Ханой, путем всеохватной войны, которую, в свою очередь, не поддержала бы ни наша общественность, ни конгресс. Таким образом, хотя мы и продолжили давить в этом плане в предстоящие дни, мы не могли выставить это условием для окончательного урегулирования. Мы давно прошли этот порог. Самое лучшее, что мы могли бы сделать, настоять на положении от 31 мая 1971 года, на плане, который запрещал проникновение дополнительного числа людей и материалов в Южный Вьетнам и который Ле Дык Тхо теперь принял. Будь это обязательство соблюдено, оно привело бы к истощению северовьетнамских войск; будь оно нарушено, нам было бы не лучше со столь же не соблюдаемым положением, призывающим к выводу войск.

Я также размышлял над тем, что случилось бы, если бы мы отвергли это предложение, а Ханой его опубликовал бы, – что вполне могло бы случиться. (И действительно Ханой обнародовал в конце октября.) Можно себе только представить протест общественности, если бы мы отвергли принятие Ханоем наших собственных предложений. Это, несомненно, вынудило бы нас вернуться за стол переговоров, и на этот раз мы бы вели переговоры под обвинения со стороны конгресса и СМИ в цинизме и недобросовестности в связи с нарушениями наших собственных предложений. По моему мнению, нашей лучшей возможностью было бы продолжить переговоры, продолжать подталкивать Ханой к его установленному крайнему сроку в виде наших выборов и использовать его теперь уже ощущаемое желание ускорить договоренность для получения даже еще больших улучшений.

Я, конечно, был в курсе, что Никсон в целом предпочитал растянуть наши переговоры на период после наших выборов, а затем разом порвать как с Ханоем, так и с Сайгоном. Но этот вариант был фактически недоступен. Затягивание и проволочки вынудят Ханой обратиться к общественности, и тогда наше дело будет выглядеть слабо. У нас не осталось возможной базы для отказа или даже для отсрочки. Предложение было намного более благоприятным, чем представляемое реальным нашим конгрессом, СМИ и общественностью, и лучше, чем то, что просили мы сами. Если бы Ханой действительно опубликовал свое предложение, оно стало бы отправной точкой для переговоров без надежды на улучшения, которые, как я был практически уверен, я бы получил через три или четыре дня интенсивных секретных переговоров, имея прессинг в виде выборов.

В равной мере важный вариант с эскалацией, – подразумевающий разрыв после выборов, – был впечатляющим, но не реалистичным. Наши военные возможности в то время не будут чем-то отличаться от нынешних; они могут оказаться даже несколько похуже. Мы уже делали с Северным Вьетнамом все, на что были способны, за исключением массированных бомбардировок самолетами В-52 в северной трети страны. Но атаки В-52 там после того, как Ханой опубликует сообщение о своем принятии наших условий, невозможно будет оправдать. И сразу же после выборов в США Ханой вновь обнаружит не только хрупкость нашей позиции в стране, но также и бюджетный прессинг, который вынудит нас сократить наши войска в одностороннем порядке в соответствии с финансовым планированием Лэйрда. Нам тогда пришлось бы урегулировать разногласия с Ханоем путем проверки выносливости друг друга на основе серии дополнительных тупиков – процесс, который еще дальше разделит страну и сделает окончание войны настолько же невыполнимым, как и ее продолжение.

Это мне представлялось самым главным, когда я шел по парижским улицам тем судьбоносным вечером. У нас был моральный долг перед нашими союзниками в Сайгоне не торговаться судьбой миллионов людей, которые поверили нам на слово. Но мы не брали на себя обязательства перед ними гарантировать им полную победу, которую они сами были не в состоянии добыть, достижение которой требовало бессрочного обязательства, распространявшегося на много лет вперед, от чего мы открыто отказывались последние три года. Мы отправили миллионы американцев и миллиарды долларов в виде материалов и оборудования в Южный Вьетнам и обескровили наше общество за десять лет. Мы выиграли время, укрепляя способность Южного Вьетнама защищаться. Но в итоге у нас точно так же есть моральное обязательство перед собственным народом: не продлевать его раскол сверх меры, определяемой честью и нашим интернациональным долгом, окончить войну таким образом, который будет скорее излечивать, чем разделять народ. Для этого важной была скорость, пока возможность не увязла в болоте наших внутренних подозрений. Если бы мы смогли договориться об урегулировании, которое никто не считал возможным, добившись выполнения основных условий, которые мы выдвигали на протяжении ряда лет, наконец-то появился бы шанс примирения всей нашей страны. «Голуби» могли бы возрадоваться окончанию войны. «Ястребы» стали бы гордиться тем, что было сохранено достоинство Америки. Действуя решительно, мы могли бы закончить войну таким образом, который давал бы какой-то смысл принесенным жертвам: скорее как проявление нашей собственной воли, а не исчерпания бесконечных разногласий. И в этом плане я внес бы свою часть выплат в счет долга, который у меня есть перед страной, приютившей и спасшей мою семью и меня самого от преследований, ненависти и тирании.

В силу всех этих мотивов я выбрал второй вариант действий – принять план Ле Дык Тхо в принципе и немедленно приступить к переговорам с целью его дальнейшего улучшения. Я знал, что в решающий момент Никсон поддержит меня. Он не станет отказываться от урегулирования из соображений президентских выборов. Он понял бы, что рискует большим, заняв выжидательную позицию, чем действуя. Холдеман, несомненно, стал бы ратовать за отсрочку с тем, чтобы не возбуждать консерваторов. Но, за исключением того факта, что у нас на самом деле не было этого выбора, Никсон раньше никогда не прислушивался к таким доводам по таким важным вопросам, как Вьетнам, и он не станет этого делать сейчас. Александр Хэйг согласился, когда я обсудил мои умозаключения с ним после возвращения в особняк посольства. Как и я, он был потрясен случившимся и той мыслью, что наши военные круги наконец-то с честью выйдут из этого несчастного и неоднозначного конфликта. Исходя из того, что можно вести переговоры по совершенствованию плана, в котором все еще была необходимость, и чего можно было бы, как я был уверен, добиться, он не считал возможным заполучить еще лучшие условия в сроки короче, чем один и даже более года, продолжая интенсивные бомбардировки и имея болезненные потрясения у нас в стране.

Хорошо за полночь я отправил шифровку Холдеману: «Скажите президенту, что был достигнут некоторый определенный прогресс на сегодняшнем первом заседании и что он может рассчитывать с определенной долей уверенности на то, что исход будет позитивным». Не вдаваясь в детали, я дал возможность Никсону положить конец переговорам или попросить дополнительную информацию, если отсрочка является тем, что он хочет иметь. Как я и ожидал, ответа не последовало. Одновременно короткое послание было направлено Эллсуорту Банкеру, чтобы предупредить Нгуен Ван Тхиеу о том, что «другая сторона может выложить предложение о прекращении огня в ходе этих встреч», и поэтому было «важно, чтобы Тхиеу дал указание своим командующим действовать активнее и захватить максимальное количество важной территории». Банкер, как это становилось уже обычным делом, не был в состоянии передать это послание, потому что Нгуен Ван Тхиеу был недоступен. Тхиеу отправился кататься на водных лыжах 8 октября, наступил на гвоздь, ему была сделана прививка от столбняка, и он находился в постели с высокой температурой – или, во всяком случае, так утверждал Хоанг Дык Ня. Банкер отметил, однако, что Тхиеу сказал ему 6 октября о том, что его командующие корпусами получили уже приказы захватить территорию.

Я отложил заседание с Ле Дык Тхо до 16.00, потому что нам нужно было время на подготовку ответного проекта и использовать его зацикленность на «глафике», чтобы заполучить максимум уступок. Когда встреча 9 октября началась, я вручил Суан Тхюи полковой галстук в качестве награды за работу в воскресенье. Он сказал, что будет носить его, когда соглашение будет завершено. (Он так и поступил.) Я открыл встречу подчеркнув, что Ле Дык Тхо передал нам «очень важный документ, который, как я полагаю, приведет нас к соглашению». Я передал наше новое предложение и прошелся по его условиям пункт за пунктом. Мы приняли некоторые положения, переформулировали другие, убрали еще какие-то и добавили некоторые собственные, ужесточив положения о проникновении, замене материалов, а также о Лаосе и Камбодже. Ле Дык Тхо оставил за собой право высказать мнение после того, как сможет изучить весь документ, однако громко протестовал против своей готовности к урегулированию с такой же интенсивностью, какая еще совсем недавно отличала его проволочки и затягивания:

«Так, сейчас сложились благоприятные условия. И мы теперь, и вы, и я, должны предпринять усилие для достижения соглашения оперативно, быстро и с хорошими результатами. В силу этого, если у каждого из нас есть какой-то вопрос, который следует поднять для урегулирования, мы должны делать это с открытой душой, откровенно и прийти к быстрому урегулированию. Все, что мы можем зафиксировать в этом соглашении, мы должны зафиксировать. То, что мы не в состоянии сделать в соглашении, мы достигнем понимания друг с другом».

Через два часа мы завершили работу. На этот раз северным вьетнамцам потребовалось все утро для изучения нашего проекта. Следующая встреча была назначена на 16.00 следующего дня.

Пока у нас был перерыв, Ле Дык Тхо вручил мне длинный документ, который, как он предложил, должны подписать Соединенные Штаты и Ханой. Он устанавливал руководящие принципы для политических переговоров двух южновьетнамских сторон. Это, конечно, полностью противоречило нашей стратегии разделения политических и военных вопросов; это никак невозможно было обсудить на переговорах в рамках «глафика», которому Ле Дык Тхо придавал такое значение. Он должен был знать это, но поскольку его вьетконговские коллеги в Южном Вьетнаме настаивали, то он сделал это для записи в архив. Я принял к сведению этот документ, отметив, что изучу его, и так никогда к нему и не возвращался. Ле Дык Тхо тоже.

Я направил еще одну краткую телеграмму Холдеману:

«На данный момент я считаю, что у нас есть возможность добиться значительного прогресса путем сохранения твердой позиции и рассчитывать на прогресс на завтрашнем заседании. Важным аспектом проблемы является уверенность в том, чтобы не делались никакие публичные заявления, которые предполагали бы наличие либо беспокойства, либо озабоченности в связи с нынешним раундом переговоров. Даже намного важнее сохранять молчание по существу дела. Мы в решающей стадии.

У нас будет точная картина ситуации в конце завтрашнего заседания».

И снова никакого ответа, никакого запроса о дальнейшей информации.

Были две принципиальные причины для нашего немногословного отчета. В Белом доме не оставалось ни одного специалиста по Вьетнаму, который мог бы проанализировать разные условия для президента. Члены аппарата СНБ, которые обычно это делали, все были со мной. Президент слишком сильно не доверял Государственному департаменту, чтобы советоваться с ним; госдеповские вьетнамисты, в любом случае, не были информированы о состоянии дел. Более того, те, кого президент встречал чаще всего в эти завершающие периоды избирательной кампании, были «экспертами» по связям с общественностью и политтехнологами, которые испытывали бы большое искушение воспользоваться переговорами для достижения краткосрочных целей. Мы с Хэйгом знали, что Никсон мог бы показать особенно заинтересовавшую его телеграмму любому, кто окажется в тот момент в его кабинете. Если этим человеком был бы Чарльз Колсон, – с которым он проводил все больше времени, – нельзя было предугадать, что произойдет[132]. Я особенно беспокоился, потому что Джордж Макговерн собирался объявить свою вьетнамскую программу в течение ближайших суток, вечером 10 октября. Он явно собирался предложить Ханою намного больше, чем тот сам требовал. Я не считал желательным выкладывать перед политическими советниками Никсона искушение и подвергать риску четыре года переговоров ради моментального заголовка, который выставит на посмешище Макговерна. В любом случае, я был уверен, что в быстро меняющейся тактической ситуации действую точно в рамках президентских указаний (особенно тех, что были сделаны во время нашего разговора 4 октября). Проект от 8 октября был намного более благоприятным для нас, чем тот, что Хэйг отвозил Нгуен Ван Тхиеу, с одобрения Никсона, менее чем за неделю до этого. И не было необходимости в решениях от Никсона на данный момент.

Для того чтобы избежать недоразумений в Ханое, я сказал Ле Дык Тхо, что все наши переговоры были «впредь до последующего утверждения», до одобрения президентом. А для того чтобы предотвратить обеспокоенность в Вашингтоне, я направил президенту личную телеграмму:

«Переговоры в течение этого раунда были настолько сложны и чувствительны, что мы были не в состоянии доложить об их содержании в деталях, опасаясь угрозы их срыва. Мы знаем точно, что делаем, и точно так же, как мы не подводили Вас в прошлом, не сделаем этого сейчас. По возвращении и после моего личного отчета перед Вами важно, чтобы ничто не было сказано в ответ Макговерну или в любом другом контексте, что могло бы оказать воздействие на нынешние переговоры».

Я добавил постскриптум только лично для Холдемана: «Пожалуйста, держите все на контроле. Я понимаю все неопределенности там у вас, однако излишняя нервозность может только нанести ущерб здесь у нас».

Немногие президенты согласились бы с таким ходом дел. Но сводящее с ума поведение Никсона в спокойные времена менялось на почти героическое, когда на повестке дня стоял действительно серьезный вопрос. Никсон и должен был нервничать, никто не смог бы оставаться спокойным в его ситуации. Но в этот критический момент он был готов доверить находившемуся за тысячи километров советнику исход конфликта, разделившего нацию и угрожавшего его власти как президента. Нужны были необыкновенные усилия, чтобы не попытаться повлиять на переговоры, которые могли бы оказать решающее влияние на выборы и которые, несомненно, определят, будет ли его второй срок президентства спокойным или кризисным. Таким был внутренний контроль Никсона, что он воздерживался даже от проявления естественного человеческого любопытства в виде телефонного звонка.

Две делегации собрались вновь во вторник 10 октября в 16.00 в Жиф-сюр-Иветт. Ночью я передал Ле Дык Тхо послание с перечислением наших требований по безопасности, а также по Лаосу и Камбодже. Это было предназначено для того, чтобы надавить на него и заставить быть максимально покладистым в этих областях, когда он станет представлять свой встречный проект. Ле Дык Тхо ворчал, что они «осложняют» дела и что я оказываю «прессинг» – как будто такие действия были незнакомы нежным сердцам людей из Ханоя. Но затем мы перешли к делу, и за время шестичасового заседания начали кропотливый процесс сравнения двух проектов, примирения позиций сторон, откладывания на время в сторону неразрешимых вопросов и старта переговоров по отдельным письменным пониманиям по таким темам, как Лаос, которые не вписывались во вьетнамское мирное соглашение.

На следующий день, 11 октября, мы продолжили работу, пустившись (хотя этого не поняли в то время) в продолжительное заседание, которое продлилось 16 часов, с 9.50 утра до двух часов следующей ночи. Стенограмма этого заседания была отпечатана на 122 страницах. Надежда и самоотверженность, охватившие каждого члена нашей делегации, проявились у Ирен Дерус, которая делала стенографические записи в течение всей встречи. Она отклонила предложения освободить ее, частично потому, что встреча, казалось постоянно, вот-вот закончится, когда неожиданно возникал какой-то новый вопрос, но вернее всего потому, что хотела участвовать в историческом событии окончания Вьетнамской войны.

Нет никакого смысла перечислять все пертурбации, возникавшие во время этих обстоятельных переговоров. Обстановка отдавала каким-то оттенком сюрреализма. Окруженные абстрактными картинами, мы обсуждали два проекта пункт за пунктом. Когда возникало разногласие, две делегации совещались с тем, чтобы изучить возможность предложения какой-то альтернативной формулировки. Вариант потом печатали и переводили. Во время ожидания Ле Дык Тхо и я часто о чем-то беседовали. Я всю вину за тупиковые ситуации возлагал на Суан Тхюи, которого предложил выгнать из комнаты. Ле Дык Тхо грозился отнять у меня кафедру в Гарварде, если я не буду более здравомыслящим (его угроза оказалась более значимой, чем моя). Неуклюжие шутки не могли скрыть ни напряженности, ни возбужденности, осознания нами своей ответственности и надежды на то, что мы наконец-то достигнем труднодостижимой цели, которой добивались с надеждой и в мучениях все эти годы.

Мы быстро договорились по прекращению огня, американскому выводу войск в течение двух месяцев и одновременном освобождении пленных. Нашей принципиальной целью было убрать в политических условиях любые сохранившиеся признаки коалиционного правительства и сформулировать остаточные политические обязательства обеих сторон таким образом, чтобы невозможность их выполнения не дала Ханою повода для возобновления враждебных действий. В силу этого мы изменили положение Ханоя о том, что две южновьетнамские стороны должны договориться о политическом урегулировании в течение трех месяцев в более слабую формулировку – «сделают все возможное» для достижения урегулирования – трансформировав объективное обязательство в субъективное обещание предпринимать усилие. Мы добавили принцип единогласия. «Администрация национального согласия», бывшее коалиционное правительство была размыта и превратилась в неопределенный орган, близко напоминающий нашу избирательную комиссию, названа (после объединения предложенных двумя сторонами названий) «Национальным советом национального примирения и согласия» (политический параграф в проекте Ле Дык Тхо от 8 октября и окончательный результат приведены в Приложении.)[7] Позже я так охарактеризовал политические условия на встрече в Сайгоне с Нгуен Ван Тхиеу и его советниками 19 октября:

«Так что позвольте мне обобщить политические условия, которые мы считаем крупным провалом коммунистической позиции. …Требование установления временного правительства национального согласия было снято. Требование объединения армии Республики Южный Вьетнам и коммунистических войск было снято. Существующее правительство может оставаться при неограниченных количествах экономической помощи и американской замене военной помощи очень большими силами. И только одно требование состоит в том, что оно проведет переговоры с другой стороной об учреждении совета. Если этот совет вообще когда-либо появится, он не имеет никакой юрисдикции ни над чем, что я мог бы определить, кроме выборов, с чем вы должны согласиться, над институтами, которые вы сами и определите, в рамках, которые будут зависеть от того, о чем вы договоритесь. Другими словами, мы сохранили главную позицию, суть которой в том, что мы оставляем будущее Южного Вьетнама в руках южновьетнамского народа и что правительство, которое мы признаем, является правительством Республики Южный Вьетнам и ее президента».

Обратной стороной этого было, разумеется, то, что Ханой торговался с большой настойчивостью по поводу военных вопросов. Только после огромных усилий мы смогли заполучить согласие Ле Дык Тхо на то, что всякое проникновение личного состава в Южный Вьетнам прекратится и что оборудование может быть заменено по принципу один предмет на один под международным контролем. (Ле Дык Тхо просил установить «равенство», имея в виду, что коммунисты будут иметь право представить вооружения на юге, равные тому, что мы даем Сайгону. Поскольку сайгонская армия была намного больше, мы настаивали на нашей формулировке, означавшей, что существующее оборудование может быть заменено, но не пополнено. И мы добились своего – не исключено, потому, что Ханой не намеревался соблюдать это положение.)

На каждой встрече и с разными формулировками мы продолжали требовать обязательства со стороны северных вьетнамцев вывести свои войска с юга. Мы так никогда и не добились этого. Ле Дык Тхо сопротивлялся из принципа, потому что не рассматривал Южный Вьетнам в качестве иностранного государства и потому что такая статья выглядела бы как полная капитуляция. В итоге мы договорились о запрете проникновения и формулировке, гласившей, что после прекращения огня две южновьетнамские стороны обсудят «шаги по уменьшению численности военных с обеих сторон и демобилизуют выводимые войска». Я не питал никаких иллюзий. Всегда, когда либо мы либо Ханой искали эффективный способ похоронить проблему, мы передавали ее разрешение двум южновьетнамским сторонам, которые, как мы знали, никогда не смогли бы договориться о чем-либо. Мы соглашались, потому что предлагали прекращение огня с сохранением занимаемых позиций в течение двух лет и потому что Ханой принимал нашу собственную компромиссную формулировку, запрещающую любое дальнейшее проникновение личного состава. Это постепенно привело бы к ликвидации северовьетнамских войск на юге из-за истощения сил, исходя из соображения, что Ханой будет придерживаться этих положений, или мы будем реализовывать их. (Эта оговорка применима ко всему соглашению; если позволить сомнениям по поводу соблюдения заблокировать удовлетворительное соглашение, тогда никогда нельзя было бы завершить войны путем переговоров; их пришлось бы вести до конца.)

Много времени ушло на Лаос и Камбоджу. Было три вопроса, которые нельзя было разрешить в течение нескольких недель: в какой правовой форме выразить любые принимаемые обязательства; статус иностранных войск, включая северовьетнамские; как там установить прекращение огня. Первый вопрос возник потому, что Ле Дык Тхо заявил, что нельзя включать внутренние лаосские и камбоджийские дела во вьетнамский мирный договор. Мы урегулировали это путем отражения нашего понимания в разных письменных документах. Ле Дык Тхо согласился, что вывод иностранных войск из Камбоджи и Лаоса должен стать частью вьетнамского соглашения; после бесчисленных дебатов он принял тот факт, что все иностранные войска будут выведены из Лаоса и Камбоджи и что в этих целях вьетнамские войска будут считаться иностранными. Мы не так хорошо сработали по прекращению огня в Лаосе и Камбодже. Я настаивал на том, что оно должно быть установлено на фиксированную дату, которая должна предшествовать нашему полному выводу войск. Ле Дык Тхо соглашался на прекращение огня в Лаосе в течение 30 дней после подписания соглашения; он настаивал на том, что влияние Ханоя на камбоджийских коммунистов не имеет решающего значения. Мы скептически отнеслись к этому. Как ясно показали последующие события, это был именно тот случай, когда Ле Дык Тхо говорил правду.

Главной причиной разногласий стали предполагаемые 30 тысяч гражданских пленных в южновьетнамских тюрьмах, из которых примерно 10 тысяч были вьетконговские кадры, остальные – уголовники. Проект Ле Дык Тхо от 8 октября предусматривал, что они будут выпущены на свободу вместе со всеми военнопленными. Я не видел никакой возможности в том, чтобы Сайгон освобождал костяк вьетконговских партизан. Я предложил оставить этот вопрос на усмотрение двух южновьетнамских сторон, которые «сделают все возможное» для его урегулирования. Ле Дык Тхо возражал, и вполне мог это делать, поскольку фактически все заключенные южновьетнамские коммунисты оставались бы в тюрьмах Сайгона. Это, несомненно, был чувствительный момент для его вьетконговских союзников. И, тем не менее, это было совершенно неприемлемо для нас – позволить поставить освобождение американских военнопленных в зависимость от нашей способности убедить Нгуен Ван Тхиеу освободить заключенных вьетконговцев. Неделю спустя северные вьетнамцы сняли свое требование – пример важной уступки, которой мы добились, сделав быстрый вывод о том, что все соглашение зависело от нее.

В итоге Ле Дык Тхо и я согласились включить в соглашение общее заявление, отражающее положение, которое было впервые предложено президентом Джонсоном в 1965 году и повторено Никсоном недвусмысленно 25 января и 8 мая 1972 года: что после войны Америка внесет свой вклад в экономическое восстановление Индокитая, чтобы «залечить нанесенные войной раны», как в документе было зафиксировано в несколько более поэтичной форме. Я дал понять, что мы сделаем это в наших собственных интересах, по гуманитарным соображениям и для увеличения перспектив улучшения двусторонних отношений между нашими странами (и, в свою очередь, чтобы дать Ханою более весомый стимул соблюдать соглашение). Но мы отвергли как тогда, так и сейчас любой принцип вины или репараций; я также дал понять, что конгресс должен еще все это одобрить.

Прошли бесконечные дискуссии технического порядка по вопросам, включая механизм международного контроля и участников международной мирной конференции. Но, наконец, в два часа ночи уже 12 октября – после безостановочных переговоров в течение 16 часов и в общей сложности 22 часов из последних 30 часов – Ле Дык Тхо и я были готовы заявить об окончании переговоров. Мы урегулировали все принципиальные вьетнамские вопросы, за исключением формулировки относительно права Соединенных Штатов заменить военное оборудование для южновьетнамской армии и вопроса о гражданских лицах, задержанных Сайгоном. Нам по-прежнему еще нужно было сформулировать более четкое обязательство в отношении прекращения огня в Лаосе и Камбодже. Но мы так много сделали, что завершение было теперь неизбежно. Мы были обречены на успех, даже если для этого потребуется время. Я пошутил, – довольно прозорливо, – что переговоры могли привести самое меньшее к объединению всех вьетнамских сторон в их противостоянии мне одному.

На нас наконец-то снизошло отдохновение от напряженных усилий колоссальной нагрузки. Более трех лет Ле Дык Тхо и я испытывали выносливость друг друга, пытались разрушить оборону друг друга, стремились лишить соперника его вариантов. Дипломатия между противниками может оказаться смертельным делом, тем более облаченная в примирительные формы. Обе стороны подвергали риску не только внешнеполитические цели, но и внутреннее согласие; обе были вынуждены отложить в сторону огромные цели, с которыми они вступали в борьбу; обе играли с будущим. Мы не были столь наивными, чтобы поверить, что суровое руководство Ханоя отказалось от устремлений всей своей жизни. Но воюя за свободу и независимость тех, кто опирался на нас и объединил свои усилия с нашими, мы могли сейчас надеяться на то, что аналогичные совместные усилия сохранят мир.

В этот поздний час, полные впечатлений от той перспективы, ускользавшей от нас так долго, мы были в настроении приближающейся эйфории. И Ле Дык Тхо, и я произнесли небольшие речи, которые прозвучали полным контрастом очень острым столкновениям, столь характерным для наших встреч на протяжении трех лет. Ле Дык Тхо говорил, используя идиоматическое выражение, которое запомнилось очень хорошо за эти годы:

«Мы приложили огромное усилие, и вы тоже, вы тоже приложили огромное усилие. Эти усилия были самыми большими в течение последних нескольких дней. И подчас во время переговоров наши дискуссии были горячими; в множестве случае создавалось впечатление, что переговоры будут сорваны. Но наши усилия были огромными, и можно сказать, что наши переговоры привели к базовому соглашению по многим вопросам, хотя соглашение еще не завершено, все еще остается два-три вопроса. Но благодаря нашим усилиям, несомненно, мы достигнем нашей цели мира.

Если мир будет восстановлен, я могу сказать, что будет перевернута новая страница в истории отношений наших народов, новая страница будет перевернута от враждебных отношений к отношениям дружбы, не только на ближайший период, но и в долгосрочном плане. А день подписания урегулирования и день окончания войны станут праздничными днями для наших двух народов. Вы и мы можем обязаться твердо соблюдать соглашение, которое мы здесь подготовили. Когда мы получим соглашение, тогда осознаем честь того, что подписали. Именно это я буду выражать, прежде чем отправлюсь в Ханой через два-три дня».

И я ответил, не пытаясь соперничать с гомеровским эпическим стилем последних предложений Ле Дык Тхо:

«Г-н специальный советник, я высоко оцениваю ваши высказывания. Я на сегодняшний день лично участвовал в переговорах по проблемам Вьетнама с 1967 года, а со специальным советником – с 1969 года. У нас были очень трудные периоды, но мы преодолели их, потому что оба поняли, как поняли наши народы, что мир представляет собой самую главную цель, которой следовало добиваться. Как я сказал вам вчера, наши две страны в нескольких случаях достигали перемирия друг с другом, но на этот раз мы должны достичь постоянного мира.

Но поскольку мы движемся от вражды к дружбе, мы должны помнить, что было много страданий пережито с обеих сторон и что мы обязаны тем, кто страдал, мы никаким конкретным образом не характеризуем эту войну и что никто из нас не заявляет о победе или поражении.

Настоящей победой для обеих сторон, разумеется, будут теперь долгосрочные отношения, которые мы сможем установить друг с другом. Когда мои коллеги и я приедем в Ханой, мы приедем отдать дань уважения героическому народу Северного Вьетнама и начать новую эру в наших отношениях».

Это был настрой, который мы повезли обратно в Вашингтон. Лорд и Дэвид Энгель (наш способный переводчик) оставались, чтобы удостовериться в том, что северные вьетнамцы и мы работали с одинаковыми текстами, и уточнить некоторые моменты технического порядка. После нашего только что завершившегося марафона, имея в среднем всего три часа на сон за ночь в течение четырех дней, они должны будут 10 часов подряд в наступающую вторую половину дня и вечер потратить на кропотливую тщательную проработку технических и лингвистических вопросов. Остальная часть нашей группы во время обратной поездки находились в состоянии между эйфорией и изнеможением.

Я ничего не слышал от Никсона во время всего этого периода, хотя мои телеграммы оставляли мало сомнений в том, что мы приближаемся к концу. По завершении заседания 11 октября я послал еще одну шифровку, указывающую на неизбежность прорыва: «Прошу передать следующее сообщение Холдеману для президента: мы решили остаться еще на один день в расчете на то, что добьемся крупного прорыва. Так или иначе, мы возвратимся завтра во второй половине дня. По моему мнению, мы довольно близко к прорыву, чтобы рискнуть и остаться еще на один день здесь». Немедленно по возвращении после 16-часового заседания на переговорах я направил еще одно послание Холдеману, в котором не было ничего, что проливало бы свет на ситуацию: «Только что закончили чрезвычайно долгое заседание здесь. Важно, что у меня будет масса времени с президентом завтра для детального обзора ситуации, поскольку сейчас потребуется внимательный план действий». Холдеман ответил, что президент находится в поездке в рамках избирательной кампании, и что поэтому мне не следует приезжать до 17.00, после чего Никсон пожелал отужинать с Хэйгом и мной.

Мы не были более откровенными с Сайгоном, кроме того, что подчеркнули растущую срочность вероятности прекращения огня. Довольно неискренне, но я хотел создать у Нгуен Ван Тхиеу впечатление, что Ханой настаивал на большем количестве политических требований, чем это было на самом деле, чтобы получить больше похвалы за крах позиции Ханоя, когда показал Тхиеу окончательное соглашение, и увеличить его стимул к принятию его. Тхиеу не питал никаких сомнений в отношении неизбежности прекращения огня, даже если он еще и не ведал о выхолощенных политических условиях, которыми оно будет сопровождаться.

11 октября я телеграфировал Банкеру:

«Рискуя показаться повторяющимся, он [Нгуен Ван Тхиеу] должен предпринять максимум усилий по захвату как можно большей территории. Это особенно реально в отношении ключевых населенных районов в рамках действия III корпуса, окружающего Сайгон (ВО 3).

На данный момент не вижу никакой возможности сократить время наступления прекращения огня короче, чем две недели. Таким образом, с учетом того, что нет никаких причин для паники, остается очень мало времени для затягивания дел со стороны командующих АРВ».

На следующий день за ней последовала более длинная телеграмма, в которой обобщалось реальное положение дел и делались следующие выводы:

«Мое мнение на данный момент таково: они, как представляется, готовы принять прекращение огня с сохранением занятых позиций в ближайшем будущем. Это, разумеется, подтверждается войсковой разведкой, и именно в силу этого невозможно переоценить важность доведения до Нгуен Ван Тхиеу следующего:

1) необходимости вернуть как можно больше территории и

2) необходимости большей гибкости в политическом плане.

Мы, конечно, намерены держаться твердо в политической области. Но по тактическим причинам мы наверняка будем должны обсуждать некоторые обязательства в этой области».

Второй аспект был в значительной степени коварный; задача состояла в том, чтобы привлечь внимание Нгуен Ван Тхиеу к политическим положениям, в которых, как я знал, мы получали большую часть того, что запрашивали. Для усиления озабоченности Тхиеу в отношении политических положений я направил Банкеру «директивный» документ, переданный Ле Дык Тхо нам 9 октября и с тех пор похороненный. Это был не самый лучший способ действий, да он и не сработал, хотя и совершенно по иным причинам.

Я пока не решил еще направлять полный текст нашего соглашения Нгуен Ван Тхиеу по соображениям безопасности, из-за нашего растущего недоверия к его окружению, потому что мы считали (и правильно), что возможны дальнейшие улучшения, но более всего потому, что я предполагал, что он будет доволен исходом, и потому не было необходимости втягивать его в детали, прежде чем мы сами разобрались с собственным планом действий. Хэйг и я считали на самом деле, что Нгуен Ван Тхиеу будет так рад нашему успеху в отказе от идеи о коалиционном правительстве, что его согласие с прекращением огня при сохранении занимаемых позиций, – которое он, в конце концов, одобрял два года, – стало бы чистой формальностью. Самым большим препятствием, на наш взгляд, сделались бы возмутитель спокойствия Хоанг Дык Ня и педант Нгуен Пху Дык, которые принялись бы до смерти мелочно придираться к соглашению и так и не поняли бы, что оно представляло собой самый лучший компромисс из возможных. Джон Негропонте намного больше волновался по поводу реакции Нгуен Ван Тхиеу. Он оказался бо́льшим провидцем, чем все мы вместе взятые.

10 октября Джордж Макговерн выдвинул свою мирную программу для Вьетнама. В ней от Ханоя требовалось намного меньше того, что тот нам уже уступил. Но уже широкое большинство умеренных американских критиков утратили какую-либо надежду на выполнение условий разных наших мирных предложений. Мы везли домой документ, который оправдает молитвы тех, кто терпеливо следовал этим курсом в поддержке правительства, и тем самым покончит с размыванием доверия, которым отличалось последнее десятилетие. Наши оппоненты могли объединиться в поддержке его, потому что он добился наконец-то цели достижения мира, к которой они стремились самоотверженно. Таким образом, мы надеялись, что не менее значимым результатом окажется спасение духа единства и примирения во время национального испытания. Мы бы смогли залечить наши раны, нанесенные войной.

Реакция в масштабах страны, когда прогресс стал известен позже в конце октября и когда соглашение было подписано в январе 1973 года, была поистине реакцией наступившего облегчения и первых признаков движения к национальному примирению. Были, однако, и печальные нотки, хотя они не могли заглушить удовлетворение, которое могла ощущать страна по завершении вывода наших войск из Вьетнама. Кое-кто утверждал, что мы урегулировали вопрос в 1972 году на условиях, доступных в 1969 году. Даже минимальное знакомство с документами не дает никаких оснований для таких утверждений. Никогда до 8 октября 1972 года Ханой не соглашался отказаться от неприемлемого требования о создании коалиционного правительства. (Он отошел от своего настойчивого требования относительно свержения южновьетнамского правительства за несколько недель до этого.) Существование южновьетнамской армии, продолжающаяся американская военная и экономическая помощь Сайгону, вывод войск из Лаоса и Камбоджи, прекращение огня в Лаосе и несколько других крупных уступок возникли только во время переговоров, начавшихся 8 октября.

Совершенно неправильно, когда говорят, что мы старались только получить «приличный промежуток времени» до окончательного краха Сайгона. Все те из нас, кто вел переговоры о соглашении от 12 октября, были убеждены в том, что мы оправдали страдания десятилетия не получением «приличного промежутка времени», а приличным урегулированием. Мы обоснованно считали, что Сайгон, щедро вооруженный и поддержанный Соединенными Штатами, будет в состоянии справиться с умеренными нарушениями соглашений, что Соединенные Штаты приготовятся к реализации соглашения и воспротивятся крупным нарушениям, что Ханой может соблазниться также экономической помощью и выберет восстановление севера, если захват юга будет ему не по силам, что мы сможем использовать наши отношения с Москвой и Пекином в дополнение ко всему для того, чтобы стимулировать сдержанность Ханоя, и что с нашей помощью южновьетнамское правительство будет развиваться в безопасности и процветании в течение того периода, который дало это соглашение, и будет эффективно соревноваться в политической борьбе, в которой без всяких сомнений большинство населения было лояльно ему. Не исключено, вьетнамские стороны могли бы даже выработать мирное временное соглашение, своего рода модус вивенди.

Мы не могли знать, что вскоре Уотергейт сведет на нет большую часть этих допущений. В блаженном неведении относительно будущего мы приземлились в Вашингтоне, будучи почти вне себя от счастья, что привезли домой и мир, и достоинство.

XIII

Беспокойная дорога к миру

После нашего возвращения в Вашингтон 12 октября Хэйг и я немедленно отправились в убежище Никсона в здании исполнительного управления.

Это были двухкомнатные апартаменты. В приемном кабинете стоял круглый стол и несколько стульев; его стены были покрыты оригиналами комиксов, в которых Никсон был главным персонажем. Не было ни стола, ни секретаря. Я никогда не бывал во внутреннем помещении ни с какими целями. Никого не приглашали в убежище, если не было личной команды президента, переданной самим Никсоном или Холдеманом, поэтому не было нужды в приемной. Кабинет Никсона представлял собой продолговатую комнату с камином в ее дальнем конце. Ее окна открывались на веранду, выходящую на Западную исполнительную авеню, узкую улочку, отделяющую Белый дом от здания исполнительного управления. Жалюзи почти всегда были закрыты. Никсону нравились его рабочие кабинеты, создающие атмосферу кокона. Перед окном стоял огромный стол, а в углу рядом с ним находились кресло и диванчик, стоявшие друг против друга. Справа от стола, когда смотришь на него, стояли низенький столик и ряд деревянных стульев с подлокотниками.

Никсон обычно сидел в мягком кресле с ногами на подставке, даже когда он работал. Его помощники сидели на деревянных стульях. Им становилось неудобно, когда встреча затягивалась, как это частенько бывало, если президент был настроен поразмышлять.

Но этого совсем не было 12 октября. Демонстрируя безразличие, Никсон попросил Хэйга и меня отчитаться. Будучи в состоянии некоторого ликования, я сказал ему, что все выглядело так, будто мы достигли все три из наших главных целей на 1972 год – первые две были поездками на встречи в Пекин и Москву на высшем уровне. Затем я углубился в условия вьетнамского соглашения в мельчайших подробностях, объясняя отличия между нашими собственными январским и майским предложениями, сказав, что почти все было в нашу пользу. Главным предметом озабоченности Никсона была реакция Нгуен Ван Тхиеу. Я был – наивно – оптимистичен, поскольку мы добились больше того, что мы совместно предлагали в течение ряда лет. Никсон вспоминает, что Хэйг был озабочен[133]. У меня не было таких воспоминаний. Но это не имело никакого значения, поскольку Хэйг активно поддержал это соглашение.

Никсон заказал стейки и вино, чтобы отпраздновать это событие. Я обрисовал ориентировочный «глафик», на который я согласился с Ле Дык Тхо. Я собирался вернуться в Париж 17 октября для встречи с Суан Тхюи, чтобы постараться достичь прогресса по оставшимся вопросам о гражданских задержанных лицах в Южном Вьетнаме и о замене военного оборудования для южновьетнамских вооруженных сил. Нам также требовалась проработка понимания о прекращении огня в Лаосе и Камбодже. Затем я бы полетел из Парижа в Сайгон, где находился бы с 18 октября до 22-го включительно. Вечером 22 октября я отправился бы в Ханой и вернулся бы в Вашингтон 24 октября. О соглашении было бы объявлено 26 октября, а его подписание состоялось бы 31 октября. Это был напряженный график и, как оказалось, довольно оптимистичный. Это был график, навязанный нам Ханоем. Ни в коем случае я не пытался ускорить процесс. Нашей основной целью было, конечно, не потрафить Ханою, а использовать его нетерпение и короткий окончательный срок, чтобы заставить его пойти на быстрое заключение соглашения по спорным вопросам. С этой точки зрения моя тактика сработала.

Президент согласился, и мы начали немедленно давить на Ханой. Уинстон Лорд, который все еще оставался в Париже, занимаясь сопоставлением вьетнамского и американского текстов, получил указание сказать Суан Тхюи, что Никсон согласился с базовым проектом, при условии, что Ханой соглашается на четыре изменения, «без которых американская сторона не сможет принять документ». Эти изменения представляли собой более точные формулировки по таким вопросам, как запрет на проникновение, военная помощь Южному Вьетнаму и ослабление полномочий национального совета. Эти тексты были готовы в Париже до моего отъезда, и они могли быть представлены там. Они были отправлены из Вашингтона, чтобы добавить оттенок срочности, придать вид президентского благословения и сделать так, чтобы «глафик» работал на нас.

В порядке вещей стала информация о посланиях, которыми обменялись Вашингтон и Ханой за этот период. Все они были подготовлены моими сотрудниками и мной. Какие-то были отправлены в виде неподписанных записей; когда мы хотели придать особый акцент, они отправлялись от имени президента. Как и на всех других переговорах, которые я проводил от его имени, Никсон получал копии всего, что отправлялось от его имени; он, конечно, имел возможность дать отмену любому посланию. Но никогда этого не делал. Однажды дав общие директивы, он не имел никакого желания подключаться к процессу переговоров. И текст документов его также не интересовал. Временами он давал комментарии в связи с моим устным отчетом по какому-либо документу, но какие-то тонкости и особенности языка и нюансов не представляли для него никакого интереса. На этой стадии во вьетнамских переговорах он не вмешивался; ходили слухи, что его острый глаз юриста находил лазейки, но это все было чистой воды выдумкой. Он одобрил проект соглашения без какой-либо правки. Он понимал, что эффективность соглашения зависела от энергии, с какой его будут проводить в жизнь, а не от умных толкований юридических формулировок.

Его продолжала заботить возможность скандала с Сайгоном. Было решено избегать этого любой ценой. Если Нгуен Ван Тхиеу начнет артачиться, я должен буду отступиться и заключить соглашение после выборов. Указание было легче дать, чем выполнить, поскольку Ханой мог по-прежнему вынуждать нас занять твердую позицию, пойдя на публикацию текстов. Но я и не думал, что дела могут принять такой оборот. Пока еще я испытывал иллюзии, что Нгуен Ван Тхиеу радостно согласится с соглашением, которое лучше во всех его положениях, чем условия, предлагавшиеся нами с его согласия в течение двух лет.

Никсон был вполне уверен в том, что соглашение совершенно не нужно для избрания; его плюсы будут слишком невелики, чтобы оправдать какие-то риски. Холдеман, с которым я увиделся прямо после Никсона, пошел дальше. Он посчитал, что соглашение несло потенциальную ответственность; он был уверен в том, что поддержка Макговерна сократилась до фанатиков, которые не стали бы голосовать за Никсона, даже если бы он организовал второе пришествие Христа. С другой стороны, соглашение могло взволновать консервативных сторонников и тем самым сузить преимущество для победы Никсона. Вьетнамские переговоры, короче говоря, не использовались для того, чтобы оказать влияние на выборы. Наоборот, они использовались для ускорения хода переговоров. Выборы играли роль, которую обычно играет ультиматум, – за исключением того, что они не поднимали вопроса о престиже, и, будучи зафиксированы в конституции, не подлежали изменению.

Вместе с Хэйгом я проинформировал Роджерса за завтраком 13 октября. Он был полон энтузиазма, считая соглашение полным оправданием позиции США. С учетом наших натянутых профессиональных отношений, это было поистине высокой похвалой – и великодушием с его стороны. В свете предстоящего прекращения огня я пришел к выводу, что мы достигли лимита ресурсов моего маленького аппарата. Многие технические протоколы должны быть подготовлены, что требовало специальной компетенции. Я попросил Роджерса помочь, что было не в моей привычке делать. Роджерс согласился и откомандировал заместителя помощника государственного секретаря Уильяма Салливана ко мне с этой целью. Бывший посол в Лаосе, затем глава вьетнамской рабочей группы Госдепа, Салливан выполнял множество неблагодарных поручений с высоким мастерством, смелостью и необычайной готовностью брать на себя ответственность. Он оказал своеобразное воздействие на мой аппарат. Он сопровождал меня в октябрьской поездке вокруг света в качестве моего заместителя. Он информировал лаосских и таиландских руководителей о наших переговорах. И он руководил обсуждением технических вопросов с вьетнамцами на последней стадии. Вклад Салливана в финальный раунд переговоров были неоценимым.

Мое расписание на 13 октября демонстрирует напряженность нашей подготовки. Я провел с 10.45 до 11.05 утра с Салливаном и Негропонте, с 11.05 до 11.09 с одним Салливаном, с 12.40 до 13.05 с Салливаном и Негропонте, с 14.40 до 15.30 с Салливаном и Негропонте, с 15.35 до 16.09 с президентом, с 17.37 до 18.24 с Салливаном, Лордом (только что вернувшимся из Парижа) и Негропонте и с 20.20 до 20.55 с Лордом и Негропонте.

В тот день пришла телеграмма от Эллсуорта Банкера с предупреждением о том, что, каким бы ни было соглашение, нам предстоят шторма в Сайгоне. Как стало уже традицией, Нгуен Ван Тхиеу был недоступен, чтобы можно было проинформировать его; проволочки с его стороны стали сейчас частью каждого контакта – прошлый раз это была прививка от столбняка, сейчас проблемы с желудком. Хоанг Дык Ня любезно предоставил еще одну причину: Тхиеу был удивлен тем, что американское посольство было открыто в пятницу 13-го числа. Банкер сухо ответил, что он решил проблему со своим астрологом. Он предупредил меня, однако, что Нгуен Ван Тхиеу впал в состояние круговой обороны, напоминающее 1968 год. Он почти несомненно будет смотреть на нас непонимающим взором, с чем бы мы ни пришли к нему. Казалось, Тхиеу был убежден в том, что, если война будет продолжаться, он будет «в положении добиться гораздо лучшего урегулирования через год-другой», но никто не сообщил нам, в каком плане оно будет лучше, или как мы выдержим войну, не имея никакой цели, которую поняла бы американская общественность после того, как Ханой принял наши собственные предложения от 8 октября.

Я сказал Банкеру, чтобы он передал Тхиеу краткий отчет о том, к чему мы стремимся:

«Перед моим прибытием в Сайгон, сейчас в предварительном плане, намеченном на вечер среды, я буду встречаться с министром Суан Тхюи и предполагаю, что другая сторона предложит политическую формулу, которая потребует гораздо меньше от Нгуен Ван Тхиеу, чем альтернативные меры, изложенные ему Хэйгом во время его недавнего визита. Она будет сочетаться с договоренностью о наискорейшем вступлении в силу прекращения огня с сохранением занимаемых позиций не позднее чем через две недели после достижения принципиальной договоренности о всеобъемлющем соглашении. С учетом вероятности вышеизложенного существенно важно, чтобы Нгуен Ван Тхиеу понял сейчас, что мы могли бы урегулировать конфликт давным-давно на условиях его устранения от власти. Таким образом, он не должен готовиться к приближающейся встрече со мной в состоянии конфронтации, а настроиться на позитивный лад, при помощи которого мы сможем подтвердить договоренности, укрепляющие и усиливающие его будущий контроль. Я уверен, что такого рода политические договоренности вскоре поступят из Ханоя, и Тхиеу должен прекратить свой нынешний курс на конфронтацию с нами и одновременно подготовиться, в ответ на политические уступки со стороны Ханоя, продемонстрировать разумную гибкость на условиях прекращения огня с сохранением занимаемых позиций».

Банкер передал этот расклад предлагаемого урегулирования Нгуен Ван Тхиеу 14 октября. Мы так и не получили ответ.

И 14 и 15 октября я подчеркивал Добрынину то значение, которое мы придаем несогласованным вопросам. Я попросил заверений с советской стороны относительно сдержанности в плане поставок вооружений после заключения соглашения. Добрынин, получивший текст проекта соглашения от Ханоя, уклонился от каких-либо обязательств на сей счет. Письмо Никсона Брежневу с просьбой об аналогичных заверениях тоже осталось без ответа. Даже более беспокоящим был тот факт, что Ханой явно играл в игры с переводом уже согласованного проекта. Вьетнамский вариант проекта соглашения, по словам Добрынина, называл предложенный Национальный совет национального примирения и согласия «политической структурой». Ле Дык Тхо и я потратили несколько часов в Париже, чтобы обозначить его как «административную структуру», подчеркнуть его неправительственный характер; вьетнамский перевод был несогласован[134]. Я довел до сведения Добрынина, что вариант Ханоя совершенно неприемлем.

Мы также направили ноту с просьбой к Пекину проявить сдержанность в поставках вооружений; ответ не поступил. Но тогда китайский вклад в арсенал Ханоя был очень незначительным, чтобы повлиять на результат на юге.

16 октября я завтракал с Хэйгом, который оставался у руля, пока меня не будет, и заместителем государственного секретаря Алексом Джонсоном. Затем я встречался с президентом в течение 45 минут. В 11.00 утра я отправился на базу ВВС Эндрюс с миссией, на которой сосредоточились все наши помыслы за последние четыре года: прекращение войны в Индокитае. На борту самолета меня ожидала записка, написанная президентом от руки. В ней было написано следующее:

«Дорогой Генри,

В то время как ты отбываешь в Париж, я подумал, что тебе будет полезно иметь какие-то директивы, о которых мы говорили, в письменном виде. Во-первых, делай то, что правильно, не обращая внимания на выборы. Во-вторых, мы не можем упустить возможность с почетом покончить с войной. Что касается выборов, то урегулирование, которое не попадало в затруднительное положение, поможет среди молодых избирателей, но нам не требуется добиваться победы. Урегулирование, которое попало в затруднительное положение, причинит боль, но не будет фатальным. Любой ценой мы должны избежать того факта или впечатления, что мы навязали или согласились на коалиционное правительство. В целом, возвращайся к моему изначальному указанию и делай то, что правильно, для обеспечения почетного мира, но не допускай, чтобы выборы повлияли на сроки».

Промежуточные мероприятия в Париже

Моей встрече с Суан Тхюи 17 октября недоставало драматизма заседаний предыдущей недели с Ле Дык Тхо. У Суан Тхюи не было полномочий на внесение крупных изменений. Мы продолжили совершенствовать политические положения, четко обозначив, что Национальный совет национального примирения и согласия может наблюдать за выборами; он не имеет полномочий распоряжаться их проведением. Любые новые выборы, прежде всего, должны быть согласованы единогласно южновьетнамскими сторонами – многоцелевая формула для того, чтобы похоронить любой вопрос. Национальный совет – последний рудимент коалиционного правительства – не только предоставлял вето Сайгону, он не имел никаких властных функций вообще. Политическая программа Ханоя была мертворожденной.

В том, что касается замены военного оборудования, Суан Тхюи настаивал на принципе равенства, а мы на принципе замены один к одному в отношении вышедшего из строя оборудования. Суан Тхюи в итоге принял нашу формулировку, однако обусловил ее освобождением гражданских лиц, задержанных в Южном Вьетнаме. Я отклонил это предложение; Сайгон никогда бы его не принял, это было политическим делом, которое следовало урегулировать между вьетнамскими сторонами. Более того, мы посчитали заверения Ханоя о прекращении огня в Лаосе и Камбодже неудовлетворительными. Я сказал Суан Тхюи, что не смогу отправиться в Ханой, пока мы не урегулируем текст соглашения, равно как и связанные с ним понимания. И его руководителям должно быть совершенно ясно, что мы не сможем действовать, кроме как с одобрения Сайгона. Таким образом, мне необходимо будет вернуться из Сайгона в Париж для очередного раунда переговоров. Как альтернатива, было бы желательно встретиться с Ле Дык Тхо вновь, скажем, во Вьентьяне, после завершения моей остановки в Сайгоне. Суан Тхюи ворчал, но явно не мог дать определенный ответ.

Тем временем в Вашингтоне Никсон опрашивал своих старших советников. 16 октября он консультировался с министром обороны Лэйрдом и генералом Абрамсом. Оба, как проинформировал меня Хэйг, всеми силами одобрили соглашение. Абрамс подчеркнул, что мы оказались бы не в лучшем положении с военной точки зрения, если бы продолжили воевать еще год нынешними темпами (и, конечно, было крайне маловероятно, что мы могли бы сохранить нынешний уровень действий). 18 октября Роджерс и Алекс Джонс сказали Никсону, что считают проект соглашения «полной капитуляцией» со стороны Ханоя, особенно по политическим вопросам. Хэйг сообщал, что Никсон был полон энтузиазма. Президент предложил, чтобы я отнесся к предстоящей встрече с Нгуен Ван Тхиеу как к «игре в покер», в которой мне следовало попридержать «козырную карту» до последнего хода. Так, мне не стоит показывать политическую часть соглашения Нгуен Ван Тхиеу с самого начала. Я должен дать понять, что Ханой запрашивает больше, чем на самом деле. Затем, когда я выложу на стол подлинный текст как нашу «предельную позицию», то у Тхиеу будет максимальный стимул согласиться с ней. Я не последовал этому совету. Я пришел к выводу, что просто слишком много народу видело текст соглашения, чтобы играть в какие-то игры. Игра в открытую, как оказалось, тоже не принесла много пользы.

По пути в Сайгон я отправил сообщение в Ханой от своего имени, повторив то, что сказал Суан Тхюи: что визит в Ханой может состояться «только в связи с соглашением». Я включил предложенные нами тексты по спорным моментам. Для усиления я отправил еще одно сообщение в Ханой в конце того же дня, 18 октября, – на этот раз от имени президента, – повторив мысль о невозможности посещения Ханоя, пока какие-то пункты остаются нерешенными, и предложив провести встречу между Ле Дык Тхо и мной, предпочтительно во Вьентьяне, если необходимо, то и в Париже. Столь любимый Ханоем «глафик» тем самым ускользал еще на три или четыре дня.

Я уже договорился с Ле Дык Тхо о том, что мы снизим объемы бомбардировок севера во время финальной стадии переговоров. После моего отъезда в Париж мы снизили уровень бомбардировок севернее 20-й параллели; когда текст соглашения будет заверен, как говорилось в ноте, мы прекратим бомбежки севера полностью за 24 часа до моего прибытия в Ханой. В то же самое время Вашингтон делал последние приготовления для пополнения запасов Сайгона, чтобы заложить как можно более высокий уровень основы для замен один к одному. Масштабные авиационные поставки военного оборудования в Южный Вьетнам на этот раз получили кодовое название, которое имело смысловое значение: «Повышение плюс».

Настроение во время долгого пути в Сайгон было оптимистичным. Все мы, кроме Негропонте, полагали, что Нгуен Ван Тхиеу будет в восторге от соглашения. И вновь мы просмотрели условия. Прекращение огня с сохранением занимаемых позиций давало бы Сайгону 90 процентов населения; проникновение в Южный Вьетнам было запрещено; призрак коалиционного правительства был предан земле; имел место международный контроль; вьетконговские кадры, вероятно, будут оставаться в южновьетнамских тюрьмах; помощь США Сайгону может быть продолжена. Конечно, мы не получили согласия Ханоя на вывод войск из Южного Вьетнама. Но если положение о непроникновении будет соблюдаться, истощение облегчит эту угрозу. Все это предполагало, что соглашение будет выполняться, и, более того, что вьетнамские стороны делали трезвые оценки своих перспектив. Но они так сильно страдали во имя этого и нанесли слишком много боли друг другу. Сходящие с ума от ненависти и подозрительности, неспособные представить себе мир, две вьетнамские стороны в итоге нашли общую почву всего лишь в своей одержимости унижать друг друга и в своей попытке втянуть нас в водоворот своих страстей. Каждая, казалось, хотела заниматься самоуничтожением до тех пор, пока была в состоянии забрать ненавистного противника с собой.

Консультации с Нгуен Ван Тхиеу

Эллсуорт Банкер всегда производил смягчающий эффект во время кризиса. Когда видишь у подножия пандуса эту высокую, прямую тонкую фигуру, безукоризненно одетую так, как будто никакой из его костюмов не осмеливается смяться даже в тропическую жару в Сайгоне, знаешь, что здесь нет риска провала либо от избытка импульсивности, либо от недостатка целеустремленности. Эллсуорт Банкер был одним из наших великих дипломатов. Он пришел на государственную службу сравнительно поздно лишь после выдающейся карьеры в бизнесе. Ему не нужно было доказывать ничего себе или другим людям. Его честолюбие было направлено на то, чтобы внести свой вклад в дело внешней политики своей страны, чье благополучие он ассоциировал с безопасностью и надеждами свободных народов. Его ценности находили свое отражение не в корыстной риторике, а в будничном исполнении обязанностей на самом высочайшем уровне. Он был типичным американцем по своему оптимизму, что делало его выглядящим моложаво даже тогда, когда он уже приближался к 80 годам. В течение пяти лет он работал в Сайгоне, служа двум президентам от разных партий и заслужив их безоговорочное доверие и восхищение. Не дрогнув, он пережил самые худшие наши внутренние мучения. Он поддерживал свое правительство по телевидению и в печати, когда другие при гораздо большей ответственности за наше участие пытались залечь на дно. Он участвовал во всей моей секретной дипломатии, связанной с Вьетнамом. Он получал полный отчет о каждой секретной встрече и детальную информацию, когда посещал Вашингтон. На протяжении всей моей работы на государственной службе он всегда был на стороне правительства, которое его назначало на пост, защищая его внутри самой системы и публично против обвинений в том, что оно было главным препятствием на пути к миру. Никто не заслуживает такого непотребного отношения, с которым к нему относился Нгуен Ван Тхиеу, – эти бесконечные ожидания, откладываемые аудиенции, уклончивые, если не прямо вводящие в заблуждение ответы, которые получал. Банкер выполнял свою работу мягко, дисциплинированно, самоотверженно и мастерски. Он отлично решал все дела до сих пор; как и все мы, он стремился к почетному миру. Никто из тех, кто знал его, не сомневался в том, что он будет строго соблюдать правила чести.

Банкер, его заместитель Чарльз Ш. Уайтхаус, генерал Абрамс и я встретились вскоре после нашего прибытия в маленькой библиотеке скромной резиденции посла, выбранной не за ее элегантность, а за ее расположение окнами на тупиковую улицу, что увеличивало безопасность. Это была моя первая возможность показать Банкеру и его коллегам нынешний проект соглашения. По мнению Банкера, проект превзошел то, что он полагал достижимым. Даже меньше достигнутого было бы с практической и моральной точек зрения вполне оправданно. Его мнение разделил генерал Абрамс. Эйб вторил сказанное Никсону: не будет никакой пользы от ведущихся нынешними темпами боевых действий при продлении их еще на год – добавив, что, если мы уменьшим наши усилия, выведя войска усиления, условия вполне могут ухудшиться. Он сообщил тревожные новости о том, что северные вьетнамцы развернули наступательную активность «высокой степени», особенно вокруг Сайгона, явно пытаясь (о чем я настаивал, чтобы Сайгон предпринял) захватить как можно больше территории до наступления прекращения огня. Абрамс полагал, что это наступление будет беспокойным, но также что его можно будет остановить без значительной утраты территории.

Чарльз Уайтхаус был единственным присутствующим, кто высказал слова предостережения. Он разделял мнение своих коллег о соглашении, но он сомневался в том, что Нгуен Ван Тхиеу примет его до наших выборов. Для Сайгона перерезать связывающую его с Соединенными Штатами пуповину означало бы нанесение тяжелого психологического удара. Тхиеу понадобятся многие недели для того, чтобы подготовить себя и свой народ к этому. Каковы бы ни были условия, Тхиеу станет увиливать и тянуть как можно дольше. Уайтхаус попал прямо в точку.

Я также проконсультировался с Филом Хабибом, нашим послом в Корее, которого попросил присоединиться ко мне в Сайгоне. Мнение Хабиба много значило для меня. Родился в Бруклине, ливанского происхождения, учился в Университете Айдахо, он был антиподом общественного стереотипа элегантного, чрезвычайно благородного сотрудника внешнеполитической службы. Он был грубоватым, прямолинейным, откровенным, настолько далеким от представления о деловом человеке в брюках в полоску, насколько это было возможно. Он работал во Вьетнаме или имел дело с вьетнамскими проблемами примерно лет десять. Он был заместителем посла при ряде послов на парижских мирных переговорах и единственным, кто создавал элемент преемственности в делегации. Он подобрал большую часть преданных молодых дипломатов, которые работали в провинциях Южного Вьетнама. Человек высокой честности, он испытал и взлеты, и падения, переходил от обнадеживающего идеализма к безысходному отчаянию. Он хотел, чтобы мы покинули кладбище надежд, но с достоинством. Он считал своим долгом перед внешнеполитической службой и коллегами прекратить войну в соответствии с нашими международными обязательствами. Он всегда настаивал на проявлении гибкости, но также и реализма, на серьезных переговорах, но не капитуляции, скрытой или в иной форме. Он должен разъяснить это соглашение Южной Корее, союзнику, который направил 50 тысяч военнослужащих во Вьетнам и чья безопасность тоже зависела от уверенности в нашей надежности. Сам он был в восхищении от проекта соглашения; тот оказался выше всех его самых больших ожиданий. Он будет рассматриваться как победа нашими корейскими союзниками. На этом каждый американский высокопоставленный представитель, знакомый с переговорами и с вьетнамскими делами, одобрил наши усилия.

Если бы Нгуен Ван Тхиеу был способен заставить себя сказать, даже в приватном порядке, то, что обрисовал Уайтхаус, можно было бы избежать многих потрясений следующих нескольких недель. Если бы мы сразу поняли, что Тхиеу возражает не против каких-то конкретных условий, а против самого факта соглашения, мы, несомненно, сманеврировали бы по-иному. Какой бы нерациональной ни была позиция Нгуен Ван Тхиеу, я четко понимал, что Никсон не хотел никакого скандала перед выборами. Но Нгуен Ван Тхиеу никогда не участвовал в концептуальных дискуссиях. Вместо этого он действовал во вьетнамской манере: не напрямую, а обтекаемо, методами, направленными скорее на истощение, чем на выяснение обстоятельств дела, постоянно язвительно высказываясь, но никогда не затрагивая реальную проблему, – методами, при помощи которых вьетнамцы на протяжении столетий стремились сломить дух иностранцев, прежде чем справиться с ними физически во время одной из героических атак. Нельзя сказать, что это не срабатывало; к сожалению, это внушает мало доверия; это особенно тяжело действует на союзников. И потом, ни один вьетнамец, будь то северный или южный, не поверит в то, что уверенность, или доверие, или дружба имеют решающее значение. Они пережили иностранцев на протяжении веков не доверяя им, а манипулируя ими.

Встреча 19 октября прошла в таком именно духе. После прибытия в президентский дворец меня заставили прождать 15 минут на виду у всей прессы. Затем помощник Нгуен Ван Тхиеу Хоанг Дык Ня появился и провел нас представлять президенту. Тхиеу никак нас не приветствовал. Он бесстрастно принял письмо Никсона, в котором, в частности, утверждалось следующее:

«Д-р Киссинджер объяснит Вам подробнейшим образом положения предложенного соглашения, которое он везет с собой, и я по этой причине не делаю никаких дальнейших уточнений в этом письме. Однако мне хотелось бы, чтобы Вы знали, что я считаю, что у нас нет иной разумной альтернативы, кроме как принять это соглашение. Оно показывает большой сдвиг с другой стороны, и я твердо убежден в том, что его претворение в жизнь даст Вам и Вашему народу способность защитить себя и определить политическую судьбу Южного Вьетнама…

В заключение я должен сказать, что так же, как мы брали на себя военные риски, я считаю, что мы должны рискнуть ради мира. Наше намерение состоит в том, чтобы верно соблюдать условия соглашения и пониманий, достигнутых с Ханоем, и я знаю, что так же поступит и Ваше правительство. Мы рассчитываем на взаимность, и дали это совершенно ясно понять как им, так и их главным союзникам. Могу заверить Вас в том, что мы будем рассматривать любое злоупотребление доверием с их стороны с чрезвычайной серьезностью; и последствия будет самыми суровыми».

К отпечатанному тексту, который был подготовлен моими сотрудниками и мной, Никсон добавил следующую запись от руки:

«Д-р Киссинджер, генерал Хэйг и я долго обсуждали это предложение. Я лично убежден, что это самое лучшее из того, что мы могли бы получить, и что оно отвечает моему непреложному условию, – что правительство Южного Вьетнама должно продолжать существовать как свободная страна. Высказывания д-ра Киссинджера имеют мою полную поддержку».

Если и было когда-либо такое время у Нгуен Ван Тхиеу, то именно сейчас ему следовало высказать свои реальные озабоченности и провести задушевный разговор с эмиссаром президента, который, в конце концов, поставил свое политическое будущее и доверие к своей стране на поддержку Южного Вьетнама. Вместо этого Тхиеу прочел письмо без комментариев. Он пригласил меня в соседнюю комнату, в которой точно так же, как во время поездки Хэйга тремя неделями ранее, был собран его Совет национальной безопасности, дополненный южновьетнамскими послами в Вашингтоне и на парижских мирных переговорах. С нашей стороны кроме меня присутствовали Банкер, Уайтхаус, Абрамс, Салливан, Лорд и переводчик Дэвид Энгель. Настрой установился тотчас же, когда Нгуен Ван Тхиеу, не сделав ни одного вступительного слова, открыл заседание, объявив, что Хоанг Дык Ня будет работать в качестве переводчика. Учитывая, что каждый присутствовавший вьетнамец, по меньшей мере, понимал английский, это подчеркивало, что Тхиеу не собирался что-либо облегчать для нас. Хоанг Дык Ня продолжил насмехаться над своей ролью, сокращая все мои высказывания примерно наполовину. Это вынудило меня указать на то, что либо вьетнамский язык намного лаконичнее, чем английский, либо Ня сам все сокращает (в каждом случае было бы интересно знать, что именно опускает). «Я спец по сокращениям», – сказал Ня скромно.

Я начал с изложения нашей стратегии. Наши вьетнамские усилия, как я утверждал, предпринимаются небольшой группой людей на фоне внутреннего давления, направленного на прекращение нашего участия в обмен только на возвращение американских пленных. Этот прессинг становился бы безудержным, если бы посчитали, что мы уходим с разумной переговорной позиции, особенно тогда, когда эта позиция представляет собой именно ту, которую мы сами и выдвинули. Я признал, что в этом плане имеет место отличие между императивами Нгуен Ван Тхиеу и нашими собственными. Он должен продемонстрировать своему народу, что занимает твердую позицию; мы должны продемонстрировать, что занимаем гибкую позицию. Я подчеркнул, что нашу озабоченность вызывает не тот факт, что до наших выборов остается две недели, а те месяцы, которые за ними последуют. Дополнительные расходы на военное наращивание после наступления, – уже составившие сумму в 4,1 млрд долларов, – должны быть представлены в конгресс в январе. Это даст удобный повод для сокращения нашей поддержки. На протяжении двух лет мы выдвигали четко определенный набор предложений с согласия Сайгона; именно они были приняты Ханоем. Даже наши сторонники в конгрессе никогда не смогут нас понять, если мы станем тянуть резину. Это настоящий крайний срок, к которому мы стремились. Забыв предложение о «козырной карте», которую предлагал использовать Никсон, я потратил час на анализ всего проекта, показав, как в разделе о прекращении огня он отвечал всем предложениям, которые мы выдвигали, а в его политических положениях условия были намного лучше, чем выдвигавшиеся открыто или в ходе секретных переговоров. Я завершил свое выступление тем, что считал центральным вопросом:

«Мы сражались вместе в течение восьми лет и больше. Вы принесли большие жертвы, и мы тоже. И теперь, если сможем вместе добиться мира, мы сможем оправдать все наши страдания и вместе построить такую структуру во Вьетнаме, ради которой так много выстрадали. Именно в таком духе президент просил меня поговорить с вами, и я прибыл к вам как друг для того, чтобы справиться с общей проблемой, чтобы мы могли продолжать нашу дружбу и продолжать наше сотрудничество».

Нгуен Ван Тхиеу оказался весьма стойким по отношению к красноречию иностранцев, как и Ле Дык Тхо в течение предыдущих трех лет в Париже, – или я просто переоценил свою способность убеждать. Он избрал тактику, которую я должен был вспомнить по его предыдущим контактам с Хэйгом и со мной. Он задал ряд умных вопросов, ни один из которых не касался сути соглашения. Тхиеу хотел знать, до какой степени, на мой взгляд, условия совпадают с предложением от 8 мая; условия подписания соглашения; когда международный контрольный механизм приступит к работе; какой график я бы рекомендовал, – все это предполагало, что, если ответы будут удовлетворительными, то он даст согласие. Неожиданно он спросил, нужно ли соглашение для переизбрания Никсона. Я ответил, прочитав написанную от руки Никсоном запись, которую передали мне в самолете, когда я покидал Вашингтон.

Мы договорились возобновить обсуждение с его полным составом СНБ на следующее утро. Еще одна встреча была запланирована на вторую половину дня с участием Тхиеу, Абрамса, генерала Као Ван Вьена (председателя южновьетнамского объединенного Генерального штаба) и меня для того, чтобы обсудить дополнительные военные поставки, предусматривавшиеся программой «Повышение плюс». Мои коллеги, Банкер и я на этот момент были полны оптимизма. Вопросы Нгуен Ван Тхиеу и его желание обсуждать «Повышение плюс» предполагали, что он движется в сторону урегулирования. Я отправил доклад Никсону, в котором изложил перспективы с большей осторожностью, чем мы все чувствовали на самом деле. Любой наполовину опытный эмиссар пообещает меньше, чем собирается отдать; это уменьшит разочарование в случае неожиданного провала; это – давайте будем честными – повысит его достижение в случае успеха. В сообщение говорилось следующее:

«Еще рано говорить о реакции Тхиеу; мы знаем из опыта прошлых поездок, что он не раскрывает свои карты вплоть до второй встречи. Моя интуиция подсказывает мне, что мы стоим перед трудной задачей, что все предсказывали; остается ждать, сможем ли мы все это провернуть. …В итоге я дал решительно понять, что мы считаем проект отличным соглашением, которое компенсирует годы принесенных жертв и полностью защитит как правительство Южного Вьетнама, так и самого Нгуен Ван Тхиеу. Это было намного лучшим урегулированием, чем кто-либо мог ожидать, оно стало результатом нашей твердой военной и дипломатической поддержки».

На встрече во второй половине дня 19 октября Абрамс описал Нгуен Ван Тхиеу все военное имущество, которое мы оставим южновьетнамским вооруженным силам, и дополнительные поставки, которые мы обеспечим в соответствии с программой «Повышение плюс» до установления прекращения огня. В это имущество входили более 150 дополнительных самолетов, которые должны быть поставлены за период в две недели. И вновь Тхиеу задал вдумчивые вопросы; для наших не очень тонких мозгов это звучало так, как будто он медленно склоняется к одобрению соглашения. К примеру, он не высказал прямого возражения против предполагаемой моей остановки в Ханое; если он примет соглашение, как сказал он, то не будет считать такую поездку нецелесообразной.

Перед второй встречей можно было услышать и другой Вьетнам. Сообщения из Ханоя в мой адрес теперь должны были пропутешествовать до Сайгона – примерно 1300 километров пути – итого свыше 32 тысяч километров. Ханой вручил их в Париже полковнику Гуэю. Он отправил их Хэйгу в Вашингтон через закрытые каналы Белого дома. Хэйг переслал их – вновь по закрытым каналам Белого дома – в Сайгон. Когда мы связывались с Ханоем, процедура носила обратный характер. Наши сообщения шли из Сайгона в Вашингтон, в Париж и затем уже в Ханой.

Сообщение, которое пришло в конце дня 19 октября, тем не менее, представляло собой ответ, сделанный в течение 24 часов. В нем ясно давалось понять, что Ханой не хочет еще одной встречи ни во Вьентьяне, ни в Париже. Скорее, предлагается придерживаться изначального графика. Для того чтобы дать нам возможность это сделать, Ханой согласился с двумя оставшимися пунктами о гражданских заключенных и заменой военного имущества; Ханой принял не только существо нашей позиции, но также и текст, который мы направили с самолета. Практическим результатом стало то, что прекращение огня освободит всех заключенных, кроме вьетконговских кадров в южновьетнамских тюрьмах. Согласие с положением о замене вкупе с массированными дополнительными поставками южновьетнамским вооруженным силам, которые имели место на то время, все сводилось к неограниченной американской военной помощи Сайгону.

Когда Хэйг телеграфировал северовьетнамский ответ мне, он точно добавил: «Признаю, что это сообщение безмерно усложнит вашу задачу на сегодняшней встрече». Это было верхом издевательства, что полное принятие Ханоем наших требований расценивалось как осложнение моей задачи. Но так оно и было на самом деле. Вкупе с активизировавшимися действиями Ханоя по захвату территории, на что Хэйг тоже обращал внимание, этот ответ ставил перед нами огромнейшую проблему. Военное наступление Ханоя намного затруднит задачу убедить Нгуен Ван Тхиеу дать свое согласие. Послание Ханоя сделает почти невозможной для нас задачу сохранить нашу позицию во внутреннем плане, если Тхиеу не согласится. Ключ к решению был у Сайгона; его подход определял, закончится ли война быстро.

Сайгон не торопился. Но когда идешь по туго натянутому канату, самое опасное – это остановиться. Отправившись в путь, я не имел иного выбора, кроме как идти вперед. Мы использовали «глафик» для того, чтобы добиться уступок; за это время мы отказались от массы возможностей затянуть процесс. Вплоть до наших выборов отсрочка, если разумно ее использовать, могла улучшить наши переговорные позиции. После них затягивание все больше стало бы работать в пользу Ханоя. Как сделалось очевидным, наша военно-политическая позиция не стала бы лучше после 7 ноября, Ханой повернул бы вспять весь процесс и обнаружил бы, что у него есть все основания подталкивать нас с учетом нашего собственного конечного срока возвращающегося к работе конгресса и нашей потребности в дополнительных ассигнованиях в размере от 4 до 6 млрд долларов. У Ханоя всегда оставался вариант обращения к общественности. А на мой взгляд, – который не изменился со временем, – мы не смогли бы достичь ничего подобного тем уступкам, которые падали на нас почти ежедневно, если бы переговоры велись хотя бы наполовину открыто под давлением внутреннего ропота недовольства. Мы были бы вынуждены принять соглашение, независимо от мнения Нгуен Ван Тхиеу. Наш подлинный выбор стоял не между отсрочкой и соглашением. Выбор был между достижением соглашения под давлением Ханоя, конгресса и общественного мнения, и прекращением войны как политическим актом, демонстрирующим тот факт, что мы были творцами событий и придавали какой-то смысл нашим жертвам.

В силу этого я вернул телеграмму в Ханой «от имени президента» через ситуационную комнату Белого дома. Объявлялось, что текст соглашения «завершен», но также указывалось на неурегулированные вопросы, сохраняющиеся в трех областях, которые оставались в серии «пониманий»: американские пленные в Лаосе и Камбодже, конец войны в Лаосе и будущее Камбоджи. Предложенный нами текст для каждой из этих тем был направлен в Париж для передачи в Ханой. По Лаосу мы просили понимания относительно того, что прекращение огня наступает там в течение 30 дней со времени вступления в силу прекращения огня во Вьетнаме. Что касается Камбоджи, в которой, как настаивал Ханой, – как оказалось, совершенно справедливо – его влияние не имело большого значения, мы просили подтвердить в письменном виде заявления Ле Дык Тхо о том, что наступательные операции будут остановлены, северовьетнамские войска выведены, а проникновение прекращено. Раз уж мы заговорили об этом, то мы предложили новый «глафик», согласно которому мое прибытие в Ханой откладывалось на двое суток.

Сайгон не стремился к тому, чтобы я соблюдал какой-то график. То, что мы считали успехом, – вывод американских войск – было кошмаром для наших союзников; даже при прекращении огня они не могли себе представить, как будут справляться без нас. Встреча с Нгуен Ван Тхиеу и его Советом национальной безопасности 20 октября переместилась с 9.00 утра на 14.00. Заседание продлилось три с половиной часа. Состав вьетнамской стороны был таким же, что и за день до этого. Наша делегация тоже не изменилась, за исключением Билла Салливана, которого я отправил в Бангкок и Вьентьян, чтобы проинформировать таиландских и лаосских руководителей о проекте соглашения.

Тхиеу открыл встречу, вновь не сказав ни одного приветственного слова в адрес американской делегации, выразив глубокий скептицизм по поводу мотивов Ханоя и говоря об опасностях того, что он назвал «засадами». Хоанг Дык Ня затем перечислил список чрезвычайно разумных вопросов, которые фокусировались вокруг северовьетнамских войск на юге, разъяснения положения о замене вооружения, состава и функций национального совета национального примирения и согласия и вокруг американского подхода в случае нарушения соглашения. Я ответил подробно, повторив сказанные в предыдущий день доводы о том, что запрет на проникновение должен привести к истощению северовьетнамских войск, что положение о замене означало бы на деле неограниченную американскую военную помощь в силу огромных запасов Сайгона, которые будут подкрепляться в соответствии с программой «Повышение плюс», что функции национального совета будут обсуждаться на переговорах самим Сайгоном, который будет также иметь вето по поводу его состава и функций.

Что же касается американской реакции на нарушения, то я подтвердил заверения Никсона о том, что в случае многочисленных нарушений с северовьетнамской стороны Соединенные Штаты будут добиваться выполнения соглашения. Позднее был выдвинут аргумент о том, что не в силах президента давать такие заверения без явно выраженного согласия конгресса. Эта мысль совершенно не приходила нам в голову, она поразила бы нас как немыслимая, чтобы Соединенные Штаты, воевавшие долгие года и потерявшие 45 тысяч человеческих жизней в борьбе за правое дело, стояли бы в сторонке, когда мирный договор, ставший достижением их жертв, грубо нарушался бы. Дипломатия не могла выжить при такой казуистике. Переговоры превращались бы в упражнения в цинизме; ни одно соглашение при таком подходе не могло бы соблюдаться. Во Вьетнаме это означало, что соглашение являлось бы откровенной уловкой, означавшей капитуляцию. Мы могли бы это проделать раньше и с гораздо меньшей болью. Честь, достоинство, доверие и международное право, все вместе взятое, казалось совершенно бесспорным, что мы должны обещать соблюдать договор и следить за его соблюдением другими. Что еще мог бы означать торжественный договор об окончании войны, ратифицированный международной конференцией? Эта мысль была высказана при личной встрече с Тхиеу и его сотрудниками. Она была высказана публично Никсоном, Эллиотом Ричардсоном (когда он был министром обороны), мной и другими официальными лицами[135]. Нам казалось, что это менее всего вызывающий противоречия вопрос из всех поднятых этим соглашением. Мы считали, что будет в лучшей морально-политической позиции для того, чтобы помочь Сайгону сохранять свою свободу во имя мирной программы, которой американский народ мог бы гордиться, чем в ситуации бесконечных военных действий, из-за которых наша страна разрывалась на части. Можно ли оправдать такое суждение в нормальной обстановке, навсегда останется неизвестно. Вскоре после подписания соглашения Уотергейт подорвал власть Никсона и взорвал дамбу, сдерживавшую антивоенные резолюции конгресса. Это вновь дало волю вызывающим расколы страстям, которые мы старались усмирить, заключая мир. Это дало тем, кто заинтересован более всего в отстаивании довода десятилетия протеста, еще одну возможность – и на этот раз успешную – вести дела на руинах независимости Южного Вьетнама.

Первые проявления недовольства

Ни один из членов американской команды в президентском дворце в Сайгоне в тот октябрь и думать не мог о таком развитии событий. Мы искренне верили, что сохраняем как принципы Америки, так и свободу Южного Вьетнама. Мы были разочарованы не сомнениями у себя на родине, а кажущейся неспособностью Нгуен Ван Тхиеу оценить свой шанс. Даже генерал Абрамс, обычно такой молчун, вмешался 20 октября для того, чтобы побудить Тхиеу принять этот проект соглашения:

«Я уверен в том, что структура здесь на сегодняшний день способна обеспечить существование этой страны и этого правительства. Я присоединяюсь к мнению д-ра Киссинджера о том, что никакое соглашение не даст безопасность этой стране – только бдительность и решимость смогут это сделать.

Когда президент Никсон во второй половине дня понедельника на этой неделе пригласил меня в свой кабинет с министром Лэйрдом и спросил меня, что я думаю обо всем этом… я сказал ему, что считаю, что настало время предпринять следующий шаг. Это был трудный шаг сделать первый вывод войск, а затем каждый последующий, но по мере развития доверия, способностей и мастерства, все становится осуществимо на практике. И вот уже все больше и больше со временем в деле обороны Южного Вьетнама делается самими южными вьетнамцами. Я всегда с превеликим уважением и восхищением относился к южновьетнамскому народу и военным, но я всегда считал с самого начала, что должен настать тот день для вас, для вашей собственной гордости и вашего народа, когда безопасность и политическая мощь будут в ваших собственных руках, в конце концов, наша воздушная мощь всегда придет на помощь, а наши оборудование и поставки будут приходить в ваши порты».

На этом месте Нгуен Ван Тхиеу обмолвился, что подлинное беспокойство вызывает не соглашение, а отсутствие как раз этой уверенности в себе, о которой говорил Абрамс как о весьма существенном факторе. Абрамс призывал Тхиеу не переоценивать Ханой, потому что северные вьетнамцы совершили серьезные ошибки; они неоднократно неверно оценивали обстановку. Если бы они двинули две дивизии, которые осадили Кхесань в 1968 году, на Хюэ, мы никогда не смогли бы освободить этот город. Точно так же Ханой «по-глупому» распылил свои силы во время наступления 1972 года: «Они делают предложение, потому что проиграли, и они знают это. Это впервые они набрались ума в войне». К сожалению, Нгуен Ван Тхиеу пришел к противоположному выводу после выступления Абрамса и обратил аргументы Абрамса против него самого: «Этот факт, генерал Абрамс, о том, как они могли бы передвинуть две дивизии из Кхесани к Хюэ, факт, что они этого не сделали, означает, что это произошло благодаря талантам наших генералов, и тот факт, что коммунисты проиграли, все это благодаря талантам наших генералов». Это явное признание уверенности в своих силах скрывало глубинные сомнения; Нгуен Ван Тхиеу отказывался признавать утверждение Абрамса о некомпетентности коммунистов. Перечисление северовьетнамских неудач не переубедило его, если причиной успеха был более случайный фактор южновьетнамского мастерства (или удачи).

В этом была суть проблемы, которую никакой системный анализ или заявление по поводу вьетнамизации не могли уничтожить. Южные вьетнамцы после восьми лет американского участия просто не чувствовали себя готовыми противостоять Ханою без нашего прямого участия. Их кошмаром была не та или иная статья, а страх оказаться в одиночестве. Для сайгонского руководства прекращение огня означало убытие наших остаточных сил; они не могли поверить в то, что Ханой откажется от своего неуклонного устремления к доминированию в Индокитае. В самом прямом смысле они оставались одни со своим собственным будущим; глубоко в душе они были в паническом настроении от одной этой мысли и слишком горды, чтобы признаться в этом. И они были не совсем неправы. Мы рассматривали присутствие американских войск в Корее важным фактором военно-психологического баланса на том полуострове.

Нгуен Ван Тхиеу был не виноват в том, что мы просто оказались в тупике – по большому счету, в результате нашего внутреннего раскола. Даже разумом понимая нашу позицию, он не мог бы, как вьетнамский патриот, заставить себя принять ее открыто. Условия, которые мы получили, были самыми лучшими, какие только возможны. Они действительно были лучше, чем то, что мы запрашивали. Теоретически они давали Южному Вьетнаму средства для выживания. Но они сами по себе не обеспечивали силу уверенности и сплоченности Сайгона, столь необходимые для поддержания равновесия, которое фактически было достигнуто на поле боя.

С учетом всего этого большая часть дискуссии в президентском дворце в Сайгоне оказалась не по существу. Южные вьетнамцы выдвинули ряд предложений редакционного характера, которые в очередной раз ввели в заблуждение американскую сторону, – так и не привыкшую к сложностям вьетнамской психологии, – заставив поверить в то, что Сайгон движется в сторону принятия соглашения. Это впечатление было усилено, когда Нгуен Ван Тхиеу в конце встречи заявил, что он будет занят на следующее утро на консультациях с руководством национальной ассамблеи и ключевыми политическими фигурами, чтобы подготовить их к тому, что могло произойти в будущем. Мы определили следующую встречу в таком случае на 14.00, 21 октября. Тем временем должны были пройти технические обсуждения между группами экспертов во главе с министром иностранных дел Чан Ван Ламом и американской командой с целью выработки общей позиции относительно внесения изменений в проект, которые мог бы предложить Ханой. Сказав Ханою, что текст соглашения был «завершен», – хотя не сопутствующие понимания (или протоколы), – мы знали, что это будет тяжелейшей задачей.

По завершении продлившегося три с половиной часа обсуждения с Нгуен Ван Тхиеу я доложил в Вашингтон следующее:

«Из трезвого, даже несколько печального, настроя заседания было ясно, что они столкнулись с огромной психологической трудностью, связанной с разрывом пуповины, связывающей их с Америкой. Они, вероятно, осознают, что сделка хорошая по американским меркам, но их внимание сосредоточено на остающихся северовьетнамских войсках и вероятности нарушений соглашения. Демонстрируя гордость талантом своих генералов, они продолжали показывать свой страх перед хитростью коммунистов и отсутствие уверенности в себе. Они, несомненно, чувствуют, что им нужно больше времени, но можно считать, что они будут всегда ощущать это. Они знают, что должны делать, и это заставляет их страдать. Они, вероятно, в чем-то правы. Если бы протянули еще два года, они, может быть, справились бы с этим делом.

…У меня сложилось такое ощущение, что они медленно идут к тому, чтобы дать согласие, и готовят себя морально к тому, чтобы принять план, но их чувство собственного достоинства требует создания понятия сопричастности».

Как и во время моего секретного визита в Москву, я оказался заперт в цикл связи с Вашингтоном, который делал эффективный обмен мнениями чрезвычайно затруднительным и, по мере ускорения хода событий, вызывал нарастающее недопонимание, все осложнявшееся прессингом установленного конечного срока, сделанными крупными ставками и приближением финиша войны. Сайгон находился в зоне с 13-часовой разницей по времени впереди Вашингтона. Мои вечерние сообщения в силу этого достигали Вашингтона, когда там была середина утра. По причинам безопасности у нас была задействована сложная система двойного кодирования на каждом конце линии связи, что требовало два комплекта шифровальщиков. Из-за комендантского часа в Сайгоне наши курьеры должны были договариваться о специальной охране каждый раз, когда мы отправляли или получали телеграммы. Все это вызывало дополнительные задержки, приводившие к тому, что Вашингтон не поспевал за нашими обсуждениями. К тому времени, когда Хэйг мог обсудить наши сообщения с президентом, подготовить ответ на рассмотрение Никсона и отправить его, рабочий день в Вашингтоне обычно уже заканчивался. Я, как правило, получал реакцию Вашингтона утром следующего дня, обычно в то время, когда уже был занят на следующей встрече. Таким образом, каждый постоянно комментировал или докладывал, не попадая в ритм, о событиях или рекомендациях, которые уже устаревали.

И неудивительно, что у меня стал вырабатываться классический невротический синдром, который наступает рано или поздно у всех дипломатов, работающих в этой области. Бывали времена, когда мне казалось, что Вашингтон больше всего интересует собственное позиционирование в отношении того, что уже произошло, чем разделение ответственности за наши важные решения. Например, после моего сравнительно оптимистичного сообщения 19 октября Никсон любезно телеграфирует мне и просит сказать Нгуен Ван Тхиеу, что:

«Я лично изучил весьма детально проект соглашения, который был выработан с Ханоем, и я убежден в том, что он отвечает лучше всего интересам правительства и народа Южного Вьетнама, что это предложение должно быть принято. Сообщите также президенту Тхиеу в самых сильных выражениях, что за четыре года моего пребывания у власти и фактически за период времени до этого, когда не я был у власти, ни один американский деятель не выступал так непреклонно за то предложение, что никакое коммунистическое правительство не может быть навязано народу Южного Вьетнама. Более того, ни один государственный деятель США не поддерживал так сильно лично президента Тхиеу. Вам необходимо заверить президента в том, что он может безоговорочно полагаться на продолжение этой поддержки и в будущем».

Но на следующий день Никсон в рамках своих консультаций со старшими советниками встретился с генералом Уильямом Уэстморлендом, который, собираясь покинуть пост начальника штаба сухопутных войск, неожиданно высказал возражения против самой концепции прекращения огня с сохранением занимаемых позиций. Это было удивительно, поскольку прекращение огня с сохранением занимаемых позиций было частью нашей позиции с октября 1970 года и одобрено объединенным командованием начальников штабов, одним из которых и был Уэстморленд. Не сообщая мне об этом разговоре, Никсон теперь послал мне еще одну телеграмму, пятую по счету за четыре дня, и говорил, чтобы я не обращал внимания на предстоящие выборы и подчеркнул солидарность с Тхиеу:

«Поскольку вы продолжаете консультации с Тхиеу, я хочу вновь подчеркнуть, что ничто из того, что делается, не должно оказаться под влиянием конечной даты выборов в США. Я пришел к выводу о том, что урегулирование, которое произойдет до выборов, в лучшем случае представляет собой провал, и оно чревато в большой степени нанесением серьезного ущерба внутри самих США, если из-за урегулирования нас обвинят в том, что мы добились худшего варианта урегулирования, чем получили бы в том случае, если бы выждали какое-то время после выборов. Главное требование состоит в том, чтобы согласие Тхиеу было искренним, без обвинений нас в том, что мы вынудили его согласиться с урегулированием, которое не в интересах предотвращения захвата коммунистами значительной части территории Южного Вьетнама.

Как я отметил вчера, надо сделать так, чтобы Тхиеу был добровольным партнером в деле подготовки любого соглашения. Это не должно быть «вынужденным браком». Я осознаю риск того, что Ханой может предать все гласности, но уверен, что мы сможем уладить это, в конечном счете, гораздо легче, чем смогли бы уладить предвыборный скандал с Тхиеу или соглашение, которое было бы подвергнуто критике как предлог для ухода США».

Первый раз, услышав это предписание, я был тронут; теперь же меня снедала нехорошая мысль, что из меня делают козла отпущения в случае, если что-то пойдет не так. Из всех помощников Никсона я менее всего был вовлечен в избирательную кампанию. Меня не бывало в стране почти постоянно с начала сентября. Я никогда не участвовал во встречах, имеющих отношение к политической стратегии. Исходя из принципа о том, что внешняя политика носит двухпартийный характер, я отказывался принимать участие в любых мероприятиях по сбору средств. Я отклонял неоднократные просьбы Джона Эрлихмана, который заявлял о том, что якобы передает приказы Никсона, о рассекречивании щекотливых документов, имеющих отношение к предыдущим администрациям, чтобы чем-то помочь в этой кампании. (Это было до принятия закона о свободе информации, который сделал такие дела рутинными.) На одной из таких просьб в августе 1972 года я написал от руки: «Я против – это дешевая политика». Никсон никогда не затрагивал эту тему со мной, но он не мог не знать и заблуждаться относительно моей точки зрения. Моя стратегия, – объясненная в многочисленных памятных записках, – состояла в том, чтобы использовать в своих интересах выраженное желание Ханоя достичь урегулирования до наших выборов, используя их как жесткую конечную дату, на основании чего добиваться уступок. Никогда ни устно, ни в письменном виде я не высказывался за противоположное, за то, что заключение соглашения помогло бы нашим выборным перспективам. Никсон иронично высказывал аналогичные обвинения в мой адрес, которые другие люди выдвигали против Никсона, – о том, что я спешил ради выборов. Для него на самом деле избирательные соображения подсказывали отсрочку с соглашением. Утомленный двумя неделями работы по 15–18 часов в день, будучи в раздраженном состоянии от разницы во времени и обидевшись на обвинения со стороны двух страдающих одной и той же манией вьетнамских групп, я с сарказмом ответил Хэйгу:

«Признателен за полезные замечания, которые я получаю. Следует иметь в виду, что любое урегулирование в лучшем случае будет неустойчивым и приведет к сумасшедшему периоду. Не следует ни при каких обстоятельствах ожидать, что южные вьетнамцы будут испытывать энтузиазм, поскольку они утрачивают наше военное присутствие и потом должны будут приспосабливаться к ситуации, с которой не сталкивались с 1962 года.

Если мне прикажут прекратить этот процесс, это следует сделать четко и недвусмысленно. С другой стороны, мнение всех здесь, – включая Банкера, Абрамса, Хабиба и Салливана, – состоит в том, что это самое лучшее дело, которые мы когда-либо могли совершить. Нам следует взвесить соображения избирательной кампании с учетом того факта, что я не могу себе представить ситуации, когда вопрос о пленных был бы решен за менее чем несколько недель при нормальных обстоятельствах.

В любом случае я готов приостановить эту операцию, получив ясный сигнал, чтобы это сделать».

Никакого такого сигнала не поступило; честно говоря, да и не могло поступить. Поскольку события в Сайгоне стали разворачиваться со скоростью, с какой наша система связи справиться была не в состоянии.

Стычка с Нгуен Ван Тхиеу

21 октября, как я отметил, мы все еще предполагали, что приближаемся к пониманию с Сайгоном, хотя пусть и с болью и небольшой охотой со стороны Нгуен Ван Тхиеу. Утром я встретился с южновьетнамской командой экспертов во главе с министром иностранных дел Чан Ван Ламом, чтобы обсудить предлагаемые ими изменения в проект.

Их было 23. Некоторые имели большое значение. Сайгон хотел убрать фразу, описывающую Национальный совет национального примирения и согласия как «административную структуру», для того, чтобы избежать споров, вызванных проблемами перевода. Он настоятельно требовал, чтобы ссылка на демилитаризованную зону была усилена в подчеркивании ее характера как разделительной линии, исходя из того факта, что совершение нападений через нее незаконно. Он настаивал на том, чтобы не было ссылки в тексте на временное революционное правительство (политическую руку Ханоя на юге). Другие правки казались на первый взгляд мелкими, хотя общепризнанно: не совсем тонкие западные умы могли не вполне ухватить ранящую природу явно двусмысленных и очевидно незначительных фраз. Мои коллеги и я не питали иллюзий по поводу трудностей, связанных с получением такого большого количества правок в текст, который мы уже объявили «законченным». Но мы обещали Сайгону, что попытаемся все сделать добросовестно. Мы потратили все утро в попытке обнаружить рациональное зерно в предложенных правках так, чтобы могли определить некую приоритетность, когда повезем предложения Сайгона в Ханой. Атмосфера была профессиональной, отмечена серьезной попыткой оценить достижимое и рассчитать практическое.

Я пообедал с Банкером. Мы оба были вполне оптимистично настроены, когда отправились в посольство незадолго до двух часов дня, чтобы ждать приглашения в президентский дворец на встречу с южновьетнамским Советом национальной безопасности. Никакого звонка не поступило в назначенный час. Примерно час спустя Хоанг Дык Ня позвонил Банкеру, чтобы сказать, что нам следует подождать; встреча перенесена на 17.00. Нас уведомят, когда Нгуен Ван Тхиеу будет готов. Не было никакого извинения за перенос встречи и никакого объяснения. Ня просто передал его сообщение и повесил трубку; он, должно быть, видел, как это делал Хамфри Богарт в каком-нибудь фильме. В 16.30 – или через два с половиной часа после запланированного времени – автомобильный кортеж Нгуен Ван Тхиеу проехал мимо посольства с громко ревущими сиренами. До 17.30 нам ни слова не сказали из дворца, что дало повод для исторического случая: демонстрация своего характера Банкером. Он попытался связаться с Нгуен Ван Тхиеу по телефону, и ему сказали, что президент на встрече с правительством. Когда он попросил соединить его с Хоанг Дык Ня, ему ответили, что пресс-секретарь покинул здание тоже и находится вне зоны доступа. Через час, или почти пять часов после назначенного времени, Тхиеу позвонил Банкеру, чтобы сказать ему, что он встретится с нами сразу после заседания кабинета министров, которое по-прежнему продолжается. Через еще 45 минут позвонил Ня и сказал, что Тхиеу примет Банкера и меня в 8.00 следующего утра. Когда Банкер возразил, что разница во времени будет означать отсрочку, по меньшей мере, на сутки по времени принятия решения в Вашингтоне, Хоанг Дык Ня просто повесил трубку.

Мы вернулись в резиденцию Банкера. Сидя в его маленькой библиотеке, попытались понять, что происходит. Несомненно, южным вьетнамцам было нужно время для того, чтобы обсудить важные решения. Но их наглая манера поведения вызывала неизбежную конфронтацию. И по поводу чего? Нгуен Ван Тхиеу еще даже не высказал свою позицию; он ограничился только тем, что задал несколько вопросов. Встреча экспертов утром, казалось, прошла нормально. Мы пообещали поднять все затронутые Сайгоном темы в Ханое; мы, конечно, не могли гарантировать результат. Ни Нгуен Ван Тхиеу, ни кто-то из его помощников до сего времени не затронул ни одного вопроса принципиального характера, хотя положения, касающиеся северовьетнамских войск, со всей очевидностью беспокоили их. Какими бы ни были их озабоченности, ни один союзник не имел права относиться таким образом к эмиссару президента Соединенных Штатов Америки. А несправедливость в отношении к Банкеру была громаднейшей. Мы ощутили этот бессильный гнев, так хитро посеянный в иностранцах вьетнамцами. Нгуен Ван Тхиеу, должно быть, чувствовал, что наша стратегия не может быть реализована без него; чем больше его незаменимость становилась нам очевидной, – каким бы смелым ни было поведение, – тем больше он мог унижать Ханой, тем больше мог взывать к вьетнамскому национализму и тем лучше становились бы его переговорные позиции.

Это не было какой-то паранойей с моей стороны; эмоциональное помешательство в президентском дворце быстро дало себя знать. Около 21.00 – или через семь часов после изначально назначенного времени – Нгуен Ван Тхиеу позвонил Банкеру. Почти в истерике, он горько пожаловался на то, что миссия Хэйга три недели назад была проведена для того, чтобы организовать переворот против него; члены моей команды сейчас продолжают эту попытку. Он потребовал, чтобы мы прекратили это. Банкер и я были в числе главных сторонников Нгуен Ван Тхиеу на протяжении ряда лет, отвергавших требование Ханоя и антивоенных агитаторов покончить с сайгонским правительством. Хэйг воевал во Вьетнаме; он был верным поклонником Тхиеу. Это было до ужаса неприятно – быть обвиненным в попытке свергнуть руководителя, ради выживания которого мы проделали нехилую работу. Банкер был в таком негодовании, какое позволяла ему его тонкая натура, опровергая обвинения Нгуен Ван Тхиеу. Но у нас не было времени на негодование. Да и такой возможности у нас особенно и не было, кроме как терпеть, – как правильно посчитал Тхиеу. Мы оказались заложниками графика, который должен был отправить меня в Ханой через трое суток, в то время как наш вьетнамский союзник разваливался эмоционально. Телефонные звонки из дворца не оставляли сомнений в том, что настрой там становился враждебным, и при отсутствии конкретных возражений мы даже не знали, как решать дела или что следовало бы решать. Мы стали надеяться на то, что Ханой превратит вопрос в сугубо теоретический, отказавшись от текстов по Лаосу и Камбодже, которые мы ему передали 20 октября, но я сразу же поставил это под сомнение. Я так доложил в Вашингтон:

«Знакомый стиль начинает проявляться. В результате мы оказались в сложном положении. Если Ханой снова отступит в связи с нашим последним сообщением, а я потом откажусь совершить поездку, они ясно будут знать, в чем у нас трудности. У них тогда будут все основания обратиться к общественности и потребовать, чтобы мы подписали урегулирование, с которым мы уже согласились».

Мое предсказание оказалось правильным. Вечером 21 октября Ханой вновь принял все наши требования. Северные вьетнамцы согласились со всеми нашими формулировками в отношении Лаоса и Камбоджи. Они проинформировали нас о том, что нет американских пленных в Камбодже, но пленные в Лаосе будут освобождены вместе со всеми американцами, удерживаемыми в Северном и Южном Вьетнаме. Они согласились также с новым «глафиком», который я передал 20 октября. Наша стратегия работала везде с блестящим успехом – за исключением наших союзников в Сайгоне. Факты таковы, как Хэйг отмечал в одной телеграмме, что «мы сейчас находимся в трудном положении, и ваша встреча с Тхиеу сегодня утром становится решающей».

К счастью (с учетом обстоятельств), Ханой совершил одну ошибку, которая дала настоящее оправдание для затягивания дела. Уважаемый журналист Арно де Боршгрейв неожиданно получил визу для посещения Ханоя. Примечательным это событие сделал тот факт, что он ее не запрашивал. Оказавшись там, он получил разрешение взять интервью у премьер-министра Фам Ван Донга, которое не запрашивал. Интервью должны были опубликовать 23 октября, пока я все еще был в Сайгоне, когда, как Ханой знал, я буду в процессе получения южновьетнамского согласия[136]. Вероятно, Ханой организовал этот репортаж, когда он все еще исходил из более раннего «глафика», согласно которому я уже должен был бы быть в Ханое в день публикации. Интервью в любом случае было оскорбительным злонамеренным шагом, а в связи с отсрочкой почти роковым. Поскольку Фам Ван Донг в интервью выдвинул тенденциозное северовьетнамское толкование проекта соглашения, отличавшееся не только от нашей интерпретации согласованного на переговорах текста. Нгуен Ван Тхиеу был описан как «утративший связь с реальностью»; должна быть учреждена «трехсторонняя коалиция переходного периода»; все заключенные с обеих сторон (включая гражданские лица) должны быть освобождены; Америка должна выплатить репарации. Де Боршгрейв сообщал, что Ханой уже информирует иностранных дипломатов о завершенном соглашении и готовится к празднествам, которые представляются ему как «празднование победы». Интервью Фам Ван Донга должно было спровоцировать южных вьетнамцев и осложнить их самые серьезные подозрения. Оно также давало нам понять, что недавняя гибкость Ле Дык Тхо была вызвана создавшимися обстоятельствами и потребностями, а не изменением позиции. Но интервью демонстрировало слабость, как, впрочем, и двойственность. Фам Ван Донг признал, что Нгуен Ван Тхиеу останется после урегулирования. Под тенденциозной фразеологией он ясно дал понять, что соглашение означает фактически прекращение огня с сохранением занимаемых позиций, до сего времени пренебрежительно отвергавшееся Ханоем. «Две армии и две администрации» останутся действовать на юге.

Примерно в то же самое время от Никсона пришла телеграмма, дававшая мне указания, с чем мы все были согласны, по проведению решающей встречи с Тхиеу утром 22 октября. Мне следовало довести его до предела, но не до взрыва. То же самое я должен был сделать и с Ханоем. Самым лучшим выходом было бы отложить финальное соглашение на срок после дня выборов и сделать так, чтобы две вьетнамские стороны затихли на это время. Указания не излагали, как я должен все это сделать. (Они напоминали мне человека, который во время Второй мировой войны сказал, что метод, при помощи которого можно было бы решить проблему подводных лодок, состоит в том, чтобы нагреть океан и заставить их всплыть в кипятке на поверхность. Когда его спросили, как этого добиться, он ответил: «Я высказал вам идею, техническое решение за вами».) Но если указания Никсона не давали четко изложенного курса действий, они не оставляли сомнения в том, что соображения, связанные с выборами, все больше и больше толкают Никсона на то, чтобы отложить решение, а не ускорять его, как позже представят это его критики.

Более полезным было письмо от Никсона Нгуен Ван Тхиеу, составленное самим президентом. В нем Никсон повторил, что он считает соглашение в его нынешнем виде полностью приемлемым. И он добавил серьезное предупреждение, которое должно было оказаться весьма болезненным после всего того, что мы проделали в поддержку Нгуен Ван Тхиеу:

«Если Вы посчитаете соглашение неприемлемым на данный момент, а другая сторона захочет раскрыть необычные пределы, до которых она дошла, идя на уступки требованиям, которые перед нею выдвигались, то я предполагаю, что Ваше решение окажет самое серьезное воздействие на мои возможности обеспечить поддержку Вам и Правительству Южного Вьетнама».

Ничто во Вьетнаме не работает так, как можно было бы ожидать. Встреча с Нгуен Ван Тхиеу в 8 часов утра следующего дня, воскресенья, 22 октября, не привела, после зловещих предварительных заходов, к конфронтации. На самом деле, почти казалось, как будто Тхиеу разыгрывал мелодраму предыдущего дня для того, чтобы создать внешний вид независимости, который даст ему возможность согласиться с нами в самый последний момент. Тхиеу и Ня представляли вьетнамскую сторону, со мной был Банкер. Тхиеу вновь высказал свои ставшие уже знакомыми возражения по поводу соглашения. Он сосредоточил внимание на сохраняющемся присутствии северовьетнамских войск и на составе национального совета, – у которого не было функций, дающих право вето, и который, как оказалось, так никогда и не был создан. Я ответил на озабоченности Нгуен Ван Тхиеу пункт за пунктом и передал ему письмо Никсона. Тхиеу ответил с определенным достоинством, что для нас проблема заключалась в том, как закончить наше участие в войне; для него это было делом жизни или смерти его страны. Он должен учитывать не только условия соглашения, но и то, как оно будет воспринято народом Южного Вьетнама. Он в силу этого консультировался с руководителями национальной ассамблеи. Он также хотел услышать полный отчет от своих советников о нашей реакции на правки, которые они предложили. Он встретился бы с Банкером и мной вновь в 17.00, чтобы дать окончательный ответ.

Банкер и я покинули встречу обнадеженными. «Я полагаю, что мы в итоге сделали прорыв», – оптимистично телеграфировал я в Вашингтон. Я попросил Банкера отправить более полный отчет, поскольку я отправлялся в аэропорт с визитом в Пномпень. Банкер телеграфировал о том, что «мы оба ушли с впечатлением, что в итоге сделали прорыв. …Мы оба покинули встречу, будучи уверенными в том, что Тхиеу постарается найти выход из своих проблем». Работая над этим, Банкер также указал, что попытка Ханоя захватить как можно больше территории до наступления прекращения огня оказалась полным провалом. Он сообщил о наличии большой пропасти между возможностями противника и его намерениями. «Наш вывод состоит в том, что, несмотря на коммунистические директивы и усилия со стороны противника выполнить эти директивы, он не в состоянии сделать это эффективно и понес потери в ходе этих действий».

Для того чтобы другая сторона успокоилась, я отправил изворотливое послание в Ханой, что его ответ получен, когда находился в Пномпене. С ответом придется подождать до моего возвращения в конце дня.

Теперь, когда война подходила к концу, договоренности по Камбодже оказались самыми сложными, и гораздо менее безупречными из всех урегулирований.

Дела с Лаосом и Камбоджей решались в двух комплектах документов. Ханой занял позицию, заключающуюся в том, что в проекте соглашения по Вьетнаму он может брать на себя обязательства только в отношении собственных действий. Таким образом, он мог взять на себя обязательство вывести свои войска из Лаоса и Камбоджи. Что касается прекращения огня между воюющими сторонами или обеспечения обязательства по освобождению американских пленных, Ле Дык Тхо мог только обещать, что Ханой предпримет максимум усилий, чтобы убедить своих союзников. И он будет обещать эти максимальные усилия в форме письменного секретного понимания с нами, а не в тексте соглашения по Вьетнаму. Так, согласно статье 20 вьетнамского соглашения, Ханой обязуется вывести свои войска из Камбоджи и Лаоса и воздержаться от использования территории Камбоджи и Лаоса для военных операций против любой стороны, подписавшей данное соглашение, то есть Южного Вьетнама.

Секретные взаимопонимания оказались намного сложнее. Ханой был уверен в своем влиянии на союзника в Лаосе, на Патет Лао. Ле Дык Тхо в силу этого обещал добиться прекращения огня в Лаосе в течение 30 дней со дня прекращения огня во Вьетнаме и подписать понимание на сей счет. В том же, что касается Камбоджи, Ле Дык Тхо утверждал, что Ханой имеет меньше влияния на красных кхмеров. Он дал только общие устные заверения, что как только война прекратится в Лаосе и Вьетнаме, «не будет никакого смысла продолжать войну в Камбодже». После неоднократных усилий заполучить более четкое обязательство по прекращению огня в Камбодже, я смог добыть не более чем письменное подтверждение того, что Ле Дык Тхо сказал мне устно. Я решил надавить на Лон Нола, чтобы он предложил прекращение огня в одностороннем порядке, как только парижское соглашение будет подписано (что он и сделал), и предупредил Ле Дык Тхо, что, если красные кхмеры отреагируют новым наступлением, это будет «противоречить… постулату, на котором базируется это соглашение»[8]. Я был готов поставить на то, что войска Лон Нола при нашей скромной поддержке могли бы сдержать местных камбоджийских коммунистов, если северовьетнамские войска были бы выведены, а северовьетнамское проникновение прекращено. В действительности у нас почти не оставалось выбора. Дома не было бы никакой поддержки отказу от соглашения по Вьетнаму, которое возвращало бы наших пленных и вело бы к выводу северных вьетнамцев из стран Индокитая, просто из-за того, что прекращение огня в Камбодже было гораздо менее безупречным.

Я отправил Билла Салливана в Бангкок и Вьентьян, потому что он знал руководство Таиланда и Лаоса, проработав с ним, когда был послом в Лаосе. Он вернулся с их единодушным одобрением. По словам Салливана, Суванна Фума воскликнул: «Они потерпели полное поражение». Реакция тайского руководства была аналогичной. Но из-за нашей ограниченной помощи и двойственного урегулирования положения по Камбодже я посчитал, что обязан проинформировать Лон Нола лично.

Это была позорная встреча. Хотя у Лон Нола была подлинная причина для беспокойства, не было никаких мелочных придирок в духе Сайгона или же его надменности. Камбоджийцы, которые получали такую микроскопическую долю от ежегодной помощи, направляемой Сайгону, продолжали доверять нам. Лон Нол одобрил все, что мы делали, понимая, что его страна была единственной страной в Индокитае, не получившей конкретную дату установления прекращения огня, – хотя северные вьетнамцы были обязаны беспрекословно вывести свои войска. Лон Нол даже пообещал выступить с заявлением и выразить мощную поддержку соглашению, когда о нем будет объявлено.

Поездка в Пномпень в силу этого была болезненной, в каком-то смысле точно противоположной состоянию, которое я переживал во время моих сайгонских заседаний. Из всех руководителей, которые рассчитывали на нас, не было более обойденного, чем Лон Нол. Из всех жертв стремления Северного Вьетнама к гегемонии в Индокитае ни одна не сопротивлялась с величайшим национальным духом и не была брошена на произвол судьбы, как народ Камбоджи. В самом прямом смысле Камбоджа несла самое тяжкое бремя непримиримости наших внутренних дебатов. После того как наши войска были выведены из убежищ, те, кто осудил вторжение 1970 года, предприняли все от них зависящее для того, чтобы не допустить никакой эффективной помощи охваченной войной стране, как бы для того, чтобы наказать свободных камбоджийцев за то, что они не соответствуют понятию жертвы, которая им была определена. Аргумент о том, что мы не должны втягиваться в Камбоджу, побудил конгресс в 1971 и 1972 годах ограничить всю помощь Камбодже до жалких сумм в размере около 300 млн долларов (примерно 3 процента от всех наших расходов во Вьетнаме), установить потолок количества наших военных атташе, назначаемых на работу в наше посольство в Пномпене и запретить отправку военных советников. Действительно, даже нашим военным атташе было запрещено американскими законами посещать камбоджийские войска. Довод о нашей вовлеченности в Камбодже был обманчивым или основанным на ложной параллели с Вьетнамом. Северовьетнамские вооруженные силы на юге были чрезмерно растянуты, как это было на самом деле; Ханой не был в состоянии пополнять их; любое улучшение камбоджийских возможностей непременно оказывало бы на них большое давление. А «красные кхмеры» вначале были незначительными. Все, к чему привело наше самоограничение, оказалось в итоге тем, что бедная Камбоджа осталась со своими жалкими ресурсами один на один против непримиримого противника в Ханое, и это дало время кровавым местным «красным кхмерам» создать свои вооруженные силы для их финального завоевания. Этого не должно было случиться. Мы избежали возможности вооружить тех, кто был готов сопротивляться и мог бы втянуть северных вьетнамцев, – а не нас, – в войну на истощение. Каким бы ни было чье-то мнение о нашем изначальном вторжении, не так уж легко следовать логике тех, кто направлял свой гнев на независимость Камбоджи, а затем, как только северные вьетнамцы и «красные кхмеры» решились на завоевание, сделали невозможным эффективное сопротивление, направленное на сохранение этой независимости.

Что касается моего случая, то Лон Нол великодушно одобрил соглашение, объявил одностороннее прекращение огня и призвал к переговорам. Его человеконенавистнические враги проигнорировали этот призыв, а американский конгресс в течение года принял законодательный акт, запрещающий использование нашей военно-воздушной мощи для оказания им помощи. Камбоджийский народ заслуживал лучшего.

Для Вьетнама было характерно то, что простое поражение, казалось, никогда не удовлетворит мстительных богов, распоряжающихся его судьбой; они должны также разрушить и людские сердца. Я возвратился в Сайгон в волнении от перспективы предстоящего успеха. Получив согласие Лон Нола, я считал, что мы уже на финишной прямой. Банкер и я встретились с Нгуен Ван Тхиеу и Хоанг Дык Ня в 17.00, как было запланировано, и беседовали почти два часа. По окончании переговоров я послал телеграмму Хэйгу с катастрофическими новостями: «Тхиеу только что отверг весь план или любые его корректировки и отказывается обсуждать возможность проведения любых других переговоров на его основе».

Это была странная встреча. Тхиеу, который свободно говорил по-английски, отказался это делать. Во время разговора он часто ударялся в слезы – скорее от гнева, чем из-за печали, как посчитали мы с Банкером. Ня переводил и в подходящих местах тоже рыдал.

Встреча началась с моего брифинга по нашим успешным консультациям в Пномпене, Бангкоке и Вьентьяне. Тхиеу отверг все это замечанием о том, что он не удивлен; теми странами никто не «жертвовал». Он сказал, что Соединенные Штаты со всей очевидностью потворствовали Советам и Китаю и сдали Южный Вьетнам. Он не станет в этом участвовать. В первый раз он раскрыл, как почувствовал, что его предают, по крайней мере, год назад, в связи с нашим предложением, чтобы он согласился уйти в отставку за месяц до новых президентских выборов. Хотя он принял это без выражения протеста и подтвердил, что не за три месяца до них, это, несомненно, задело его глубоко:

«Когда США просили меня уйти в отставку и торговались со мной о времени моего ухода, я ушел бы, если бы не был солдатом. Поскольку я вижу, что те, кого я считал друзьями, сдают меня. Каким бы ни было для меня мое личное унижение, я продолжу сражаться. Моим величайшим удовлетворением будет то время, когда я смогу подписать мирное соглашение. Я никому не говорил, что американцы попросили меня подать в отставку, поскольку тогда им пришлось бы разделить мое унижение, я, однако, представил все как свое добровольное желание».

Я ответил очень спокойно:

«Я восхищаюсь храбростью, самоотверженностью и героизмом, которые характеризуют вашу речь. Однако, будучи американцем, я только могу глубоко возмутиться в ответ на ваше предположение о том, что мы потворствовали Советам и Китаю. Как вы можете полагать такое возможным, когда президент 8 мая, рискуя всем своим политическим будущим, пришел вам на помощь? Когда мы разговаривали с советскими представителями и китайцами, то это делалось для того, что оказывать на них давление, чтобы они в свою очередь давили на Ханой. Мы на самом деле считали, что предложенное соглашение сохраняет свободу Южного Вьетнама, – наши принципы всегда совпадали с вашими, и мы отстаивали их. У вас только одна проблема. У президента Никсона их множество. Ваша убежденность в том, что мы подорвали ваше положение, не будет понята ни одним американцем и менее всего президентом Никсоном.

Что касается конкретики: мы не признали права Северного Вьетнама находиться на юге. Мы использовали терминологию Женевских соглашений, так как считали, что это самый лучший способ выработки практического решения. Если бы мы захотели сдать вас, то было множество более легких способов, с помощью которых мы могли бы это осуществить».

Я отметил, что перед нами сейчас стоит проблема практического порядка: «Мы сражались в течение четырех лет, всю нашу внешнюю политику сделали заложницей дела защиты Вашей страны. То, что Вы сказали, горько слышать». Конечно, переговоры не могли продолжаться без его согласия. Я должен буду вернуться в Вашингтон. Избежать конфронтации было в интересах обеих наших стран, если мы не хотели сделать посмешищем все отданное в жертву. Я предложил нанести прощальный визит перед моим отъездом. Мы назначили время в восемь утра следующего дня, понедельника, 23 октября.

Если 8 октября, когда Ханой в итоге принял все политические требования, был наиболее трогательным моментом в моей государственной службе, этот был, возможно, самым печальным, – по крайней мере, по этому вопросу. Теперь, что бы ни случилось, реакция Нгуен Ван Тхиеу гарантировала, что война не закончится скоро или таким образом, который залечил бы расколы, охватившие страну. Я искренне надеялся, что мы сможем принести мир таким образом, что страдания тех, кто отдал свои жизни, будут оправданны, и что те, кто выступал против войны, смогут принять мир как кульминацию их усилий. Как объединившийся народ, мы тогда смогли бы обратить всю нашу энергию на позитивные цели, стоящие перед нами в новом полном надежд мировом порядке. Поведение Нгуен Ван Тхиеу повышало вероятность того, что переговоры о мире омрачат наше будущее, поскольку ведение войны делало заложником наше прошлое. Если нам не удастся соблюсти «глафик» урегулирования к 31 октября, Ханой непременно нападет на нас публично за отказ от мирного соглашения. Если Ханой опубликует условия мира, что он несомненно сделает, наши критики, – просившие нас пойти на урегулирование за меньшее, – не примут никаких оправданий за нашу неспособность подписать, особенно с учетом того факта, что Ханой принял все наши собственные предложения. Ханой сможет точно указать на неоднократные уступки, которые он сделал начиная с 8 октября и делал до 21 октября. Любой, кто знал что-либо о Вьетнаме, знал, что мы будем в состоянии добиться лучшего соглашения только путем расширения конфликта, что конгресс, как он ясно дал это понять, никогда не поддержал бы. Если мы не смогли это сделать на таких условиях, которые были близко нам доступны, нас заставит прекратить войну законодательство конгресса, которое обусловит простой обмен пленных на вывод наших войск. Отказавшись от своей политической формулы, Ханой непременно воспользуется этой возможностью; она намного лучше для него, чем существующая схема. Война, в конечном счете, беспорядочно закончится таким образом, который принесет мало что хорошего Сайгону, и с намного более сильным расколом в нашей стране.

И, тем не менее, у меня не было права на сожаления. Каким бы возмутительным ни было поведение Нгуен Ван Тхиеу, мы боролись за принцип: Америка не предает своих друзей. Я был согласен с Никсоном в том, что отвернуться от Тхиеу было бы несовместимо с нашими жертвами. Мой долг состоял в том, чтобы справиться с делами и не позволить, чтобы они завершились хаосом. На Тхиеу лежала огромная ответственность за затягивание нас все глубже и глубже в болото в течение четырех дней. Если бы он раскрыл свое истинное отношение в день моего приезда, мы, несомненно, посылали бы совершенно другие телеграммы в Ханой. И все-таки мы не могли развалить, из-за личного негодования, все то, ради чего миллионы американцев страдали в течение десяти лет. Не могли мы и рисковать, позволяя, чтобы истерия Нгуен Ван Тхиеу превратилась в такое отчаяние, что он начнет афишировать наш раскол, тем самым побудив Ханой пойти на новый цикл непримиримости. Но мы также не могли дать ему возможность считать, что он поставил нас в неловкое положение, и что мы отвлечемся от наших более масштабных целей. Мы должны не оставить ни малейшего сомнения у него в голове, что любая отсрочка носит тактический характер, дать ему возможность снять возникшие между нами разногласия и заполучить какие-то минимальные корректировки, избежав стратегического отказа от нашей решимости уладить эту войну.

Мы также должны были выдерживать очень хрупкий баланс с Ханоем. Нам понадобится убедить северовьетнамское политбюро в том, что мы полны решимости заключить соглашение на фактически существующих условиях. Но мы также должны заставить Ханой понять, что он не сможет использовать наши разногласия с Сайгоном для того, чтобы заставить нас в последний момент делать то, что мы отказывались делать на протяжении четырех лет: свергнуть политическую структуру в Южном Вьетнаме.

Таковы были соображения в центре обменов мнениями между мной и Лордом в Сайгоне и президентом и Хэйгом в Вашингтоне, пока мы связывались постоянно на протяжении всей ночи через расстояние в 16 тысяч километров. Драматические события зачастую происходят в нелепых ситуациях. Нашей штаб-квартирой была маленькая спальня в резиденции Банкера. У нас не было быстрых средств связи с Вашингтоном. Секретный телефон не работал; открытый телефон не обеспечивал безопасность разговора. Система двойного кодирования замедляла связь так, что Вашингтон обычно отвечал на сообщения, которые уже перекрывались новыми сообщениями. В Сайгоне была середина ночи. Лорд записывал мои указания, сидя на моей постели, пока я расхаживал взад-вперед. Затем он шел в другую комнату и составлял проект сообщения от руки. Во дворе водитель и шифровальщик дожидались, чтобы отвезти написанную от руки телеграмму в шифровальный центр посольства – удостоверившись, что к ним никто не пристанет из-за комендантского часа. В перерыве между телеграммами Лорд и я размышляли над возникшей дилеммой и стоящими перед нами выборами. Наше самое важное соображение состояло в том, чтобы вернуться в Вашингтон до того, как Ханой взорвется. Накал еще больше усиливался, потому что телеграфные обмены допускали только один набор рассуждений, который можно было направлять единовременно. С учетом того, что разговор в виде обмена мнениями был невозможен, предварительные мысли представлялись как официальное предложение, и отношение к ним было соответствующим. В нескольких случаях с обеих сторон линии связи менялось мнение, но ко времени, когда этот факт начинали обсуждать, Белый дом и я отвечали уже на совершенно новые телеграммы.

Сразу после моей катастрофической встречи с Нгуен Ван Тхиеу в воскресенье примерно в 8 утра по сайгонскому времени я телеграфировал Хэйгу, что у нас теперь два варианта. Я могу отправиться в Ханой, как было изначально запланировано, представить правки Сайгона, и мотаться туда и обратно (термин «челночная дипломатия» тогда еще не существовал), пока не получу согласие с обеих сторон. Второй вариант для меня состоял в том, чтобы немедленно вернуться в Вашингтон; Хэйг тем временем скажет Добрынину, что мы столкнулись с главными препятствиями в Сайгоне, которые мы обязаны в силу долга представить другой стороне во время очередной встречи с Ле Дык Тхо. Нам нужна советская помощь, чтобы Ханой оставался в сдержанном состоянии. Я рекомендовал: «Несомненно, я предпочитаю второй вариант, но предложил первый (поездку в Ханой) только для интеллектуальной завершенности».

Чем больше я думал об этом, тем менее привлекательной становилась поездка в Ханой. Я неизбежно окажусь в капкане почти ничего не дающих встреч; будет трудно обеспечить связь с Вашингтоном; трудно предугадать, каким домогательствам мы подвергнемся. В лучшем случае я буду в перелете, когда все взорвется. Для меня было важно вернуться в Вашингтон как можно скорее. По иронии – как выяснилось – в то время как Никсон, будучи в Вашингтоне, начал беспокоиться, что я могу отправиться в Ханой, я стал сильно беспокоиться в Сайгоне о том, что вопреки моим рекомендациям он может принять первый из двух вариантов и прикажет мне отправляться туда. До получения ответа на мое первое сообщение, в силу этого, я отправил другую телеграмму: «Я обдумал ситуацию, нет иного более приемлемого пути, кроме варианта лететь через Советский Союз, который должен быть выбран немедленно, с тем чтобы оказаться раньше следующего сообщения, которое должно было быть вручено в Париже в 23.00 сегодня, в воскресенье, по парижскому времени» (примерно 7 часов утра, понедельника, по сайгонскому времени, или через примерно 10 часов).

Телеграмма – от имени президента – должна была быть вручена в Париже для Ханоя и была предназначена притормозить все на достаточное время, чтобы дать мне возможность вернуться в Вашингтон, прежде чем Ханой взорвется. Она была следующего содержания:

«Президент отмечает с признательностью послание от премьер-министра Демократической Республики Вьетнам, которое удовлетворило все его вопросы в отношении Лаоса и Камбоджи, как и американских пленных.

Как известно стороне ДРВ, американская сторона предприняла огромные усилия в Сайгоне, Вьентьяне, Пномпене и Бангкоке для того, чтобы получить одобрение в отношении соглашения. Как также известно стороне ДРВ, американская сторона всегда придерживалась позиции, согласно которой она не может действовать в одностороннем порядке. К сожалению, трудности в Сайгоне оказались до некоторой степени намного сложнее, чем изначально предполагалось. Отдельные из них касаются дел, которые американская сторона имеет честь поставить перед стороной ДРВ.

Президент хочет, чтобы премьер-министр знал, что с учетом таких обстоятельств он попросил д-ра Киссинджера вернуться в Вашингтон немедленно для консультаций о дальнейших шагах, которые следует предпринять.

Президент должен указать, что нарушение конфиденциальности, совершенное стороной ДРВ в связи с данным Арно де Боршгрейву интервью, чревато значительной ответственностью за положение дел в Сайгоне.

Президент предлагает, чтобы сторона ДРВ не предпринимала никаких действий по отношению к общественности до тех пор, пока он не передаст более пространное послание с его соображениями, которое будет направлено в течение следующих 24 часов.

Американская сторона подтверждает свои обязательства по содержанию и основным принципам проекта соглашения».

На тот момент, когда, в том, что касалось нас, мы выбрали вариант с возвращением в Вашингтон и действительно проинформировали Ханой об этом факте, Белый дом ответил на мое первое сообщение. Никсон очень сильно возражал против варианта с поездкой в Ханой, которая даже в то время выдвигалась только «для интеллектуальной завершенности» и особой рекомендацией против такой поездки[9]. Поток телеграмм Хэйга от имени Никсона подчеркнул для меня глупость поездки в Ханой. Настроение нагнеталось по обе стороны Тихого океана. Я дал ответную телеграмму:

«В период, который сложился сейчас у нас, я считаю абсолютно необходимым перестать демонстрировать какую-то нервозность. Все должны излучать оптимизм и создавать впечатление, что мы очень близки к заключению соглашения. Если нас забросают вопросами, мы должны просто сказать, что технические детали всегда возникают на последней стадии переговоров. И если нас по-настоящему прижмут к стенке, нам следует сосредоточиться на вопросе о северовьетнамских войсках на юге. Любой ценой надо избегать превращения Нгуен Ван Тхиеу в объект публичного унижения, и не ради него, а ради нас самих. Если Тхиеу предстанет этаким злодеем, даже если в итоге преодолеем его возражения, все, что мы сделали за последние восемь лет, будет поставлено под сомнение.

Я полагаю, что через несколько недель мы сможем все довести до логического конца. Я попросил Банкера поработать с Нгуен Ван Тхиеу. Все разведывательные данные подтверждают, что он предпринимает активные подготовительные меры для прекращения огня. Поэтому вполне похоже на то, что уступит; особенно если мы останемся твердыми после выборов. С другой стороны, если он не уступит, по-прежнему существует хороший шанс того, что Ханой и мы сможем подписать соглашение, которое мы будем рекомендовать другим сторонам, чтобы они его приняли. Это даст Тхиеу возможность заявить, что его замучили, но, в конце концов, он сдался. Нам следует делать сугубо двустороннюю сделку только в самом крайнем случае».

Со временем неразбериха вокруг моей (теперь уже отмененной) поездки в Ханой была улажена, возникло новое противоречие, на этот раз по поводу моего предложения прекратить бомбардировки Северного Вьетнама. Мы дали понять северным вьетнамцам, что сделаем это за 24 часа до моего прибытия в Ханой. Я не считал, что мы могли не выполнить своего обещания и продолжали бы полномасштабные бомбардировки после того, как Ханой принял наши предложения. (Бомбардировки севера выше 20-й параллели должны быть прекращены, когда я прибыл в Сайгон.) С другой стороны, мне следовало знать, что прекращение бомбардировок перед выборами стало бы одной из болезненных тем для Никсона. Несмотря на его в целом высокое уважение в отношении Джонсона, он убедил себя в том, что прекращение бомбардировки в 1968 году представляло собой трюк избирательной кампании, направленный на то, чтобы лишить его в последний момент гарантированной победы. Никсон не переставал описывать ее своим соратникам как безответную чушь. Было бы слишком рассчитывать на то, что он повторит то, что выглядело аналогичным трюком. Он отклонил мое предложение, хотя согласился с тем, что невероятно было бы продолжать бомбардировки севернее 20-й параллели, когда выяснилось, что блокирует соглашение Сайгон, и когда мы оказались той стороной, которая не выполняет график.

По поводу моей поездки в Ханой и отношения к Нгуен Ван Тхиеу, Вашингтон и я соглашались и все-таки спорили изо всех сил. О прекращении бомбардировок было полное расхождение мнений, дискуссии, которые, как ни парадоксально, шли спокойно и закончились разумным решением. Никсон был прав. Я переборщил. Бомбардировки Северного Вьетнама севернее 20-й параллели, пресечение поставок, связанных с продолжением войны на юге, продолжались.

После не более чем трехчасового сна, в 8 часов утра, в понедельник 23 октября, я нанес прощальный визит Нгуен Ван Тхиеу, меня сопровождал Банкер. Это была печальная встреча. Я старался устранить горечь. Нгуен Ван Тхиеу, при всех его недостатках, был патриотом, который храбро сражался за независимость своей страны. И я считал важным не толкать его на принятие поспешных шагов и открытую конфронтацию. Я проинформировал Тхиеу о том, что запросил еще одну встречу с Ле Дык Тхо, чтобы представить предложения Сайгона. Я надеялся, что Тхиеу не станет тем временем участвовать в открытой полемике с нами. С нашей же стороны не будет открытой критики в адрес Нгуен Ван Тхиеу. Чтобы не возбуждать необоснованные надежды, я подчеркнул, что мы считаем проект соглашения хорошим и будем продолжать действовать в его рамках. Мы постараемся заполучить как можно больше предложенных правок, но не откажемся от основы проекта. Я закончил выражением уважения доблестному южновьетнамскому президенту как патриоту и солдату. И, тем не менее, я должен был сказать ему «с горечью», что, если война будет продолжена нынешними темпами еще на полгода, конгресс прекратит ее финансирование:

«Важно, чтобы все принесенные жертвы не оказались принесенными напрасно. Если мы продолжим нашу конфронтацию, вы добьетесь побед, но мы все потерпим поражение в итоге. Факт остается фактом, что в Соединенных Штатах вся пресса, СМИ и интеллектуальная элита заинтересованы в нашем поражении. Если я представлялся нетерпеливым в последние дни, то это по той причине, что я видел возможность выскользнуть из этого круга. …Я не пытаюсь вас уговорить, но хочу, чтобы вы поняли то, что мы пытались проделать. Если бы не то значение, которое мы придаем нашим отношениям, мы не были бы вынуждены придумывать новые планы – именно поэтому я уезжаю с ощущением чувства трагедии. Мы постараемся предпринять все от нас зависящее, а Банкер будет на связи с вами».

Нгуен Ван Тхиеу, намного спокойнее сейчас, в очередной раз сделал обзор своих возражений по соглашению. Он слегка смягчил их. Теперь он сосредоточился на усилении положений, касающихся демилитаризованной зоны (что было важно, потому что они оказывали воздействие на проникновение и усиление) и состава безвластного национального совета национального примирения и согласия (явно необоснованно). Тхиеу согласился с тем, что вопрос о северовьетнамских войсках на юге мог бы быть урегулирован де-факто путем не объявляемых выводов северовьетнамских войск. (Не имея согласия Ханоя на это, мы фактически будем свидетелями уменьшения северовьетнамских войск, если предложенное соглашение будет соблюдаться, а инфильтрация прекратится.) Нгуен Ван Тхиеу с достоинством даже согласился с моим анализом американской внутренней ситуации. Но для Южного Вьетнама это был вопрос выживания, по его словам. Он никогда открыто не станет критиковать Соединенные Штаты:

«Я пообещал (вчера) избегать какой бы то ни было конфронтации и сказал, что не стану открыто говорить о каких бы то ни было расхождениях между президентом Никсоном и мною…

Я по-прежнему считаю президента Никсона своим другом и собратом по оружию. Останусь или нет президентом, я буду стараться создавать такие условия, чтобы Соединенные Штаты могли оказывать помощь Вьетнаму. Если я являюсь препятствием для американской помощи или для мира, я не буду оставаться президентом. У меня нет намерения критиковать президента Никсона. Я только хочу указать на то, что по сравнению с ситуацией, которая возобладает в Камбодже и Лаосе, я нахожу данное предложение неблагоприятным для Южного Вьетнама, но это не повод для ненависти и вражды между друзьями, и я обещаю, что мы забудем все, что было сказано».

После того как мы дали понять Сайгону, что продолжим работать с соглашением, нам следовало убедить Ханой в этом же самом, не дав ему повода использовать расхождения между Сайгоном и Вашингтоном. Перед самым отъездом из Сайгона я отправил сообщение от имени президента полковнику Гуэю в Париж для передачи представителям Ханоя. Назначенное время было 15.00 по парижскому времени, то есть 22.00 по сайгонскому времени, или когда я буду уже далеко на пути в Вашингтон. С учетом времени на передачу я, если все будет благополучно, доберусь до Вашингтона прежде, чем Ханой сможет дать ответ. Сообщение в своем главном абзаце гласило следующее:

«Президент Соединенных Штатов желает проинформировать премьер-министра Демократической Республики Вьетнам о нижеследующих делах срочной важности.

Соединенные Штаты продолжили в духе доброй воли осуществлять общий принцип и существо обсужденного с ДРВ в Париже. ДРВ должна непременно быть уведомлена об энергичных усилиях, предпринятых д-ром Киссинджером и его коллегами в Лаосе, Камбодже, Таиланде и более всего в Сайгоне.

В то же самое время сторона ДРВ знает о том факте, что постоянная позиция США состоит в том, что они не будут навязывать одностороннее решение своим союзникам и станут двигаться вперед только на основе консультаций…

Президент подтверждает свою твердую уверенность в том, что соглашение может быть достигнуто в самом ближайшем будущем. Важно, чтобы сторона ДРВ и американская сторона совместно изучили существующие трудности в том же самом духе доброй воли, который был характерен для проходивших до настоящего времени дискуссий.

С этой целью президент предлагает, чтобы специальный советник Ле Дык Тхо и д-р Киссинджер вновь встретились в самое ближайшее время в Париже для согласования оставшихся вопросов. Д-р Киссинджер прибудет в Париж в любой день, определенный ДРВ. В сложившихся обстоятельствах нет возможности для поездки д-ра Киссинджера в Ханой до завершения дополнительных дискуссий.

Для того чтобы продемонстрировать свою добрую волю, американская сторона сохранит действующие ограничения на бомбардировки вплоть до завершения переговоров.

Американская сторона должна предупредить, что любая попытка использовать нынешние временные трудности открыто может только привести к затягиванию переговоров.

Неизбежно, что во время войны, которая длилась так долго и вызвала такие глубокие страсти, могут возникать временные преграды на пути окончательного разрешения.

США остаются полны решимости использовать все средства для достижения мира и призывают руководство Демократической Республики Вьетнам присоединиться к ним в таком же духе доброй воли и совместных усилий, приведшем переговоры так близко к урегулированию. Если аналогичный подход будет сохранен, нынешние проблемы, несомненно, будут преодолены и наступит скорейшее решение на основе соглашений, которые уже были достигнуты».

Путешествие домой

Это была поразительная и очень тяжелая неделя. Мы начали утром 16 октября с представления о том, что вернемся с миром, соответствующим нашим ценностям, и окончанием наших национальных мучений. Мы этого не добились. А добились, и это правда, некоторого прогресса. Изначальный проект Ханоя от 8 октября, который сам по себе являлся таким прорывом, был намного улучшен за прошедшие две недели, и мы могли гордиться проектом мирного договора, условия в котором превзошли те, что мы сами выдвигали в течение двух лет. И хотя наше возвращение было омрачено разочарованием, оно было также отмечено решимостью. Подойдя так близко к финалу, обе стороны многое вложили в это дело, чтобы отступать сейчас. В последующие дни мы постараемся расставить все на свои места. Этим мы обязаны всем надеждам, которыми питались наши усилия, чтобы не падать духом сейчас.

Я часто задумывался об этом бурном периоде, задаваясь вопросом: могло ли более сочувственное отношение к Нгуен Ван Тхиеу привести к другому результату. Идеально было бы, вероятно, если бы мы дали ему больше времени подготовиться к происходящему. Но скорость также намного улучшила условия, и, если абстрагироваться от личного уважения к Тхиеу, я не считаю, что более размеренный график и проведенные заблаговременно консультации изменили бы его поведение. В этом вся трагедия, а не пустяковая ошибка в человеческих расчетах. В тот момент обе стороны, на путях, которые они должны были выбрать, были обречены на столкновение. Логика позиции Нгуен Ван Тхиеу требовала позы вызывающей непримиримости для того, чтобы доказать, что Вашингтон и Ханой не могут решать его судьбу, – точно так же, как и действия Ханоя в отношении нас, подталкивание на более быстрые темпы, были предназначены отчасти для того, чтобы продемонстрировать, что Тхиеу является нашей марионеткой. Что бы мы ни сделали, Тхиеу стал бы маневрировать, чтобы выиграть время и найти способ выступить против нас, как на самом деле он вступал в конфронтацию с Хэйгом и мной во время предыдущих визитов.

Наше разочарование возникло из-за неправильной оценки: мы с самого начала не смогли уловить, что Нгуен Ван Тхиеу возражал на самом деле не против условий соглашения, а против вообще любого компромисса. Конфликт между нами и Тхиеу зиждился на тезисе о прекращении войны на любых условиях, а не на полной капитуляции Ханоя. По определению, суверенитет не может быть разделенным. Любой исход, который оставлял за Нгуен Ван Тхиеу меньше контроля над всей территорией, в силу этого был для него отступлением. Он мог бы быть не в состоянии изменить баланс сил на поле боя, но это было далеко не признание его как юридического обязательства. Он соглашался с различными компромиссными предложениями, предлагающими противоположное, но не из убежденности, а как плата за продолжающуюся американскую поддержку. Мы сохраняли нашу поддержку Сайгона в Америке путем ряда предложений, – он их все принял, – предназначенных доказать нашу готовность прикладывать дополнительные усилия. Но совокупное воздействие этих предложений – прекращение огня без оставления занимаемых позиций, новые выборы, вывод американских войск – все сводилось к тому, чтобы предоставить Сайгону законный статус, отличный от статуса Ханоя. Именно это-то и ранило так глубоко. И со своей точки зрения, Нгуен Ван Тхиеу был прав. Он воевал вьетнамскими методами. Упорство, пренебрежительность, нечестные средства были его оружием. И не его вина в том, что в 1961 году мы сами ввязались в дело на основе стратегии, которую, как наш народ пришел к выводу, он не в состоянии выдержать. В 1963 году Тхиеу был в числе офицеров, которых мы поддержали в свержении Нго Дин Зьема. Возможно, он переоценил нашу тонкость восприятия и нашу мощь; он посчитал, что мы понимаем причину его возражений. Мы же, в свою очередь, преувеличивали его буквальную точность; мы воспринимали как должное, что он подразумевает именно то, что говорит нам. К концу 1972 года, однако, эти противоречия оказались не подлежащими немедленному решению. Иная процедура, наверное, просто-напросто умножила его возможности затягивания дел. Тупиковых ситуаций нельзя было избежать. Действительно, это все могло бы произойти и раньше. Тхиеу стремился к полной победе; мы – к почетному компромиссу. К октябрю 1972 года эти две позиции не могли примириться.

По дороге домой я знал, что будет сильное искушение в Вашингтоне выбросить проект мирного договора и сыграть ва-банк после выборов. Я был настроен решительно сохранить проект, назло всем страстям, которые скоро обрушатся на нас, – вопреки давлению Ханоя подписать имеющийся текст, вопреки требованию Сайгона отказаться от соглашения и вопреки тенденциям в Вашингтоне пересмотреть курс, результатом чего стала утрата контроля над ходом событий. У меня были подозрения по поводу таких намерений из телеграммы Хэйга от 21 октября, когда появились первые намеки на упрямство Нгуен Ван Тхиеу. Хэйг предлагал тогда, что в случае провала нам следует отвергнуть национальный совет национального примирения и согласия как коалиционное правительство и назвать соглашение как попытку Ханоя улучшить свою безопасность, не дав ничего взамен, кроме туманных заверений. Я посчитал этот курс немыслимым. Мы годами предлагали менее благоприятные условия. Никсон одобрил проект от 12 октября, который был гораздо хуже. Ханой только что принял наши формулировки по всем важным разделам. 22 октября я ответил, что нам «не следует умалять значение соглашения, которое мы не будем в состоянии улучшить в значительной степени и которое мы должны использовать вместо грандиозного успеха». Я отправил еще одну острую телеграмму Хэйгу 23 октября:

«Что касается Вашей характеристики содержания соглашения, то хотел бы напомнить Ваше мнение о том, что это хорошее соглашение, когда мы закончили его. С того времени оно было значительно улучшено в связи с Камбоджей, Лаосом, международной конференцией, американскими пленными, южновьетнамскими пленными и положением о замене вооружений. Что касается требования к Тхиеу отказаться от суверенитета над своей территорией, то к чему всегда сводилось прекращение огня? Мы предлагали это еще в октябре 1970 года и вновь в январе 1972 года и в мае 1972 года. К чему еще должны были вести эти планы, кроме как именно к той ситуации, которая сейчас существует у нас?..

Многие войны заканчивались поражением из-за неуместной робости. Но грандиозные трагедии возникали также из-за неспособности военных людей признать, когда наступает время для урегулирования».

На мой взгляд, это время наступило. Я телеграфировал в Вашингтон с борта самолета о том, что, если Ханой предаст все огласке, я должен устроить пресс-конференцию, признать соглашение, отметить, что оно представляет собой важный прогресс, но настаивать на том, что кое-какие детали требуется еще доработать, не устанавливая некоей искусственной конечной даты. Я бы уведомил Ханой о том, что основное соглашение не должно быть отброшено, но что частичные изменения необходимы. Я бы уведомил Сайгон о том, что мы предоставим ему больше времени и попросим внести какие-то изменения, но что основная структура не подлежит корректировке.

Эта стратегия, которую президент принял, сподвигла меня после моего прибытия домой на мое первое появление на телевизионной пресс-конференции: драматическом событии под общим девизом «мир близок».

XIV

«Мир близок»

Ханой предал все огласке

Это было поразительное возвращение в Вашингтон из Сайгона 23 октября. Мои коллеги и я были зациклены на детали застопорившегося проекта мирного договора; это менее всего хотел услышать Никсон. Он находился в предсмертной агонии кампании по его переизбранию, последней кампании его 25-летней карьеры одержимого человека. Его устремлением было победить с самым большим большинством голосов за всю американскую историю. Он считал это вполне само собой разумеющимся, до тех пор, пока не будет позволено случиться ничему непредусмотренному в последние два месяца. В силу этого он не хотел допускать никаких новых избирательных вопросов из Вьетнама. Он хотел, чтобы эта проблема ушла за две недели, так, чтобы иметь с ней дело непосредственно сразу после выборов. Его директивы для меня заключались в том, чтобы все было тихо. Этого, я был уверен, ни наши противники, ни наши союзники во Вьетнаме не позволили бы получить.

Отбросив соображения, связанные с выборами, можно сказать, что Никсон был, конечно, готов закончить войну во Вьетнаме. Но с его умением видеть важные аспекты он понимал, что мир, достигнутый перед выборами, особенно если Нгуен Ван Тхиеу взбунтует, мог бы показаться конъюнктурным и оказаться безрезультатным. «Ястребы» потеряли бы интерес к поддержке урегулирования, а «голуби» получили бы предлог не поддерживать его. Беда в том, что, хотя сделанный Никсоном анализ и был верным, то был Ханой, – а не мы или Нгуен Ван Тхиеу, – кто определял время для конфронтации.

Я сделал все, что мог, хотя нервы были издерганы донельзя. К 23 октября мои коллеги и я находились в движении более двух недель – Париж, Вашингтон, снова Париж, Сайгон, Пномпень и обратно в Вашингтон, редко имея на сон более четырех часов и находясь в перепадах настроения от надежд до разочарования, от восторга до отчаяния. И мы не могли остановиться. Опасность состояла в том, что проект соглашения, так искусно скомпонованный, мог оказаться разрушенным двумя страдающими одной манией вьетнамскими сторонами; Соединенные Штаты была способна сбить с курса их зацикленность на выборах и партийные пристрастия в Вашингтоне. Мы не могли знать, как долго Москва и Пекин будут оставаться спокойными, если мы вернемся к рутине не ведущей ни к чему войны, в которой их союзник оставался под бомбежками и в блокаде после того, как принял условия, которые мы сами выдвинули.

Я попытался все удержать на плаву. Сказал Ханою 23 октября о том, что я возвращаюсь в Вашингтон, но готов встретиться с Ле Дык Тхо для того, чтобы завершить переговоры. 24 октября я настоял на том, чтобы Банкер в Сайгоне был на прямой связи с Нгуен Ван Тхиеу и министром иностранных дел Чан Ван Ламом. Он не должен оставлять ни доли сомнения в том, что мы намерены продвигаться к заключению. Мы могли бы перенести определенное количество «позерства для внутреннего пользования» со стороны Нгуен Ван Тхиеу, но он должен помнить, что его основная поддержка заключается в нашем доверии к нему: «…Неважно, какие уступки он получит в том, что сейчас является по существу весьма работающей формулой, (они, эти уступки) ни в коем случае не станут заменой в случае полного краха американской поддержки…» В тот же самый день Москва направила в некотором роде даже жалобную ноту, предполагающую, что, если я отправлюсь в Ханой, мы по-прежнему были бы в состоянии «завершить все это дело». Это явно было невозможно, пока Сайгон находился в таком расположении духа; но, по крайней мере, она, эта нота, свидетельствовала о том, что северные вьетнамцы и дальше хотели продолжать это дело. Я сказал Добрынину, что мы готовы завершить соглашение, предложение, которое будет иметь силу даже после выборов. Я также проинформировал в Нью-Йорке Хуан Хуа из Китая, напомнив ему о финальной стадии переговоров по шанхайскому коммюнике во время ночного заседания в Ханчжоу. Чжоу Эньлай позволил нам тогда вновь вернуться к тексту коммюнике и тем самым гарантировал его повсеместное принятие в Соединенных Штатах. Если Китай использует свое влияние на Ханой, чтобы мы могли возобновить переговоры с такой же мудростью, результат будет удовлетворяющим всех. 25 октября Пекин прислал сообщение, – явно составленное до того, как он мог получить доклад от Хуан Хуа о разговоре со мной, – побуждающее нас воспользоваться этим «чрезвычайно благоприятным временем, чтобы окончить вьетнамскую войну». Китайцы открыто обвинили Сайгон в создании трудностей, подтвердили их веру в нашу добрую волю – необычный жест, – но спрашивали чисто риторически: «…как можно запретить миру сомневаться?»

Тем временем Ханой отверг мое послание от 23 октября, обвинив нас в том, что мы ведем себя «действительно несерьезно». Тут же была и зловещая приписка:

«Если американская сторона продолжит использовать один предлог за другим для того, чтобы продлить переговоры, оттянуть подписание соглашения, война во Вьетнаме, несомненно, будет продолжаться, и американская сторона должна нести полную ответственность за все последствия, возникшие по вине Соединенных Штатов.

Если американская сторона на самом деле действительно серьезна и преисполнена доброй воли, она должна строго выполнять свои обязательства по отношению к соглашению и графику, согласованному двумя сторонами. Это заявление стороны ДРВ очень серьезное. Американская сторона должна обратить серьезное внимание на мнение стороны ДРВ, изложенное в этом послании».

Хотя и жесткое, это послание совсем не было похоже на брызжущее огнем высокомерие предыдущих образчиков переписки с Ханоем. В нем явно не было проявлено угрозы аннулировать это соглашение. Ханой запросил дать ответ в течение дня 24 октября ханойского времени – поскольку к тому времени, когда мы получили их послание, в Северном Вьетнаме было уже 25 октября. Несмотря на это, мы дали немедленный и очень спокойный ответ 25 октября. Постоянное повторение необоснованных обвинений, как сказали мы, может все сделать только хуже. Мы предложили еще одну встречу в течение недели, начинающейся 30 октября; я буду участвовать «с директивами добиться окончательного урегулирования». Как только соглашение будет достигнуто, даже без Сайгона, мы прекратим бомбить Северный Вьетнам:

«Курс, взятый на секретных встречах в октябре, представляет устоявшуюся американскую политику. США полны решимости прекратить войну в самом ближайшем будущем, и они приложат величайшие усилия для того, чтобы устранить препятствия, которые возникли, в любом случае до окончания ноября».

Копия ноты была направлена китайцам с курьером в тот же день. Я проинформировал Добрынина. В любом случае наше послание не повлияло на решения, принятые в Ханое. Поскольку вечером 25 октября, еще до того как послание могло бы достичь Ханоя, он сделал публичное заявление.

Меня разбудили примерно в 5.30 утра, во вторник, 26 октября, и я узнал, что радио Ханоя передает свою версию событий в течение нескольких часов, сперва на вьетнамском языке, потом на французском и в заключение на английском. Радио Ханоя раскрыло запись переговоров предшествующего месяца: 8 октября на секретной встрече Северный Вьетнам выступил с «новой чрезвычайно важной инициативой», предложив новый проект мирного соглашения. В радиопередаче были точно обобщены ключевые пункты проекта соглашения. «Сторона ДРВ предложила, чтобы Демократическая Республика Вьетнам и Соединенные Штаты подписали это соглашение к середине октября 1972 года», – признав, что именно Ханой, а не мы, настаивал на подписании до наших выборов. Имела место ссылка на мои слова с признанием, что новое предложение «было действительно важным и очень обстоятельным документом». Были описаны американские послания от 20 и 22 октября, в которых президент назвал текст соглашения «полным» и выражал удовлетворение уступками со стороны Ханоя. Далее давались ссылки на «глафик» и продолжающееся отставание от графика, на которое Ханой соглашался по американской просьбе. Но Соединенные Штаты не смогли под разными «предлогами» соблюсти график. В силу этого Ханой «решительно осуждает отсутствие доброй воли и серьезности в подходе у Администрации Никсона» и требует, чтобы соглашение было подписано до 31 октября. Передача заканчивалась призывом довольно оборонительного характера к своим «бойцам по всей стране» выстоять перед лицом «всяческих трудностей и жертв».

Как оказалось, Ханой опередил «Нью-Йорк таймс» с ее сообщением. В то же самое утро 26 октября газета опубликовала сообщения о прекращении огня сразу из трех мест – из Парижа, Сайгона и Вашингтона – заголовок из пяти колонок: «Говорят, что США согласились с Ханоем по общим рамкам прекращения огня; ожидается, что Сайгон вскоре поддержит». Самая откровенная утечка пришла из Парижа, где Флора Льюис узнала от «высокопоставленного французского источника» о том, что Ле Дык Тхо и я достигли «широкой степени понимания по прекращению огня и последующему политическому урегулированию». (Эти французские источники почти со всей очевидностью были информированы северными вьетнамцами, как предвещал де Боршгрейв.) Материалы поступали и из Сайгона за неделю, во время которой Нгуен Ван Тхиеу отверг предложения Ханоя как неприемлемые. Он объявил в выступлении 24 октября о том, что «прекращение огня может наступить в самое ближайшее время», хотя это предложение было погребено в длинной череде обвинений в адрес любого плана, который не содержал положения об уходе северовьетнамских войск из Южного Вьетнама или не включал положение о трехстороннем коалиционном правительстве. Из Вашингтона Макс Френкель поместил материал, в котором цитируются «американские официальные лица», считающие, что будет установлено прекращение огня «через несколько недель, возможно, даже перед днем выборов, 7 ноября, вопреки высшему акту безумства в Сайгоне и Ханое». Я провел обед с Френкелем 25 октября, обрисовав перед ним только эту общую картинку, не вдаваясь в подробности, о необходимости обнадежить Ханой и сохранять давление на Сайгон.

Моя пресс-конференция 26 октября подверглась осуждению как предвыборное ухищрение Никсона, направленное на то, чтобы усилить надежды на мир во время последней стадии президентской кампании. Невозможный «глафик», который и спровоцировал все это дело, принадлежал Ханою, а не нам. Еще в середине сентября я не видел никакой возможности завершить переговоры быстро. Благодаря именно сделанному в Париже предложению Ханоя от 8 октября, отказу от требования коалиционного правительства был достигнут прогресс на переговорах. Именно Ханой настаивал на подписании 31 октября как на условии урегулирования. Я соглашался с ним, чтобы использовать готовность Ханоя. И теперь именно Ханой, а не Соединенные Штаты, объявил о мирном соглашении. Никсон на этой стадии со всей очевидностью предпочел бы сохранять соглашение в секрете до времени после выборов и перед проведением финального раунда переговоров. Только после обвинений со стороны Ханоя, за две недели до президентских выборов, в отказе от мирного урегулирования администрация отреагировала.

В связи с тем, что Ханой предал все огласке, нам пришлось объявить о нашей позиции. Целью моей пресс-конференции было спасти от вьетнамской ненависти хрупкое соглашение, которое завершило бы десятилетие страданий. Мы с Никсоном договорились, что я должен дать ответ на передачу радио Ханоя. У меня было две цели. Одна состояла в том, чтобы заверить Ханой в нашей приверженности базовому соглашению, с остающимися открытыми возможностями вынесения на обсуждение предложенных Сайгоном правок. Вторая цель заключалась в передаче Сайгону сигнала о нашей решимости следовать выбранным нами курсом. Это было нелегко, так, чтобы при этом не представлять южных вьетнамцев выглядящими как единственное оставшееся препятствие на пути к миру, тем самым вызывая возобновление нападок со стороны наших критиков, которые раскалывали бы политическую структуру союзника. Никсон и я не обсуждали внутриполитические последствия. Одно указание Никсона на этот счет требовало от меня подчеркнуть тот факт, что условия, которые мы уже согласовали с Ханоем, были лучше того, на что был бы готов пойти Макговерн (что, разумеется, так и было). В любом случае возможность обратить внимание на этот момент так и не возникла.

Так случилось, что я впервые попал на национальное телевидение в самом конце первого срока президентства Никсона. До декабря 1971 года все мои пресс-брифинги, за исключением объявления о моей второй поездке в Китай, являлись сообщениями справочно-информационного порядка, что означало, что меня представляли как представителя либо Белого дома, либо Администрации Никсона, но никогда по имени. После того как «Вашингтон пост» нарушила правила о пресс-брифингах во время кризиса между Индией и Пакистаном, большая часть моих пресс-конференций велась в записи. Люди, отвечавшие за связь Белого дома с общественностью, однако, были убеждены в том, что мой акцент мог бы вывести из равновесия американского обывателя; они поэтому позволяли делать картинку, но без звука на моих записанных пресс-конференциях. 26 октября они, в конце концов, решили рискнуть и запустить передачу с моим произношением.

После моего возвращения из Сайгона я на самом деле боялся, что Ханой пойдет на разглашение, как только стало ясно, что подписание 31 октября, как было договорено в соответствии с «глафиком», не состоится. А посему я был готов. Мои сотрудники предложили ответы на наиболее вероятные вопросы, подсчитав, сколько раз я предупреждал Ле Дык Тхо, что с Сайгоном придется провести консультации, а также представив отчеты разведывательных сообщений о намерениях коммунистов захватить максимальное количество территории непосредственно перед прекращением огня. Я обсудил эти данные с Никсоном заблаговременно до моей пресс-конференции. Я собирался подтвердить приверженность базовому соглашению, настаивать на некоторых правках в его рамках, хотел заверить Ханой в нашей доброй воле и предупредить его против фундаментального пересмотра, а также подтвердить наше обязательство по скорейшему завершению соглашения. Я не стал говорить, с моментами импровизации, но мы обсудили мои общие темы. Высказав одну дополнительную просьбу бросить камешек в огород Макговерна (что я фактически не сделал), Никсон одобрил предложенный подход.

Вот слова, которых я придерживался. В своем вступительном слове я произнес фразу («мир близок»), которая будет преследовать меня с тех самых пор:

«Мы теперь услышали от обоих Вьетнамов, и совершенно очевидно, что война, которая велась в течение десяти лет, приближается к завершению, и это болезненный опыт для всех участников…

Мы считаем, что мир близок. Мы считаем, что соглашение уже близко к завершению, оно базируется на предложении президента от 8 мая и отдельных корректировках предложения от 25 января, которое справедливо ко всем сторонам. Неизбежно, что в войне такой сложности… могут возникать периодические проблемы в деле достижения окончательного решения, но мы верим, что к настоящему времени большая часть пути уже пройдена, а то, что остается преодолеть на пути к достижению соглашения, это всего лишь вопросы сравнительно меньшей важности, чем те, что были уже урегулированы».

Я отстаивал право народа Южного Вьетнама, «который так много страдал… который останется в той стране после нашего ухода», принимать участие в формировании мирной обстановки. Озабоченность их правительства заслуживает большого уважения. Мы будем настаивать на изменениях, но они подлежали урегулированию в короткий промежуток времени. Что касается американского народа, мы осознавали мучения, которые принесла эта война:

«Мы очень хорошо осознавали раскол и мучения, которые принесла эта война в нашу страну. Одна причина, по которой президент с таким вниманием относится к завершению войны путем переговоров и ее окончанию таким образом, который не противоречил бы нашим принципам, состоит в надежде на то, что акт установления мира может восстановить единство, которое когда-то было утрачено на определенных этапах этой войны, и так, чтобы это соглашение могло стать скорее залечивающим средством, а не источником нового раскола. Это остается нашей политикой».

А завершил я словами предупреждения в адрес как Ханоя, так и Сайгона:

«Нас не заставят пойти на соглашение до тех пор, пока все его положения не будут в порядке. Нас не увести в сторону от соглашения, когда его положения будут в порядке. А при таком подходе и при определенном содействии другой стороны мы полагаем, что сможем восстановить как мир, так и единство Америки очень скоро».

26 октября стал днем накала эмоций и сложных маневров. Меня больше всего волновало стремление сохранить соглашение. Если война будет продолжена, расколы в нашей стране будут углубляться без каких-либо основательных причин. Но мы не были уверены в том, что та и другая вьетнамская сторона вернется за стол переговоров. Нет сомнения в том, что на этом брифинге для прессы я вверял судьбу провидению. Драма фразы «мир близок» станет удобным символом двойственности правительства в сохраняющейся ожесточенной атмосфере вьетнамских дебатов, как и мои повторенные публично высказывания, которые я уже сделал сторонам на секретных встречах, о том, что попытаюсь завершить соглашение в ходе еще одной встречи. Справедливости ради по отношению к Никсону следует сказать, что он не был в курсе того, что я использую слова «мир близок». Это было лаконичное послание – слишком оптимистичное, как оказалось, – для сторон с нашей решимостью продолжать начатое; сигнал для Ханоя о том, что мы не отступаем, и Сайгону – что мы не сойдем с нашего пути.

И, несмотря на все порицания, обрушившиеся на это заявление позже, оно по существу было правильным, – хотя совершенно ясно, что, если бы пришлось сделать его сейчас, я бы использовал менее драматические слова. Переговоры возобновились 20 ноября (Ханой тянул почти четыре недели, прежде чем пошел на их возобновление). Прорыв, который разрешил все вопросы принципиального характера, произошел 9 января 1973 года; соглашение было парафировано 23 января. Специалисты по семантике, изучающие смысловое значение, могут спорить, будет ли на шестинедельные переговоры распространяться термин «близко». Факт остается фактом, но ожесточенная война была завершена в течение нескольких недель с момента этого заявления.

Главной проблемой было вернуть Ханой за стол переговоров. Как раз перед моей пресс-конференцией я послал телеграмму Банкеру, чтобы убедиться в том, что Нгуен Ван Тхиеу не взорвет все соглашение; Тхиеу должен придерживаться своих заявлений, которые созвучны моим. Я проинформировал Добрынина о своих намерениях. Как представляется, он считал, – без всяких указаний, – что после периода охлаждения переговоры могли бы возобновиться. Мы начали сумасшедшую активность с контактами, которые осложнялись частым отсутствием Никсона из-за поездок в рамках избирательной кампании. Я решил этот вопрос, отправив некоторые послания от себя лично и согласовав общее содержание писем от его имени по телефону. Затем мы смогли продолжить, и он был готов подписать текст по возвращении, когда тот был уже передан по электронной связи.

В довольно таинственной ноте позднее 26 октября от северных вьетнамцев была сделана попытка объяснить, почему они предали все огласке. Казалось, в ней содержится отказ от очередной встречи со мной, хотя без обычной воинственной риторики. В ней предлагалось, что «лучшим» (но отметьте, не «единственным») способом было бы подписать текст соглашения в его нынешнем виде. Но она заканчивалась двумя абзацами, в которых четко обозначалось, что Ханой мог бы, в конце концов, быть готов к продолжению переговоров:

«Изложив информацию о секретных встречах между Демократической Республикой Вьетнам и Соединенными Штатами, правительство Демократической Республики Вьетнам по-прежнему подтверждает, что лучшим способом быстро закончить войну, восстановить мир во Вьетнаме является проведение серьезных переговоров…

Сторона ДРВ продолжит переговоры с сохраняющейся доброй волей и серьезным подходом в интересах достижения скорейшего окончания войны, восстановления мира во Вьетнаме в соответствии с чаяниями вьетнамского народа, американского народа и народов мира. Это создаст благоприятные условия для установления новых отношений, основанных на равенстве и взаимном интересе между Демократической Республикой Вьетнам и Соединенными Штатами».

Но на следующий день, 27 октября, рупор Северного Вьетнама в Париже Нгуен Тхань Ле, кажется, пошел на попятную. Он сказал представителям прессы, что Ле Дык Тхо и Суан Тхюи примут меня снова, только если Соединенные Штаты готовы подписать октябрьское соглашение: «Если датой подписания будет 31-е, то, если 30 октября Киссинджер захочет встретиться с Ле Дык Тхо или Суан Тхюи, чтобы выпить шампанского в ожидании подписания, я полагаю, что реакция будет позитивной». Вместо «мир близок» Нгуен Тхань Ле предложил «мир на кончике пера». Мы отреагировали вместо этого на ноту Ханоя предыдущего дня, подтвердив свое предложение провести окончательные переговоры и пообещав полное прекращение бомбардировок через двое суток после урегулирования. Я направил копию китайцам.

Затем пришла советская нота, в которой Соединенные Штаты в мягкой форме обвинялись в отходе от согласованного графика и имелось в виду, что расхождения с Нгуен Ван Тхиеу могли бы быть улажены (Москва, конечно, имела опыт серьезных разногласий с правительствами стран, в которых дислоцировалась Красная армия). Мы подготовили ответ от имени Никсона (он проводил избирательную кампанию в Кентукки), подтвердив наше основное предложение и попросив Москву о помощи в деле возобновления переговоров. Мои сотрудники и я продемонстрировали, что выучили более удачные формулировки за 24 часа, прошедшие после моей пресс-конференции: в письме Никсона Брежневу говорилось о том, что цель достижения мира, безусловно, «вполне достижима».

И тут мы услышали информацию от Нгуен Ван Тхиеу. 28 октября в пространном и жалостливом меморандуме от Хоанг Дык Ня были отмечены расхождения между радиопередачей Ханоя и моей пресс-конференцией, с одной стороны, и, с другой, с тем, что было сказано Сайгону. В меморандуме утверждалось «удивление» в связи с разными сроками и графиками, раскрытыми Ханоем. (На самом деле Нгуен Ван Тхиеу знал очень хорошо о моих намерениях лететь из Сайгона в Ханой, это был план, отмененный тогда, когда он отверг все соглашение.) Пока Хоанг Дык Ня этим занимался, он повторял возражения Сайгона в связи с фразой «административная структура», которая, по его утверждениям, доказывала, что совет национального примирения и согласия был «завуалированным коалиционным правительством». Мы узнали, что Нгуен Ван Тхиеу разослал своих эмиссаров к нашим другим азиатским союзникам, чтобы изложить свои возражения в отношении соглашения. В результате возникло еще одно письмо от Никсона Тхиеу, в составлении которого президент принял личное участие. Никсон отважно указал, что моя пресс-конференция 26 октября отражала его собственные взгляды. Он подчеркнул, что не изменит курс после выборов:

«Точно так, как наше единство является важным фактором успеха, который до сих пор сопутствовал нам в ведении военных действий, оно также будет самой лучшей гарантией будущих успехов в ситуации, когда борьба будет продолжаться больше по политической линии. Если заметное движение в сторону расхождений между нами двумя будет продолжаться, то какой бы важной ни была основа поддержки со стороны США Вам и Вашему правительству, она будет разрушена. В этом отношении высказывания Вашего министра иностранных дел о том, что США ведут переговоры о капитуляции, не только наносят вред, но и являются несправедливыми и неверными.

Вы можете быть уверены в том, что мои решения в отношении финального характера мирного урегулирования никоим образом не мотивированы выборами в Соединенных Штатах, и Вам не следует питать иллюзии, что моя политика в связи с желательностью достижения скорейшего мира изменится после выборов».

В тот же самый день я добился, чтобы Билл Салливан продолжил работу над подготовкой технических протоколов по выполнению базовых соглашений. Я также попросил Хэйга направить директиву в Пентагон, чтобы там подготовились к перевозке важных материалов военного назначения, если операция «Повышение плюс» (наращивание запасов у Сайгона) будет возобновлена. (Я притормозил эти перевозки в Сайгон после того, как Нгуен Ван Тхиеу отклонил соглашение.)

30 октября настала вновь очередь Ханоя: нам было сказано, что наше предложение было внимательно изучено, ответ будет направлен позднее. Я посчитал это в целом обнадеживающим признаком: Ханой явно не хотел идти на новые переговоры до истечения им самим предложенного конечного срока 31 октября. Он потерял бы лицо, если бы согласился. Он, возможно, посвятит день 31 октября большой пропагандистской атаке на нас. Я сказал Холдеману, который ездил с президентом, что есть три варианта: Ханой отменит соглашение и прервет всякие переговоры, он будет придерживаться соглашения, но откажется от какого-то пересмотра на переговорах или он возобновит переговоры. Я считал последнее более всего вероятным, при наличии подходящего промежутка времени после предложенной даты подписания.

На следующий день – 31 октября – Пекин привел вновь очередной решающий довод, хотя и с присущим нюансом, который отличал его от его северовьетнамского союзника. В то время как Ханой возложил всю ответственность целиком и полностью на Соединенные Штаты, китайцы вновь всю свою самую сердитую риторику припасли для Сайгона, требуя, чтобы мы «положили твердо конец» поведению Сайгона. Более сложной была ссылка, со всей очевидностью связывающая наше вьетнамское поведение с нашими отношениями с Китаем. Если мы продлим войну и будем тянуть с переговорами, как говорилось в ноте, «тогда как должен народ расценивать заявления США относительно их готовности предпринять усилия для ослабления напряженности на Дальнем Востоке?»

Когда кто-то преисполнен решимости, единственным надежным курсом является непримиримость. Колебание просто ведет к усилению давления. Не было иной политики, – кроме мира во Вьетнаме, – к которой я был бы больше всего привержен, чем улучшение отношений с Пекином. Но мы не могли позволить, чтобы это было использовано против нас. Мы в силу этого направили жесткую ноту (как всегда с китайцами, неподписанный документ не на бланке с водяными знаками):

«Китайская сторона, рассматривая все беседы, которые она имела с американской стороной относительно уважения основных принципов, должна, несомненно, понимать, что США не могут относиться к союзнику как к марионетке. Это не соответствует ни реальности, ни принципу. Постоянное утверждение и публичное повторение со стороны ДРВ о том, что США являются полноправными хозяевами своих друзей, стало коренной причиной существующих трудностей. Американская сторона хотела бы напомнить китайской стороне о беседах между д-ром Киссинджером и премьер-министром, в ходе которых д-р Киссинджер выражал понимание и уважение щепетильному отношению к принцу Сиануку, дружественному руководителю, который стал гостем на китайской земле. Американская сторона обращает внимание на то, что ее проблемы с ее друзьями никак не легче и ее принципы ничем не отличаются».

В то время как мы сражались за сохранение соглашения, наша внутренняя полемика по Вьетнаму накалилась в очередной раз. Казалось, нам было суждено покончить с войной в таком же состоянии раскола, в каком она и велась все время. Раскрытие информации 26 октября через какое-то время ошарашенного удивления вызвало общенациональное ликование; подавляющее большинство нашего общества почувствовало огромное облегчение. В то же самое время горечь десятилетия так и не исчезла даже после окончания военных действий. Претендовать на почетный мир представлялось оскорбительным для многих наших критиков. Образовались две главные линии нападок: что все это было фальсификацией, предназначенной для того, чтобы помочь Никсону выиграть выборы (это все опросы общественного мнения показывали как полный абсурд); что те же условия были достижимы четырьмя годами ранее (это совершенно не соответствовало истине). Некоторые антивоенные критики с потрясающим лицемерием повторяли критику со стороны Нгуен Ван Тхиеу о несовершенстве соглашений, особенно в связи с расположением северовьетнамских войск. Они прессинговали в том плане, чтобы мы объявили в одностороннем порядке окончательную дату полного вывода наших войск. Они уже давным-давно отказались от прекращения огня, от ухода северных вьетнамцев из Лаоса и Камбоджи, от запрета на проникновение в Южный Вьетнам с севера, от продолжения оказания помощи Сайгону. Они заклеймили эти условия как образчики воинственности и хуже. А теперь, когда было достигнуто гораздо больше, они не могли признать, что, наверное, их правительство не было таким аморальным и глупым, как гласила их коллективная мудрость, наверное, у него была некая рациональная стратегия, в конце концов.

Джордж Макговерн выступил первым[137]. 29 октября он заявил на «Встрече с прессой» о том, что, дескать, он был «в недоумении по поводу того, что урегулирование наступает в завершающие часы этой кампании. …Мне действительно не совсем ясно, какие фундаментальные перемены произошли за последние несколько дней, что позволяет г-ну Никсону объявить теперь, что у нас есть урегулирование, перед тем как мы пойдем на выборы». Макговерн проигнорировал тот факт, что именно Ханой сделал это объявление. Он жестче отнесся к Нгуен Ван Тхиеу, чем к Ханою; он оставлял за собой право провести новые переговоры по любому соглашению, которое налагает какие-то обязательства на Соединенные Штаты по оказанию помощи Тхиеу после окончания войны[138]. К 5 ноября подозрения Макговерна укрепились в его сознании и перешли в некую уверенность. Вот что он сказал толпе в г. Молин, штат Иллинойс:

«Когда д-р Киссинджер появился и сказал, что мир «близок», он ввел в заблуждение народ нашей страны. Он знал, что сказанное им было неправдой. Он и г-н Никсон знают, что это было преднамеренным обманом, предназначенным для того, чтобы ввести в заблуждение американский народ ради заполучения голосов в пользу республиканцев.

Мир не близок, его и близко не видно…»[139]

«Вашингтон пост» в своей первой реакции на 27 октября дала понять, что аналогичные условия были достижимы в 1969 году в свете «военного поражения после Тетского наступления» Ханоя. Неделю спустя, 3 ноября, газета утверждала, что в любом случае условия соглашения не оправдывали четырех лет войны после 1969 года. Автор редакционной статьи явно не намеревался делать заключение о том, что мы должны бороться за более благоприятные условия, не упоминал он и о том, что условия по существу были такими, какие мы выдвигали в течение двух лет, – к неудовольствию автора передовицы, потому что мы требовали слишком многого. Другие газеты, такие как «Сент-Луис пост-диспетч» от 27 октября, объединили тему о том, что те же самые условия были доступны и раньше, – чему не было ни малейших подтверждений, – на основе такого аргумента, что все заслуги должны быть приписаны Макговерну за то, что он поддерживал на плаву тему мира.

К первой неделе ноября фраза «мир близок» использовалась для того, чтобы спрашивать, почему требуется так много времени для организации прекращения огня; тот факт, что Ханой отказывается вести переговоры, никому не был известен, но должен быть очевиден из открытых заявлений Ханоя. 6 ноября «Нью-Йорк таймс» редакторским образом дала волю своему нетерпению и заявила, что обещанный мир мог бы оказаться прикрытием для новой эскалации. К 9 ноября Мюррей Мардер в «Вашингтон пост» обнаружил неназванных сотрудников администрации, готовых притвориться, будто они знают, что Никсон никогда не собирался закрепить соглашение до выборов, все было бы слишком «запутанно»; а посему Никсон-де решил рискнуть и вызвать упреки со стороны Ханоя, несмотря на твердые обещания, и отказался подписать его 31 октября. 10 ноября эта же газета написала передовую статью с критикой Администрации Никсона за то, что она обманывает американский народ.

Общее настроение в стране не было таким циничным; не было распространенной надежды на то, что война скоро закончится. Мой собственный подход заключался в том, что мы сможем преодолеть оставшиеся препятствия; Никсона охватило беспокойство, которое всегда одолевало его на последних стадиях любых усилий, особенно в избирательных кампаниях, как будто это было предчувствием не поддающегося описанию стихийного бедствия. Можно было видеть начальные признаки его отхода, характерные для реакции на ошеломительную победу на выборах. 4 ноября, за три дня до голосования, я сопровождал его в Сан-Клементе с остановкой в Альбукерке для проведения последней стадии его кампании. В тот день мы наконец-то получили согласие Ханоя на наше предложение возобновить переговоры – 14 ноября или «в другой день, который может быть предложен американской стороной». Ханой беспричинно щедро подтвердил, что будет придерживаться текста соглашения – другими словами, он не станет вносить правки по своей инициативе. Ни одно северовьетнамское послание не будет считаться завершенным без ссылки на легендарную «постоянную добрую волю и серьезность», проявление которых неустанно испытывают народы Индокитая на протяжении десятилетия и которые будут и впредь на них распространяться в последующие годы.

Поскольку нас заставили прождать больше недели, и для того чтобы избежать дальнейших контактов перед выборами, мы ответили 7 ноября, предложив дату для встречи 15 ноября. Мы хотели сделать себе какую-то подушку безопасности, чтобы дать возможность Хэйгу отправиться в Сайгон для согласования нашего подхода с подходом Нгуен Ван Тхиеу. Мы также предупредили Ханой, что рассчитываем, что он откажется от «тенденциозных открытых комментариев или выборочных публикаций из ранее обсуждавшихся на переговорах документов, что может только осложнить задачу достижения окончательного соглашения». 8 ноября Ханой ответил, предложив отложить встречу до 20 ноября из-за «болезни» Ле Дык Тхо. (Нет сомнений в том, что это были не простые времена для него. Все коммунистические силы, которые были готовы к операциям по захвату территории в течение периода перед прекращением огня, были ликвидированы.) По той причине, что Ле Дык Тхо понадобилась бы неделя, чтобы добраться до Парижа, Ханой попросил дать ответ «как можно быстрее». Мы приняли предложенную дату 9 ноября. Переговоры возобновились.

Перерыв на выборы

Самый странный период за время президентства Никсона последовал после его ошеломительной победы 7 ноября 1972 года. Он добился ряда выдающихся успехов в 1971 и 1972 годах: Берлинское соглашение, пекинская встреча в верхах, московская встреча в верхах и соглашение по ОСВ, неизбежное окончание войны во Вьетнаме. Исход выборов обещал быть с самым крупным отрывом в нашей истории. И, тем не менее, по мере приближения часа его триумфа Никсон все больше отдалялся, даже от некоторых своих самых близких советников. Его обиды, обычно так хорошо контролируемые, все больше выходили на поверхность. Было так, будто победа не была поводом для примирения, а возможностью свести счеты всей его жизни.

Настроение Никсона проявилось после выборов утром 8 ноября. Аппарат Белого дома бодрствовал большую часть предыдущей ночи, празднуя его победу, хотя даже тогда мне казалось, что празднествам, в которых я принимал участие, недоставало буйной спонтанности, обычно характерной для подобных событий. Президент выглядел слишком замкнутой и мрачной фигурой для многих из его последователей; на самом деле немногие из празднующих встретились с ним. Его успехи больше ассоциировались с дисциплиной одиночки и с мужеством на удалении, нежели с личным вдохновением; они следовали за ним скорее из восхищения перед строгой компетентностью, нежели из личной привязанности. И все-таки была большая гордость за администрацию, которая вывела страну из кризисов в период обнадеживающего спокойствия, возможно, даже национального единства.

Хорошее настроение было нарушено в течение 12 часов. Сотрудников Белого дома попросили собраться в 11.30 утра в комнате Рузвельта. Ровно в назначенное время Никсон прошествовал через дверь, самую близкую к Овальному кабинету. Он совершенно не казался в приподнятом настроении. Скорее был мрачным и отстраненным, как будто более судьбоносный день в его жизни еще только предстоял впереди. Ничто в его поведении не показывало, что он встречается с коллегами с опасных и трудных времен; он вел себя так, будто они были из прошлого, которое безвозвратно закончилось. Не сев, он поблагодарил собравшуюся группу довольно формально и небрежно. Через примерно пять минут оставил всех на Холдемана и покинул встречу.

Холдеман не стал тянуть и сразу же перешел к делу. Каждый член аппарата Белого дома должен представить немедленно заявление об уходе с работы; нам нужно было заполнить бланк с перечислением документов, которые были в нашем распоряжении. Президент объявит свое решение по персоналу на новый срок в течение недели. Народ был в шоке. Это было утро после триумфа, и они, что ни говори, все были уволены. Победа, как представляется, высвободила наружу накопившуюся враждебность так сильно, что нельзя было подождать даже и неделю. Под одной гребенкой оказались и коллеги с соратниками, и оппоненты. Когда мы покидали встречу, Билл Сафайр, который сам так или иначе собирался уходить в это время, сказал мне: «Знаешь, если Макговерн победил бы, они могли бы оставаться еще пару месяцев; их не уволили бы до 20 января». Такая же ужасная процедура повторилась с членами кабинета часом позже.

Что побудило Никсона пойти на такой унизительный поступок в отношении ближайших коллег, так никогда и не было вразумительно объяснено. Я, разумеется, знал, что он всегда считал себя обманутым из-за небольшого разрыва в голосах на выборах в 1968 году и вьетнамского давления, что мешало ему завершить тщательную чистку бюрократического аппарата, который он атаковал и которому не доверял как напичканному сторонниками Демократической партии. Он, безусловно, не получал чистосердечную поддержку, которую постоянный аппарат гражданских служащих оказывал более харизматическим руководителям. И все-таки это не объясняет взбудораженного, почти маниакального чувства неотложности в осуществлении этой политической бойни. Если бы Никсон подождал несколько недель, несомненно, все его помощники и члены кабинета по собственному согласию последовали бы традиции и представили свои заявления об отставке. Никсон затем приступил бы на досуге к решению оставить или убрать то или иное лицо, в соответствии со своими планами. Но просить подать в отставку в массовом порядке в течение нескольких часов после избрания, раздать бланки, явно отпечатанные во время кампании, в которой многие жертвы работали не покладая рук и не чувствуя усталости, было оскорбительно и унизительно. Это делало изгнание с работы не результатом размышлений президента о будущем, а проявлением обиды за прошлое. Разумеется, последовавшие позже беды, обрушившиеся на Никсона, имели иные непосредственные причины; и, тем не менее, он явно лишил себя сочувствия и симпатии в то время тем, как в свой час триумфа продемонстрировал впечатление такой мстительности и бесчувствия по отношению к людям, кто в основном относился к нему вполне прилично. (Меня это напрямую не затронуло, так как мне сказал Холдеман сразу после встречи в комнате Рузвельта о том, что мое заявление об отставке будет чистой формальностью.)

Удержал ли бы более мудрый совет Никсона от этого курса или же он был твердо настроен осуществить последнюю вендетту всей жизни – мы узнаем только из мемуаров тех, с кем он консультировался в то время. Им также неплохо бы объяснить, почему Никсон начал чистку не со старых противников, – постоянного бюрократического аппарата, – а с собственных помощников и сотрудников.

Во второй половине дня 8 ноября я летел с Никсоном, Холдеманом и Эрлихманом в Ки-Бискейн. И снова меня поразило то, что триумф не принес облегчения этому страдальцу. Он беспокоился по поводу того, что его отрыв в голосах был чуть ниже, чем у Джонсона над Голдуотером. Более того, он был занят мыслями об устранении или перестановке большинства членов его кабинета, за исключением Джорджа Шульца, который недавно заменил Конналли на посту министра финансов. Было намечено, что Роджерс уйдет летом и будет заменен, ориентировочно, Кеннетом Рашем. Я был поражен тем, каким беспокойным был Никсон теперь, когда добился подавляющего одобрения на выборах, что входило в честолюбивые планы всей его жизни. Все выглядело так, будто к победе стремились лишь ради победы; как будто достигнув вершины, Никсон больше не имел никаких целей в жизни.

Как только мы прибыли в Ки-Бискейн, Никсон удалился на свой участок. Оттуда он отправился в Кэмп-Дэвид с Холдеманом и Эрлихманом для формирования его новой администрации. Я видел его только дважды за последующие девять дней, включая заседание 17 ноября, когда встретился с ним накоротке перед отъездом в Париж. Он был очень замкнутым. Мы периодически говорили по телефону. Для других он был полностью недоступен. Руководитель, который только что завоевал 61 процент голосов народа, отрезал себя от собственного народа. В тот момент, когда, выйдя в люди, он мог бы вписать свое имя в сердца Америки, как уже оставил отметину в ее умах, он удалился в уединении даже более глубоком и более труднодоступном, чем в годы борьбы. Изоляция стала почти духовной потребностью этого ушедшего в себя, одинокого и измученного человека, который отстаивал свое одиночество и создал так много собственных мучений. Трудно было избежать впечатления, что Никсон, хорошо переживавший кризисы, также и создавал их.

Со времени секретной поездки в Китай мои собственные отношения с ним стали намного сложнее. До того времени я был по существу безымянным помощником в Белом доме. Имело место некоторое недовольство в отношении независимого положения моих сотрудников, какое-то подозрение в связи с тем, что главным критерием их отбора не было жесткое подчинение. Но это все уравновешивалось осознанием того, что их мастерство давало возможность проводить внешнюю политику из Белого дома. Межведомственный механизм давал Никсону контроль в деле принятия решений, избавляя его от необходимости отдавать приказы напрямую. А мои справочные материалы создавали картину, на которой президент представал в виде хозяина событий, что льстило Никсону с его концепцией о себе любимом и соответствовало в основном реальному положению дел. Его, может быть, и беспокоила моя дружба с теми, кого он называл «джорджтаунской толпой»; его помощники были не в восторге, и не без причин, по поводу того, что некоторые журналисты уделяли больше внимания более привлекательным аспектам внешней политики, при этом обвиняя Никсона в непопулярных действиях. Но к этому относились как к необходимой цене за важные услуги.

После секретной поездки в Китай я стал больше быть на виду, и это по живому ударило Белый дом: связь с общественностью, или пиар. Конечно, любой президент тщательно лелеет собственный имидж; излишняя зацикленность на этом в итоге завела Никсона туда, где он оказался. Ни один глава исполнительной власти не станет по-доброму относиться к своему назначенцу, которого СМИ определили источником всех конструктивных действий. В случае с Никсоном все было осложнено его убежденностью в том, что он столкнулся с извечным заговором старых элит, настроенных против него, и что все внимание СМИ создавалось исключительно средствами пиара, в котором, по необъяснимой причине, его сотрудники были очень неповоротливыми. Отсюда, Никсон стал все больше верить в то, что я без пользы торгуюсь с его врагами в «джорджтаунском наборе», и одновременно использовал мои навыки общения с общественностью, чтобы подправить мой имидж, а не свой собственный. В чем-то он был прав, хотя дела не были в такой степени под моим контролем, как он полагал. В любом случае проблема была не разрешима на тот момент. Поскольку у Никсона не было доверия к Государственному департаменту как к учреждению, он чувствовал себя обязанным доверить проведение переговоров мне. Но начиная с индийско-пакистанского кризиса в 1971 году, пиаровский механизм Белого дома пользовался любой возможностью, чтобы поставить меня на место. А Никсон сам становился все более и более раздражительным. Его телеграммы в мой адрес казались порой написанными больше для истории размежевания, чем для передачи директив, даже в то время (или, возможно, именно поэтому), когда он давал мне все больше полномочий.

На последней стадии вьетнамских переговоров Никсон и я никогда не расходились во мнениях по существу нашей переговорной позиции. Согласно версиям, утечки по которым делались пиаровской стороной Белого дома, утверждалось, что юридическое образование Никсона помогало ему вылавливать «блохи» в проектах документов, но это не подтверждалось никакими документами или какими-то иными свидетельствами. (Никсон мог знать, а мог и не знать об отдельных утечках; но материалы никогда бы не появились в печати без понимания, что они благоприятно были бы встречены президентом.) Единственное наше отличие, если таковое вообще было, состояло в его желании избежать разборок до дня выборов и моей убежденности в том, что, как бы это ни было желательно, Ханой не даст нам такой возможности. В приватном порядке можно сказать, что его мнение о южновьетнамском президенте не было более благоприятным по отношению к нему, чем мое. Никсон был полон решимости победить, но уже после дня выборов. Публичная известность, которую я получил, побудила его искать способы показать, что он здесь главный, даже, как обычно, одобряя стратегию, которую я выработал. Элементы скрытой, латентной, напряженности можно было обнаружить из довольно туманных подсказок. Они никогда не афишировались во время наших личных контактов, которые были безупречно вежливыми и в ходе которых не проявлялось никаких разногласий. (Разумеется, я видел поведение Никсона в отношении многих других людей, чтобы понять, что это не является доказательством президентской благосклонности.) Но я начинал ощущать нарастающее соперничество, которое непременно рано или поздно должно было бы разрушить мою эффективность в качестве президентского помощника и которое усиливалось на эмоциональной волне заключительной стадии Вьетнамской войны.

Толчок таким тенденциям был придан моим интервью итальянской журналистке Ориане Фаллачи. Оно было, без сомнения, самым катастрофичным разговором, какой я когда-либо имел в своей жизни с представителем прессы. Я встречался с ней накоротке 2 и 4 ноября в своем кабинете, меня постоянно перебивали лихорадочные сообщения о необходимости возобновить переговоры в очередной раз. Я делал это больше из тщеславия. Она брала интервью у ведущих личностей со всего мира. Слава была довольно новой вещью для меня, и я был польщен той компанией в ее журналистском пантеоне, в которой я оказался. Я не позаботился прочесть то, что она написала; мне было совершенно незнакомо то, как она потрошила другие жертвы. Ее статья появилась в итальянском журнале в конце ноября.

Мне пришлось дорого заплатить за свою наивность. Без сомнения, цитаты, приписываемые мне, заявления сомнительного вкуса, собранные вместе в том, что она представила как беседу, были самыми своекорыстными высказываниями за всю мою карьеру госслужащего. Следовало отметить, что я сделал некоторые очень лестные высказывания о Никсоне. Согласно опубликованному тексту, я похвалил его за его смелость при выборе главного советника, которого он не знал и послал его в Пекин; я высоко оценил опыт Никсона во внешнеполитических делах и его мощь; «то, что я проделал, стало возможно благодаря тому, что он дал мне такую возможность». Но даже этого было слишком много для Никсона, а свело его с ума цитирование Фаллачи, вложенное в мои уста: «Американцы, как ковбой… который скачет поодиночке в город, деревню, с одной лошадью и больше ни с чем. …Этот удивительный романтичный персонаж очень мне подходит, потому что быть в одиночестве всегда было характерно для моего стиля поведения или, если хотите, моей техники труда». Я убежден в том, что стал предметом некоего умелого редактирования; а синьорита Фаллачи постоянно отказывалась делать аудиозаписи, доступные для других журналистов. И, тем не менее, у нее явно было что-то на уме. В то время как Никсон был озабочен недовольством со стороны правых и своим врожденным предчувствием катастрофы, меня занесло от облегчения и радости, которые заполонили всю страну среди огромного большинства стремящихся поверить в то, что скорейшее и почетное окончание войны было действительно неизбежно. Каковы бы ни были всякие пустяки в передовицах, пресс-конференция со словами «мир близок» произвела электризующий эффект. Выйдя в число проведших самые успешные переговоры за год по широкому кругу вопросов с разными странами, я пережил момент небывалой гордости, не разбавленной чувством скромной покорности. Фаллачи уловила это настроение, даже если она позволяла себе вольности с моим произношением (что я не могу доказать). Она написала материал в римском стиле; она искала психологическую, а не фактическую истину[140].

Подразумеваемая претензия на то, что моя роль была главной, стала бы причиной оскорбления для любого президента. А для Никсона это было особенно болезненно, так как он был убежден, и не без оснований, в том, что его противники непропорционально высоко оценили меня для того, чтобы принизить его. Немедленных последствий не было. Интервью появилось в Америке как раз тогда, когда я уезжал на свою встречу 20 ноября с Ле Дык Тхо; Никсон не мог продемонстрировать напрямую свое неудовольствие. Он не увидел меня 18 ноября, за день до моего отлета, хотя и был в Белом доме, мы только накоротке поговорили по телефону. Проницательный политический комментатор из журнала «Нью Репаблик» Джон Осборн уловил сигналы тревоги всего лишь из своих острых текстуальных толкований[141]. И поскольку Никсон и я направлялись в бурные воды новых переговоров, твердый курс не сопровождался скрытой неприязнью между кормчим и его главным навигатором.

Хэйг вновь наносит визит в Ханой

Когда переговоры должны были вот-вот начаться, нашей главной проблемой оставался Сайгон. Мы дали обязательства Ханою, Москве и Пекину, как и американскому народу, урегулировать соглашение на еще одном заседании. Конечно, Нгуен Ван Тхиеу не имел таких побудительных мотивов. Чем дольше он будет держать наши войска на войне, тем дольше он откладывает кошмар одиночества. Более того, как отмечалось, срыв «глафика» дал возможность коммунистам раскрыть свои кадры на операциях по заблаговременному захвату территорий до 31 октября. Их войска были сокращены, и Нгуен Ван Тхиеу хотел, чтобы этот процесс сокращения продолжался. Наглости в его высказываниях не стало меньше. Несмотря на письма Никсона, в открытом выступлении 1 ноября он назвал проект соглашения документом о «капитуляции». И все-таки у нас была информация о том, что он готовится к прекращению огня и в частном порядке говорит о соглашении со своими сотрудниками в гораздо более примирительных тонах.

10 ноября Суан Тхюи дал интервью, которое в кои-то веки оказалось полезным: он подтвердил, что национальный совет национального примирения и согласия не является завуалированным коалиционным правительством. Национальный совет «еще не будет правительством», как сказал он агентству Франс Пресс; два существующих правительства продолжат существовать до новых выборов. Нгуен Ван Тхиеу не показал своего удовлетворения. В попытке заполучить его поддержку мы направили Хэйга в Сайгон с письмом от Никсона, датированным 8 ноября, в котором содержалось обязательство продолжать наш курс. В письме выражалось разочарование по поводу публичных заявлений Нгуен Ван Тхиеу. В нем подтверждалось, что мы считаем проект соглашения добротным. Мы пообещали улучшить некоторые его положения. К примеру, мы постараемся обеспечить, чтобы перевод на вьетнамский язык фразы «административная структура» был изменен так, чтобы убрать любое смысловое понимание национального совета как правительственного органа. Мы сделали бы также очевидным то, что сейчас подразумевалось, – что от каждой стороны в совет будет назначено равное число. Мы постараемся усилить положения относительно соблюдения демилитаризованной зоны для того, чтобы подчеркнуть отдельный характер Южного Вьетнама. Имело место положение о том, что вьетнамские войска будут демобилизованы; мы постараемся превратить это положение в формулу, предусматривающую вывод, по меньшей мере, части северовьетнамских вооруженных сил. «Мы предпримем максимальные усилия, – писал Никсон, – чтобы внести эти правки в соглашение. Не хочу, однако, чтобы у Вас оставались какие-то иллюзии в том плане, что мы сможем или пойдем дальше этих правок в стремлении улучшить соглашение, которое уже считаем отличным». Никсон призвал Тхиеу «предпринять политическую и психологическую инициативу путем одобрения этого соглашения и выполнения его положений позитивным образом». Он попросил дать недвусмысленный ответ.

Но отсутствие двойственности не допускала вьетнамская культура и личные качества самого Нгуен Ван Тхиеу. Тхиеу действовал согласно процедуре, которая к этому времени стала стереотипом. Он встретился с Хэйгом 10 ноября, вдумчиво выслушал его объяснения по письму президента, задал умные вопросы и пообещал подумать о нем в течение этой ночи. Затем 11 ноября он предстал перед Хэйгом и Банкером всем составом Совета национальной безопасности и с ходу отверг наше предложение установить приоритеты среди текстуальных правок, которых он добивался. Он настаивал на всех без исключения правках; он требовал вывода северовьетнамских войск, которые, как я постоянно упоминал, не являлись частью нашего совместного предложения с 1970 года. Он даже ужесточил свое невыполнимое требование, сформулировав пути осуществления вывода войск и вооружений, подлежащих выводу. Он передал Хэйгу письмо для Никсона, в котором повторялись эти требования, как и требуемые правки в предложенный состав международного контрольного механизма.

В промежутке между двумя встречами я направил Хэйгу телеграмму: «Вам стоит обратить внимание на настроения в новом сенате по отношению к Нгуен Ван Тхиеу. Что бы ни случилось, произойдет урезание фондов, если мы не будем идти в этом направлении». Хэйг обратил внимание, но Тхиеу либо пытался играть в эту дурацкую игру «кто первым свернет», либо действительно шел на осознанное столкновение.

Хэйг остановился в Пномпене для встречи с сиротой наших усилий по Индокитаю Лон Нолом. Тот, кто имел все основания чувствовать себя брошенным, в очередной раз поддержал нашу стратегию. Он согласился объявить одностороннее прекращение огня, как только соглашение вступит в силу. (Это, по крайней мере, помогло бы перехватить инициативу, поскольку «красные кхмеры» отвергли прекращение огня.)

14 ноября Никсон ответил на письмо Нгуен Ван Тхиеу (используя, как всегда, проект, подготовленный моим аппаратом и мной). Я объяснил, как мы предлагаем решать в мирном документе проблему северовьетнамских вооруженных сил на юге. Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы получить правки, но будет «нереально» ожидать получения того, что хотел бы Тхиеу. Никсон продолжил так:

«Но гораздо важнее того, что мы говорим в данном соглашении по этому вопросу, является то, что мы делаем в случае возобновления противником агрессии. Я даю Вам свои абсолютные заверения в том, что, если Ханой не будет выполнять условия данного соглашения, я намерен предпринять быстрые и суровые меры возмездия».

Это было еще одно письмо, позже опубликованное южновьетнамскими официальными лицами в апреле 1975 года в отчаянной попытке получить американскую помощь для того, чтобы не допустить падения Южного Вьетнама. Они имели право считать, что они опирались на эти заверения, когда подписывали данное соглашение. К сожалению, публикация писем весной 1975 года сыграла только на руку тем, кто нашел в них еще одно оправдание того, что Южный Вьетнам был брошен на произвол судьбы, а не причину для его спасения. В 1972 году у нас были все намерения выполнить данные обещания. Мы полагали, что почетное соглашение, заработанное ценой жизни 45 тысяч американцев, не подписывалось для того, чтобы его попирали северные вьетнамцы. Мы не имели в виду договариваться о капитуляции. Мы считали, что у нас есть право претворить в жизнь торжественную договоренность, подписанную Ханоем и подтвержденную на международной конференции 12 странами в марте 1973 года. Никсон так сказал на встрече с Нгуен Ван Тхиеу 3 апреля 1973 года. Министр обороны Ричардсон заявил так прессе и в таком же духе выступил на слушаниях в конгрессе. Я подчеркивал это на различных пресс-конференциях[142]. Полгода спустя конгресс под воздействием Уотергейта принял закон, запрещавший нам выполнять то, что признает международное право (и что Соединенные Штаты официально подтвердили в связи с израильско-египетским мирным договором): право воплощать в жизнь мирное соглашение. Это нарушило баланс рисков, на который опирались наблюдатели за соглашением, и было издевательством над принесенными жертвами.

Для того чтобы избежать любого недопонимания и продемонстрировать нашу добрую волю, я направил 17 ноября Банкеру еще одну подборку правок, которые мы постараемся принять во внимание с учетом высказываний Нгуен Ван Тхиеу в беседе с Хэйгом. Как это стало уже привычным, Банкер в течение суток не мог получить согласие на аудиенцию, чтобы представить этот обобщенный список. В итоге 18 ноября, за день до моего отбытия в Париж, Тхиеу поручил этому несносному Хоанг Дык Ня вручить еще один меморандум. Он показал, что три сильных президентских письма и визиты двух президентских эмиссаров не произвели никакого впечатления. Вместо того чтобы определить приоритеты в своих требованиях, Сайгон теперь предложил 69 корректировок, не оставив в неприкосновенности почти ни один параграф проекта документа. Нгуен Ван Тхиеу предложил направить своего представителя в Вашингтон, чтобы тот объяснил предложенные правки Никсону, – пощечина мне и еще одна вопиющая тактика проволочек, потому что эмиссар никак не мог прибыть до моего отъезда. Мы ответили ледяным президентским письмом с предупреждением в очередной раз о том, что эти правки никак не могут быть реализованы в своей массе, и с отказом принимать эмиссара до завершения следующего раунда переговоров с Ханоем. Почти четыре недели обменов не смогли сузить пропасть между Вашингтоном и Сайгоном. Нгуен Ван Тхиеу знал, что ему придется уступить, но собирался делать это только в последний момент. Он хотел заставить нас оказать максимально возможное давление на Ханой, тем временем используя наше нежелание идти на открытый разрыв.

Состоялась еще одна встреча в рамках подготовки к моим контактам с Ле Дык Тхо. 13 ноября я обедал с китайским заместителем министра иностранных дел Цяо Гуаньхуа в нью-йоркском «Сенчури клаб». Он возглавлял китайскую делегацию на Генеральную Ассамблею ООН. Я проинформировал его о наших намерениях в Париже по состоянию на сегодняшний день. Если Ле Дык Тхо остановится в Пекине по пути в Париж, я надеялся, что китайские руководители окажут свое влияние в направлении проявления сдержанности. Цяо такого обещания не дал. Но он также и не поддержал точку зрения Ханоя. Он убеждал нас пойти на уступки, потому что великие державы могут себе позволить щедрый подход: «Не следует терять весь мир ради того, чтобы заполучить Южный Вьетнам». С другой стороны, никого не следует унижать. Позиция Цяо Гуаньхуа была даже мягче, чем та, которую мы считали стандартной китайской позицией: проявление симпатии к Ханою, но без расходования китайского капитала на нужды своего союзника. (За исключением несколько более примитивной тактики, такой же точно была и позиция Москвы.)

Особенный интерес у Цяо вызвала Камбоджа. Призвав вновь к прекращению огня в Камбодже, я подчеркнул, что американские и китайские интересы в Камбодже совпадали, потому что и мы, и они хотели видеть нейтральную, независимую Камбоджу, свободную от доминирования какой бы то ни было страны. Это он не оспаривал. Взамен он спросил, буду ли я готов встретиться с Сиануком во время моей следующей поездки в Китай (в то время она была запланирована на январь 1973 года). Я уклонился от такого конкретного вопроса, однако ответил в общих чертах, что мы не выступаем против Сианука при условии, что он будет в состоянии создать независимую страну:

«Я могу сказать вам сейчас на доверительной основе, что было бы возможно прийти к пониманию с премьер-министром, которое учло бы озабоченности принца Сианука. Если война продолжится в Камбодже, тогда мы сохраним нашу нынешнюю позицию. Но мы хотим не допустить, чтобы Камбоджа, если говорить напрямую… превратилась в придаток Ханоя. Кто бы ни сохранил ее лучше всего как независимую нейтральную страну, это соответствует нашей политике, и мы считаем, что это и в ваших интересах».

На следующий день, докладывая о разговоре Никсону, я повторил свое мнение о том, что после установления прекращения огня в Камбодже Сианук вновь станет определенным фактором и «может вернуться в подходящий момент».

То, что не удалось включить прекращение огня в Камбодже во вьетнамское соглашение, со всей очевидностью было одной из его трагедий. Но не должно быть никаких сомнений в том, в чем была загвоздка. Я постоянно оказывал давление на Ле Дык Тхо по вопросу об установлении прекращения огня в Камбодже. А отношение со стороны «красных кхмеров» было обобщено лучше всего не кем иным, как самим Сиануком: «В 1973 году [северные] вьетнамцы пытались убедить их пойти на переговоры с Лон Нолом, но для них это было слишком опасно. Тогда они должны были бы разделить власть, а они хотели властвовать одни. Они заполучили ее в 1975 году»[143]. Мне было бы интересно встретиться с Сиануком для организации прекращения огня, но переговоры с ним не могли бы привести к успеху до тех пор, пока он был номинальным главой коммунистических войск, настаивающим на полной победе. Моя следующая поездка в Пекин, состоявшаяся, в конечном счете, в феврале 1973 года, была самой ранней возможностью для организации такой встречи. (Как оказалось, Сианука не было там на тот момент.) Как свидетельство нашего отношения и его восприятия китайцами, Чжоу Эньлай попросил нас позаботиться о безопасности Сианука в свете слухов о заговоре против принца во время его зарубежных поездок. Мы с готовностью согласились. (Мы также организовали позже безопасный отъезд матери Сианука из Пномпеня в Пекин.)

Подлинное решение, включающее возвращение Сианука, требовало баланса сил и перспективы прекращения огня – как это было во Вьетнаме и Лаосе. Не было никакой возможности для того, чтобы Сианук мог возобновить свою балансирующую роль периода до 1970-х годов, до тех пор, пока оставалось только две партии, которые надо было уравновешивать. Как ни парадоксально, но Сианук нуждался в каких-то некоммунистических силах для того, чтобы выжить в Пномпене. Имея перспективу достижения полной победы, кровавым «красным кхмерам» он был бы совершенно не нужен. Начиная с весны 1973 года мы пытались добиться возвращения Сианука на основе прекращения огня. Мы этого хотели; «красные кхмеры» отказывались. Есть документы, подтверждающие (как я продемонстрирую это со всей очевидностью в следующей книге), что мы были готовы, на самом деле стремились, к возвращению Сианука при такого рода обстоятельствах, и что даже начались переговоры на сей счет. Переговоры 1973 года закончились из-за затребованного конгрессом прекращения наших бомбардировок в середине года; на тот момент, будучи уверены в победе, красные кхмеры потеряли всякий интерес к переговорам – и роль Сианука как балансира была обречена.

Встречи с Ле Дык Тхо возобновлены

Моя встреча с Ле Дык Тхо утром понедельника 20 ноября стала первой после состоявшегося 12 октября 16-часового марафона и его эмоционального завершения. Перерыв не пощадил ни одного из нас. Для группы людей, так болезненно подозрительно относящихся к своим коллегам по ханойскому политбюро, Ле Дык Тхо, должно быть, представлялся виновным в непростительном грехе обманутого коварным капиталистом. Опираясь на наше принятие проекта мирного договора, северные вьетнамцы приступили к операциям по захвату территорий. То же самое делал юг. Север понес страшное наказание и, не исключено, невосполнимые потери, когда вывел из подполья свои кадры. Мы воспользовались установленной самим Ханоем конечной датой 31 октября для того, чтобы вырвать у него уступки, которых Ханой, следуя своей обычной переговорной практике, не сделал бы в течение многих месяцев, если вообще когда-либо сделал, и мы совершили это только для того, чтобы северные вьетнамцы в конце всего процесса выдали еще одну серию требований неуточненного масштаба. Я поверил Добрынину, когда он сказал мне, что северные вьетнамцы очень сердиты.

С другой стороны, наша ситуация тоже была далеко не блестящей. Как я и предвидел, когда общие параметры соглашения стали известны, все то, что оставалось от поддержки со стороны конгресса продолжению войны, полностью испарилось. Я всегда считал, что это было заложено в предложении Ханоя от 8 октября. Как только стало ясно, что он улучшил условия, выдвинутые нами 25 января и 8 мая 1972 года, мы утратили всяческую поддержку со стороны общественности и конгресса, даже при том, что еще ничего не подписали. Одна из резолюций конгресса, урезающая финансирование, при условии освобождения Ханоем наших пленных, несомненно, была бы принята, как примерно и случилось в начале 1972 года.

Моя пресс-конференция с «близким миром» предотвратила наше паническое бегство. Но решение публично признать почти готовое соглашение, а не дезавуировать его привело к тому, что мы оказались под давлением, как только переговоры возобновились. Никсон полагал, что наши возможности значительно сократились из-за моей пресс-конференции; я придерживался мнения о том, что предложение Ле Дык Тхо от 8 октября стало поворотным моментом, и что, коль скоро оно было сделано, у нас оставался единственный выбор между тем, чтобы взять в свои руки ход событий, выйдя с собственной программой, или оказаться в ситуации, когда конгресс неумолимо обрежет финансирование. Возможно, доля истины была в восприятии ситуации как Никсоном, так и мною. Тот факт, что мы оба считали, что у нас не остается никаких вариантов, – хотя и по разным причинам, – сильно давил на нас.

Опасения в отношении поведения конгресса основывались не на интуиции, а на фактах. 27 ноября Лэйрд сказал мне, что нет возможности «продолжать это дело прямо сейчас». Он основывал свое суждение на встречах с сенаторами и членами палаты представителей за прошедшие выходные. Лэйрд подтвердил этот вывод на встрече с Никсоном, созванной с объединенным командованием начальников штабов 30 ноября. Ему не возразил ни один из начальников штабов, это подтвердил сам Никсон, который предположил, что прекращение помощи состоится в течение двух недель после начала работы конгресса. По оценкам Джона Лемана, ответственного за связь с конгрессом в моем аппарате, мы утратили в общей сложности три голоса в избранном в ноябре новом сенате, значение чего вырастет из-за снижающегося влияния председателей ключевых комитетов, выходцев с юга. Какими бы ни были причины, мы стояли перед кошмаром, которого я опасался с лета: проведения переговоров с учетом конечного срока возобновления работы сената при отсутствии какого-то дополнительного рычага воздействия на Ханой, чтобы удержать ситуацию под контролем.

При таких для нас малопривлекательных перспективах Ле Дык Тхо встречал меня 20 ноября у дверей резиденции в Жиф-сюр-Иветт. Поскольку о нашей встрече было объявлено 17 ноября, пресса была в полной боевой готовности. Они отслеживали как резиденцию посольства, так и северовьетнамскую территорию. Мне удалось оторваться от преследования с помощью бесстрашного французского мотоциклетного эскорта. (Почему я захотел подвергнуть риску нашу безопасность в маневрах на высоких скоростях, сейчас не могу вспомнить; наверное, ритуал секретных встреч вошел уже в привычку, хотя о них уже стали объявлять заблаговременно.) Все было напрасно. Ле Дык Тхо не делал попыток уйти от преследования, поэтому, когда я прибыл, то обнаружил журналистов и фотографов многих национальностей, собравшихся толпой по другую сторону улицы. Они должны были оставаться все шесть часов, пока шла встреча, и возвращаться на все последующие встречи – еще пять дней в ноябре, 13 дней в декабре и четыре дня в начале января. Дом художника Леже стоял особняком, он был окружен большим садом, закрытым высоким забором. Журналисты соорудили леса через дорогу от дома так, что фотографы могли смотреть вниз через стену на сад и – с надеждой, но напрасной – на собственно и сам дом. Несмотря на холод, дождь и снег парижской зимы, будучи сами свидетелями нарастания во всем мире надежд на нашу борьбу, направленную на прекращение этой ужасной войны, они в одиночестве дежурили, не давая никакой конкретной информации, не имея возможности увидеть больше, чем мои прибытия и убытия, или временами видя Ле Дык Тхо или меня гуляющими по саду во время перерыва. Не было никаких брифингов, несколько фотографий Ле Дык Тхо со мной вместе, поскольку обычно нас встречал у двери кто-то из нижестоящих членов делегации, а обе делегации приезжали и уезжали отдельно.

Для того чтобы снять напряжение, я привез кое-какие подарки для Ле Дык Тхо и Суан Тхюи. Ле Дык Тхо получил несколько иллюстрированных книг из Гарварда, чтобы подготовить его, если он когда-либо примет мое предложение провести курс марксизма-ленинизма там, а также ручку и карандаш, предназначенные для подписания соглашения. Суан Тхюи я подарил книгу с картинками об Америке и стеклянную голову лошади из Стюбена в знак его известной любви к скачкам. Этот жест не смог подсластить пилюлю в нашей встрече. Ле Дык Тхо стартовал долгим рассказом о доброй воле Ханоя и двуличии США, не сумевших придерживаться «глафика». Читая по подготовленному тексту, он предупредил нас о попытках оказания давления на Северный Вьетнам; пожаловался на то, что в то время как Северный Вьетнам был много раз обманут французами, японцами и американцами, он никогда не был обманут так, как это случилось на сей раз. (Это было сказано почти что с восхищением!)

Ответил я правдиво, сказав, что предыдущие четыре года проволочек со стороны Ханоя не подготовили нас к неожиданной готовности Ханоя все уладить в октябре. Я зачитал Ле Дык Тхо многие мои прежние оговорки о том, что соглашение требует согласования как с Вашингтоном, так и с Сайгоном. Я сослался на трудности, вызванные интервью для де Боршгрейва (говоря, как я сказал, «как некто, кто недавно сам стал жертвой интервью»). Настало время думать о будущем и заключить соглашение. Это была пылкая речь, немедленное воздействие которой было усугублено тем, что я тут же выдвинул все 69 правок, запрошенных Сайгоном. Это оказалось крупной тактической ошибкой. Список был таким абсурдным, он настолько выходил за рамки того, что мы говорили как публично, так и в приватном порядке, что это должно было бы усилить намерение Ханоя встать в позу и столкнуть нас с конечными сроками, которые мог бы установить конгресс. Я выдвинул их для того, чтобы избежать обвинения в том, что мы были неразборчивы в отстаивании озабоченностей Сайгона – и облегчить задачу получения согласия от Нгуен Ван Тхиеу. Как всегда случается, когда человек действует для записи в истории, мы не добились ни того ни другого. Поскольку не было никакой возможности заполучить так много правок, – как мы и предупреждали Тхиеу, – любую из них, которую мы не отстояли, он мог использовать для демонстрации нашего недостатка бдительности и как очередной предлог для проявления неуступчивости. И коль скоро мы начали процесс отступления, мы подтолкнули Ханой к затягиванию для того, чтобы посмотреть, какие еще уступки могли бы последовать.

Первая реакция Ле Дык Тхо была предсказуемой. Он заявил, что, если эти правки представляются как ультиматум, война продолжится еще четыре года. Он затем попросил сделать перерыв на ночь для изучения наших предложений. Один день переговоров истек без какого-либо продвижения вообще, а часы стали работать против нас.

Когда мы встретились вновь во второй половине дня 21 ноября, Ле Дык Тхо подчеркнул очевидное: правки, на которых я настаивал, не были просто «техническими», а были по существу, и их было не несколько, а много. Он отклонил подавляющее большинство и принял несколько правок технического порядка. Неприятнее всего, что он сам начал требовать внесения изменений. Он отозвал жизненно важную уступку, что американские пленные будут освобождены без увязки с освобождением Сайгоном гражданских пленных вьетконговцев. Появились сообщения в прессе, основанные на утечках из Пентагона, о том, что гражданские технические работники могут оказывать содействие южным вьетнамцам после ухода наших военных, поэтому Ле Дык Тхо теперь добавил требование о том, чтобы все американские гражданские технические специалисты были выведены вместе с нашими военными силами. Он настаивал на северовьетнамском переводе понятия «административная структура». Все это было в духе старого упорного торга на переговорах; именно из такого материала и составляются тупики. Совершенно ясно, что это был уже не тот Ле Дык Тхо прошлого лета, без устали стремящийся к урегулированию. К счастью, его поведение также не было оскорбительными военными действиями предшествующих трех лет. Как минимум Ле Дык Тхо оставлял все возможности открытыми. Он мог решать все быстро, но он также мог отложить все с нами на очень неопределенный срок.

Последняя перспектива совершенно не волновала трех южновьетнамских дипломатов, которых Нгуен Ван Тхиеу назначил приглядывающими за мной: послы Сайгона в Вашингтоне, Лондоне и на парижских переговорах все находились в Париже. Я информировал их каждый вечер в своей резиденции. Их инструкции были весьма просты. Они были уполномочены принять капитуляцию Ханоя по всем 69 правкам, предложенным изобретательным Хоанг Дык Ня. У них не было полномочий рассматривать меньше или обсуждать любые компромиссы или использовать какой-то иной альтернативный язык. Ханой держал открытым вариант, настаивая на октябрьском тексте, зная, что каковы бы ни были его заслуги, Нгуен Ван Тхиеу не будет в состоянии пережить унижение получить отказ от каких бы то ни было правок вообще. Сайгон настаивал на всех своих встречных предложениях, многие из которых были выдвинуты с единственной целью унизить ненавистного противника с севера. Мы оказались в водовороте десятилетних страстей вьетнамской гражданской войны, и стояли перед лицом неизбежной вспышки собственных конфликтов у себя дома.

На продлившемся три с половиной часа заседании 22 ноября я в силу этого вернулся к вопросам по существу, отмежевываясь по ходу дела от сайгонской позиции, – и опасаясь нарваться на риск возобновления дилеммы, с которой мы столкнулись в октябре. Под предлогом прохождения по всему соглашению параграф за параграфом, я отбросил многие из менее важных придирок со стороны Сайгона и сократил наши требования до тех, которые Никсон объявил существенными в своем письме Нгуен Ван Тхиеу от 8 ноября, которые я конкретизировал в своем меморандуме в Сайгоне 14 ноября. Речь шла об уточнении перевода фразы «административная структура» при описании национального совета. Говорилось об укреплении положений об уважении демилитаризованной зоны, о нахождении какого-то решения проблемы северовьетнамских войск на юге. В дополнение мы хотели ввести прекращение огня в Лаосе по времени ближе к прекращению огня во Вьетнаме (сейчас оно определялось на 30 дней позже), чтобы установить механизм международного контроля на занятых местах в то время, когда прекращение огня вступало в силу, и уточнить дальнейшие положения о поставках вооружения в Южный Вьетнам.

Ле Дык Тхо играл в кошки-мышки. В ответ на мои просьбы он согласился с менее жестким положением по замене вооружений. Оно звучало так: оружие, «срок работы которого истек или которое сломалось», может быть заменено. Теперь он разрешил нам добавить слова «было уничтожено» или «было использовано», как в Женевском соглашении 1954 года. «Это означает, что имеет право ввозить вооружения». Однако гибкость была больше внешней, чем реальной, так как Ле Дык Тхо сохранял свои требования, чтобы пленные вьетконговцы были освобождены в то же самое время, что и американское военнопленные, и что американские гражданские специалисты должны быть выведены вместе с вооруженными силами США. С такими темпами мы остались бы в Париже всю зиму.

Тем временем Вашингтон дал о себе знать. Отношения между Никсоном и мной оказались сейчас настороженными и напряженными. Я знал о его убежденности в том, что моя пресс-конференция 26 октября ослабила наши переговорные позиции. Это было правдой, – хотя я считал, что она спасла переговоры и сплотила общественность. В любом случае, сейчас все это не имело никакого значения; нам приходилось иметь дела с нынешней ситуацией. Скрывшийся в Кэмп-Дэвиде, в окружении только специалистов в области пиара, Никсон по-прежнему был обижен до чертиков, а это приводило к самому темному и, возможно, самому злобному состоянию его умонастроения за все его президентство. Никсон теперь отправил звучавшее жестко указание, совершенно четко обозначенное «не директива – для возможного использования с северными вьетнамцами». Оно выглядело следующим образом:

«Президент очень разочарован тоном, равно как и содержанием последней встречи с Ле Дык Тхо. В данных обстоятельствах, до тех пор, пока другая сторона не демонстрирует такую же готовность быть разумной, какую показываем мы сами, я приказываю вам прекратить переговоры, и мы тогда должны будем возобновить военные действия до тех пор, пока другая сторона не станет готовой к переговорам. Они должны избавиться от мысли, которую они, как представляется, вынашивают, о том, что у нас нет иного выбора, кроме как пойти на урегулирование на их условиях. Вы должны проинформировать их прямо и недвусмысленно о том, что у нас есть другой выбор, и, если они будут удивлены, что президент предпримет жесткие меры, которые он предпринимал перед московской встречей на высшем уровне и перед выборами, они это поймут, особенно сейчас, когда у нас уже прошли выборы, он предпримет любые меры, которые посчитает необходимыми для защиты интересов Соединенных Штатов».

Еще одно сообщение от Холдемана рекомендовало, чтобы я продемонстрировал более суровый вид на следующей телевизионной картинке с Ле Дык Тхо. Другими словами, на улыбки в Париже из Кэмп-Дэвида смотрели хмуро. Я знал из своего опыта, что жесткая риторика не всегда является показателем президентских намерений, а угрозы казались преждевременными всего лишь после двух суток переговоров. Поэтому я воспользовался тем, что было особо упомянуто, что это сообщение не является этакой директивой, и попытался продолжить переговоры.

23 ноября во время очередного 6-часового заседания я сосредоточился на условиях, касавшихся демилитаризованной зоны, с тем чтобы создать правовой барьер проникновению с севера. Ле Дык Тхо предложил псевдоуступку по демилитаризованной зоне в обмен на изменения в других частях соглашения, особенно в политическом разделе, в отношении пленных и американских технических специалистов. Ле Дык Тхо предложил, чтобы мы согласились с фактическим выводом некоторых их войск из самых северных районов Южного Вьетнама в ответ на освобождение политических заключенных. Он отказался назвать нам количество выводимых войск, отклонив мое предложение о цифре в 100 тысяч человек, и ни за что не хотел зафиксировать это обещание в письменном виде. Я расценил этот пакет как значительное ухудшение октябрьского документа, поскольку отступление по статье относительно пленных уравновешивалось всего лишь расплывчатыми обязательствами – в форме некоего «понимания» – вывода не уточненного количества северовьетнамских войск на короткое расстояние через демилитаризованную зону[144].

Был День благодарения. С большим вниманием северные вьетнамцы подали роскошный обед в виде ростбифов и цыплят по случаю праздника. После этого я телеграфировал Никсону, что хотя мы добились кое-каких незначительных улучшений, «северные вьетнамцы в некотором роде сделали шаг назад, отчего все соглашение в целом стало несколько хуже, чем то, которое Вы получили в итоге переговоров в октябре». Я выдал президенту два варианта: прервать переговоры и возобновить бомбардировки районов к северу от 20-й параллели (фактически это был курс, который он просил меня взять в отношении Ле Дык Тхо сутки назад) или, в противном случае, пойти на урегулирование в деле улучшения в проекте соглашения, которые уже были достигнуты по демилитаризованной зоне и положениям о замене оружия, плюс по отдельным правкам в политическом разделе в плане сохранения лица для Сайгона. Остальная часть соглашения оставалась бы такой, какой она была в октябре. Я, разумеется, и понятия не имел, примет это Ханой или нет; но был уверен в том, что Сайгон откажется. Приметой все более нараставших сдержанных и не вполне доверительных отношений между Никсоном и мною стало то, что я не предложил никаких рекомендаций по отношению к этим двум вариантам[145],[146]. Довольно мелочно я добавил, что события до сего времени подтверждали мои изначальные анализ и выводы: «Оказывается, что наши прежние суждения были правильными о том, что сейчас по прошествии окончательного срока 7 ноября для Ханоя исчезла вся необходимость действовать в состоянии паники, которое заставляло их так действовать в октябре».

Однако Никсон был не промах и умел добиваться преимуществ. Он ответил телеграммой о том, что «из-за ожиданий, которые сформировались в стране» (перевод для непонятливых: моя пресс-конференция с моим «миром близко»), прекращение переговоров, которое он предложил сутки назад, более не представляется возможным. Он выбрал второй вариант, попросив меня обходиться всеми силами тем, что есть:

«На мой взгляд, соглашение от 8 октября представляло такое соглашение, которое, несомненно, было в наших интересах. Постарайтесь улучшить его, принимая по мере возможности в расчет условия Сайгона. Но важнее всего мы должны осознать фундаментальную реальность, состоящую в том, что у нас нет иного выбора, кроме достижения соглашения в рамках согласованных 8 октября принципов».

Вместо давления на Ханой Никсон предпочел сейчас оказать давление на Сайгон:

«Вам следует проинформировать сайгонских представителей о том, что вся военная и экономическая помощь будет прекращена конгрессом, если соглашение не будет достигнуто. Информируйте их также, что при таких обстоятельствах я буду не в состоянии заручиться поддержкой конгресса, которая нужна в этом деле».

На следующее утро Никсон передумал. Я не знаю, что повлияло на ход его мыслей. Он отправил вторую телеграмму с предложением мне прервать переговоры, в конечном счете, под предлогом того, чтобы дать возможность их участникам проконсультироваться с руководством. В таком случае он санкционирует массированный воздушный налет на Северный Вьетнам во время перерыва. Это не было моим предпочтением. Я ратовал за возобновление бомбардировок к северу от 20-й параллели только в том случае, если переговоры будут полностью сорваны, а мы еще не достигли такой точки. В любом случае Никсон был теперь готов выдержать внутреннюю бурю, если мы прибегнем к жесткой линии:

«Нашей целью останется почетное прекращение войны. И если в результате следования нашей стратегии, а также совпадения происходящего с выборами мы оказались сейчас загнаны в угол в плане связей с общественностью, мы должны получить по заслугам и сделать соответствующие выводы.

Определяя такое направление для дальнейших действий, мы должны понимать, что нет никакой возможности для нас мобилизовать общественное мнение вокруг нас, как это было в случае 3 ноября (1969 года), в Камбодже (1970 год) и 8 мая (1972 года). Но теперь, когда выборы, по крайней мере, остались позади, мы благодаря жертвам, которые были принесены на сей момент в таком большом количестве, должны делать то, что положено, даже несмотря на то, что цена поддержки со стороны общественности будет весьма огромной».

Итоговый результат всех этих указаний свелся к тому, что окончательное решение было оставлено за мной. Все это время сайгонская группа послов заняла непреклонную позицию не отходить от своего требования в отношении 69 правок ни на шаг. 23 ноября мы узнали о том, что помощник Нгуен Ван Тхиеу по национальной безопасности Нгуен Пху Дык прибывает в Париж для усиления этой команды. Если Сайгон захочет продемонстрировать некоторую гибкость, нам следует подождать его приезда. Я также решил, что будет ошибкой для американской и северовьетнамской делегаций продолжать вести встречу по установившейся схеме, формально работая над соглашением пункт за пунктом. При отсутствии новых указаний для Ле Дык Тхо или «подарка» от Сайгона мы просто-напросто подтвердим тот факт, что зашли в тупик. А мы не услышим ничего от Сайгона в ближайшие сутки.

В силу этого я предложил Ле Дык Тхо, чтобы мы оба, каждый в сопровождении только одного советника, встретились на нашем старом месте на рю Дарте в Шуази-ле-Руа. Он согласился. Хэйг и я встретились с ним и Суаном Тхюи и провели полуторачасовые философские дискуссии 24 ноября. Я зачитал выжимки из телеграмм Никсона, особенно там, где подчеркивалась его готовность пойти на военные риски. Я подчеркнул, что мы ни при каких обстоятельствах не примем положения, слабее опубликованных, – тем самым отвергая просьбу Ле Дык Тхо внести правки в пользу Ханоя. Ле Дык Тхо отстаивал свою позицию. После этой встречи я послал телеграмму Никсону о том, что хотел бы сделать недельный перерыв. Он показал бы Ханою, что мы не так уж сильно озабочены. Он дал бы нам еще одну неделю для работы с Сайгоном, если только Нгуен Пху Дык не привезет какое-то фундаментальное изменение в позиции. Так или иначе, о чем бы ни договорились в Париже, это не устроит Сайгон. Я подожду моей встречи с Нгуен Пху Дыком перед тем, как принять окончательное решение.

Нгуен Пху Дык не привез ничего. Телеграмма Никсона с описанием отношения со стороны конгресса произвела впечатление на Дыка, но явно не изменила его указаний. Я решил запросить недельный перерыв на следующий день. При таких обстоятельствах новая встреча двух делегаций представилась глупой. Ле Дык Тхо и Суан Тхюи, таким образом, встречались с Хэйгом и со мной в течение двух часов утром 25 ноября на рю Дарте. Ле Дык Тхо принял перерыв с ворчанием. У меня не сложилось впечатление, что он готов к дополнительным серьезным переговорам. Мы согласились объявить, что возобновим работу 4 декабря.

Таким образом, этот первый раунд переговоров завершился принятием 12 улучшений, – кое-какие незначительные, – внесенных в текст, против которых оказались три или четыре требования со стороны Ханоя, направленные на важные изменения в его пользу. У нас не было ясности об окончательных намерениях Ханоя. Тактика Ле Дык Тхо вполне могла состоять из ведения жестких переговоров или могла отражать растущую уверенность в том, что психологическая тенденция меняется в пользу Ханоя. Северные вьетнамцы, вероятно, посчитали, что мы попытаемся заставить Сайгон вернуться вновь к октябрьскому тексту, если они постараются долго продержаться, отстаивая свою позицию и пытаясь потрясти мораль правительства Нгуен Ван Тхиеу. Или же конгресс вынудит нас прекратить войну. Никсон тем временем вновь все передумал. Он сейчас считал, что я должен продолжить переговоры. Он послал мне «предложение» на этот счет в конце 24 ноября уже после согласования нами перерыва. Это было не похоже на Никсона и показывало, каким изолированным он ощущал себя в Кэмп-Дэвиде. Ни один политический руководитель, которого я когда-либо встречал, не понимал динамику переговоров лучше Никсона. Он знал, что процесс переговоров редко приводит к решениям сам по себе. Только баланс стимулов и санкций может привести к прогрессу. Нам нужно было, чтобы Ханой отказался от своих требований освобождения вьетконговских политзаключенных и вывода американских гражданских технических специалистов. Нам необходимо было услышать от Сайгона, с какими поправками из его списка в 69 правок он мог бы смириться. Все свидетельствовало о том, что ни одна из вьетнамских сторон не была готова идти на уступки в настоящий момент. Нам нужна была передышка только ради того, чтобы избежать втягивания нас в трудноразрешимый тупик, и посмотреть, какое давление мы сами могли бы оказать.

Меня начало охватывать предчувствие катастрофы вне зависимости от затронутых вопросов. Опытный переговорщик вырабатывает шестое чувство в отношении того, когда противная сторона готова к урегулированию. Этими признаками, как правило, бывают какие-то незначительные детали: по отдельным вопросам давление оказывается не до абсолютного уровня; какие-то требования умеренно откорректированы; двери к компромиссу всегда держатся в косвенной форме приоткрытыми. Ни один из этих признаков не проявился во время ноябрьского раунда переговоров. На самом деле все свидетельствовало о противоположном: уступки со стороны Ханоя были незначительными и не окончательными; северные вьетнамцы делали все, чтобы цель урегулирования всегда была заманчиво вне пределов досягаемости. Одним верным признаком было постоянное нежелание Ле Дык Тхо разрешить экспертам с обеих сторон обсуждать протоколы – документы, которые должны были в деталях сформулировать меры по реализации общих статей в главном соглашении, таких как дата и контроль за прекращением огня, а также состав и полномочия международного контрольного механизма. Я неоднократно просил проекты северовьетнамской стороны или ее соображения в отношении этих протоколов и говорил, что наши эксперты во главе с послом Салливаном готовы провести переговоры по ним. Ле Дык Тхо уходил от ответа на наши просьбы под надуманным предлогом, что северовьетнамские проекты еще не готовы. Это было удивительно в свете настойчивого стремления Ханоя три недели тому назад, чтобы мы подписали базовое соглашение до 31 октября. (Это также показывает, каким абсурдным представляется «глафик» при отсутствии документов по реализации соглашения.) Если мои инстинкты меня не подводят, худшее еще было впереди. Ханой встанет на путь затягивания дела, а у нас очень мало рычагов воздействия, чтобы сдвинуть его с этого пути. В таком непростом настроении я летел домой.

Предсказуемо, Вашингтон оказался негостеприимным к нарождающемуся провалу. Это город, который процветает на историях с возвышениями и падениями. Исходный материал, используемый для общественной жизни и бытовых бесед, состоит из взлета и падения властей предержащих. Я был под защитой почти четыре года – за исключением краткой бури во время индийско-пакистанского кризиса – однозначной поддержки со стороны президента. Со мной ассоциировали целую серию успешных переговоров. СМИ относились ко мне, наверное, излишне мягко – отчасти в пику к Никсону. Теперь была моя очередь нести соответствующее наказание. Я заработал свою долю врагов среди тех в бюрократическом аппарате, кто считал меня неправомерно занявшим доминантную позицию, и среди сотрудников аппарата Белого дома, ревниво относящихся к моему доступу к Никсону или настороженно относящихся к популярности, которую я обретал. Но ни один даже самый суровый критик не осуждал меня за излишнюю покорность, нехватка которой неизбежно приводит к проблемам, когда возникают уязвимые ситуации. В Вашингтоне Никсон явно стал проявлять нетерпение. Перспектива неизбежной катастрофы всегда активирует сеть сплетен, утечек и вымыслов, которая под шумок определяет чью-то судьбу на основании отношения зрителей, что во многом схоже с римским цирком. Человека осуждают на сражение, как гладиатора, и оно заканчивается только крахом чьей-то карьеры.

Неудача требует жертвоприношения. Я был подходящей кандидатурой. Средства массовой информации напомнили своей аудитории о моем заявлении о том, что «мир близок», хотя они относились ко мне, должен сказать, с сочувствием на этой стадии. Это не могло быть сказано о некоторых помощниках в Белом доме, которые начали предпринимать предупредительные меры, чтобы президент не ассоциировался с возможным провалом переговоров. Стали появляться разные истории – в таких разных колонках, как Джона Осборна, Эванса и Новака, Джека Андерсона – о том, что я превысил свои директивные полномочия во время октябрьского раунда переговоров, что меткий взгляд Никсона как юриста выловил недочеты в изначальном проекте соглашения, что Никсон становится на сторону Нгуен Ван Тхиеу против меня. Многое из всего этого было своекорыстным вздором. У меня не было никаких директивных полномочий, которые я мог бы превысить в октябре; Никсон не выдвинул ни единого возражения ни по одному положению соглашения. Его личное мнение о Нгуен Ван Тхиеу, к слову сказать, было менее снисходительным, чем мое собственное, хотя он беспокоился, чтобы не обидеть республиканское правое крыло. Но в Вашингтоне факт таких утечек гораздо чаще представляет бо́льший интерес, чем сама их достоверность; они означают если не президентское недовольство, то, по крайней мере, тот факт, что некоторые помощники считают безопасным нападать на близкого соратника президента. И иностранные правительства сделают свои выводы из проявления раскола в высших кругах. В этом плане политика Белого дома ничем не отличается от жизни королевских дворов.

Как всегда в таких делах, личные и политические соображения оказались тесно переплетены. Естественно для любого президента хотеть обезопасить себя на случай возможной катастрофы. В моем случае имел место сложный фактор накопившейся – и не совсем несправедливо – обиды по поводу того, что Никсон и его ближайшие соратники считали доставшуюся мне непропорционально высокой оценку за внешнеполитические успехи. Что касается самого меня, то раненая гордость слилась с реальной озабоченностью по поводу того, что мы сможем пережить надвигающийся кризис, только если будем оставаться едиными и спокойными. Я старался довести это мнение до Холдемана и Циглера; я также указывал на то, что попытка отделить президента в большой степени от моих усилий будет иметь неприятные последствия; шансы были, в конце концов, вполне высоки, и мы могли бы в итоге добиться успеха, а президент в таком случае не захотел бы выглядеть слишком сильно отстраненным от переговоров. Как и в предыдущем году из-за индийско-пакистанского конфликта, Холдеман и Циглер были весьма и весьма уклончивы.

Все это было хорошим невинным развлечением бюрократического порядка, но оно имело огромные негативные последствия для переговоров. Оно поддержало Нгуен Ван Тхиеу в его непримиримом отношении и попытке использовать предполагаемый раскол между Никсоном и мной. А это неизбежно толкнуло Ханой на затягивание на переговорах. Для нас было бы катастрофой, если бы Ханой вернулся к своей проверенной временем стратегии изматывания нас в надежде убедить навязать условия Сайгону, которые, по крайней мере, помогут Ханою добиться долгосрочной цели, заключающейся в подрыве морального состояния и выживаемости нашего союзника. Мы были полны решимости этого избежать. И фактически по существу дела мы с Никсоном оставались близки; как всегда, в кризисы Никсон был спокойным и склонным к аналитике. Но не было сомнения в том, что мы попали в тиски. Нгуен Ван Тхиеу, с одной стороны, был полон решимости лишить нас свободы действий. Ханой, с другой стороны, был очень рад видеть раскол, нависший над Сайгоном и Вашингтоном, – как, впрочем, и внутри нашего собственного правительства – как возможность отсрочить появление перед нашим взором тех выгод, которые могли бы ждать нас в конце пути. Мы решили разобраться и начали с Сайгона.

26 ноября я попросил Банкера в очередной раз сказать Нгуен Ван Тхиеу о том, что минимальные условия остаются без изменений. Для того чтобы подкрепить наши позиции, мы сейчас приняли прежнее предложение Тхиеу о том, что он должен направить эмиссара, и запросили немедленно командировать Нгуен Пху Дыка в Вашингтон из Парижа с тем, чтобы Никсон мог отработать с ним финальную позицию. (Смысл состоял в том, чтобы переубедить Тхиеу и лишить его надежды на то, что он сможет сыграть на расколе между Никсоном и Киссинджером.) Банкер одобрил такой подход; он разделял наше убеждение в том, что Нгуен Ван Тхиеу не предпримет ничего для облегчения нашей задачи, не возьмет на себя никакой ответственности за переговоры и, тем не менее, примет результат.

Нгуен Пху Дык прибыл 29 ноября на встречу с полным решимости Никсоном. Президент на самом деле посчитал мои тезисы к беседе несколько «излишне мягкими». Он хотел показать мне, как достигать четкого и однозначного результата. Не имея опыта в отношении вьетнамского переговорного стиля, он не учел того, что избегает открытой стычки, что его податливая тупость часто делает невозможным определить точный характер проблемы или того, что конкретно было согласовано. Нгуен Пху Дык привез исключительно длинное, красочно выразительное письмо от Нгуен Ван Тхиеу для Никсона. Оно перечисляло все уступки, полученные от Сайгона на протяжении ряда лет, с обещанием, – не выполненным, как утверждалось в нем, – о том, что никаких других жертв не потребуется больше. Тхиеу, конечно, был прав; трагедия состояла в том, что то, что Нгуен Ван Тхиеу считал невыносимым давлением с нашей стороны, рассматривалось нашими критиками как тупая непримиримость. Нам приходилось маневрировать в условиях такого разрыва восприятий; принятие точки зрения Тхиеу на такой поздней стадии гарантированно привело бы к краху всей оставшейся поддержки у нас в стране. В остальном же письмо Тхиеу фактически игнорировало перерыв в переговорах или нашу внутреннюю дилемму. В нем повторялись заявления со всеми аргументами, высказанными в октябре, как если бы повторение могло бы заставить нас пойти по пути, по которому мы не ходили, по меньшей мере, с октября 1970 года. Тхиеу предложил обратиться к мировому общественному мнению, если его «справедливые» требования не будут выполнены. То была тщетная надежда; мировое общественное мнение ничего не ведало о прегрешениях Ханоя, когда его войска попирали суверенитет каждого соседа; Ханой зациклился на своем утверждении о том, что является жертвой американского «притеснения», когда начинал каждую войну в Индокитае начиная с 1954 года. Мировое общественное мнение давило на нас, а не на Ханой, и собиралось усиливать свой прессинг.

Никсон лаконично объяснил Нгуен Пху Дыку несостоятельность такого курса. Мы сейчас уже не могли отказаться от мирных предложений, которые совместно выдвигали в течение почти трех лет. Абсурдно представлять как коалиционное правительство организацию, действующую по принципу единогласия, избранную совместными усилиями и имеющую несколько конкретных функций. Наша стратегия в любом случае уже обозначена. Никсон будет ей следовать, независимо от отношения Сайгона. Последний будет определять не исход переговоров, а нашу способность предоставить помощь после этого и выполнять соглашение. Это была сильная штуковина, но ее было недостаточно, чтобы вызвать однозначную реакцию. Нгуен Пху Дык отрицал какое-либо желание идти на конфронтацию. Напротив, его целью было тесное сотрудничество. С другой стороны, у него не было полномочий выйти за пределы определившихся взглядов его президента. Никсон великодушно предложил Нгуен Пху Дыку и мне сесть за стол и выработать практическое решение; его решение было неизменным. Другими словами, мы оказались снова там, откуда мы стартовали. У Нгуен Пху Дыка не было полномочий идти на урегулирование, а Нгуен Ван Тхиеу никогда не уступит мне.

Результат был предопределен. Я встречался с Нгуен Пху Дыком дважды в моем кабинете, а между этими двумя заседаниями была еще одна короткая встреча с Никсоном. Последний подчеркнул Нгуен Пху Дыку в очередной раз, что его способность ввести в действие соглашение была намного важнее любых изменений в статьях, хотя он был готов попытаться заполучить дальнейшие улучшения. Никсон сказал Дыку, что уверен в том, что мы сможем обнаружить проникновение; уведомил его о плане действий в чрезвычайных обстоятельствах, который обсуждал в это самое утро с начальниками штабов. Без соглашения, как сказал Никсон, нет никаких шансов на продолжение американской помощи. Он предложил встречу с Нгуен Ван Тхиеу, чтобы подтвердить нашу поддержку после заключения соглашения. Оптимальным курсом было бы «собраться воедино, выработать, по возможности, самое лучшее соглашение, а затем продолжать идти вперед вместе с американской экономической и военной помощью и, более всего, надежными гарантиями относительно претворения в жизнь настоящего соглашения». В заключение Никсон проинформировал Нгуен Пху Дыка о том, что, если соглашение не будет заключено, конгресс, вероятнее всего, прекратит финансирование к середине января. Все это было воспринято невозмутимым Нгуен Пху Дыком без какого-то видимого эффекта. Когда все закончилось, Никсон покорно заметил, что Тхиеу пытается взять «на слабо» и что у нас, вероятно, нет иного пути, как сдать его.

Утром 30 ноября, как он сказал Нгуен Пху Дыку, Никсон встретился с Лэйрдом и объединенным командованием начальников штабов. По оценкам Лэйрда, конгресс обязательно проголосует за прекращение финансирования.

Мы направили послание в Ханой 27 ноября со словами, что предпримем максимум усилий 4 декабря и, демонстрируя нашу добрую волю, сократим наши воздушные операции над Северным Вьетнамом. Президент по моей рекомендации приказал на 25 процентов сократить количество наших вылетов. Наверное, это было ошибкой. Я не могу припомнить ни одного примера, когда северные вьетнамцы ответили бы жестами односторонней сдержанности. Вероятнее всего, они воспринимали такие действия как вызванные слабостью. Реакция Ханоя 30 ноября в любом случае включала принятие во внимание этого жеста, отвергая при этом его: Северный Вьетнам считает необходимым указать на то, «что ведущиеся до сего времени массированные воздушные налеты США против Демократической Республики Вьетнам, особенно самолетами В-52, на самом деле не сокращались». Во всем остальном Ханой обвинял в тупике полностью действия американской и южновьетнамской сторон. Мы дали ядовитый ответ в тот же день:

«Как США постоянно отмечали, одностороннее представление ДРВ причин нынешних трудностей не вносит вклад в быстрое урегулирование войны. …Явно, что обе стороны окажутся в такой ситуации, когда придется выбирать между скорейшим миром или продолжением конфликта с непредсказуемыми последствиями. США предпримут максимум усилий, но это не приведет к успеху без аналогичных усилий со стороны ДРВ».

Оказавшись перед надвигающимся проявлением недовольства со стороны конгресса, будучи зажатым между двумя непримиримыми вьетнамскими сторонами, которые набили руку на том, чтобы извести друг друга, подвергшийся нападкам в СМИ в связи с утечками о том, что мои позиции как переговорщика очень шаткие, я оказался не в очень блестящем положении, чтобы возобновить переговоры 4 декабря.

Декабрьские переговоры: срыв переговоров

Казалось, не было большого смысла начинать новый раунд переговоров 4 декабря повторением наших бесплодных обменов, особенно до того, как число членов двух делегаций возросло за счет технических специалистов с обеих сторон. Я в силу этого предложил в телеграмме, чтобы Ле Дык Тхо и я начали раунд с еще одной попытки откровенного разговора в узком составе и в приватном порядке. Ханой принял это и предложил наше первое место встречи в доме № 11 на рю Дарте. То, что произошло между Ле Дык Тхо и Суан Тхюи, с одной стороны, и Хэйгом и мной, с другой, можно было бы назвать по-всякому, но о слове «откровенный» нельзя было даже подумать. В отличие от привычной настойчивости, чтобы я начал выступать первым, Ле Дык Тхо приступил к вступительному заявлению, вернувшись к страстной риторике наших более ранних встреч. Он обвинил нас в попытке усилить то, что он назвал «марионеточной администрацией» Сайгона. Он раскритиковал отказ освободить вьетконговских политзаключенных, – что принял в октябре. Он повторил эпическую историю северовьетнамской устойчивости к военному давлению. В своем ответе на слова Ле Дык Тхо я попытался передать нашу искреннюю приверженность миру – дело, которое всегда оказывалось бесполезным в прошлом и точно таким же оно стало и сейчас:

«Специальный советник прибег к своей привычной тактике, обвиняя нас в предполагаемой недобросовестности и злонамеренности. Есть время для подозрительности, но есть время и для понимания. Какова реальная ситуация, если посмотреть? Я открыто признал (26 октября) нечто, что вы вообще никогда не признавали: что вы сделали важное предложение в октябре. Если специальный советник отвлечется на несколько минут, он признает, что тогда это было большим искушением, и нам многие советовали, чтобы мы прекратили переговоры и обвинили вас в недобросовестности. Мы отвергли этот совет и оказались в невыгодном положении с точки зрения общественности ради сохранения импульса в направлении мира и, совершенно искренне, чтобы побудить другие участвующие вьетнамские стороны действовать с большей скоростью. …Вы сделали важное предложение 8 октября. Что бы вы сделали, если бы я сказал, что должен отправиться в Сайгон и обсудить его, и мы не смогли бы встретиться в течение еще двух или трех недель. Вы знаете, что было бы гораздо легче потратить еще много месяцев. Искушение было велико. Мы же намеренно согласились с ускоренным графиком, очень хорошо зная, какими рисками все это чревато. Рисками для нашей страны, поскольку вы получали бы возможность делать то, чем сейчас занимаетесь, и личные риски для всех участников. Посему вы должны понимать, что, когда обвиняете нас в недобросовестности, это чрезвычайно оскорбительно для нас. …С учетом того, что нам удалось получить, было бы исторической трагедией, историческим абсурдом, если бы мы не смогли заключить соглашение. Если мы проанализируем соглашение, исходя из того, кто и что каждый должен делать, из конкретных обязательств, то мы уже урегулировали почти все. Поэтому осталось не так уж много, что еще надо обговорить. Или мы решим все на этой неделе, или мы никогда не достигнем урегулирования.

Вот так все представляется нам. Я знаю, что для вас все выглядит по-иному. Я уверен, что мы можем потратить всю неделю на дискуссии по вопросам истории, доброй воли и серьезности намерений. Мы предпримем максимум усилий. Вы можете посчитать это недостаточным. Я на самом деле полагаю, что мы можем все уладить очень быстро. У нас есть два плана, один на случай войны, один на случай мира. Нет смысла давать вам наш план на случай войны. Мы говорили об этом довольно часто. Позвольте мне рассказать вам о нашем плане на случай мира».

План состоял в том, чтобы урегулировать остающиеся вопросы в течение двух дней, то есть к вечеру 5 декабря. Утром после заключения соглашения вице-президент Агню в сопровождении генерала Хэйга отправились бы в Сайгон, чтобы проинформировать Нгуен Ван Тхиеу. В течение двух суток мы прекратили бы все бомбардировки Северного Вьетнама. Мы могли бы подписать соглашение не позднее 22 декабря. И я представил сокращенный вариант минимальных правок, на которые мы бы согласились пойти.

Но, как и во время всех предыдущих случаев, Ле Дык Тхо оказался совершенно не тронут красноречием; он был специалистом по сохранению баланса сил; он не мог быть тронут словами, когда видел, что баланс сдвигается в его сторону. В свою очередь, он включился в одну из своих сводящих с ума схваток красноречия. Он призвал меня предпринять «большое усилие»; он пообещал, что сам предпримет «усилие». Когда он повторил это довольно часто, я спросил, распространяется ли и на него этот эпитет. Нет, ответил этот стойкий приверженец из ханойского политбюро, потому что недавно он предпринял «большое усилие», а я только в ответ предпринял «усилия». И чтобы я не ошибся, он повторил: «Мы уже предприняли большие усилия и исчерпали все наши возможности. [Нам] осталось только предпринять небольшое усилие».

Итак, во второй половине дня 4 декабря две наши делегации встретились снова – на этот раз на новом месте, выбранном северными вьетнамцами, в Сент-Жемме, примерно в часе езды к западу от Парижа. Мое утреннее выступление явно не произвело никакого впечатления. Ле Дык Тхо даже не сделал ни малейшего усилия, он вообще ничего не предпринимал. Он взял слово и сурово осудил нашу тактику. Затем он отверг все наши предложения из утреннего закрытого заседания. Пока он занимался этим, он также отклонил 9 из 12 поправок, которые принял во время предыдущих заседаний в ноябре. В то же самое время он сохранил все свои требования относительно внесения поправок в октябрьское соглашение. Я доложил президенту в таких словах:

«Он отклонил каждую поправку, которую мы просили принять, попросил внести правку по гражданским заключенным, потребовал вывода американских гражданских лиц из Южного Вьетнама, тем самым сделав невозможным сохранение в боевом порядке вьетнамских военно-воздушных сил, а также отозвал некоторые уступки, сделанные на прошлой неделе. Короче, мы остались бы с соглашением, значительно уступавшим тому, с которого мы начали работу. Я прямо сказал ему, что его подход не дает основы для урегулирования. В ходе последовавшего диалога Тхо твердо стоял на своей непримиримой позиции. Единственной предложенной им альтернативой его выступлению во второй половине сегодня было возвращение к октябрьскому соглашению в буквальном смысле слова без каких-либо правок с обеих сторон».

Я не считал, что Ле Дык Тхо осмелится выдвинуть такие предложения, если он не хотел пойти на риск срыва переговоров. Вернувшись в резиденцию посольства, мои коллеги и я провели несколько часов, размышляя над записями встреч, пытаясь отделить какие-то лучики надежды от неких туманных формулировок. Мы не могли ничего обнаружить. Мы оккупировали всю резиденцию посла, поскольку посол Уотсон ушел в отставку, а его преемник (Джон Ирвин) еще не занял свой пост. Сотрудники делегации как угорелые переделывали документы; секретари подбирали материалы. Столовая оставалась открытой большую часть каждой ночи, обеспечивая превосходное питание, которое поглощалось в мрачном унынии.

В ту первую ночь я пришел к выводу, что единственной надеждой на то, чтобы избежать коллапса, стали бы послания Москве и Пекину с информацией коммунистических покровителей Ханоя о перспективах, которые их ожидают. Я попросил Дика Кеннеди, оставшегося на хозяйстве в моей канцелярии в Вашингтоне, сказать Добрынину, что мы приближаемся к ситуации, сравнимой с ситуацией в мае прошлого года, требующей точно такой же реакции. Чтобы дать Москве время для того, чтобы ее влияние сделалось ощутимым, я попросил Ле Дык Тхо 5 декабря отложить на сутки встречу, запланированную на вторую половину этого дня, «из-за серьезной ситуации, сложившейся после заседания 4 декабря».

В своем докладе Никсону я объяснял, что не представляю себе, как мы могли бы принять возвращение к октябрьскому тексту (не говоря уже о принятии самого худшего, как предложил Ханой). Хотя я считал соглашение хорошим в то время, прошедшие события превращали принятие его в фиаско. Если бы мы не смогли реализовать ни одной поправки, запрошенной Сайгоном (или, что еще хуже, приняли бы менее приемлемое соглашение), это было бы равнозначно развалу южновьетнамского правительства. И, что хуже всего, «это лишило бы нас какой бы то ни было возможности отслеживать выполнение соглашения, потому что, если коммунисты узнают, что мы готовы пойти на уступки и отступить, они также будут знать, что у нас нет возможности реагировать на нарушения».

Таким образом, у нас оставался один-единственный выбор – продолжать курс, содержащий риск срыва переговоров. Существовали две реальные возможности. Первая, мы могли отбросить все дополнительные просьбы и подписать соглашение с двенадцатью правками, с которыми северные вьетнамцы согласились в ноябре. Вторая, мы могли бы упорно пытаться найти отдельные дополнительные поправки, запрошенные Нгуен Ван Тхиеу, сократив их до двух: убрать слова «административная структура» и включить какое-то положение, которое лишало бы Ханой юридического права вмешиваться во внутренние дела Южного Вьетнама. «Если, что представляется совершенно невероятным, другая сторона согласится с таким пакетом, мы получили бы значительное изменение как в политической, так и в военной области. Таким образом, этот дополнительный раунд был бы оправдан, и мы оказались бы в более сильном положении в противостоянии с Сайгоном, хотя наши проблемы по-прежнему были бы громаднейшими». Я склонялся ко второму курсу. Однако предупредил президента о том, что Ханой почти со 100-процентной вероятностью отвергнет и тот, и другой подход:

«Главный вопрос состоит в том, что Ханой со всей очевидностью решил воздвигнуть против нас фронтальную преграду, подобную той, с которой мы столкнулись в мае этого года. Если это так, то они играют на нашем нежелании делать то, что необходимо. Они добиваются 100-процентной победы скорее через наш раскол с Сайгоном или в расчете на наш внутренний крах, чем идти на риск продолжения переговоров по урегулированию. Это основной вопрос; остальное – это тактика. Если бы они хотели урегулирования сейчас, я мог бы выйти с приемлемыми формулировками и не стал бы беспокоить Вас. Если предположить, что они пойдут другим путем, мы столкнемся с необходимостью принятия трудных решений, как это было прошлой весной».

Я посчитал срыв переговоров возможным и признал свою ответственность за форсирование шагов с октября: «Если это случится, я переговорю с Вами после моего возвращения о моей собственной ответственности и роли. Сейчас, конечно, перед нами стоит непосредственная задача спасти нашу национальную гордость и как можно лучше представить свою позицию перед нашим народом и миром в целях проведения принципиальной политики в Юго-Восточной Азии». Я добавил еще одну страницу, сказав, что, если президент принимает мою рекомендацию, он должен объяснить свое решение в телеобращении к американскому народу. Хэйг, Лорд и я обсудили это дополнение во время стратегического заседания в моей спальне, окна которой выходили в милый садик резиденции. Хэйг полагал особенно важным, чтобы президент осознал последствия тупика не только в категориях военного наращивания, но также и в плане средства сдержать некоторые из самых чопорных рекомендаций профанов, ставших единственными собеседниками Никсона, пока он пребывал в странном настроении, овладевшим им после выборов.

Изложение таких сообщений американской общественности не входило в их представления о том, что надо делать с его убедительной победой на выборах. Но между нами не было разногласий по существу дела. Никсон в силу этого отклонил рекомендацию, хотя согласился с моим анализом. Он послал ответную телеграмму 5 декабря, одобрив мою переговорную тактику. Его не взволновала моя точка зрения, что в случае срыва нам придется активизировать военное давление. На самом деле, он был готов отдать приказ о налетах бомбардировщиков В-52 на ханойско-хайфонский комплекс даже до возобновления моих переговоров 6 декабря. Он запросил мое мнение о том, надо ли ему отдать приказ адмиралу Муреру повысить готовность наших войск, а также хочу ли я выиграть время, вернувшись в Вашингтон для консультаций. Моя идея телевизионного выступления, однако, не нашла благоприятного отклика вообще: «Я полагаю, однако, что вариант перевода этого решения на президентский уровень заставляет русских и китайцев отреагировать, но получит в лучшем случае смешанную реакцию здесь в США и затруднит еще больше работу с Сайгоном, чем было раньше».

Каждый из нас, Никсон и его советники, с одной стороны, и я, с другой, жили заключенными в собственном мирке, которые соприкасались друг с другом сугубо по касательной. Я чувствительно реагировал на ситуацию на переговорах; он же понимал расклад сил внутри страны. Я полагал, что знаю баланс стимулов, влияющих на дипломатию. Никсон меньше разбирался с тактической ситуацией, но имел отличное понимание публичной стратегии – или полагал, что понимает. Он был убежден в том, что телевизионное выступление ничего не даст. Если он был прав, то я не видел иного способа поддержания эффективной переговорной стратегии, поскольку только страх возобновления военных операций удерживает Ханой от смены курса. Мы бы потерпели двойное поражение. В любом случае я был против реакции, предпринятой из чувства досады, которая нарушит положительный настрой общества, не предложив никаких успешных перспектив.

Я ответил Никсону, что считаю преждевременным повышать боеготовность наших войск, что не должно быть бомбардировок, пока идут переговоры, и что возвращение в Вашингтон только через день после начала переговоров повысит ощущение кризиса, что сыграет на руку Ханою. Как приговор самому себе, я повторил свою рекомендацию о том, что, если переговоры будут сорваны или прекратятся, он должен будет в телевизионном обращении объяснить это. В самом лучшем никсоновском стиле Холдеман был уполномочен возразить мне. Весьма необычное послание от руководителя аппарата Белого дома выявило то, о чем Никсон только намекал. Если переговоры зайдут в тупик, как предположил Холдеман, их следует скорее возобновить после перерыва, чем прерывать. В таком случае я должен был выступить на «не афишированном» брифинге. Он не расшифровал, как давать «не афишированный» брифинг по краху усилий, направленных на достижение мира во Вьетнаме.

Никсон, видимо, и был прав в своем суждении, что нет никакого общественного мнения, вокруг которого следовало бы сплачивать ряды; если так и если Ханой тоже разделял это мнение, переговоры были обречены, и их продолжение было бесполезно. 6 декабря я ответил Холдеману:

«Благодарю за ваше послание от 5 декабря. Нам стоит обратиться к фактам жизни. Если не будет достигнуто никакого соглашения в ближайшие двое суток, мы могли бы сделать вид, что в переговорах наступил перерыв, достаточно длинный, чтобы я мог провести брифинг после моего возвращения. Но сразу вскоре после этого не будет никакой возможности удержать любую из вьетнамских сторон от предания огласке сложившегося тупика. Более того, если мы возобновим полномасштабные бомбардировки, это станет даже еще бо́льшим подтверждением сложившейся реальной ситуации. Таким образом, в случае создания тупиковой ситуации у нас будет только два выбора: принести или мобилизовать американскую поддержку еще одного усилия, которое вряд ли, на мой взгляд, смогут выдержать северные вьетнамцы. Если нам придется пытаться мобилизовать американский народ, то, в конце концов, только Президент сможет это сделать в достаточной мере. Но если таково Ваше мнение, что мне следует первым выступить, я, разумеется, буду рад попытаться это сделать. Мы сможем потом обсудить возможное участие президента позже».

Перед моей следующей встречей с Ле Дык Тхо Москва ответила на наше послание. Кремль советовал проявить терпение, выразил уверенность в стремлении Ханоя к миру и заверил нас – через двое суток после Ле Дык Тхо – в том, что северные вьетнамцы по-прежнему готовы подписать соглашение на основе октябрьского варианта. Добрынин добавил в частном порядке, что Москва контактирует с Ханоем и что он рекомендует мне продолжить переговоры, чтобы у Кремля было больше времени для того, чтобы его воздействие возымело силу.

Моя встреча с Ле Дык Тхо 6 декабря не принесла никаких перемен. Обе стороны обзорно изложили свои позиции. Имела место какая-то возня с отдельными статьями, но мы просто толкли воду в ступе. Самым лучшим доказательством нежелания Ханоя пойти на урегулирование был продолжающийся отказ Ле Дык Тхо согласиться на встречу экспертов для проведения переговоров по детальным протоколам даже по положениям, не вызывавшим никаких споров. Ле Дык Тхо сказал, что они «изучают наши документы», а их еще не готовы. Отсюда, что бы он или я ни решили, это нельзя было претворить в жизнь до тех пор, пока эксперты не завершат дело, которое северные вьетнамцы отказываются даже начинать. Мы договорились предпринять последнее усилие на следующий день, 7 декабря; каждая сторона должна была представить свою позицию-минимум. Это был полный тщеславия ловкий прием, почти обреченный на поражение, поскольку он подталкивал каждую сторону на выжидание уступок с другой стороны. Я сказал президенту, что планирую выдать за нашу предельную позицию, и предупредил, с чем мы рискуем столкнуться, если в последнюю минуту вдруг возникнет какой-то прорыв:

«Как я постоянно говорил Вам с середины сентября месяца, это очень и очень рискованная операция. Конечный исход любого урегулирования существенно повлияет на доверие и политическую деятельность двух сторон. Столкнувшись с всеохватной ненавистью и патологическим недоверием между вьетнамскими сторонами и понимая одновременно, что Ханой не имеет намерений отказаться от своих стратегических целей, мы должны смотреть в лицо реальности, состоящей в том, что этому соглашению может недоставать основы минимального доверия, которое могло бы потребоваться. Таким образом, оно вполне могло бы развалиться. Оно, несомненно, потребует от нас быть в состоянии постоянной готовности и иметь желание вмешаться, чтобы не дать Ханою и его южновьетнамским союзникам отхватывать лакомые кусочки…»

Хэйг одновременно озадачил вице-президента необходимостью быть готовым отправиться в Сайгон, если произойдет прорыв на следующий день.

Ответ Никсона указывал мне начать следующую встречу с серии вопросов, многие из которых были в стиле прокурора обвинения, в попытке связать Ханой обещанием по ряду вопросов, по которым сохраняются непримиримые позиции, с тем, чтобы усилить свое положение на случай прерывания переговоров или их полного прекращения. В таком случае я должен был попросить Ханой сделать свое окончательное предложение[147]. У подхода Никсона были свои плюсы, хотя я считал, что он слишком переоценил мою способность заставить Ле Дык Тхо дать однозначные ответы. У меня было совершенно иное мнение по поводу тактики, что я и передал Никсону. Мой жесткий тон, как могли сказать, отражал определенную нехватку спонтанной теплоты в отношениях между президентом и советником:

«Благодарю за Ваше послание от 6 декабря. Ваши указания понятны и будут выполнены. Однако я полагаю, что тактическая очередность их выполнении должна быть несколько иной. На заседании сегодня во второй половине дня я вначале буду стараться добиться принятия Ханоем нашей позиции-минимум, которую Вы одобрили (вариант 1). Если Ле Дык Тхо отвергнет эту позицию, я задам ряд вопросов, которые Вы перечислили в первом абзаце Вашего послания мне, включая и вопрос о выводе. Затем попрошу сделать перерыв, чтобы я смог вернуться в Вашингтон и проконсультироваться с Вами, после чего мы свяжемся с ними на следующей неделе по вопросу о том, когда сможем возобновить нашу работу. Я полагаю, что было бы серьезной ошибкой начинать сегодняшнее заседание с вопросов, поскольку этот процесс, по всей вероятности, закончится прямым отказом и поставит нас в тупиковую позицию с самого начал заседания».

Я мог себе представить Никсона, отрезанного от наиболее знающих старших советников, которые все (включая Хэйга) были со мной. Он станет размышлять, записывая вопросы в свою желтую записную книжку, будучи засыпан советами от своих гениальных пиарщиков. Ричард Кеннеди, который оставался на хозяйстве за меня, хотя и не был экспертом по Вьетнаму, был дотошным и точным. Я попросил Хэйга 7 декабря отправить ему обобщенный материал по сложившейся ситуации, чтобы он мог оказывать стабилизирующее влияние. Искушение пиарщиков избежать признания тупика, по моему убеждению, сделает позже намного труднее задачу справиться с сейчас представляющимся почти неизбежным перерывом в переговорах. Как ни парадоксально, но Ханой, думается, был готов к окончательным уступкам только тогда, когда был бы убежден, что мы готовы пойти на риск провала и принять последствия. Никто не терял так много из-за такого развития событий, как автор фразы «мир близок». Но нельзя было скрывать тупик в течение неопределенного времени, не было возможности преодолеть его, если мы были не готовы справиться с последствиями. Сообщение Хэйга в адрес Кеннеди в самой лучшей армейской прозе гласило так, в частности:

«Генри понимает, что вы оказались в трудном положении на этой неделе, и поэтому посчитал, что с вами надо поделиться его личным мнением по сложившейся на данный момент ситуации. Я бы подчеркнул, что его опыт с президентом во время кризисных периодов подтверждает тот факт, что большая часть советов президенту в отсутствие д-ра Киссинджера будет исходить от элементов в Белом доме, чья ориентация и общая подготовка заставят их сфокусировать внимание преимущественно на соображениях, имеющих отношение к связям с общественностью, которые, будучи совершенно понятными, могут оставить серьезный провал во время жизненно важных обсуждений. …Вы, конечно, должны быть единственным источником совета по существу. Генри надеется, что вы не станете делать иного рода оценки или присоединяться к каким-либо комментариям относительно подхода конгресса или общественного мнения, которые доступны президенту от людей, задача которых именно в этом и заключается. Ваш совет должен в силу этого всегда заключаться в рамках существа национальной безопасности. В таком контексте сейчас совершенно очевидно, что нам потребуется какое-то время для перенастройки общественного мнения в нашей стране в том случае, если переговоры провалятся. Но нет никакой необходимости, чтобы эти соображения каким-то образом повлияли на нашу стратегию в отношении Ханоя. Он знает, в течение какого времени, по каким вопросам и каковы наши минимальные потребности, на удовлетворение которых мог бы пойти. Вопрос состоит всего-навсего в следующем: смогут ли вьетнамцы пойти на это? Тактические уловки с нашей стороны, означающие, что мы намерены избегать признания самого факта их непримиримости, могут только ухудшить состояние дел, и сделать их решимость стоять на своем еще более твердой…

Ханой знает точно, что должен делать. Если он согласится с нашими минимальными требованиями, реализация соглашения сама по себе потребует самого целенаправленного и решительного президентского руководства для претворения в жизнь соглашения, к которому, как мы сейчас уверены, обе стороны пойдут с минимумом доброй воли. Если, с другой стороны, переговоры будут сорваны, потому что Ханой не сможет принять даже наши минимальные требования, нет ни малейшего сомнения в том, что мы сможем добиться успеха только благодаря самому смелому и решительному национальному руководству, над которым не довлеют пиаровские соображения, а скорее некоторые реалистичные оценки национальных интересов, в силу которых мы оказались в нынешней ситуации…»

Четырехчасовая встреча 7 декабря дала возможность сделать вывод, что основная проблема состояла как раз в продолжающемся затягивании дел со стороны Ханоя. Явный расчет Ханоя состоял в том, что затягивание времени только улучшит его позицию, что мы безнадежно загнаны в угол. Хотя это не было очевидно в тот конкретный момент, а мы продолжали цепляться за надежду, что «уступка» возвестит о прорыве, факт оставался фактом, и 7 декабря ознаменовало начало настоящего тупика. Ле Дык Тхо несколько изменил свою манеру поведения. Он отказался от очевидного затягивания дела, характерного для предыдущих заседаний. Он начал с каких-то уступок – но всегда делал так, что заключение текста в целом оказывалось вне пределов досягаемости. Он всеми силами отказывался дать возможность экспертам обсудить протоколы; это давало ему дополнительные средства, позволяющие не допустить завершения работы, и также придавало этакую сюрреалистическую абстрактность главным переговорам. Его выступлениям стал присущ какой-то задиристый тон, означавший, что, по его мнению, Ханой побеждает психологически.

«Уступки» со стороны Ле Дык Тхо носили странный характер. В первый день он отказался принять 9 из 12 поправок, с которыми согласился в ноябре. А теперь он отказался от шести правок, а также отклонил свое главное требование освободить гражданских заключенных в Южном Вьетнаме (на что Ханой согласился в конце октября, а отказался в ноябре). С другой стороны, он стал выказывать зловещую озабоченность о положениях, связанных с демилитаризованной зоной. В ноябре он принял важную поправку, усиливающую обязательство уважать демилитаризованную зону как демаркационную линию между Северным и Южным Вьетнамом. Ле Дык Тхо теперь хотел вставить предложение, в котором было бы заложено, что Северный и Южный Вьетнам обсудят правовой статус демилитаризованной зоны. Это произвело такое впечатление, как я повторял Никсону, что «под вопрос ставился весь статус демилитаризованной зоны», не говоря уже о запрете на проникновение. Количество неурегулированных вопросов в соглашении в какой-то мере стало меньше, чем за день до этого, но мы еще не восстановили все ноябрьские уступки, от которых Ле Дык Тхо отказался четыре дня назад. Я был прав, сообщив Никсону в телеграмме, что мы могли бы добиться одного-двух из нашего минимального дополнения на очередном заседании, но было совершенно очевидно, что именно этого хотел от нас Ле Дык Тхо: мучительно близко к соглашению, чтобы мы продолжали двигаться, но при этом не использовали военную силу; но достаточно далеко от него, чтобы оказывать давление, которое могло бы в последний момент помочь Ханою добиться своих целей по развалу политической структуры в Сайгоне. Я все больше и больше испытывал озабоченность по поводу всего контекста этого соглашения. Вот что я доложил Никсону:

«Сейчас совершенно очевидно, как результат наших дополнительных изучений намерений Ханоя, что они ни в коем разе не отказались от своих целей или амбиций в отношении Южного Вьетнама. Что они сделали: они решили подкорректировать свою стратегию, перейдя от войны обычными основными вооруженными силами и вооружениями к политической и партизанской стратегии в рамках проекта соглашения.

Таким образом, нам не следует рассчитывать на долгий мир в результате завершенного соглашения; просто произойдет сдвиг в методах работы Ханоя. У нас, возможно, будет мало шансов по реализации соглашения без поддержания постоянного состояния повышенной боевой готовности США, которым будут все время бросать вызов, чтобы претворить в жизнь его положения. Так, мы теперь подходим к моему изначальному вопросу: что лучше, продолжать ли сражаться, покончив с соглашением прямо сейчас, или оказаться вынужденными отреагировать позже, будучи оправданными нарушением торжественно заключенного соглашения?»

Я рекомендовал последний курс, но Ле Дык Тхо быстрыми темпами лишал перспективу мира присущего этому восторга.

Как я и ожидал, Никсон принял рекомендацию; его ответ означал, что он предпочел бы какое угодно соглашение, но только не перерыв. Мне следовало поискать «каких-то» (не конкретизированных) улучшений по сравнению с октябрьским проектом. Телеграмма была отправлена по результатам встречи в Кэмп-Дэвиде президента, заместителя министра обороны Кеннета Раша и адмирала Мурера для рассмотрения чрезвычайных планов на случай активизации военных действий. Раш и Мурер всецело согласились с тем, что октябрьское соглашение было здравым и что конгресс прекратит финансирование, определенно после 30 июня, если оно не будет реализовано. Никсон, после того как он говорил мне в течение нескольких месяцев о том, что его главной озабоченностью являются избиратели правого толка, теперь стал склоняться к мнению о том, что продолжение войны не имеет поддержки в обществе. Разумеется, я был в курсе (из намеков в телеграммах) того, что вина за уменьшение общественной поддержки была возложена на мою пресс-конференцию с «миром близко». Не нужно и говорить, что я считал это отговоркой. Я полагал, что утрата поддержки зиждется в принятии Ханоем 8 октября нашей программы – усугубленном непримиримой позицией Сайгона. Мы оба были правы, не было никакой разницы. Поскольку ни 8 октября, ни 26 октября у нас не существовало выбора. Какова бы ни была исключительная мера наказания, предпринятый нами курс был смелым, но он помогал избежать худших опасностей.

В принципиальном плане попытки Никсона и мои собственные перекладывать ответственность взад-вперед не только не имели никакого значения, они еще были недостойными. Если бы переговоры завершились успехом, шла бы та же самая борьба за выяснение, благодаря кому это случилось, точно так же, как сейчас шла борьба за то, чтобы избежать обвинения в неудаче. Если бы переговоры провалились, я был бы естественной жертвой – и это справедливо, каковы бы ни были заслуги моего анализа. Я продвигал курс, который привел к нынешней ситуации; президентские помощники имеют обязанность защищать своего начальника. Я нес особую ответственность в этом отношении в силу моих независимых действий.

Размышления подобного рода, конечно, ничуть не помогали в Париже. Моя дилемма состояла в том, что я оказался между непокорностью Сайгона, изощренной наглостью Ханоя и вялым набором восприятий в Вашингтоне, что, из-за попыток продолжать переговоры почти любой ценой, лишало нас рычагов в плане доведении дела до ума.

Заседание 8 декабря, длившееся четыре с половиной часа, стало свидетелем продолжения отказа со стороны Ле Дык Тхо обсуждать протоколы, это сопровождалось сдержанными и не совсем окончательными уступками. Ле Дык Тхо и я согласились в итоге убрать всю фразу «административная структура», перевод которой вызвал такие большие мучения[148]. Он также подтвердил свою готовность вернуться к изначальному тексту относительно гражданских заключенных. Это были важные шаги в продвижении вперед. Но Ле Дык Тхо оставлял себе достаточный простор для маневра. Он оставался непреклонным в вопросе о демилитаризованной зоне таким образом, что ставился под вопрос ее статус, и тем самым косвенно обеспечивалось юридическое оправдание постоянной интервенции Ханоя в Южный Вьетнам. И он подтвердил свое требование полного вывода американских гражданских специалистов, работающих с южновьетнамскими вооруженными силами, что на практике привело бы к параличу работы современного оборудования военной структуры Сайгона. И все-таки мы подошли к обсуждению по существу двух вопросов: демилитаризованная зона и американский гражданский персонал. По сравнению с тем, что уже было урегулировано, эти два вопроса можно было бы обсудить во время одного заседания при желании это сделать. На этом основании я попросил Хэйга вернуться в Вашингтон. Если бы мы урегулировали все 9 декабря, я бы хотел, чтобы он был готов отправиться в Сайгон на следующее утро вместе с вице-президентом, чтобы получить согласие Нгуен Ван Тхиеу.

Но Ле Дык Тхо оказался таким же хитрым в организации затягивания дела, каким упорным был в создании тупиков или, коротко говоря, гибким в своем движении к урегулированию в октябре. Встреча 9 декабря, продолжавшаяся три с половиной часа, казалось, принесла дальнейший прогресс. Но каждый явный успех подтверждал неприятное предчувствие, что наш собеседник вел нас по бесконечному лабиринту, поскольку, независимо от того, что было урегулировано, Ле Дык Тхо умудрялся сохранять на плаву еще одну проблему на каждом заседании.

По этому поводу Ле Дык Тхо «дал» нам то, что у нас уже было в октябре, право американских гражданских специалистов обслуживать современное южновьетнамское военное оборудование. Но он уцепился твердо за демилитаризованную зону, потому что знал, что разрешение на военное перемещение через нее подрывало запрет на проникновение, который был весьма важной частью этого соглашения. Он теперь сделал заявление, новое в нашем опыте общения с коммунистическими переговорщиками. Он сказал, что политбюро в Ханое отменило его согласие, сделанное в ноябре, с положением о том, что демилитаризованная зона должна соблюдаться и быть неприкосновенной. Он, по его словам, по-прежнему ждал новых указаний на сей счет; не мог идти дальше. Это был беспрецедентный шаг для члена любого коммунистического политбюро – заявить о превышении своих полномочий. Исходя из того, что мы знали о северовьетнамских процедурах, такое было весьма и весьма невероятным. (По крайней мере, я так считаю сейчас; тогда по причинам, которые мне трудно понять, я был склонен поверить ему.)

Я предложил компромисс. Формулировка о соблюдении демилитаризованной зоны должна оставаться, как это было согласовано две недели назад. Но я был бы готов добавить предложение в другой параграф, который предусматривал, что до объединения Северный и Южный Вьетнам должны немедленно начать переговоры по установлению нормальных отношений в различных областях. Это предложение выглядело так: «Среди вопросов, подлежащих обсуждению, будет получение разрешений на перемещения гражданских лиц через временную военную демаркационную линию». Тут содержался положительный элемент, который давал возможность подразумевать, что все перемещения через демилитаризованную зону находятся под запретом до заключения соответствующего соглашения между сторонами и что военный транзит будет под запретом на постоянной основе. Ле Дык Тхо, опасаясь, что ему будет трудно найти аргументацию в связи с отказом в отношении этого компромисса, прибег к еще одной новенькой уловке. Он неожиданно пожаловался на головную боль, высокое давление, общую слабость; он хотел казаться старым немощным человеком. Его игра была настолько убедительной, что я предложил прервать встречу. Никогда так просто не сдававшийся, Ле Дык Тхо предположил, что ему понадобится весь следующий день на выздоровление, тем самым аккуратно затормозив переговоры еще на двое суток и, разумеется, сорвав поездку вице-президента в Сайгон. От великих щедрот он согласился, однако, дать возможность экспертам встретиться – конечно, не для того, чтобы начать работу над протоколами (он все еще не передал нам проекты Ханоя), а чтобы согласовать перевод существующих текстов соглашения. Как только я согласился с таким ходом действия, – и на самом деле у меня не было иного выбора, когда сталкиваешься с явным больным, – «Душка», как только добился своей цели, чудесным образом поправился, и мы еще провели час в дерзкой перебранке.

Когда оставался только один нерешенный вопрос, у меня были все основания надеяться на завершение работы, когда мы встретимся в следующий раз в понедельник 11 декабря. Но я по-прежнему недооценивал Ле Дык Тхо. Встреча экспертов накануне прошла сравнительно хорошо, хотя понадобилось семь часов, чтобы согласовать тексты, уже согласованные раз шесть. На горизонте появилась туча, когда северные вьетнамцы попытались изменить положение в соглашении, где заявлялось, что стороны «будут строго соблюдать» соглашения 1954 и 1962 годов по Камбодже и Лаосу. Северные вьетнамцы попросили опустить слово «будут», тем самым превращая предложение не в обязательство, а в констатацию факта – исключительно неопределенное предложение, когда задумываешься о более чем 100 тысячах северовьетнамских войск, даже в то время бесконтрольно действовавших в этих двух странах.

Ночью с 9 на 10 декабря я отправил небольшую записку Ле Дык Тхо от имени президента, сообщив ему, что Никсон по-прежнему рассматривает мою компромиссную формулировку о демилитаризованной зоне и еще пока не одобрил ее. Президент предпочел бы придерживаться изначального текста. Я считал, что таким образом то, что я предложил, в Ханое может показаться действительно уступкой[149]. Ле Дык Тхо, однако, не поддался на очевидную уловку. 10 декабря он ответил короткой запиской, в которой указал, что его начальство в Ханое считает, что их позиция – поставить под вопрос собственно сам статус демилитаризованной зоны – является «самым правильным и разумным предложением».

Самой счастливой группой в Париже была посольская делегация Сайгона, имевшая задание присматривать за мной. Их единственной обязанностью было выслушивать мои брифинги каждый вечер; их инструкции состояли в том, чтобы твердо стоять на каждой из 69 поправок и не идти ни на какой компромисс, – явно испытывать то, что оставалось от моего эмоционального равновесия после Ле Дык Тхо. Никакие компромиссы не подлежали никакому обсуждению. Нарастающая депрессия в рядах американской делегации вызывала едва скрываемую радость среди южных вьетнамцев.

10 декабря я получил также отчет Хэйга о серии вызывающих недоумение шагов Никсона, которые проливали свет на трудности руководства сложными переговорами на расстоянии. Никсон пригласил Добрынина и сказал ему, что отверг мою компромиссную формулировку по демилитаризованной зоне и попросил Москву помочь нам вернуть Ханой к той формулировке, которая была согласована в ноябре (о соблюдении демилитаризованной зоны и об отсутствии положения о перемещении через нее гражданских лиц). Затем он передумал относительно поездки Агню в Сайгон, опасаясь, что, находясь там, он мог бы встать на сторону Нгуен Ван Тхиеу против своей собственной администрации; теперь он хотел послать Конналли. Хэйг убедил его этого не делать, потому что никакой личный эмиссар не должен был нести на себе какое-то влияние обладателя конституционной должности (Конналли больше не был министром финансов), и потому что склонность Агню к поддержке правых придала бы дополнительный вес его поддержке соглашения. В итоге Хэйг направил мне директивы президента по проведению переговоров:

«Предположим, что Вам удастся перенести назначенную на понедельник встречу на конец второй половины дня понедельника, Вы должны тогда твердо стоять по вопросу о демилитаризованной зоне, подтверждая, что президент остается непреклонным. Если помощь Москвы проявится, тогда Вы увидите, что Ханой идет на уступки. Если нет, то, как считает президент, и я знаю, что Вы тоже так считаете, мы не должны прекращать переговоры в понедельник. В таком случае Вам следует вернуться для нового заседания, хотелось бы надеяться, как можно раньше во вторник утром, дав мне [Хэйгу] максимум времени, чтобы отправиться во вторник вечером с вице-президентом. Это позволит нам уладить дела с личным графиком вице-президента, организовать не слишком афишированное сообщение и координировать действия с Банкером и Нгуен Ван Тхиеу. Также во вторник Вам необходимо приступить к переговорам, заняв жесткую позицию; к тому времени нажим со стороны Москвы должен бы стать заметным, если они на самом деле его осуществят вообще. Если Ле Дык Тхо по-прежнему будет стоять на своем, Вам следует потом попытаться выдать наш компромисс как окончательную уступку со стороны США. Если даже и это не сработает, президент, как мы предсказывали, захочет проявить полную уступчивость в надежде на то, что нам удастся уговорить Нгуен Ван Тхиеу».

Другими словами, Никсон дезавуировал перед Добрыниным мое предложение по компромиссу как слишком мягкое. В то же самое время он дал мне указание выдвинуть его и принять формулировку Ханоя в самом крайнем случае. Он хотел выиграть, блефуя перед Добрыниным, но был полностью готов пойти на уступку. Блеф, в котором пропасть между официальной позицией и тем, что будет принято, настолько велика, что не сможет сработать.

В любом случае Ле Дык Тхо был на шаг впереди нас, когда мы встретились 11 декабря. Он не хотел никакого соглашения, по крайней мере, во время этого раунда переговоров. Возможность, что мы можем уступить, явно тоже приходила ему в голову; поэтому он действовал решительно, чтобы избежать неловких ситуаций в тот момент, когда оставался только один вопрос, по которому мы должны были бы уступить. Он действовал быстро, чтобы устранить эту опасность. Он отклонил церемонию подписания, которую мы полагали решенной. (Это было сложное мероприятие, в соответствии с которым Сайгон мог подписывать без признания коммунистического временного революционного правительства.) Далее, через двое суток после того как он уступил по вопросу об американских гражданских технических специалистах, оказывающих содействие южновьетнамским вооруженным силам, он настоял на том, что это касалось только открытого текста соглашения, чтобы не ставить нас в неловкое положение. Теперь он просил нашего согласия на письменное секретное понимание, что наши технические специалисты должны быть выведены. Он также, к сожалению, не был пока готов обсуждать ни один из протоколов. А инструкции ему по вопросу о демилитаризованной зоне не поступят ранее следующего дня. Ле Дык Тхо, короче, дал ясно понять, что не пойдет на урегулирование в тот день, вряд ли оно будет (с учетом неурегулированных вопросов) достигнуто и на следующий день. Это поведение само по себе вызывало раздражение. Вдвойне оскорбительной была задержка с заключением соглашения еще и потому, что северные вьетнамцы знали, что в течение последних двух суток вице-президент готовился покинуть Вашингтон, чтобы навязать соглашение, по которому велись переговоры, упорствующему союзнику. Через Хэйга я доложил президенту следующее:

«Не исключено, что мы сможем завершить работу над соглашением завтра, но ничто в их поведении не предполагает какой-то спешки и многое в их манере предполагает высокомерную наглость…

Очевидно, что соглашение можно было легко заключить в любой день начиная с прошлого вторника. Ханой, должно быть, пришел к выводу, что обыграл нас, поэтому мы не осмелимся продолжить войну из-за возникших ожиданий у нас в стране и за рубежом. Они, видимо, посчитали, что Сайгон и мы безнадежно разошлись и что приближающееся Рождество не позволит нам возобновить бомбардировки севера. Если это так, то мы столкнемся с решением огромного масштаба. Я полагаю, что полный крах с нашей стороны сделает соглашение неосуществимым. Президент также должен понимать, что соглашение в данный момент и при таких обстоятельствах, которые привели бы к краху Южного Вьетнама, имело бы серьезные последствия с точки зрения его исторического места позднее».

Все декабрьские встречи теперь чередовались между выбранным коммунистами местом встречи в Жиф-сюр-Иветт (дом Леже) и элегантными апартаментами в городском коттедже одного американского бизнесмена в Нейи. Ежедневно мы спешили к соответствующему месту в головокружительной гонке с эскортом героической французской полиции. Деревянные трибуны были сооружены в обоих местах, и с них собравшиеся журналисты могли наблюдать членов делегаций, вышагивающих во время перерывов. Как ни странно, но чем мрачнее была ситуация внутри, тем сердечнее была манера поведения северных вьетнамцев во время встреч и прощаний за порогом домов. Нет сомнения в том, что они хотели произвести достаточно хорошее впечатление, что идет продвижение, чтобы не допустить и мысли о военной эскалации с нашей стороны. Помня об указаниях в мой адрес о том, что не следует демонстрировать какие-либо признаки неизбежного разрыва, я временами беседовал с Ле Дык Тхо по-дружески так, чтобы это могли видеть фотографы, – чем вызвал очередные упреки от Холдемана.

Телеграмма, которую я получил от Хэйга после встречи 11 декабря, проливала свет на умонастроения в Вашингтоне. Президент хотел, чтобы я держался как можно дольше, пока оставалась надежда на урегулирование; вернулся на консультации, если я считал, что тупик будет непреодолимым; сделал перерыв, но не прерывал переговоры; устроил брифинг для прессы, если он решит возобновить бомбардировки. Хэйг по моей просьбе сказал Добрынину о состоянии наших переговоров и дал ему знать, что обещанное советское посредничество явно было неэффективным. Добрынин произвел какие-то двусмысленно полезные звуки. Я продолжал информировать о состоянии дел китайского посла в Париже Хуан Чжэня. Он даже не притворялся, что Пекин предпринимает какие-то шаги, хотя он был само дружелюбие. Перед моей следующей встречей с Ле Дык Тхо я узнал об очень жестком выступлении Нгуен Ван Тхиеу перед местным национальным собранием, в котором отвергались в очередной раз существующие рамки переговоров.

Когда я размышляю о событиях того периода, то восхищаюсь смелостью того бесстрашного руководителя, который, находясь под ударами многотысячных войск противника и прессингом со стороны его единственного союзника, тем не менее, упорствовал в своей сложной маневренной игре между противоположными интересами. Он неустанно стремился продемонстрировать своему народу одновременно, что является истинно вьетнамским националистом, а не марионеткой Соединенных Штатов, что способен обеспечивать руководство даже в мирной обстановке, чтобы оказывать сопротивление коммунистическим захватчикам (под чьим господством огромное большинство населения ни тогда, ни сейчас не хотело жить) и что не был препятствием на пути к миру. Он маневрировал в этих сложных условиях с мастерством и решимостью, в целом делая все для народа. В то время наши потребности расходились. И в таком случае для нас воздействие его предельного эгоцентризма было издевательством над нашими жертвами, разрушением его собственных позиций в Америке и навязыванием нам растущих финансовых издержек и людских жертв.

Никсон вооружил меня перед встречей с Ле Дык Тхо 12 декабря посланием, которое надо было ему зачитать. Оно противоречило его директивам предыдущего дня пойти на уступку как последнему средству и показывало, что, каковы бы ни были его маневры, как только он проанализирует проблему, то Никсон сделает то, что посчитает правильным. Подготовленное в расчете на перерыв в переговорах послание давало мне указание сказать Ле Дык Тхо, что ни при каких обстоятельствах мы не пойдем на плохое урегулирование, и что до тех пор, пока северные вьетнамцы не прекратят быть такими неуступчивыми, не будет никаких дальнейших уступок с американской стороны.

12 декабря утром эксперты во главе с Салливаном, с нашей стороны, и заместителем министра иностранных дел Нгуен Ко Тхатем, с другой, встретились вновь. Северные вьетнамцы по-прежнему отказывались как обсуждать наши проекты протоколов, так и передать нам свои собственные варианты. Ле Дык Тхо тем временем получил директивы по демилитаризованной зоне. У него было предложение, в котором опускалось слово «гражданские» из моей формулировки для разрешенного перемещения через ДМЗ. Другими словам, Ханой хотел оставить открытым право военного транзита через демилитаризованную зону – один из весьма ловких дипломатических трюков, который вызывал еще больше сомнений по поводу запрета на проникновение. Для того чтобы облегчить нашу боль, Ле Дык Тхо в заключение представил протоколы относительно прекращения огня и механизма международного контроля. Он теперь упредил наш план, проинформировав меня о том, что решил отбыть из Парижа в Ханой в четверг 14 декабря, что займет у него четыре или пять дней. Он не сможет урегулировать что-либо, пока лично не сможет переубедить упорствующих в составе политбюро, которые постоянно доставляли ему неприятности, особенно по вопросу о ДМЗ. Он пообещал вернуться, если понадобится, но полагал, что мы сможем урегулировать оставшиеся вопросы при помощи обмена письмами, – очевидная абсурдность при наличии множества технических деталей, по-прежнему требующих внимания. Все это попахивало душераздирающей идеей о миролюбивом Ле Дык Тхо, сдерживаемом воинственно настроенными коллегами от возможности пойти на уступки; но это отвечало цели Ле Дык Тхо затягивания дела без (как он надеялся) того, чтобы дать нам повод пойти на ответные меры. Ле Дык Тхо согласился встретиться со мной на следующий день в теперь уже тщетной надежде на прорыв и рассмотреть выводы экспертов, которые будут наконец-то разбираться с протоколами.

Я докладывал в Вашингтон в конце дня 12 декабря следующее:

«Все это звучит слегка обнадеживающе, но я пришел к следующему выводу. Ханой решил потянуть время либо из-за открытого раскола между нами и Сайгоном, либо из-за того, что они имеют какие-то каналы подхода к южным вьетнамцам и знают о наших обменах, либо из-за раскола в их руководстве и из-за того, что они еще не определились окончательно с позицией относительно заключения соглашения. Они постоянно действуют по одному шаблону: дают нам достаточно каждый день, чтобы мы продолжали с ними работать, но ничего решающего, что помогло бы завершить соглашение. С другой стороны, они хотят гарантировать, чтобы у нас не появилось предлога для принятия жестких действий. Они все дела ведут довольно сдержанно, чтобы не допустить возобновления бомбардировок. Они могли бы урегулировать все за три часа в любое время в эти несколько дней, если бы захотели, но они намеренно не делают этого…

Они свели все вопросы к такой ситуации, когда урегулирование может быть достигнуто одним обменом телеграммами. Я, однако, не думаю, что они отправят такую телеграмму при отсутствии сильного нажима».

Всю ночь мы изучали северовьетнамские проекты протоколов. Они были «возмутительными», как я доложил Никсону. Один, который касался формулировок относительно размеров, состава и функций Международной комиссии по контролю и наблюдению (МККН), ставил наблюдательный механизм в зависимость от многосложного правила вето, что было немыслимо и делало непонятным, как он мог вообще что-то контролировать. МККН, в которую входили бы два члена, предложенные коммунистами (Венгрия и Польша), и два, предложенные нашей стороной (Канада и Индонезия), требовалось бы единогласие для того, чтобы осуществить какое-либо расследование или сделать какой-то доклад; ни один из членов комиссии не имел бы права высказывать особое мнение меньшинства. Более того, МККН не имела бы собственного транспорта, а запрашивала бы сторону, которая должна подвергаться инспектированию, ее одобрение, как и необходимое количество джипов или телефонов или иного оборудования. Ле Дык Тхо цинично шутил, что в коммунистических районах им придется переправляться на телегах, запряженных буйволами. В том случае, если лазейка была оставлена непреднамеренно, число инспекторов МККН должно было быть ограничено числом в 250 человек, включая обслуживающий персонал, и это для того, чтобы инспектировать проникновение через проходящую в джунглях линию в 1100 с лишним километров и еще более длинную линию побережья. Ханойский проект прогнозировал, что двусторонняя совместная военная комиссия (состоящая из Вьетконга и Сайгона), которая нам представлялась как имеющая преимущественно функции связного механизма, будет настолько же сильной, насколько слабым был механизм международной инспекции. Этот орган должен был бы иметь подгруппы вплоть до районного уровня, тем самым навязывая коммунистическое присутствие в каждый район Южного Вьетнама под прикрытием механизма связи. Я с сарказмом объяснил Ле Дык Тхо наши возражения на следующий день:

«Мы считаем, что ваш проект превысил традиционное вьетнамское гостеприимство до такой степени, что эти команды (МККН) окажутся в положении, при котором он не смогут наблюдать ни за чем, находясь под такой тесной опекой со стороны вьетнамских хозяев ежеминутно. [Смех. ] Как мы проанализировали, насчитывается в четыре раза больше офицеров связи, чем членов комиссии, а западные представители, не привыкшие к вашим стандартам гостеприимства, могут принять это за взятие под арест. [Смех. ] Поэтому я считаю, что этим членам надо бы дать возможность проявить побольше инициативы. Далее, как мы поняли из вашего проекта, – и я боюсь, что мы правильно поняли его, – он предусматривает, что всю связь и поддержку комиссии оказывает сторона, на территории которой эта комиссия действует. Сейчас специальный советник уже указал, что они, возможно, будут пользоваться для передвижения телегами, запряженными буйволами. Но наша главная озабоченность по поводу целей комиссии, а ее стимулы в поисках нарушений могут быть выше, чем у той стороны, которая совершает нарушение. А вы установили так, что не только эта сторона должна дать согласие на начало расследования, но она еще и должна предоставить все виды связи и транспорта».

Положения по прекращению огня тоже были абсурдными. Они предусматривали приземление каждого южновьетнамского самолета и обездвиживание каждого военного судна даже в южновьетнамских водах. В попытке определить понятие прекращения огня Ханой предложил лишить Южный Вьетнам любой возможности самообороны. Неудивительно, что мой эксперт по Вьетнаму Джон Негропонте назвал переговорную тактику Ханоя во время декабрьского раунда «неуклюжей, вопиющей и по сути высокомерной по отношению к Соединенным Штатам», равно как и «грязной, мелочной и временами явно детской».

Все эти качества были очевидны в ходе моей последней встречи с Ле Дык Тхо 13 декабря. Это был день, который в итоге взорвал переговоры. Это была первая встреча с Ле Дык Тхо, на которой присутствовал глава нашей делегации на мирных переговорах посол Уильям Портер. Она заставила его пожалеть о более спокойной, если в такой же степени не стерильной, атмосфере пленарных заседаний. Тем утром специалисты-лингвисты встретились вновь, чтобы гарантировать, что обе стороны работают с одинаковыми текстами того, что было согласовано. В то время как прежние встречи экспертов носили более или менее деловой характер, на этой встрече северные вьетнамцы вбросили 17 совершенно новых необоснованных формулировок, которые фактически заново представили прежние северовьетнамские требования, которые были сняты Ле Дык Тхо во время его разговора со мной. Все наше с ним заседание 13 декабря было потрачено на проведение повторных переговоров по всем вопросам по существу.

Один из лингвистических трюков, который он разыграл с самого начала, может служить примером. В октябре Ле Дык Тхо предложил, чтобы национальный совет национального примирения и согласия «направлял» некоторую конкретную деятельность. Я это отклонил как подразумевающее некие правительственные полномочия для совета, несовместимые со смыслом соглашения. Ле Дык Тхо тогда попытался «контролировать» или «наблюдать», что, как оказалось, имело одинаковый перевод на вьетнамский. Эти вещи я тоже отклонил. В итоге мы договорились на более слабое слово «содействовать». Когда мы проверили вьетнамский текст протокола, мы обнаружили, что Ханой использовал неподходящее вьетнамское слово на протяжении всего текста.

Более серьезным было то, что северные вьетнамцы во время встреч переводчиков возобновили спор по поводу использования будущего времени в статье «стороны будут соблюдать Женевские соглашения 1954 и 1962 годов» по Камбодже и Лаосу; они вновь опустили слово «будут». Это было не только отходом от того, в чем Ле Дык Тхо сделал уступку днем ранее; это было также весьма огорчительно, потому что Ле Дык Тхо вновь оправдывал свое возражение тем, что Северный Вьетнам уже соблюдает эти соглашения, а потому использование будущего времени вводит в заблуждение. В такой наглой интерпретации согласие соблюдать нейтралитет Лаоса и Камбоджи превращалось в подтверждение права Ханоя держать войска в Лаосе и Камбодже.

Я прибыл в Париж 4 декабря с указаниями от Никсона по урегулированию. Ле Дык Тхо продержал меня там 10 дней, наш самый длинный раунд за все время переговоров, и казалось, с каждым днем мы отдалялись от соглашения. В конце дня субботы 9 декабря Ле Дык Тхо и я согласились с тем, что остается только один вопрос (ДМЗ). В конце дня понедельника 11 декабря появилось два новых вопроса (гражданские технические специалисты и процедуры подписания). К концу дня вторника 12 декабря появилось намного больше (три – с субботы и понедельника, некоторые другие были выявлены в тексте и несколько новых – в протоколах). Ежедневно несколько вопросов, которые мы считали урегулированными в соглашении, возникали вновь в представленных северными вьетнамцами проектах пониманий или протоколов. Ле Дык Тхо, как правило, потом уступал по большинству этих вопросов в течение долгого дня переговоров, но давал понять, что осталось еще достаточно других вопросов или будут найдены новые, чтобы помешать завершению работы. Остававшиеся вопросы обычно отличались день ото дня. Не было трудноразрешимых вопросов по существу, которые разделяли бы обе стороны, но налицо была довольно явная решимость северных вьетнамцев не позволить завершить соглашение. Это была неразрешимая проблема, из-за которой мы начали рождественские бомбардировки пять дней спустя.

Я завершил встречу 13 декабря предупреждением в адрес Ле Дык Тхо относительно растущего нетерпения в Вашингтоне:

«Мы приезжали сюда дважды, каждый раз будучи полны решимости урегулировать соглашение очень быстро, каждый раз будучи готовыми представить вам график, который мы бы тогда соблюдали со всей точностью. Мы продержали вице-президента в режиме ожидания в течение 10 дней для того, чтобы начать действовать по графику, который вам предоставили. И мы считаем, что за последнюю неделю был достигнут достаточный прогресс день за днем, чтобы не допустить срыв переговоров, но не достаточный для того, чтобы привести к полному урегулированию. Я восхищаюсь мастерством специального советника, которому удавалось сохранять ход переговоров».

Мы договорились сказать прессе, что останемся на связи по вопросу о сроках нашей следующей встречи. Эксперты с обеих сторон продолжат встречи по протоколам.

Это было, мягко говоря, печальное возвращение обратно в Вашингтон. Не было спецборта, нам пришлось использовать самолет воздушного командного пункта. Это был некомфортабельный и шумный самолет, без иллюминаторов, напичканный коммуникационным оборудованием – ни одно из которых не могло быть использовано для связи с Белым домом. Помещенные в этот мрачный кокон, отрезанные от мира в прямом и переносном смысле, мы могли только размышлять над колебаниями последних двух месяцев. Ни одна из целей в моей жизни на государственной службе не требовала от меня такого эмоционального напряжения. Мы вели переговоры в течение 10 дней по вопросам, которые при наличии доброй воли могли бы быть решены за два дня. Ханой очень просто решил, что раздрай между Вашингтоном и Сайгоном, очевидные расхождения внутри нашего правительства и неизбежное возвращение конгресса, даже более враждебно настроенного по отношению к администрации, чем его предыдущий состав, давал слишком хорошую возможность, которую нельзя было бы упустить. Ханой, недавно еще такой настроенный на урегулирование, вернулся к своей традиционной тактике психологической войны. Будь то война или мир, Вьетнаму, казалось, суждено разбить наши сердца.

Но жалость к себе, каковы бы ни были ее причины, не могла быть более чем временным снисхождением. Так или иначе, но нам надо было приспосабливаться к сложившейся ситуации, а не просто изучать ее. Я по-прежнему полагал, что войну можно было окончить быстро, но теперь это потребует дополнительного времени на разбирательство, что усилило бы внутренние раны. Мирный процесс не станет, как я надеялся, периодом залечивания ран. Мы были разочарованы на самом деле, потому что наше желание и готовность к урегулированию дали возможность каждой вьетнамской стороне шантажировать нас, лишив нас при этом возможности применения эффективных санкций против них. Нашей первой обязанностью было восстановить более нормальный баланс рисков; дать им всем понять, что мы хотим сами определить свою судьбу. Я следующим образом обобщил наши варианты в моей заключительной телеграмме:

«Что же это нам дает? Вчера я объяснил нашу главную дилемму. Ханой почти с презрением относится к нам, потому что у нас не осталось эффективного рычага воздействия на него, в то время как Сайгон в своей недальновидной попытке саботировать соглашение выбивает у нас оставшиеся рычаги воздействия. …Вскоре у нас вообще не останется средств воздействия, а в нашей стране будет нарастать давление, если мы не сможем достичь соглашения или вызволить наших военнопленных. Мы не сможем ни получить соглашения, ни возможность сохранить Сайгон.

Сейчас у нас остается два значимых стратегических выбора. Первый заключается в принятии жестких мер по отношению к Ханою и в значительном усилении давления путем бомбардировок и иных средств. В них должны входить такие меры, как установка мин, массированные двухдневные удары по электростанциям в эти выходные, а также действия парочки бомбардировщиков В-52. Это даст им понять, что они заплатили кое-чем за эти последние десять дней. Одновременно… давление на Сайгон будет иметь исключительно важное значение, чтобы Нгуен Ван Тхиеу не считал, что он запугал нас, и мы сможем показать, что мы больше не смиримся с непримиримостью нашего союзника, как мы не будем мириться и с непримиримостью нашего противника.

Второй курс заключается в сохранении нынешнего уровня состояния дел, запланировав очередную встречу с Ле Дык Тхо на начало января. Это стало бы испытанием невероятной гипотезы о том, что Ле Дык Тхо получит новые указания. Если нам вновь станут чинить препоны, тогда стоит проучить Ханой. Мы бы отказались от нынешних усилий, обвинив обе вьетнамские стороны, но основную вину возложив на Ханой. Мы бы предложили двустороннюю сделку по выводу и прекращению бомбардировок в обмен на военнопленных. Следуя этим путем, мы также должны будем предпринять действия в отношении Сайгона, подключить Нгуен Ван Тхиеу к нашему курсу в случае заключения соглашения в январе или в случае более вероятного события нашего провала заложить основу для продвижения по двустороннему пути [с Ханоем]».

Рождественские бомбардировки

То, что назвали рождественскими бомбардировками, зачастую описывают как массированную вакханалию разрушения, бессмысленную в своих целях, злонамеренную по своему замыслу. Это все миф по ряду причин. Мое описание декабрьских переговоров может вызвать мало сомнений по поводу того, что Ханой фактически принял стратегическое решение продолжить войну, сорвать все переговоры и в последний момент добиваться безоговорочной победы в очередной раз. Никсон и я вернулись с большой неохотой к рассмотрению вопроса о военных действиях.

Для меня декабрь 1972 года был печальным периодом. Что бы ни случилось сейчас, вполне вероятно, что окончание войны при расколе будет чревато продолжением войны. Если мы не предпримем решительных шагов, две вьетнамские стороны станут раскалываться еще больше; почти готовое соглашение в октябре будет сорвано; мы будем в состоянии снова заполучить такие же условия только при помощи военных усилий такого масштаба и длительности, которые конгресс и общественность никогда не позволят иметь или которые, если они согласятся на это, разорвут страну на части. Мы могли бы, на мой взгляд, преодолеть дилемму лишь немедленным столкновением одновременно как с Ханоем, так и с Сайгоном.

Во время декабрьского раунда переговоров я пытался убедить Никсона в том, что прекращение (или перерыв) переговоров будет означать, что мы должны будем усилить военное давление на Ханой, если не хотим, чтобы бесконечная война или неосуществимый мир, скорее всего, разрушили Сайгон. Я хотел, чтобы Никсон объяснил тупиковую ситуацию общественности и расширил военные операции. Будучи занятым переговорами, я не имел времени обдумать, какого рода военные меры я стал бы рекомендовать, когда подошло бы время для этого. Хэйг запросил документы по планированию от аппарата СНБ, которые касались в основном снятия нами самими установленных ограничений на бомбардировки, сделанных прошлым октябрем; другими словами, ограничить бомбардировщики В-52 пребыванием на территории южнее 20-й параллели, а налеты на населенные пункты осуществлять истребителями-бомбардировщиками. Я не давал никаких конкретных рекомендаций из Парижа.

Подход Никсона был более сложным. По существу, он теперь хотел окончания войны почти на любых условиях. Хотя я частенько получал воинственно звучавшие указания, предназначенные для зачтения северным вьетнамцам, оперативные рекомендации были намного мягче. Мне было сказано продолжать переговоры, которые, в данных обстоятельствах, могли только подтвердить наличие тупика; выходить даже за рамки резервных позиций, а по демилитаризованной зоне принять коммунистическую формулировку. Я четко уверен в том, что, если бы Ханой в декабре дал нам одно-два минимальных, фактически показушных, предложения по ДМЗ или по гражданским специалистам, Никсон принял бы их с большой готовностью – с гораздо большей охотой, чем я. Он не очень-то стремился возобновить бомбардировки. Он был в ужасе от перспективы появиться на телевидении для объявления, что он начинает свой новый мандат новым расширением войны.

Но Ханой стал очень жадным. Вдохновленный очевидным раздраем между Вашингтоном и Сайгоном, возможно, предвосхищая точно, что новый конгресс станет делать в январе, северные вьетнамцы посчитали, что они могут взять все, заставить нас пойти на уступки и деморализовать Сайгон. Северные вьетнамцы совершили большую ошибку в делах с Никсоном: они загнали его в угол. Никсон никогда не бывал таким опасным, когда, казалось, терял все варианты. Он был полон решимости не допустить тех мучений в течение второго срока президентства, какие выпали на его долю в первый, который был отмечен национальной травмой, – особенно когда урегулирование казалось таким близким.

Имелся и второй человек не вполне из числа ближнего круга, но приблизившийся довольно близко к нему, который играл значительную роль в принятии решения: мой заместитель Аль Хэйг, которого вскоре повысят и назначат заместителем начальника штаба сухопутных войск. Он изначально поддерживал переговоры, но становился все более скептически настроенным, когда Нгуен Ван Тхиеу стал артачиться, а Ханой тянуть резину. Декабрьский раунд переговоров убедил его в том, что только массированное военное давление сможет преодолеть высокомерное противодействие со стороны Ханоя. Он был сторонником широкомасштабных налетов бомбардировщиков В-52 на север и четко изложил мне свои взгляды на авиабазе Эндрюс вечером в среду 13 декабря после моего возвращения из Парижа.

Никсон, Хэйг и я встретились утром 14 декабря для того, чтобы обсудить наш курс. Мы были согласны с тем, что, если ничего не сделаем, то окажемся парализованными, фактически заложниками любого маневра, который Ханой предпочтет осуществить против нас. Не было никаких оснований ожидать, что Ханой изменит свою тактику, если переговоры будут возобновлены в январе. Давление на нас, чтобы мы согласились с октябрьским проектом, будет нарастать. Если это случится после всего происшедшего, это будет означать крупное поражение. В Сайгоне это будет воспринято как катастрофа в психологическом плане. Потерпев такой полный крах, мы, несомненно, утратили бы способность проводить в жизнь это соглашение. Именно это, разумеется, и было точной причиной высокомерного поведения Ханоя. Сайгон, со своей стороны, не видел бы смысла в проявлении гибкости; с учетом того, что конгресс со всей очевидностью провел бы прекращение финансирования, ему не пришлось бы идти на какие-то дополнительные риски, отстаивая свой курс. Мы знали, что поддержки военных действий нет нигде в администрации, и что они вызовут дикое недовольство в конгрессе и средствах массовой информации. А с учетом нежелания президента лично объяснить общественности свою позицию это неизбежно разрушило бы всю оставшуюся народную поддержку. Пока я летел домой из Парижа, Лэйрд направил Никсону памятную записку. Выступив против военного ответа; он утверждал, что его поддерживают в этом решении Раш и Мурер. Хэйг, уточнив это дело с Мурером, выяснил, что председатель ОКНШ посчитал, что его мнение было «неправильно понято».

Все присутствовавшие в Овальном кабинете 14 декабря согласились, что какая-то военная реакция была необходима. Но мы расходились поначалу во мнении относительно ее формы, хотя это сейчас трудно восстановить, потому что, как оказалось, не велось записи протокола. Никсон помнит, что я настаивал на интенсификации бомбардировок Северного Вьетнама южнее 20-й параллели и в южном Лаосе[150], но был вообще против бомбардировок населенных районов. У меня нет таких воспоминаний; моя память хранит тот факт, что я ратовал за возобновление бомбардировок в масштабах, сопоставимых с тем, что имели место до установленных в одностороннем порядке ограничений в октябре, всего Северного Вьетнама, но используя истребители-бомбардировщики над населенными районами. Хэйг, с другой стороны, выступал за налеты В-52, особенно севернее 20-й параллели, на основании того, что только массированный удар мог бы заставить Ханой вернуться за стол переговоров. Никсон принял точку зрения Хэйга. Я согласился с ней – вначале с не очень большой охотой, а позднее с убежденностью. В силу того, что, я до сих пор так считаю, Никсон и Хэйг были, в сущности, правы. У нас было только два пути: предпринять массированный ударный шаг, чтобы навязать свою волю ходу событий и быстро прекратить войну, или пустить все на произвол судьбы и приступить к очередному раунду не дающих ничего переговоров, быть по-прежнему втянутыми в длительную войну, в состоянии острого раскола внутри страны и растущих людских потерь. Других вариантов не было.

Никсон предпочел путь принуждения к заключению соглашения, – возобновив массированные бомбардировки и используя В-52 на постоянной основе над северной частью Северного Вьетнама. Предпочтение В-52 было вызвано частично шоковым эффектом, но также и тем, что наши другие самолеты не были всепогодными. Я упоминал раньше о том, что примерно половина наших планируемых миссий летом над Северным Вьетнамом закончились неудачей из-за погоды. По оценкам Мурера, погодные трудности будут даже хуже в декабре. (Как оказалось, в течение двухнедельного периода, пока были использованы В-52 над Северным Вьетнамом, насчитывалось всего 12 часов, когда истребители-бомбардировщики могли проводить свои операции.) Никсон полагал, правильно, что он заплатил бы серьезную внутреннюю цену за снятие добровольно взятых ограничений в отношении бомбардировок; но все станет неуправляемым, если только он потерпит поражение. Он предпочел массированное короткое усилие длительному, но не приводящему к результату.

Позднее появились рассказы о противоречиях между Никсоном и мной относительно использования В-52. Они были фальшивкой. Факт заключается в том, что я согласился, а фактически даже рекомендовал, с активизацией военного давления в ответ на поведение Ханоя на парижских переговорах. Я видел силу аргументов Никсона и Хэйга по поводу использования В-52 и дал свое согласие. Как только Никсон принял решение, я претворил его в жизнь с болью и сожалением в связи с уменьшающимися перспективами достижения мира, но без колебаний, как самое лучшее из трудных альтернатив.

Если я восхищался решением Никсона, то совершенно не испытывал энтузиазма в связи с его отказом объяснить все это общественности. Он приказал установку мин на 17 декабря и возобновление бомбардировок на 18 декабря. Эти события непременно должны были вызвать величайший фурор. Но Никсон был решительно настроен вывести себя из-под линии огня. Меня попросили сделать не очень афишированный брифинг о причинах перерыва в парижских переговорах; мне совершенно было не понятно, как делать все в связи с такими драматическими событиями без привлечения внимания в Вашингтоне, как это было и в Париже. У меня не было возражений против этого поручения; на самом деле я даже вызвался это сделать добровольно. Но если должна была подняться большая шумиха, то только президент был бы в состоянии снять ее и дать общественности представление о том, куда мы идем. Вполне объяснимо было то, почему меня избрали мишенью нападок, так как я был и буду снова координатором успеха. Я решил уйти в отставку и взять на себя ответственность за провал, если переговоры будут сорваны безвозвратно.

Но важнейшей и насущной потребностью было снять страхи у публики и восстановить уверенность в себе у страны в той ситуации бедлама, который непременно установится после решения Никсона. Никсон объясняет, что озабочен тем, чтобы не навредить переговорам; молчание давало ему возможность избежать придания нашим действиям характера ультиматума и тем самым дать Ханою возможность вернуться за стол переговоров без потери лица[151]. Это было частью его озабоченности; но я также считаю, что имели место другие, более сложные причины. Никсон по-прежнему был охвачен состоянием замкнутости и угрюмой враждебности, которое доминировало в его настроении с момента триумфальной победы на выборах. Его раздражала необходимость вновь сталкиваться с эмоциональной напряженностью, вызванной расширением войны в самом начале работы его новой администрации. И в глубине души он был готов сдаться и вернуться к октябрьскому проекту. Он не хотел, чтобы с ним ассоциировали переговорную программу, которая могла бы противоречить этому. Бомбардировки В-52-ми в этом смысле были его последним броском костей, как мартовское наступление было последним для Ханоя, – полезной, если это срабатывало, демонстрацией правому крылу, если это не сработает, то демонстрацией того, что он сделал все от него зависящее. Парадокс отношений Никсона со мной в тот период состоял в том, что он предпочитал более жесткие военные меры, но при более мягкой переговорной позиции, в то время как моя позиция была в какой-то мере противоположной. Я ратовал за более твердую переговорную позицию и, поначалу, более гибкую военную тактику (хотя, должен повториться, когда я задумался об этом, то согласился с решением о применении бомбардировщиков В-52).

Необходимость военных мер получала очень сильное подкрепление в наших умах ежедневно из-за поведения северных вьетнамцев на встречах экспертов, продолжавшихся в Париже. Салливан оставался там для переговоров по протоколу, касающемуся освобождения военнопленных, одному их самых важных для нас документов. Северные вьетнамцы тянули резину весь день 14 декабря; они, наконец, представили текст на вьетнамском языке слишком поздно в конце дня, чтобы можно было продолжать какие-то переговоры. Их проект был составлен по образцу предыдущих заседаний, когда они вставляли в протоколы вызывавшие возражения статьи, которые Ле Дык Тхо соглашался убрать из основного соглашения. Таким образом, освобождение южновьетнамских гражданских заключенных появилось в очередной раз в виде конкретного обязательства, после того как было убрано Ле Дык Тхо, по крайней мере, три раза в разное время, последний раз пятью днями ранее. Салливан сообщал с сарказмом: «Мы рассчитываем получить текст на английском языке этого ужаса, когда встретимся в Жиф-сюр-Иветт завтра и отправим немедленно через этот канал. В Жиф-сюр-Иветт мы предпримем большое усилие» (кодовая фраза Ле Дык Тхо).

Потом Салливан вернулся в Вашингтон, а посол Уильям Портер, глава нашей делегации на парижских переговорах, оставался для переговоров с Суан Тхюи как по протоколам, так и взаимопониманиям. Они встретились 16 декабря; Суан Тхюи довел присущее Ле Дык Тхо высокомерие до новых высот. Вместо того чтобы тянуть резину по существу вопроса, он отказывался обсуждать его по любой теме, под предлогом в стиле «Уловки-22» о том, что он не может обсуждать ни один нерешенный вопрос, пока не будет иметь дело с ними со всеми. (А разумеется, он не мог иметь дело с ними со всеми, кроме как решая их по частям.) В отчете Портера атмосфера описывается таким образом:

«Мы встретились с представителями ДРВ в Нейи с 15.30 до 18.15. Суан Тхюи стал затягивать дело с начала до с амого конца.

Несмотря на то, что мы договорились вчера по повестке дня, которая состояла из: а) понимания по Лаосу и Камбодже и б) протокола по МККН, Суан Тхюи занял позицию, согласно которой он не готов обсуждать ни то ни другое.

Мы передали пересмотренное понимание по Лаосу и Камбодже и попросили высказать их мнение по нему, как по взаимопониманию о прекращении враждебных действий в Камбодже, которое мы передали до этого. Суан Тхюи признал получение обоих документов, но сказал, что не станет высказываться до тех пор, пока все понимания не будут обсуждены.

Затем Суан Тхюи пустился в длинные рассуждения о концепции ДРВ об особенностях контроля и наблюдения в нашем соглашении, из которых стало ясно, что двусторонняя комиссия должна быть многочисленной и всеохватывающей, в то время как МККН немногочисленной и замкнутой в пространственном отношении…

Когда встреча была завершена, Суан Тхюи довольно неубедительно сказал, что ДРВ хотела бы продвигаться как можно быстрее. Это высказывание только подчеркнуло тот факт, что сегодняшнее заседание было самым настоящим затягиванием дела со стороны ДРВ, что даже превысит рекорд непримиримости, проявленной на авеню Клебер [ссылка на четыре года бесплодных пленарных заседаний, которые проходили в международном конференц-центре на авеню Клебер]».

Вот в такой ситуации я вошел в комнату для прессы в Белом доме 16 декабря для того, чтобы объяснить зашедшие в тупик переговоры. Никсон дал мне подробные указания, послав мне две личные памятные записки 15 и 16 декабря; первая на пяти, вторая – на двух страницах с текстом в один интервал. Содержание сводилось к тому, чтобы я не старался защищать брифинг 26 октября с его лозунгом «мир близок». Там были разные тонкие подкопки с обвинениями в адрес того брифинга за возникновение у нас трудностей. Совет Никсона заключался в том, чтобы подчеркнуть последовательность, невозмутимость, твердость, терпеливость и дальновидность президента в преодолении этого трудного периода. Далее отмечалось, что я упоминал президента 14 раз на моей декабрьской пресс-конференции, в то время как 26 октября я упомянул его только три раза[152]. Зная, что подсчет будет вести один из любимчиков Холдемана, я практически не имел выбора при таких указаниях.

Цель моего брифинга, как это понимал я, заключалась в том, чтобы возложить вину на того, на кого надо, – на Ханой – и вновь не оставлять сомнений в Сайгоне в отношении нашей решимости заключить соглашение. Я объяснил причины срыва довольно подробно, подчеркнув, что Ханой поднимал один необоснованный вопрос за другим. «Нас не смогут шантажом заставить подписать соглашение, – сказал я. – Мы не станем спешить с заключением соглашения, и, если я могу так сказать, нас и не завлечь некими чарами в соглашение, если оно не будет содержать благоприятные условия». И вновь у меня было два главных слушателя – Ханой и Сайгон, – но я также знал, что надежды американского народа зависели от результата преодоления этого тупика:

«Итак, мы находимся в таком положении, когда мир может быть близок[153], но мир требует принятия решения. Вот почему мы захотели еще раз подтвердить наш основополагающий подход.

В том, что касается Сайгона, мы проявляем симпатию и сочувствие в связи со страданиями их народа и озабоченностями их правительства. Но если мы сможем добиться соглашения, которое президент посчитает справедливым, мы заключим его.

В том, что касается Ханоя, наша главная цель была сформулирована на пресс-конференции 26 октября. Мы хотим завершения войны, что является несколько большим, чем перемирие. Мы хотим перейти от враждебности к нормализации и от нормализации к сотрудничеству. Но мы не заключим соглашение, которое будет скрытой формой продолжающихся военных действий и которое обеспечит, в косвенном виде, то, что, как мы всегда говорили, мы не потерпим.

Мы всегда заявляли, что справедливое урегулирование не может ни в коем случае давать ни одной стороне все, что она ни захочет. Мы не продолжаем войну с тем, чтобы дать нашим союзникам возможность добиться полной победы. Мы хотим предоставить им разумную возможность принять участие в политической структуре, но мы также не станем добиваться урегулирования, которое будет прикрытием победы другой стороны…

Ничто из того, что я делал, находясь на этой позиции, не заставляло меня чувствовать доверенным лицом такого множества надежд, как на переговорах, в которых я недавно принимал участие. Временами было больно думать, что надежды миллионов и, поистине, надежды многих из вас, дамы и господа, которые находятся за пределами мест встреч в ожидании наступления исторических событий, в то время как в центре событий одно за другим вбрасываются необоснованные вопросы за эти последние три дня.

Итак, мы говорим Ханою, что мы готовы продолжать в духе переговоров работать над тем, что мы начали в октябре. Мы готовы сохранить соглашение, которое обеспечит безоговорочное освобождение всех американских пленных и пленных из числа наших союзников, которое не будет навязывать никакого политического решения ни одной из сторон, которое принесет прекращение огня под международным контролем и вывод всех американских войск в течение 60 дней. Это урегулирование справедливо в отношении обеих сторон и требует только решимости выполнять ранее уже принятые положения, а также покончить с действиями, которые представляются лишь издевательством над чаяниями человечества.

На этой основе мы сможем добиться мира, который оправдывает надежды человечества, внушает чувство справедливости для всех участников».

Первая реакция СМИ была взвешенной и сбалансированной, хотя и не слишком щедрой. Немногие проигнорировали и не стали сравнивать прозвучавшую в октябре фразу «мир близок» с нынешней. У них появилось новое слово, которое можно было обыграть; я сказал, что выступаю с тем, чтобы избежать «шарады» и прекратить этот спектакль. «Балтимор сан» 18 декабря озаглавила свою передовую статью «Конец вьетнамской «шарады»»; «Вашингтон пост» («Великая шарада мира», 19 декабря) сделала вывод, заключающийся в том, что как минимум «северные вьетнамцы очень сильно заморочили голову» нашей администрации. «Нью-Йорк таймс» в тот же день была более откровенной, озаглавив свою передовицу так: «Обман или наивность?», и в целом склонялась к первой интерпретации мотивации администрации.

Но ни один из этих многознающих комментаторов не удосужился сказать, как же Соединенным Штатам следует поступить в создавшемся тупике, или, собственно говоря, как нам следовало бы отреагировать на северовьетнамское предложение от 8 октября. Налицо была явная неоднозначность. 14 декабря, когда казалось, что наметился прогресс, хотя и болезненный, «Нью-Йорк таймс» в передовой под заголовком «Кто что выигрывает?» подвергла критике Белый дом за его нежелание признать, что предложенное соглашение «угрожающе ослабит позицию Сайгона». (Условия были, конечно, намного более благоприятные, чем коалиционное правительство и односторонний вывод, на чем настаивала «Нью-Йорк таймс» в течение ряда лет.) Как только тупик стал очевиден, все критики вернулись вновь на свои старые позиции: единственной законной целью войны для Соединенных Штатов осталось вернуть своих военнопленных домой. Немногие выступили против предложения или задались вопросом, что будет с доверием к нам со стороны тех других, кто зависел от нас, если мы просто бросим союзника для того, чтобы вернуть наших пленных. И если мы были готовы настаивать на каких-то минимальных условиях, украдкой забрав наших пленных, но оставив народы Индокитая на милость вторгшихся северных вьетнамцев, то что еще мы могли бы сделать, как не проводить указанную Никсоном стратегическую политику? Мы вновь вернулись к нашей изначальной полемике: каковы бы ни были выдвинутые прежде претензии, имелись ли минимальные условия, определявшие нашу честь?

Подобного рода вопросы быстро потонули в нараставшем гневе по поводу бомбардировок, возобновленных 18 декабря и продолжавшихся 12 дней, увековеченных как «рождественские бомбардировки». «Крисчен сайенс монитор» 20 декабря выразила общее мнение о том, что бомбы, не сработавшие раньше, вряд ли приведут к каким-то результатам сейчас (сомнительная предпосылка, которую в любом случае Ханой не принимал в расчет). «Сент-Луис пост-диспэтч» 19 декабря потребовала от нас бросить презренного президента Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхиеу, а от конгресса заставить нас законодательным путем прекратить войну.

Моральное негодование росло с каждым днем. Предположение о том, что правительство Соединенных Штатов намеренно убивает гражданское население в бессмысленной кампании террора, прошло без должной реакции. Некоторые заголовки передовиц так излагали события: «Новое сумасшествие во Вьетнаме» («Сент-Луис пост-диспэтч»,19 декабря); «Смертоносный ливень продолжается» («Бостон глоуб», 20 декабря); «Закончит ли это войну?» («Чикаго дэйли ньюс», 22 декабря); «Террор с небес» («Нью-Йорк таймс», 22 декабря); «Позор Земле» (Том Уикер, «Нью-Йорк таймс», 26 декабря); «Террористические бомбардировки во имя мира» («Вашингтон пост», 28 декабря); «Несказанный ужас» («Нью-Йорк пост», 28 декабря); «За гранью рассудка» («Лос-Анджелес таймс», 28 декабря). Это только малая толика примеров. Я получил чрезвычайно горькие письма от прежних друзей, от сердитых граждан. (Никто из них не написал мне в январе, когда было заключено соглашение.) Обвинения в аморальности и обмане бросались в большом количестве; «варварские» стало еще одним любимым эпитетом. Казалось, что считается само собой разумеющимся, что Северный Вьетнам ни в чем не виноват и его нельзя обвинять, а мы сами встали на курс уничтожения гражданского населения.

Критика со стороны конгресса, хотя и слегка приглушенная, также нарастала. Сенатор Маски назвал бомбардировки «катастрофой» и сказал, что он «потребует объяснения». Сенатор Джавитц грозился прекращением финансирования, предупредив о том, что свобода действий Белого дома измеряется неделями, сенатор Сексби предположил, что Никсон, кажется, потерял рассудок. Лидер сенатского большинства Мэнсфилд назвал их «тактикой каменного века» и пообещал представить законопроект, устанавливающий дату прекращения войны. Член палаты представителей Лестер Вульф повторил вышесказанное. «Чудовищное негодование», – сказал конгрессмен Дон Ригль. Сенатор Кеннеди сказал: «Все американцы должны испытывать угрызения совести». Джерри Гордон, координатор национальной коалиции действий за мир, выступил на пресс-конференции: «Американскому народу в очередной раз наврали. Вместо того чтобы мир оказался близок, наступила интенсивная война. Вместо прекращения убийств во Вьетнаме, их стало больше»[154]. Больше не было никаких сомнений в том, что конгресс быстро приступит к прекращению оказания помощи.

Критика за рубежом, опиравшаяся на те же самые предположения, была такой же громогласной. Шведское правительство сравнивало нас с нацистами (будучи, разумеется, нейтральным во время Второй мировой войны). Датское, финское, голландское и бельгийское правительства также осудили якобы проведенные бомбардировки городов. Французский министр иностранных дел высказал содержавшие критику намеки. Ни один союзник по НАТО не поддержал нас или даже не намекнул на понимание нашей точки зрения, – что было особенно болезненно, когда речь шла о странах, которые настаивали на своей собственной защите на основе стратегии, включавшей массированные атаки на гражданские цели. Очень интересно, но Пекин и Москва, хотя и проявляли критику, но делали это сбалансированно, наверное, им лучше было известно, с чем мы столкнулись в лице Ханоя. В Пекине в заявлении Министерства иностранных дел и в комментарии агентства Синьхуа подвергли критике «новое варварское преступление», потому что бомбардировка произошла как раз тогда, когда «переговоры должны были вступить в завершающую стадию» – что очень далеко от распространявшихся на Западе утверждений о том, что переговоры были жульничеством. Москва тоже в своих официальных осуждениях подчеркивала необходимость заключения соглашения. Если гадание на кофейной гуще было верным, Москва и Пекин говорили Ханою, что он не сможет использовать наши бомбы, чтобы выудить бессрочное обязательство на продолжение военных действий. Его хозяева приказали Ханою, тонко, но однозначно, идти на урегулирование. А страны, которые своими войсками содействовали нашим усилиям, такие как Таиланд и Южная Корея, аплодировали; те страны, которые находились по прямой линии коммунистического продвижения, подобно Индонезии и Малайзии, открыто не выразили своего противодействия нашим действиям, поддержав в секретном порядке. Сайгон, разумеется, был в восторге; его официальный представитель не мог удержаться от неумного хода и подковырки, состоявшей в том, что весь ход событий поставил меня в «затруднительное положение».

«Неизбирательные ковровые бомбометания густонаселенных районов» было главным обвинением. Как только эта фраза стала популярной у комментаторов, она стала жить уже сама по себе. Факты говорили о совершенно ином. Ученый, который исследовал разные свидетельства, пишет так:

«Эти обвинения не подтверждаются свидетельствами, имевшимися тогда в распоряжении, и более поздними сообщениями, поступившими с места действия. Северные вьетнамцы сами в то время утверждали о наличии от 1300 до 1600 смертельных случаев, и, даже с учетом того, что Ханой и Хайфон были частично эвакуированы, такое количество жертв, – достойное сожаления, какими всегда являются любые гражданские потери, – несомненно, не свидетельствует об ужасных бомбардировках. Налеты, которые со всей очевидностью осуществлялись с целью подавить моральный дух населения, имели место в Германии и Японии во время Второй мировой войны и унесли жизни десятков тысяч людей. Согласно восточногерманским оценкам, 35 тысяч погибло во время тройного удара по Дрездену в феврале 1945 года; официальная цифра потерь во время бомбежек Токио взрывчаткой с напалмом 9–10 марта 1945 года составляет 83 793 погибших и 40 918 раненых. Общая цифра погибших, представленная Ханоем, как написал лондонский «Экономист», «меньше числа гражданских лиц, убитых северными вьетнамцами во время их артобстрела Анлока в апреле, или общего количества беженцев, попавших в засаду в попытке убежать из Куангчи в начале мая 1972 года. Это свидетельствует о том, что осуждение г-на Никсона как второго Гитлера представляется нереальным». Часть смертельных случаев была, несомненно, вызвана самими северными вьетнамцами, так как они запустили около тысячи ракет «земля – воздух» из ракетно-зенитных комплексов, многие из которых взорвались в Ханое и Хайфоне и привели к жертвам собственных людей…»

Малкольм У. Браун из «Нью-Йорк таймс» был весьма удивлен той обстановкой, которую он обнаружил в Ханое, и написал, что «ущерб, вызванный американскими бомбардировками, слишком сильно преувеличен северовьетнамской пропагандой…». «Ханой, конечно, пострадал, – отмечал Питер А. Вард из «Балтимор сан» 25 марта 1973 года после своей поездки, – однако свидетельство на месте опровергает обвинения в неизбирательных бомбардировках. Несколько бомб явно попали мимо и угодили в районы проживания гражданского населения, но ущерб там был минимальным, в сравнении с общим разрушением избранных целей»[155].

Каковыми бы ни были военные факты на самом деле, в Вашингтоне я попал в око циклона, природная стихия которого проистекала не только из ненависти двух Вьетнамов и истерии критиков в нашей стране, но также и из болезненного раскола между Никсоном и мной. Даже до рождественских бомбардировок Белый дом старался изо всех сил дистанцироваться от меня. Я использую слова «Белый дом», потому что сомневаюсь, что Никсон когда-либо отдавал такой приказ открыто. В то же самое время он непременно стал бы терять терпение с помощником, начавшим соперничать с ним за внимание со стороны общественности. В начале декабря журнал «Тайм», действуя из самых благих намерений, добавил к более ранним раздражителям еще один, выбрав Никсона и меня совместным «человеком года». Я узнал об этих намерениях как раз накануне отъезда на декабрьский раунд переговоров. Я сразу же понял, как на это прореагирует мой начальник, в ограниченные способности которого к всепрощению не входило оказаться в тени (а поставить на один уровень в качестве «человека года» его и его помощника было равнозначно этому). После консультации с Роном Циглером, разделявшим мое восприятие возможной реакции, я взывал ко всем в «Тайм» вплоть до главного редактора Хедли Донована с, вероятно, беспрецедентной просьбой снять меня с обложки. Донован положил этому конец, ответив, что, если я не прекращу свои приставания, то из меня сделают «человека года» за мои собственные заслуги.

Задумчивое беспокойство Никсона по отношению к моей новоприобретенной звездности незамедлительно перешло и на его аппарат, горящий желанием поднять ему цену и насладиться представившейся возможностью поставить меня на место после многих лет довольно высокой популярности[156]. А вскоре президентский помощник узнает, что его единственной силой является доверие президента; без него его позиция быстро ослабевает. Появились статьи, когда я собирался отправиться на декабрьский раунд переговоров, и они появлялись во время всего моего пребывания в Париже. Речь шла о том, что мой рейтинг упал и что я теряю влияние. Лоуренс Стерн на этот счет подготовил статью в «Вашингтон пост» 4 декабря. Он процитировал высказывание бывшего помощника из Белого дома: «Если что-либо пойдет не так в Париже, вина за это конкретное урегулирование, при существующем положении вещей, полностью ляжет на Генри. Между Киссинджером и президентом довольно много расхождений по этому соглашению». (Сохранение этой дистанции, несомненно, было главным фактором нежелания Никсона объяснить тупиковую ситуацию на переговорах по национальному телевидению.) В «Детройт фри пресс» 7 декабря появилась аналогичная статья, которая прошла по всем газетам издательского дома «Ньюхаус». Стюарт Элсоп поместил статью на эту тему в журнале «Ньюсуик» 18 декабря. Виктор Зорза и Бернард Гвертцман, два опытных кремленолога, рассуждали о моей неизбежной чистке 20 декабря. В Вашингтоне такие рассуждения имеют тенденции самостоятельно реализовываться на практике. Общей темой всех этих статей было то, что я превысил свои директивы на переговорах в октябре и вышел за пределы благоразумия на пресс-конференции с фразой «мир близок». Никсон обуздал меня; он заставил меня ужесточить наш подход.

Вся эта чушь была хороша до тех пор, пока сбрасывающие ее в прессу гении пиара и связей с общественностью имели причины полагать, что переговоры завершатся успехом и что они, таким образом, будут в состоянии утверждать, что любое улучшение происходило благодаря предпринятым президентом усилиям. Но когда переговоры разладились, они подорвались на собственной петарде. Неизбежно, но Никсона обвинили в непримиримости; меня же ассоциировали с более миролюбивой линией. (Но на самом деле это было не так. В той мере, в какой Никсон касался переговоров, что имело место только во время декабрьского раунда, он постоянно настаивал на проявлении большей уступчивости, чем я полагал благоразумным, особенно в отношении демилитаризованной зоны. В целом же, между нами не было тактических разногласий в период с октября по декабрь.) А когда начались бомбардировки, многие журналисты применили эти самые категории, так усердно поставляемые пиарщиками из Белого дома в предшествующие недели: с Никсоном связывали «жесткую», а со мной «более мягкую» позицию.

Я не давал понять ни одному журналисту, что выступал против решения об использовании бомбардировщиков В-52. Но я мало что предпринимал, чтобы сдержать такие рассуждения, частично в отместку за обвинения прошлых недель, а частично из-за не очень героического стремления отвлечь нападки с моей персоны. Кое-кто из журналистов по ошибке, возможно, принял мою истинную депрессию по поводу явного краха мирных усилий за разногласие нравственного характера. Хотя было много поводов для провокаций и хотя я действовал путем бездействия, а частично из-за эмоционального истощения, это был один из случаев моей государственной службы, которым я не очень-то горжусь.

Никсон справедливо пришел в ярость из-за утверждений авторов колонок о том, что я выступал против бомбардировок. Хотя наши отношения оставались сугубо профессиональными в необходимых повседневных контактах между советником по национальной безопасности и президентом, было много явных признаков президентской немилости. Несколько лет спустя я читал, что Никсон попросил Колсона достать ему ежедневные записи моих телефонных разговоров; они были переданы президенту, не знаю точно, за какой срок[157]. Не был я уверен и в том, включали ли они содержание моих разговоров или просто это был список моих абонентов. Но я ощущал достаточно, что мой срок пребывания на этом посту близится к завершению. Как я уже упоминал, если бы переговоры потерпели крах, я бы ушел в отставку немедленно, взяв на себя всю полноту ответственности. Если бы они завершились успехом, я бы отследил процесс урегулирования до тех пор, пока он не встал на твердую колею, а затем ушел бы в отставку к концу 1973 года. У меня не было сомнений в том, что, если бы не Уотергейт, я выполнил бы этот план; в первые месяцы 1973 года я двигался в этом направлении.

Однако в разгар кризиса моей обязанностью было пытаться держать наши ряды сплоченными. Это означало вернуть нас за стол переговоров.

Переговоры возобновлены

Предсказание о том, что бомбардировка разрушает все перспективы переговоров, было таким же распространенным, как и фальшивым, как и обвинение в том, что это было массовое истребление гражданского населения. Произошло все с точностью до наоборот. Утром 18 декабря, что совпало с возобновлением бомбардировок, мы направили послание в Ханой через парижский канал с обвинением Северного Вьетнама в «преднамеренном и произвольном затягивании переговоров». Мы предложили как решение переговорного тупика, так и дату возобновления переговоров. Мы предложили вернуться к тексту, который существовал в конце первого раунда переговоров 23 ноября (до того как Ле Дык Тхо отозвал свои уступки), и сохранить из декабрьского раунда только снятие фразы «административная структура» и предложенной процедуры подписания. Я был бы готов встретиться с Ле Дык Тхо в любое время после 26 декабря.

Первая северовьетнамская реакция на возобновившиеся бомбардировки появилась 20 декабря на встречах технических специалистов в Париже, во время которых Хейворд Ишэм (заменивший Портера, который заболел гриппом) по-прежнему тщетно пытался добиться прогресса в работе с протоколами с ханойским заместителем министра иностранных дел Нгуен Ко Тхатем. Нгуен Ко Тхать зачитал протест, который, по стандартам Ханоя, был чрезвычайно мягким. Он «твердо» отверг обвинение в произвольном характере затягивания и перенес встречу технических экспертов на 23 декабря, минимальный жест при сложившихся обстоятельствах.

22 декабря мы использовали протест Нгуен Ко Тхатя в качестве предлога для направления еще одного послания в Ханой. Мы не отступили; мы добавили обвинение во введении в заблуждение к произвольному характеру. Дела дошли до поворотного момента, и поэтому мы предложили провести еще одну встречу – на этот раз дали крайний срок:

«Выбор состоит в том, скатываться ли к продолжению конфликта или предпринять серьезное окончательное усилие для достижения урегулирования в то время, когда соглашение так близко. Американская сторона, предпочитая последний курс, предлагает встречу между специальным советником Ле Дык Тхо и д-ром Киссинджером 3 января 1973 года. Д-р Киссинджер мог бы уделить три дня целям заключения соглашения».

Если Ханой согласится на встречу на этих условиях, мы сказали, что бомбардировка к северу от 20-й параллели прекратится в полночь 31 декабря на срок ведения переговоров.

Нгуен Ко Тхать появился, как и обещал, на встрече экспертов 23 декабря; он зачитал еще один протест и попросил еще один перерыв, на этот раз не установив новую дату, но предложив нам определиться с новой датой – минимальное «усиление» протеста, в значительной степени демонстрируя нежелание Ханоя быть обвиненным в срыве переговоров.

26 декабря – в день одного из крупномасштабных налетов бомбардировщиков В-52 – мы получили информацию непосредственно из Ханоя. Он отвергал «язык ультиматума», содержавшийся в нашем предыдущем послании, – приняв при этом наши условия. В его сообщении на нескольких страницах содержалась обобщенная версия событий начиная с октября, в совершенно неполемическом – для Ханоя – виде. Затем он согласился с тем, что переговоры на уровне экспертов могут возобновиться, как только прекратятся бомбардировки. Он клялся, что Ле Дык Тхо не сможет присутствовать на встрече до 8 января – из-за плохого самочувствия. Ханой подтверждал «свой постоянно серьезный подход к переговорам» и свою готовность «уладить оставшиеся вопросы с американской стороной». Мы не слышали такой вежливый тон от северных вьетнамцев с середины октября.

Я проинформировал Никсона, который находился в Ки-Бискейне. Он хотел убедиться в том, что мы будем на шаг впереди возвращающегося к работе конгресса. Из-за этого он настаивал на объявлении о возобновлении встреч в то же самое время, что и о прекращении бомбардировок. Я предложил жестко увязать эти понимания. Я предложил, чтобы мы, во-первых, потребовали возобновления работы экспертов 2 января, во-вторых, подтвердили наше предложение, выдвинутое 18 декабря, и, в-третьих, настаивали на ограничении срока проведения нашей встречи с Ле Дык Тхо тремя-четырьмя днями. Тем временем мы продолжали бы бомбардировки. Никсон неохотно согласился. Размышляя о возможных вариантах исхода, он стал проявлять энтузиазм по поводу своего появления на телевидении в случае успеха переговоров. Если Ханой снова станет ставить препоны, то тогда мне будет доверено выступить на брифинге. Я заверил его, что с учетом такой мягкой реакции Ханоя до этого не дойдет.

То, с каким рвением стремился Ханой прекратить бомбардировки, проявилось на следующий день, когда мы получили очередное послание с выражением готовности возобновить переговоры технических экспертов, как только бомбардировки будут прекращены, и с подтверждением готовности Ле Дык Тхо встретиться со мной 8 января.

Мы ответили 27 декабря, выдвинув условия, которые я обрисовал Никсону: технические встречи должны быть возобновлены 2 января; Ле Дык Тхо и я должны будут встретиться 8 января; для переговоров будет установлен ограниченный срок.

Мы предупредили, чтобы в протоколы не были вставлены «вопросы, надлежащим образом охваченные основным соглашением». Возобновившиеся переговоры, как будет объявлено, совпадут с прекращением бомбардировок. Для того чтобы дать Ханою максимальный стимул для скорейшего ответа (и выполнить заветную цель Никсона об объявлении о возобновлении переговоров до возвращения к работе конгресса 3 января), мы предложили прекратить бомбардировки в течение 36 часов после получения окончательного подтверждения изложенных процедур. А закончили мы наше послание очередным предупреждением:

«Американская сторона хочет подтвердить свою готовность достичь скорейшего урегулирования. Но это требует прекращения со стороны ДРВ использования методов, которые помешали заключению соглашения в декабре. Если обе стороны сейчас вернутся к проявлению доброй воли, продемонстрированной в октябре, оставшиеся проблемы могут быть решены скорейшим образом. Именно в таком духе американская сторона будет действовать, предпринимая последние усилия для завершения октябрьских переговоров».

Ответ Ханоя не заставил себя ждать даже сутки – блестящее достижение, учитывая время, необходимое для пересылки в и из Парижа и разницу во времени. 28 декабря Ханой подтвердил наши предложения, как и «постоянно серьезный подход к переговорам».

На следующий день мы сообщили в Ханой, что прекращаем бомбардировки начиная с 19.00 по вашингтонскому времени. Мы вновь сделали острое заключение:

«Американская сторона хочет вновь подтвердить, что она предпримет всего одно окончательное усилие с тем, чтобы посмотреть, можно ли будет выработать урегулирование на основе октябрьских рамок. Американская сторона хочет указать, что д-р Киссинджер не сможет провести более четырех дней в Париже в этих целях. Повторение поведения, имевшего место в декабре, приведет к краху переговоров.

Американская сторона начинает эти возобновленные переговоры с доброй волей, однако требует от стороны ДРВ внимательно изучить послание США от 18 декабря 1972 года. Сейчас должно быть принято решение относительно возможности перехода от периода враждебности к периоду нормализации. Это остается целью, к которой США будут стремиться со всей серьезностью.

А пока важно, чтобы обе стороны продемонстрировали максимум сдержанности в своих открытых заявлениях».

Объявление было сделано 30 декабря. Я был уверен, что мы выиграли нашу игру и что следующий раунд переговоров завершится успехом. Теперь мы сможем перейти к финальной стадии прекращения войны.

Оставался наш упорствующий союзник в Сайгоне. Мы не хотели, чтобы Нгуен Ван Тхиеу посчитал, что налеты на север означали новый период бесконечной войны; мы также не хотели, чтобы он оказался в заблуждении в связи с критическими воплями в наш адрес. 17 декабря Никсон, разочарование которого в Тхиеу было таким же, как и у меня, попросил меня приготовить проект письма для генерала Хэйга, чтобы тот вручил его в ходе очередной миссии в Сайгон: «Я не хочу, чтобы он радовался тому, что мы бьем по Ханою…»

Я передал Никсону проект письма очень жесткого содержания. В отличие от своей привычки подписывать мои проекты без каких-либо правок, Никсон ужесточил его почти до уровня безжалостности. Письмо стало его «последним» взвешенным решением; это его «окончательное» решение относительно продолжения работы; он хочет, чтобы у Нгуен Ван Тхиеу «ни при каких обстоятельствах» не сложилось ошибочное представление о том, что военные действия против Ханоя означают «готовность или намерение продолжать американское участие, если Ханой выполнит требования по урегулированию, которые я поставил». Никсон составил собственноручно последние предложения:

«Я попросил генерала Хэйга получить Ваш ответ на это абсолютно последнее предложение с моей стороны, направленное на совместную работу в поисках урегулирования на основе одобренных мной направлений, или пойти разными путями. Позвольте мне в заключение подчеркнуть, что генерал Хэйг прибывает в Сайгон не для того, чтобы вести с Вами переговоры. Настало время для нас выступить единым фронтом на переговорах с нашими противниками, а Вы должны принять решение сейчас, хотите ли Вы продолжить наш союз или Вы хотите, чтобы я достиг урегулирования с противником, которое отвечает только интересам США».

Даже этот проект был недостаточно сильным для Никсона; он попросил меня, чтобы его отпечатали с двойным интервалом, чтобы он мог сделать его еще острее.

Хэйг прилетел в Сайгон и встретился с Нгуен Ван Тхиеу 19 декабря. Он направил сообщение во дворец заблаговременно, настояв на закрытой встрече с Тхиеу и отказавшись встречаться со всем составом его Совета национальной безопасности. Что бы ни думали о манере поведения Тхиеу, можно только восхищаться его постоянством. Хоанг Дык Ня присутствовал вместе с Нгуен Ван Тхиеу; Банкер сопровождал Хэйга. Тхиеу организовал повторение предыдущих спектаклей. Он выслушал Хэйга; он сделал вполне четкие высказывания. Он сказал (справедливо) о том, что миссия Хэйга свелась к переговорам относительно продолжения американской поддержки. Он предсказал, что после вывода американских войск Ханой возобновит свою партизанскую войну, сохраняя свои провокации на уровне, который будет ниже того, который оправдал бы американские ответные меры (что также оказалось совершенно верно). Он охарактеризовал письмо Никсона как ультиматум и пообещал дать ответ на следующий день.

Тем временем Хэйг посетил Лон Нола для нашей обычной встречи посрамления. Лон Нол выразил уверенность до тех пор, пока северные вьетнамцы будут выполнять соглашение и выведут свои войска из его страны. Он подтвердил свою готовность предложить одностороннее прекращение огня. Оно было предназначено для того, чтобы возложить вину за продолжающуюся войну на «красных кхмеров». Это, так или иначе, было самым смелым решением человека, который, при всех его недостатках, достойно представлял чаяния своего народа к миру.

На следующий день 20 декабря Хэйг прислал мне телеграмму: «Я рад присоединиться к тому же самому клубу, к которому Вы принадлежали с самого начала в октябре». У него была предварительная договоренность на встречу с Нгуен Ван Тхиеу на 11.00 утра. Встреча была отложена, и Хэйга просили подождать. В 15.30 его, наконец, приняли и вручили письмо, которое представлялось нам как отклонение просьбы Никсона. Тхиеу снял свои возражения к политическим положениям, но он не мог принять продолжающееся присутствие северовьетнамских войск на юге. Мы оба, Хэйг и я, рекомендовали Никсону продолжить с переговорами с Ханоем в любом случае. Если Нгуен Ван Тхиеу будет по-прежнему отказываться соглашаться, мы заключим двустороннее соглашение с Северным Вьетнамом о выводе в обмен на наших пленных. Я считаю сейчас, что послание Нгуен Ван Тхиеу было более тонким, чем мы его оценили. В его письме совершенно ни к чему он говорит, что откажется подписывать соглашение. Он отклонил то, что считал – справедливо – ущемлением его суверенитета; он вынужден уступить форс-мажорным обстоятельствам, но не станет его участником. С его точки зрения он был прав; и фактически давал нам, – хотя мы не поняли этого, – карт-бланш на заключительный акт.

Никакое внешнеполитическое событие за время президентства Никсона не вызвало такого негодования, как рождественские бомбардировки. Ни по одному вопросу к нему не относились так несправедливо. Это не был варварский акт отмщения. Они не вызвали непомерные жертвы, по данным самого же Ханоя. Конечно, они обошлись намного меньше, чем стоило бы продолжение войны, как альтернатива. Трудно избежать впечатления, что десятилетие разочарования из-за Вьетнама, поколение враждебного отношения к Никсону и – позвольте мне быть откровенным – разочарование из-за его триумфа на выборах – все это соединилось и вызвало единодушие в гневе всех передовиц, которое подавило все рассуждения в эмоциональной вакханалии. Любой иной курс почти без сомнения привел бы к бесконечному повторению тактики декабря. Столкнувшись с перспективой бесконечной войны и продолжающегося острого раскола, учитывая, что погода сделает обычные бомбардировки не эффективными, Никсон выбрал единственное оружие, которое было в его распоряжении. Его решение ускорило окончание войны; даже ретроспективно я не могу придумать ни одной другой меры, которая могла бы сделать это.

Январский раунд

Возобновившиеся переговоры начали свою работу при неблагоприятных обстоятельствах. 2 января 1973 года демократическая фракция палаты представителей проголосовала 154 голосами за при 75 против по вопросу о прекращении финансирования индокитайских военных операций, поставив его в зависимость от безопасного вывода американских вооруженных сил и освобождения наших пленных. Не было положения о прекращении огня ни для одной из стран Индокитая, включая Вьетнам, о демилитаризованной зоне или о прекращении инфильтрации. Конгресс угрожал отказаться от всех союзников в Индокитае. 4 января демократическая фракция в сенате провела такую же резолюцию 36 голосами за при 12 против. Это была экстремальная мера, при которой Ханой обнаружил для себя, что не может ждать почти неизбежного прекращения помощи, и приступил к переговорам.

Переговоры технических экспертов по протоколам возобновили свою работу 2 января, с американской стороны их возглавил Билл Салливан, заместитель министра иностранных дел Нгуен Ко Тхать – со стороны Ханоя. Настроение с самого начала было «весьма и весьма мрачное», по сообщению Салливана, но со временем обе команды приступили к делу. В соответствии с моими указаниями Салливан дал ясно понять с самого начала, что декабрьская тактика проволочек более не приемлема, и это привело к в целом деловому характеру заседания. После вступительного заявления с осуждением бомбардировок северовьетнамская делегация больше к этому не возвращалась. Салливан докладывал: «Делегация ДРВ не пыталась повторять свое поведение, нарядившись в триумфальные одежды, и кричать, что они только что «победили стратегические военно-воздушные силы США». У них, в общем-то, был вид побитой собаки, хотя Нгуен Ко Тхать растаял немного к концу дня».

В течение нескольких последующих дней Нгуен Ко Тхать и Салливан урегулировали четыре спорных вопроса, оставив остальные четыре мне и Ле Дык Тхо. Все это слегка обнадеживало. Несомненно, что Ханой не стал бы выкладывать сразу все свои карты, пока на сцене не появится Ле Дык Тхо.

4 января Никсон встретился с Роджерсом, Мурером, Лэйрдом и мною. Большая часть времени была посвящена информации от Лэйрда и Мурера по итогам недавних бомбардировок, с использованием картинок, которые демонстрировали успехи «умных бомб» против военных целей. Остальное касалось связей с общественностью, причем каждый участник оседлал своего любимого конька: Никсон подчеркивал лицемерие и двойные стандарты средств массовой информации, особенно телевизионных сетей; Лэйрд хотел говорить о результатах бомбардировок; Роджерс искал информацию для брифингов в конгрессе; я умолял, чтобы каждый из нас избегал заявлений, способных подорвать переговоры, в отношении которых я сейчас был вполне преисполнен оптимизма.

5 января состоялся еще один обмен письмами между Никсоном и Нгуен Ван Тхиеу. Наше письмо (подготовлено сотрудниками аппарата) подтверждало условия, на которых мы пойдем на урегулирование, и завершалось так:

«Я могу только повторить то, что так часто говорил: самой лучшей гарантией выживания Южного Вьетнама является единство двух наших стран, которое будет серьезно подвергнуто угрозе, если Вы будете настаивать на Вашем нынешнем курсе. Действия нашего конгресса после начала работы нового созыва четко подтвердили многие предупреждения, которые мы делали.

Если Вы решитесь, как я надеюсь, идти с нами, Вы имеете все мои заверения в продолжающейся поддержке на период, который наступит после достижения урегулирования, и в том, что мы ответим всеми нашими силами в случае нарушения урегулирования со стороны Северного Вьетнама. Посему я в очередной раз завершаю призывом к Вам сплотить теснее ряды с нами».

7 января Нгуен Ван Тхиеу ответил уклончиво, требуя от Никсона дать мне указания выдвинуть его озабоченности, так и не решившись одобрить нашу программу. С другой стороны, он не сказал, что откажется подписывать.

6 января Никсон и я встретились в Кэмп-Дэвиде для рассмотрения окончательной стратегии. Он потребовал, чтобы я пошел на урегулирование на любых доступных условиях. Вопреки своим имиджмейкерам, работавшим над его образом, он даже сказал, что довольствуется октябрьскими условиями. Я возражал, сказав на это, что, хотя они и имеют свои достоинства, – а я считал их вполне адекватными, – они сейчас неизбежно привели бы к краху Сайгона. Южным вьетнамцам надо продемонстрировать какие-то результаты их конфронтации с Ханоем и с нами. В любом случае я был уверен, до этого не дойдет. В тот день Ле Дык Тхо прибыл в Париж, сделав леденящее кровь заявление, явная непримиримость которого фактически усилила наш оптимизм. Ле Дык Тхо громогласно объявил о том, что прибыл в Париж для того, чтобы предпринять «окончательное» усилие для «быстрого» урегулирования. Поскольку это было именно таким условием, в соответствии с которым мы согласились возобновить переговоры, он просто выставил как ультиматум то, на чем мы настаивали как на предварительном условии. Он также решительно отверг любые «неразумные» поправки в октябрьском проекте, оставляя широкий простор для «разумных» правок.

Итак, 8 января Ле Дык Тхо и я встретились вновь в доме в Жиф-сюр-Иветт ради того, что станет, как мы оба пообещали, последним раундом переговоров. Вездесущие журналисты взгромоздились на свои импровизированные насесты, и была какая-то путаница между внешним проявлением и реальностью. В декабре, когда он тянул резину, Ле Дык Тхо был нарочито сердечным со мной для внешнего мира, будучи несносным за столом переговоров. Сейчас, для демонстрации средствам массовой информации гнева по поводу бомбардировок, он избегал вообще любых прилюдных рукопожатий со мной. На самом деле ни один вьетнамец не вышел встречать меня к двери. Все это вызвало много ничем не обоснованных самодовольных материалов СМИ относительно прохладной атмосферы после наших бомбардировок. На самом деле отношения внутри, вне поля зрения прессы, были довольно теплыми. Все северные вьетнамцы выстроились для того, чтобы поздороваться с нами. Ле Дык Тхо был оживленным и деловым в первый день, увеличивая свою сердечность по мере нашего продвижения к соглашению.

Встреча в первый день, продлившаяся четыре с половиной часа, была безрезультатной. Ле Дык Тхо осудил наши бомбардировки по стандартным критериям и чисто формально; его тон был намного мягче, чем его заявление в аэропорту. После моей короткой отповеди мы приступили к обменам процедурного характера по вопросам, которые оставались неурегулированными. Мы в итоге договорились, что в их числе демилитаризованная зона и форма подписания, которая была осложнена необходимостью избежать того, чтобы ставить Сайгон в положение, требующее признания южновьетнамских коммунистов. Обе стороны подтвердили свои предложения, и мы объявили перерыв. Хотя явно пока еще не готовый показать, насколько далеко он готов продвинуться, Ле Дык Тхо стремился показать свое намерение проявлять гибкость. Когда встреча прервалась, он подчеркнул, что примет во внимание наши требования, когда будет выступать на следующий день, – это было что-то такое, чего мы никогда до этого не слыхивали. (Во время перерыва на второй завтрак он отвел меня в сторону и подчеркнул вновь, что у него есть трудности с коллегами в политбюро, считавшими его слишком податливым. Если это было так, то это выходило за пределы моего представления о том, каковы могут быть его придерживающиеся жесткой линии коллеги.) Я осторожно доложил президенту:

«Невозможно прийти к однозначному заключению после этой встречи. В действительности им невозможно идти на уступки по тем или иным вопросам в первый же день за столом переговоров после интенсивных бомбардировок В-52-ми. Таким образом, они могли бы следовать главной методике переговоров технических экспертов, согласно которой они мало что уступили в первый день. С другой стороны, также вполне возможно, что они вновь станут тянуть резину с нами, как они это делали в декабре. При таком предположении прогресс на этой прошедшей неделе на технических переговорах стал бы их способом устранения уязвимости их позиции в пропагандистском плане относительно механизма международного контроля. Мы встречаемся завтра снова в 10.00 утра и должны бы получить более ясные свидетельства их намерений на этом заседании».

Прорыв наступил на втором заседании 9 января. Как и в декабре, встречи теперь проходили поочередно между вьетнамским и американским местом. Полковник Гуэй нашел особняк американского бизнесмена, расположенный на поле для гольфа в Сен-Ном-ла-Бретеш, недалеко от Версаля. Там, в окружении зелени, где мы могли бродить в относительном спокойствии во время перерывов, стало очень быстро очевидно, что Ле Дык Тхо приехал для достижения урегулирования. Он предложил, чтобы Нгуен Ко Тхать и Салливан были уполномочены провести полномасштабную работу по протоколам и не участвовали в наших основных переговорах. Я согласился. Затем он сказал:

«Для того чтобы доказать нашу серьезность и добрую волю в поисках скорого решения, мы должны, соответственно, принять во внимание подходы друг друга. Естественно, должны быть сделаны взаимные уступки и должна быть взаимность. Если одна сторона будет настаивать только на собственной позиции, то никакое урегулирование не будет достигнуто. Вы согласны со мной в этом плане?»

Я поистине был согласен, хотя моя добрая воля едва ли подверглась испытанию, поскольку Ле Дык Тхо фактически принял наше предложение от 18 декабря. Он согласился с проектом, как тот выглядел 23 ноября в конце первого заседания после выборов, включая все 12 поправок, которые внес во время этого заседания. Он согласился с моей компромиссной формулировкой по демилитаризованной зоне, которую так яростно отвергал в декабре. У Никсона был день рождения, ему исполнилось 60 лет. Я доложил в Вашингтон:

«Мы сегодня отметили день рождения президента, устроив крупный прорыв в переговорах. В итоге мы урегулировали все нерешенные вопросы по тексту соглашения, достигли большого прогресса по вопросу о способе подписания соглашения и в конструктивной форме приступили к прилагаемым пониманиям…

Вьетнамцы сводили нас с ума несколько раз до этого, и мы просто еще не осознаем успех, пока все не будет однозначно определено, однако настрой и деловой подход сейчас были почти такими же, что и в октябре, и что мы видели с октября».

Несмотря на напряженность в отношениях с Никсоном последних нескольких недель, я должен был сделать ему искреннее признание:

«К такой ситуации нас привела твердость президента и уверенность северных вьетнамцев в том, что он не пострадает от давления ни со стороны конгресса, ни со стороны общественности. Ле Дык Тхо неоднократно обращал мое внимание на это. Посему весьма важно, чтобы мы твердо держались занятой позиции в предстоящие дни. Малейший даже намек на готовность может оказаться самоубийственным».

Никсон так вспоминает: «Я высоко оценил Ваше поздравление с днем рождения и Ваш отчет. …Если другая сторона продолжит этот курс и не скатится с него завтра, в таком случае то, что вы проделали сегодня, станет самым лучшим подарком в день рождения, который у меня когда-либо был за 60 лет».

Великие события редко имеют драматическое завершение. Гораздо чаще они растворяются во множестве технических деталей. Так было и в Париже в январе. После урегулирования вопроса о ДМЗ оставались преимущественно теологические вопросы о том, как подписывать документы так, чтобы Сайгону не пришлось признавать временное революционное правительство коммунистического фронта. После нескольких дней торговли мы изобрели формулировку, согласно которой ВРП не упоминалось в документе; соглашение о прекращении войны во Вьетнаме имело особенность быть единственным документом, с которым я знаком по истории дипломатии и которое не упоминает все главные участвующие стороны. Он также не подписывался на той же самой странице сторонами, устанавливающими мир. Южновьетнамские коммунисты подписывали вместе с Ханоем на одной странице, а Сайгон и Соединенные Штаты на другой. Переговоры начались в 1968 году с торговли по вопросу о форме стола; завершились они в 1973 году, по сути, торговлей по той же самой проблеме.

Как только тупик был преодолен, вся напряженность тут же испарилась. Исключая внезапные сигналы из Ханоя, урегулирование сейчас уже было неизбежно, и Ле Дык Тхо шел не сворачивая. Теперь он уже соглашался с тем, что Ханой добьется прекращения огня в Лаосе в течение 15 дней после прекращения огня во Вьетнаме. Только бедная Камбоджа должна была удовлетвориться устными заверениями. Ле Дык Тхо повторил ссылку на трудности Ханоя в контактах с «красными кхмерами»:

«Я уже говорил Вам много раз, что мы хотим мира, мы хотим мира во Вьетнаме и Лаосе, и после восстановления мира во Вьетнаме и Лаосе мы также хотим, чтобы мир был восстановлен и в Камбодже. В силу этого, как я говорил Вам, когда мир будет восстановлен во Вьетнаме, то объективные условия, частично, и наше субъективное стремление, с нашей стороны, станут вкладом в дело мира в Камбодже. Но говоря в практическом плане, когда мы обсуждали этот вопрос с нашими союзниками в Камбодже, это будет не так легко, как у нас было с нашими союзниками в Лаосе. Но я твердо убежден в том, что восстановление мира во Вьетнаме и Лаосе создаст благоприятные условия для восстановления мира в Камбодже, некоторые объективные условия для этого. Но в том, что касается нас, то когда мир будет во Вьетнаме, и когда наши союзники в Лаосе получат мир в своей стране, будет нелогично, что мы все еще будем хотеть войны в другом месте».

Ханой наверняка имел проблемы с «красными кхмерами», но для нас не было бы никакой вероятной поддержки со стороны конгресса или общественности в задержке прекращения огня из-за двусмысленного положения Ханоя в Камбодже. Я продавливал как мог в течение нескольких месяцев прекращение огня в Камбодже, но безрезультатно. Это было прискорбно. Из всех стран Индокитая камбоджийцы вели себя благороднее всего и страдали от своего патриотизма в самой жестокой форме – не в последнюю очередь от рук тех в нашей стране, кто делал вид, что возмущен приписываемыми нам нарушениями их нейтралитета и кто был готов перевернуть весь мир, дабы не допустить должной поддержки для них, когда северовьетнамские дивизии и «красные кхмеры» грабили и разоряли ту невинную страну долгое время после того как ушли наши войска.

На этот раз наше продвижение к завершению не вызвало в нашей группе той радости, которая сопровождала прорыв в октябре. Декабрьские переговоры красноречиво свидетельствовали о неизменной взаимной ненависти между двумя Вьетнамами. Мы знали, что впереди по-прежнему предстояла острая борьба с Нгуен Ван Тхиеу. Мы поняли, насколько хрупким был налет приветливости у ханойского руководства, целенаправленное стремление которого к гегемонии, в чем мы были уверены, сохранится и после урегулирования. Но хотя мы и знали, что сохранение соглашения потребует борьбы, мы также были уверены в своей способности добиться этого. Сейчас мы уже не питали иллюзий, но сохраняли чувство благодарного облегчения из-за угрозы, которой нам с большим трудом удалось избежать, и надежды на то, что после всего нам дома предстоит время на залечивание ран.

Я и мои коллеги – Билл Салливан, Уинстон Лорд, Джон Негропонте, Дэвид Энгель, Питер Родман и присоединившийся ближе к концу Джордж Олдрич, заместитель юридического советника Государственного департамента, – работали по 15 часов в день на переговорных заседаниях, просматривая проекты, консультируя южных вьетнамцев, обмениваясь телеграммами с Вашингтоном. (Нас не на шутку утешил д-р Кеннет Райленд, которого заботливый Нельсон Рокфеллер прислал полечить наши затекшие спины.) Договорились, что Хэйг отправится в Сайгон в течение суток после того, как мы завершим работу над текстами в Париже. В течение двух суток все бомбардировки севера прекращаются. Примерно 18 января будет объявлено о том, что я вернусь в Париж около 23 января для завершения соглашения. Белый дом, освободившись от кошмара поражения, с охотой вернулся к сценарию работников сферы по связям с общественностью. Президент присматривал для себя роль до парафирования 23 января. Безумные телеграммы шли к нам и от нас; инаугурационные празднества осложняли проблему нахождения времени объявления, которое наполнено значением и достаточно невысокого уровня, чтобы сподвигнуть северных вьетнамцев на очередной виток саботажа. Сайгон, как ни парадоксально, решил проблему, отозвав свое согласие до 20 января. Никсон мудро рассудил, что ему не следует рисковать престижем президентства, пока все стороны окончательно не объявят о своей заангажированности.

Наконец, в субботу, 13 января, на нашей встрече в Сен-Ном-ла-Бретеш проект соглашения был вновь завершен, вместе с пониманиями и протоколами к нему. Две делегации никогда не общались друг с другом вне работы, за исключением коротких обменов любезностями во время перерывов. На первых встречах подавалось не так уж много еды. После этого каждая делегация подавала еду в своей резиденции, но в раздельных столовых помещениях. 13 января 1973 года мы впервые ели как одна группа. Я велел принести еду; вьетнамцы и американцы сели через одного вокруг стола. Ле Дык Тхо и я обменялись тостами за вечный мир и дружбу между нашими народами.

На переговорах, начиная с 20 ноября, произошел ряд изменений. Положение относительно продолжения нашей военной поддержки Сайгона было расширено и разрешало на самом деле неограниченную военную помощь. Слова «административная структура» для описания национального совета национального примирения и согласия были удалены, подчеркивая тем самым его фактическую слабость. Функции совета были еще больше сокращены, поскольку он был лишен каких-то полномочий в деле «поддержания прекращения огня и сохранения мира», которые имелись в более раннем проекте. Демилитаризованная зона была однозначно подтверждена в точных терминах положений, которые ее устанавливали в Женевских соглашениях. Было добавлено одно положение о том, что стороны обязуются воздерживаться от использования Камбоджи и Лаоса для того, чтобы «посягать на суверенитет и безопасность друг друга или других стран». Это положение, направленное на установление убежищ, было предназначено для усиления более раннего положения, требующего вывода иностранных войск. Механизм международного контроля, который был теперь расширен до 1160 человек, был готов приступить к работе в день подписания соглашения. Ряд недопустимых ссылок на Соединенные Штаты был снят; было сделано несколько дополнительных технических корректировок в лучшую сторону. Все важные для выполнения соглашения протоколы и понимания были успешно завершены.

Стоило ли оно того? Были ли правки достаточно значимы для того, чтобы оправдать страдания и горечь последних нескольких месяцев года? Наверное, для нас они не имели особого значения; почти несомненно имели для Сайгона, ради выживания которого и велась, в конце концов, эта война. Со всей очевидностью мы считали октябрьское соглашение вполне приемлемым, иначе бы не стали продолжать работать на его основе. Но жизненная сила любого соглашения зависит от выраженного желания к сотрудничеству сторон. Когда Нгуен Ван Тхиеу стал упираться, мы были обречены на то, что за этим фактически последовало. Мы не могли при всем желании завершить войну, сохранив независимость Южного Вьетнама, навязав неприемлемый мир нашему союзнику. Если бы мы попытались так поступить за последние две недели перед выборами, нас бы справедливо обвинили в разыгрывании политических игр судьбами миллионов. И эта попытка завершилась бы крахом. Как бы то ни было, понадобилось почти три месяца, было внесено 20 правок в текст соглашения, была угроза прекращения американской помощи для получения согласия Нгуен Ван Тхиеу.

Мир, включающий уход американцев, был травматическим событием для южных вьетнамцев. Он свалился на народ, который более десяти лет страдал от коммунистического террора и всяческих бедствий войны. Нгуен Ван Тхиеу должен был старательно подготовить народ и сделать это так, чтобы за ним закрепился штамп вьетнамского националиста. Нгуен Ван Тхиеу должен был приучить свой народ к нашему физическому отсутствию и он должен был закалить их так, чтобы они могли прочувствовать психологическую независимость демонстрацией неповиновения. Тот факт, что его методы были до отвратительного сугубо вьетнамскими, что в ходе их применения он почти разрушил наше собственное внутреннее согласие, не изменил реального положения дел, против чего он так героически сражался, что он был прав по-своему и с учетом реальности того, как он понимал цели Ханоя. Ничто из всего этого не оправдывает его вопиющие, почти маниакальные, тактические приемы и его полное равнодушие к нашим собственным потребностям.

Меня долго мучил один вопрос: если бы я был более внимательным по отношению к Нгуен Ван Тхиеу в октябре, смогли ли бы мы избежать проблем. Не исключено, если бы я подключил его к делу заранее, он имел бы на одну обиду меньше в отношении меня. Но если бы я передал изначальное соглашение от 8 октября Нгуен Ван Тхиеу, его реакция ни в чем не изменилась бы, и поскольку оно еще не было бы откорректировано в лучшую сторону, то он стал бы сопротивляться с еще большей силой. Партизанская война Сайгона против соглашения началась сразу же; улучшения, которые нам удалось выбить в ответ на принятие «глафика», исчезли бы. Ханой опубликовал бы текст соглашения раньше. Мы оказались бы под невыносимым давлением с требованием принять, а наши переговорные позиции были бы ослаблены. Декабрьское выступление Ханоя случилось бы еще раньше, и у нас не было бы стартовой базы, с которой можно было бы вести переговоры. Как ни парадоксально, в силу этого более целенаправленный ход почти несомненно привел бы к гораздо более худшему соглашению, не изменил бы подход со стороны Сайгона, усилил бы раскол внутри нашей страны и увеличил бы риск краха. Заключение соглашения в октябре было бы крайне важно для того, чтобы вся эта мозаика сложилась позже в одно целое посредством того, что неизбежно должно было бы стать хаотичным разрешением этой жестокой войны.

Что касается страданий в декабре, ответственность полностью лежит на Ханое. 69 поправок, которые хотел заполучить Сайгон, какими бы раздражающими они ни были, к тому времени почти все были так или иначе разрешены. Мы были почти на пороге завершения – пока Ханой, по причинам, которые я не вполне понимаю, не принял очевидное стратегическое решение прекратить переговоры. «Улучшение», стоявшее на кону в тот момент, не представляло собой, таким образом, какую-то конкретную спорную статью, а являлось отличием между понятием урегулирования и вообще отказа от урегулирования. Это, на мой взгляд, стоило мук декабря.

Нгуен Ван Тхиеу смягчается

Я вернулся в Соединенные Штаты 13 января, остановившись в Вашингтоне только для того, чтобы захватить Хэйга в поездку в Ки-Бискейн. Попытки службы Белого дома по связям с общественностью принизить меня все еще ощущались. Огромный контингент представителей прессы находился в ожидании, но моему самолету было приказано диспетчерской службой рулить в отдаленный угол авиабазы Хомстед во Флориде, вне видимости даже телескопических линз.

Странная часть моих отношений с Никсоном во время этого периода, как я уже сказал, заключалась в том, что, несмотря на присущую им напряженность, – которую я мог объяснить отношением его помощников и которая просочилась в большую часть их мемуаров, – мы относились друг к другу самым сердечным образом. Этот странный человек, который мог быть таким безжалостным, жестоким и изворотливым при защите своего мирка, был в состоянии проявлять огромную нежность в личном общении. Я доложил Никсону примерно в полночь; мы встретились и провели вместе более двух часов до 2.30 ночи (это было 8.30 утра по моим внутренним часам), обсудили переговоры и долгие тяжкие испытания, из-за которых оказались в нынешней ситуации. Хотя мне не понравились какие-то действия Никсона по отношению ко мне, хотя я возражал против некоторых его тактических ходов, я чувствовал той ночью странную нежность по отношению к нему. Он был вместе с нашей страной в опасные времена. Он приходил к своим решениям какими-то неведомыми путями. Но он удостоил меня своим доверием, и в конечном счете попытался поддерживать мощь и достоинство нашей страны, как себе это представлял, и к тому же революционизировал международную дипломатию. За его свершениями лежит большая мудрость и большие знания. Он получил право на внимание в час триумфа, которое так безжалостно било по нему в час невзгод. И в таком спокойном настроении мы оценили наше положение и вопрос о том, как идти дальше к миру, сейчас столь близкому. Мы общались друг с другом почти что ласковыми словами, как ветераны ожесточенных сражений во время своей последней встречи, даже несмотря на то, что мы оба каким-то образом ощущали, что слишком многое произошло между нами, чтобы мы могли продолжать идти вместе оставшуюся часть пути.

Хэйг собирался отправиться на следующий вечер (14 января) в Сайгон с ультиматумом о том, что мы подпишем документ, если понадобится, и без Нгуен Ван Тхиеу. 15 января Белый дом собирался объявить о прекращении бомбардировок; 18 января должны были объявить о том, что я возвращаюсь в Париж 23 января, чтобы «завершить соглашение». Никсон тем вечером собирался выступить перед страной по телевидению. Официальная церемония подписания министрами иностранных дел должны была состояться в Париже 27 января. Чтобы потрафить Роджерсу, я согласился не присутствовать во время финальной кульминации всех этих усилий. То, за что мы боролись, молились, на что мы надеялись и, возможно, даже ненавидели, – окончание нашего участия в Индокитае и мир – скоро мы будем это праздновать.

Но у нас по-прежнему еще не было соглашения из-за этого бесстрашного маленького человечка в Сайгоне, президента Нгуен Ван Тхиеу. Никсон был настроен решительно выиграть это сражение. «Ни перед чем не остановлюсь, – сказал он мне. – Вы увидите, каким жестоким я могу быть, если этот сукин сын не согласится, поверьте мне». Хэйг вручил испепеляющее письмо от Никсона в адрес Нгуен Ван Тхиеу 16 января. В нем были обобщены все преимущества соглашения и перечислены исправления в лучшую сторону, которые были достигнуты в ходе переговоров в ноябре и декабре. В самом главном абзаце было следующее:

«В силу этого я окончательно принял решение приступить к парафированию соглашения 23 января 1973 года и его подписанию 27 января 1973 года в Париже. Я сделаю это, если понадобится, в одиночку. В том случае я должен буду объяснить открыто, что Ваше правительство препятствует миру. В результате наступит неизбежное и немедленное прекращение американской экономической и военной помощи, на что не повлияют никакие перестановки в Вашем правительстве. Я надеюсь, однако, что, в конце концов, наши две страны разделяли и переживали вместе один конфликт и что мы останемся вместе, защищая мир и пожиная его плоды».

Хэйг, согласно указаниям, потребовал ответ к вечеру 17 января.

Но Нгуен Ван Тхиеу пока еще не шел на уступки. Он пожаловался, что проекту по-прежнему недостает «сбалансированности». Теперь он признавал, что его войска будут в состоянии справиться с северными вьетнамцами, остающимися на юге, но их продолжающееся присутствие представляет собой психологическую проблему, которой он обязан противостоять. Хэйг полагал, как мы это часто представляли себе ранее, что к концу дня Тхиеу согласится присоединиться к нам.

Нгуен Ван Тхиеу в очередной раз удивил нас. 17 января он вручил Хэйгу письмо для Никсона с просьбой совершить еще одно усилие и сделать определенные правки, на этот раз в протоколах. Но все было тщетно, как, должно быть, знал Тхиеу. Тексты теперь были заморожены; никаких дальнейших переговоров не могло быть проведено. Никсон ответил в тот же самый день. В письме вновь были обобщены все доводы и угрозы предыдущего послания. Ответ требовалось дать к утру 20 января – в день инаугурации, – когда Хэйг вернулся бы в Сайгон после информирования других стран региона. Если ответ не будет дан к тому времени, это будет рассматриваться как отказ. «Ответственность за последствия лежит на правительстве Вьетнама».

18 января, по нашему предложению, сенаторы Джон Стеннис и Барри Голдуотер, оба твердые сторонники Сайгона, предупредили открыто о том, что, если Сайгон заблокирует соглашение, то он подвергнет угрозе свои отношения с Соединенными Штатами. Мы услышали Тхиеу ровно в тот день, который Никсон обозначил для него, – 20 января. Он отправлял министра иностранных дел Чан Ван Лама в Париж, как он сказал, чтобы взять на себя личную ответственность за финальный раунд переговоров, почти несомненно формулировка, предназначенная для спасения собственного лица, означающая, что он примет участие в подписании. Тхиеу по-прежнему требовал внести некоторые текстуальные правки, жест, который вновь, как он это должен был бы знать, предназначался только для проформы. Никсон парировал тем, что ему нужно согласие Нгуен Ван Тхиеу ко второй половине следующего дня или, в противном случае, он проинформирует лидеров конгресса о том, что Тхиеу отказался сотрудничать, со всеми вытекающими последствиями. (Эти письма, как и почти вся переписка, за исключением обменов 17 декабря, были составлены мною и моими помощниками и одобрены Никсоном.) 21 января Тхиеу смягчил свою позицию и отступил с достоинством, попросив только некоторые односторонние заявления со стороны Соединенных Штатов о том, что мы признаем Сайгон как законное правительство Южного Вьетнама и что Ханой не имеет права держать там свои войска. Это не противоречило нашему пониманию соглашения; договор не давал санкции на пребывание иностранных войск и ссылался в нескольких местах на «суверенитет Южного Вьетнама». Мы дали такие заверения.

Тогда я считал и считаю сейчас, что соглашение могло сработать. Оно отражало подлинное равновесие сил на земле. Если бы равновесие было соблюдено, соглашение могло бы сохраняться. Мы считали, что Сайгон был достаточно силен, чтобы покончить с партизанской войной и нарушениями на низком уровне. Скрытая угроза наших ответных мер, по-видимому, могла бы предотвратить массированные нарушения. Мы надеялись, что своей программой помощи для всего Индокитая, включая Северный Вьетнам, обещанной двумя президентами от обеих партий, мы вполне могли бы даже повернуть внимание Ханоя (и человеческие ресурсы) на задачи созидания, если бы новые реалии продержались достаточно долгий период времени. Ханой действительно давал указание своим кадрам на юге готовиться к длительному периоду политического соревнования. А мы бы использовали наши новые отношения с Москвой и Пекином, чтобы способствовать сдержанности.

У нас не было иллюзий относительно долгосрочных целей Ханоя. Да и прошли мы через страдания четырех лет войны и мучительных переговоров не для того, чтобы просто получить «достойный промежуток времени» для нашего ухода. Мы были решительно настроены на то, чтобы предпринять максимум усилий для предоставления возможностей укрепления безопасности и процветания Сайгона, так, чтобы он мог победить в любой политической борьбе. Мы стремились добиться не какого-то промежутка времени до краха, а прочного мира с почетом. Если бы не крах исполнительной власти в результате уотергейтского скандала, я считаю, мы добились бы успеха.

XV

Мир, наконец

Вторая инаугурация Ричарда Никсона состоялась в день, который был очень похож на день первой инаугурации, – холодный, ясный и ветреный. Я сидел на трибуне за кабинетом министров вместе с 86-летним отцом. Я уже больше не удивлялся тому, что нахожусь в этом месте, но был в какой-то степени оглушен эмоциональными событиями последних месяцев. Война теперь скоро закончится, и все жили надеждами на лучшее. Сенаторы и конгрессмены подходили поболтать и поздравить; мой отец, жизненные усилия которого были разрушены, когда нацисты захватили власть в его родной стране, сиял от радости. Он и поверить не мог в то, что случилось; странным образом, казалось, было воздано за все мучения его жизни.

Прозвучали фанфары, и Никсон появился под звуки президентского марша «Салют командиру». Он тоже, казалось, будто не мог действительно поверить в то, что произошло. Один президентский срок не ослабил его чувства удивления по поводу того, что он находится в этом месте. И он казался если и не счастливым на самом деле, то в действительности как будто был где-то далеко.

Триумф, казалось, наполнил Никсона предчувствием наступления чего-то эфемерного. Он был, как не уставал повторять, в лучшей форме, когда оказывался под сильным давлением. Действительно, подчас трудно было избежать впечатления, что ему нужны были кризисы как сила мотивации – и что успех становился не целью, а навязчивой идеей, из-за чего, если он его добивался, то как бы не знал, что с этим делать. Празднества по поводу инаугурации были большими, но не слишком буйными. Участники вели себя так, как будто они скорее заслужили честь присутствовать, чем разделяли новую общую цель. Через все это Ричард Никсон двигался так, как будто сам был зрителем, а не виновником торжества. Он достиг впечатляющих успехов. Он добился международных целей, которые он поставил для своего первого срока. Он начинал с чистого листа, один из редких случаев в истории, когда президент может посвятить себя в значительной степени новым и творческим задачам дипломатии. Наследие прошлого было преодолено, окружающая международная обстановка быстро менялась и была нестабильной, как это бывает самое большее один раз в жизни одного поколения – в ожидании формирования. И все-таки что-то в нем было в этот день, что отдаляло его от всего, как будто он так и не смог заставить себя смириться с негостеприимным и враждебным миром, в котором ему приходилось существовать, который он, не исключено, даже ненавидел, но с которым, по крайней мере, примирился. Наверное, это была простая скромность или фатализм; но возможно, это было осознание надвигающейся катастрофы.

Два дня спустя, 22 января, я отправился в Париж на заключительную встречу с Ле Дык Тхо. Впервые она должна была состояться на нейтральной и торжественной площадке в маленьком зале на авеню Клебер, в месте 174 бесплодных пленарных заседаний, проходивших с 1968 года. Даже сейчас его использовали только для символического события. Салливан и Нгуен Ко Тхать потратили несколько дней на сверку текстов. В последнем параноидальном жесте северные вьетнамцы настаивали на том, что по завершении каждый текст должен быть связан шпагатом, который должен быть опечатан, – полагаю, чтобы не дать нам возможности коварно вставить ночью новые страницы.

Прибыв в Париж, я узнал, что в тот день умер Линдон Джонсон. Он сам был жертвой Вьетнамской войны, которую унаследовал, а затем расширил в попытке выполнить свою концепцию нашего национального долга и своего обязательства перед своим погибшим предшественником. Меньше всего ему хотелось быть военным президентом, и это, несомненно, сказалось на его безрезультатном ведении борьбы. После отставки он вел себя достойно, не унывал от тоски, будучи отягощенным ужасной правдой, что единственное устремление, которое его волновало, работа на государственном посту, теперь было закрыто для него – подобно хирургу, который в период расцвета своего мастерства получил запрет навсегда когда-либо входить в больницу. Холдеман позвонил ему 15 января, чтобы сказать о прекращении бомбардировок. (Я информировал его от имени Никсона много раз в прошлом, однако теперь сократил до «более низкого уровня», меня попросил Холдеман не делать этого.) Но я послал ему копию мирного соглашения, препроводив теплыми словами. Было символично, что этот неуклюжий, властный, уязвимый, экспансивный, честолюбивый человек, такой жизнелюб, умер одновременно с прекращением войны, разбившей ему сердце.

Встреча началась в 9.35 утра, во вторник 23 января. Ле Дык Тхо умудрился даже по такому торжественному поводу повести себя отвратительно, потребовав железных заверений относительно американской экономической помощи Северному Вьетнаму. Я сказал ему, что это не может подлежать дальнейшему обсуждению до тех пор, пока соглашение не будет подписано. Это также зависело от одобрения со стороны конгресса и соблюдения соглашения. В итоге в 12.45 мы парафировали различные тексты и выступили с импровизированными заключительными заявлениями. Ле Дык Тхо сказал следующее:

«Г-н помощник, к настоящему времени мы вели переговоры почти пять лет. Я могу сказать, что сейчас начинает складываться новая атмосфера между нами. Это первый камень (Так!), которым отмечены наши новые отношения между нашими двумя странами, хотя официальная церемония подписания состоится через несколько дней. Восстановление мира является чаянием вьетнамского народа, американского народа и также народов всего мира.

Так, сегодня мы завершаем нашу работу. Через вас я разговаривал с вашим правительством, а вы общались с моим правительством через меня. Мы оба должны помнить этот исторический день. Был пройден большой путь, и нам было не так просто подойти к этой цели, но теперь мы преодолели все трудности. Мы удовлетворены достигнутым нами, и вы, и я. Соглашение будет подписано через несколько дней. Я торжественно обещаю (Так!) здесь вам, что мы будем строго выполнять соглашение. Я считаю, что обе стороны должны делать это, если хотим поддержания прочного мира во Вьетнаме и в Юго-Восточной Азии».

Я так ответил:

«Г-н специальный советник, наши два народа перенесли большие страдания. Было много болезненных моментов и много разрушения. Вам и мне выпала огромная честь положить всему этому конец. Этого мы никогда не забудем.

Но наша работа не будет завершена до тех пор, пока мы не принесем прочный мир народам Индокитая и атмосферу примирения между народом Северного Вьетнама и народом Соединенных Штатов Америки. Я также хотел бы торжественно обещать вам, что мы будем строго выполнять соглашение. Помимо этого, мы посвятим себя делу улучшения отношений между нашими двумя странами. Я полагаю, что и вы, и я установили особые отношения и особые обязательства в этом. Итак, наша работа сегодня завершает наши переговоры. И я надеюсь, что мы сможем оглянуться в будущем на этот день как на точку, которая ознаменовала начало дружбы между народом Северного Вьетнама и Соединенных Штатов».

После этого Ле Дык Тхо и я вышли на улицу в холодный дождь и туман и пожали друг другу руки для фотографов. Я позавтракал с министром иностранных дел Южного Вьетнама Чан Ван Ламом. Он вел себя достойно и смело, не давая никакого намека на острые споры последних месяцев.

Вьетнамская война Америки закончилась.

Завершающий этап

23 января Вашингтон был, как всегда перед великими событиями, поглощен техническими вопросами. Я вернулся обратно в свой кабинет примерно в 18.35 в тот же день, за несколько часов до того, как Никсон должен был объявить о соглашении и прекращении огня. На этот раз меня не попросили информировать прессу вплоть до следующего дня. Ощущалось, и вполне справедливо, что выступление президента не потребует какой-то детальной проработки. Президент проинформировал лидеров конгресса в зале кабинета министров, проделав сам большую часть разъяснений.

Я сидел в одиночестве в своем кабинете, ожидая обращения Никсона к стране. Это была кульминация всего того, что мы вытерпели и чего добились за четыре года. Более двух миллионов американцев отдали часть своей жизни на той земле. Свыше 45 тысяч сложили свои жизни за нее; несколько сот тысяч было ранено. Они и их семьи сейчас гордятся тем, что все было не напрасно. Те, кто выступал против усилий в Индокитае, как мы надеялись, сомкнут ряды теперь, когда их цель в итоге была достигнута. И народы в Южном Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, возможно, обретут наконец-то будущее спокойствие, безопасность и прогресс, будущее, достойное принесенных ими жертв.

Мы стояли, я искренне на это надеялся, на пороге периода национального примирения, который получит дополнительный стимул в результате уникальной возможности к творчеству, которую я видел впереди. Возможно, Америка нашла способ сочетать идеализм начала 1960-х годов с твердым прагматизмом недавнего прошлого. Китай теперь был важным другом; мы построили новые основы для стабильных отношений с Советским Союзом через Берлинское соглашение, первый Договор об ограничении стратегических вооружений и согласованный кодекс международных отношений. Дипломатическая революция, которая была проделана в это время, открыла чрезвычайные возможности для американской дипломатии. Это, в дополнение к залечиванию нашей вьетнамской травмы, стало причиной больших надежд. Мы ослабили напряженность в отношениях с нашими противниками; теперь настало время заняться укреплением наших отношений с друзьями и урегулированием нерешенных проблем. Мы решили превратить 1973 год в год Европы, подтвердить наши атлантические связи с атлантическим сообществом, а также с Японией. Мы должны были показать, что эти связи были крепче и глубже, чем только что установленные новые отношения с коммунистическими странами. На основе единства и жизненной силы североатлантического альянса мы станем проверять на прочность реальные возможности разрядки. Мы оказались на пороге возникших чрезвычайных возможностей на Ближнем Востоке; я собирался встречаться с помощником по национальной безопасности президента Садата Хафизом Исмаилом в феврале – мой первый шаг в качестве переговорщика по Ближнему Востоку. Никсон начал свой второй президентский срок с мандатом поддержки подавляющего большинства общественности, сильный руководитель на пике своего положения.

Весьма редко в истории случается, когда государственные деятели оказываются в такой обстановке, в которой все факторы так легко поддаются управлению. У нас, как я полагал, была возможность самим формировать события, строить новый мир, используя энергию и мечты американского народа и надежды человечества. Почти несомненно я не смогу принимать участие во всем этом предприятии на протяжении четырех лет; после установления мира я ушел бы – может быть, к концу года. Я был благодарен возможности, которую имел, в плане помощи в подготовке почвы для этого.

Никсон выступил в 22.00 коротко и в примирительном духе. Он отдал дань Линдону Джонсону, который так жаждал наступления такого дня, и он попросил американцев посвятить свою жизнь тому, чтобы «превратить мир, который мы получили, в мир, который будет прочным».

Я позвонил Никсону сразу же после выступления, как я делал это после каждого его важного выступления, чтобы поздравить его. Он, как представляется, был не в состоянии успокаиваться ни на каком достижении. Он уже начинал беспокоиться по поводу брифингов для конгресса, которые должны были начаться на следующий день.

Г-жа Никсон взяла трубку и поздравила меня. Понадобились надежные люди, чтобы довести дело до конца, как сказала она. Что за благородная дама она была! С болью и стоицизмом она переносила клевету и ненависть, которые, кажется, преследовали ее мужа. В отличие от президента она не могла жить фантазийной жизнью, в которой романтические представления украшали часто самим собой навлеченные повседневные разочарования. Она была совершенно лишена иллюзий и всегда настаивала на том, чтобы пройти все испытания в одиночестве. Ее чувство собственного достоинства было неизменным. И если она казалась отстраненной, кто мог знать, какие пожары охватывали ее в суровой жизни. Она не выдвигала претензий ни к кому; ее стойкость была потрясающей и во многом вдохновляющей, потому что ощущалось, что она проистекала из присущей ей мягкости.

Несколько минут спустя позвонил Нельсон Рокфеллер. Он ввел меня в жизнь общества и поддерживал на протяжении всей жизни. Странно, но он был и косноязычным, и немного робким, и, тем не менее, окутывал человека своим теплом. Его надо было очень хорошо знать, чтобы понимать тактильные средства общения – подмигивания, легкие толчки локтем, бормотания, при помощи которых он давал знать, что интересуется, так он создавал уют и внутреннее спокойствие. И он был типичным американцем в своем неугасимом оптимизме. Он и представить себе не мог, что неверное нельзя будет исправить или что усилие может преодолеть препятствие на пути благородных целей. Он всегда поддерживал и поощрял. Он был там как само собой разумеющееся явление, когда его и не просили, во время каждого кризиса тех лет. И в таком духе он говорил со мной с гордостью за то, что его стране удалось совершить. Он видел в мощи Америки благословение, возлагающее обязанность – защищать свободных, давать надежду обездоленным и истинно идти по пути справедливости и милосердия.

Примерно в полночь, когда я уже был дома, Никсон позвонил из спальни Линкольна, где он был полон дум в одиночестве. Он интересовался, понравится ли прессе то, что было проделано; а может быть, и нет. Но не это было на самом деле у него на уме. Он сказал, что знал: каждый раз успех приносит ужасное разочарование. Я не должен допускать такое по отношению к себе. Я не должен падать духом. Впереди предстоит еще много сражений; я не должен давать слабину. На самом деле я не был ни разочарован, ни падал духом. Слушая его, я мог себе представить такую сцену: Никсон сидит в одиночестве, устроившись глубоко в кресле коричневого плюша, ноги на подставочке перед его креслом, темноту рассеивает небольшая лампа для чтения, а дрова в камине отбрасывают тени на стене комнаты. Из динамиков раздается романтическая классическая музыка, возможно, Чайковский. Он говорил со мной, но фактически обращался сам к себе.

Какие необычные способы судьба выбирает для выполнения своего плана. Этот человек, такой одинокий в час триумфа, такой непрезентабельный в некоторых своих мотивациях, вел нашу страну через один из самых тревожных периодов в нашей истории. По натуре несмелый, он пытался заставить себя совершать поступки редкой смелости. Обычно неуживчивый с другими человек, он заставил себя объединить свой народ перед лицом стоящей проблемы. Он стремился совершить революцию в американской внешней политике, чтобы она преодолела катастрофические колебания между излишней вовлеченностью и изоляцией. Ненавидимый своим истеблишментом, двойственный в своих человеческих восприятиях, он все еще неуклонно верил в чувство национальной чести и ответственности, будучи полным решимости доказать, что самая сильная свободная страна не имеет права уклоняться от возложенного на нее. Что бы случилось, если бы истеблишмент, политическая элита Америки, в отношении которой он занимал такую неоднозначную позицию, проявила к нему какую-то любовь? Удалился бы он еще глубже в дикую природу своего недовольства или проявление благосклонности освободило бы его? Теперь это уже не имело значения. Спрятавшись в кокон своего неприступного одиночества, в конце периода мучительной разобщенности, он, вместе с тем, видел перед собой большие надежды, на стремление к чему немногие государственные деятели получали божье благословение. Он мог представить себе новый международный порядок, который уменьшил бы затяжную вражду, усилил бы дружественные отношения и дал бы новые надежды новым государствам. Это была достойная цель для Америки и человечества. Он был одинок в моменты триумфа на своей вершине, которая вскоре превратится в край пропасти. И, тем не менее, при всей его незащищенности и недостатках он привел нас огромным усилием воли к исключительному моменту, когда мечтания и возможности совпадают.

Эти мысли пронеслись в моей голове в тот вечер, после того как в конце концов я парафировал Парижское соглашение об окончании войны и восстановлении мира во Вьетнаме. И я был в ладу с самим собой, не испытывая ни восторга, ни печали.

Примечания

1 Предложение от 31 мая, каким я зачитал его Суан Тхюи, выглядело следующим образом:

Первое, мы готовы определить окончательную дату вывода всех наших войск из Южного Вьетнама. Мы, как я уже указывал ранее, организуем примерно такой же график для вывода других союзнических войск.

Второе, вьетнамцы и другие народы Индокитая должны обсудить между собой способ, по которому другие внешние силы уйдут из стран Индокитая.

Третье, должно быть осуществлено прекращение огня без отхода с занимаемых позиций по всему Индокитаю, которое вступит в силу, когда начнутся выводы США в соответствии с окончательно согласованным графиком.

Четвертое, как составная часть прекращения огня должна быть прекращена дальнейшая инфильтрация внешних сил в страны Индокитая.

Пятое, должен быть установлен международный контроль над прекращением огня и выполнением его положений.

Шестое, обе стороны должны возобновить свое обязательство уважать Женевские соглашения 1954 и 1962 годов, уважать нейтралитет, территориальную целостность и независимость Лаоса и Камбоджи. Это может быть закреплено официально на международной конференции.

Седьмое, я хочу подтвердить наше предложение относительно немедленного освобождения всех военнопленных и невиновных гражданских лиц, удерживаемых обеими сторонами по всему Индокитаю. Мы считаем, что этот вопрос должен быть урегулирован немедленно на основе гуманности. Если этого не будет сделано, люди должны быть освобождены в качестве составной части урегулирования, которое мы предлагаем в нашем окончательном предложении. Мы бы рассчитывали на следующее:

– Ваша сторона представит полный список всех пленных, удерживаемых по всему Индокитаю на день достижения соглашения.

– Освобождение пленных будет начато в тот же самый день, что и наши выводы в соответствии с согласованным графиком.

– Освобождение пленных будет завершено, по крайней мере, за два месяца до завершения наших окончательных выводов войск.

Мы готовы провести конкретные переговоры и добиться скорейших результатов. Мы сформулировали это предложение в ответ на ваши предложения. Мы рассчитываем на то, что вы отнесетесь к нашим предложениям в конструктивном духе.

2 Уолтерс вручил текст наших новых восьми пунктов:

1. Соединенные Штаты согласны на полный вывод из Южного Вьетнама всех войск США и других иностранных войск, находящихся в союзнических отношениях с правительством Южного Вьетнама. Вывод будет осуществлен следующим способом:

– Все американские и союзнические войска, за исключением небольшого числа персонала, необходимого для технических консультаций, материально-технического обеспечения и наблюдения за прекращением огня, упомянутого в пункте 6, будут выведены к 1 июля 1972 года, при условии, что это заявление о принципах будет подписано к 1 декабря 1971 года. Окончательная дата таких выводов войск ни в коем случае не будет произведена позже, чем через семь месяцев после подписания этого заявления о принципах.

– Остающийся персонал, в свою очередь, будет постепенно выводиться начиная за месяц до президентских выборов, упомянутых в пункте 3, и одновременно с отставкой действующего президента и вице-президента Южного Вьетнама, также предусмотренной в пункте 3. Эти выводы будут завершены к дате президентских выборов.

2. Освобождение всех военных людей и невинных гражданских лиц, захваченных по всему Индокитаю, будет осуществляться параллельно выводу войск, упомянутому в пункте 1. Обе стороны представят полный список военных людей и невинных гражданских лиц, арестованных по всему Индокитаю, во время подписания заявления о принципах. Освобождение начнется в тот же самый день, когда и выводы войск, и закончится к 1 июля 1972 года, при условии подписания настоящего заявления о принципах к 1 декабря 1971 года. Завершение этого освобождения не будет никак не позже, чем через семь месяцев после подписания заявления о принципах.

3. Следующие принципы будут определять политическое будущее Южного Вьетнама:

Политическое будущее Южного Вьетнама будет предоставлено на усмотрение самого народа Южного Вьетнама без вмешательства извне.

В Южном Вьетнаме будут проведены свободные и демократические президентские выборы в течение шести месяцев после подписания окончательного соглашения, основанного на принципах, указанных в настоящем заявлении. Эти выборы будут организованы и проведены независимым органом, представляющим все политические силы в Южном Вьетнаме, который возложит на себя свои обязанности на дату заключения финального соглашения. Этот орган определит, наряду с другими обязанностями, условия доступа кандидатов к выборам. Все политические силы в Южном Вьетнаме могут принять участие в выборах и выдвигать своих кандидатов. Будет установлен международный контроль над этими выборами.

За месяц до проведения президентских выборов действующий президент и вице-президент Южного Вьетнама подадут в отставку. Переходная администрация, возглавляемая председателем сената, возьмет на себя административные обязанности, за исключением тех, которые касаются выборов, которые сохранятся за независимым избирательным органом.

Соединенные Штаты, со своей стороны, заявляют, что:

– не будут поддерживать никакого кандидата и останутся совершенно нейтральными в южновьетнамских выборах;

– будут уважать итоги выборов или каких-либо иных политических процессов, выработанных самим южновьетнамским народом;

– готовы определить свои отношения военной и экономической помощи с любым правительством, существующим в Южном Вьетнаме.

Обе стороны соглашаются с тем, что:

– Южный Вьетнам совместно с другими странами Индокитая станет проводить политику нейтралитета.

– Объединение Вьетнама должно быть решено на основе обсуждений и соглашений между Северным и Южным Вьетнамом без ограничений и исключений с любой стороны и без иностранного вмешательства.

4. Обе стороны будут уважать Женевские соглашения 1954 года по Индокитаю и соответствующие соглашения по Лаосу. Не будет никакого иностранного вмешательства в индокитайские страны, и индокитайские народы сами будут устраивать свои дела.

5. Проблемы, существующие между индокитайскими странами, будут урегулированы индокитайскими сторонами на основе взаимного уважения независимости, суверенитета, территориальной целостности и невмешательства в дела друг друга. Среди проблем, которые будут урегулированы, выполнение принципа, состоящего в том, что все вооруженные силы стран Индокитая должны оставаться в пределах своих национальных границ.

6. Будет установлено общее прекращение огня по всему Индокитаю, которое вступит в силу после подписания итогового соглашения. Не будет никакого дальнейшего проникновения внешних сил в страны Индокитая как составной части прекращения огня.

7. Будет установлен международный контроль над военными аспектами настоящего соглашения, включая прекращение огня и его положения, освобождение военнопленных и невиновных гражданских лиц, а также над выводом внешних сил из Индокитая.

8. Будут даны международные гарантии фундаментальных национальных прав индокитайских народов, нейтралитета всех стран Индокитая и прочного мира в регионе.

Обе стороны выразят свою готовность принять участие в международной конференции во имя этой и других соответствующих целей.

3 Ниже следует полный текст Шанхайского коммюнике:

СОВМЕСТНОЕ КОММЮНИКЕ

28 февраля 1972 года

Шанхай, Китайская Народная Республика

Ричард Никсон, Президент Соединенных Штатов Америки, посетил Китайскую Народную Республику по приглашению Чжоу Эньлая, Премьера Китайской Народной Республики, с 21 по 28 февраля 1972 года. Президента сопровождали г-жа Никсон, государственный секретарь США Уильям Роджерс, помощник Президента д-р Генри Киссинджер и другие официальные лица.

Президент Никсон встретился с Мао Цзэдуном, Председателем Коммунистической партии Китая 21 февраля. Два руководителя провели серьезный и откровенный обмен мнениями о китайско-американских отношениях и мировых делах.

Во время визита между президентом Никсоном и премьером Чжоу Эньлаем были проведены широкие искренние и откровенные дискуссии о нормализации отношений между Соединенными Штатами Америки и Китайской Народной Республикой, а также о других делах, представляющих интерес для обеих стран. В дополнение государственный секретарь Уильям Роджерс и министр иностранных дел Цзи Пэнфэй провели переговоры в таком же духе.

Президент Никсон и сопровождающие его лица посетили Пекин и осмотрели культурные, промышленные и сельскохозяйственные достопримечательности, они также совершили поездку в Ханчжоу и Шанхай, где, продолжая дискуссии с китайскими руководителями, осмотрели такие же достопримечательности.

Руководители Китайской Народной Республики и Соединенных Штатов Америки посчитали полезным иметь эту возможность после такого большого количества лет отсутствия контактов высказать откровенно свои мнения по широкому кругу вопросов. Они сделали обзор международной обстановки, в которой проходят важные изменения и великие потрясения и изложили соответствующие свои позиции и подходы.

Американская сторона констатировала: мир в Азии и мир во всем мире требует усилия как по уменьшению нависшей напряженности, так и по ликвидации фундаментальных причин конфликта. Соединенные Штаты будут работать во имя достижения справедливого и безопасного мира: справедливого, потому что он отвечает устремлениям народов и стран к свободе и прогрессу; безопасного, потому что он устраняет опасность иностранной агрессии. Соединенные Штаты поддерживают индивидуальную свободу и социальный прогресс для всех народов мира, свободные от внешнего давления или вмешательства. Соединенные Штаты считают, что усилию по снижению напряженности содействует улучшение связей между странами, которые имеют разные идеологии, с тем, чтобы уменьшить риски конфронтации в результате случайности, ошибки или недоразумения. Страны должны относиться друг к другу с взаимным уважением и быть готовыми к тому, чтобы соревноваться мирно, чтобы можно было судить о результатах по итогам деятельности. Ни одна страна не должна заявлять о своей непогрешимости, и каждая страна должна быть готова пересмотреть собственный подход в отношении всеобщего блага. Соединенные Штаты подчеркнули, что народы Индокитая должны иметь возможность самим определять свою судьбу без вмешательства извне; их постоянной первоочередной задачей было урегулирование путем переговоров; предложение из восьми пунктов, выдвинутое Республикой Вьетнам и Соединенными Штатами 27 января 1972 года, представляет основу для выполнения этой задачи; при отсутствии урегулирования путем переговоров Соединенные Штаты считают окончательный вывод всех вооруженных сил США из этого региона не противоречащим цели самоопределения каждой страны Индокитая. Соединенные Штаты будут сохранять тесные связи с и поддерживать Республику Корея; Соединенные Штаты будут поддерживать усилия Республики Корея в поисках ослабления напряженности и расширения связей на Корейском полуострове. Соединенные Штаты придают самое большое значение своим дружественным отношениям с Японией; они будут продолжать развивать существующие тесные узы. В соответствии с резолюцией Совета Безопасности Организации Объединенных Наций от 21 декабря 1971 года Соединенные Штаты поддерживают продолжение прекращения огня между Индией и Пакистаном и возвращение всех военных формирований на свою собственную территорию и на свою собственную сторону от линии прекращения огня в Джамму и Кашмире; Соединенные Штаты поддерживают право народов Южной Азии на формирование своего собственного будущего в мире, свободного от военной угрозы, и без превращения этого региона в объект великодержавного соперничества.

Китайская сторона констатировала: где имеется подавление, там разгорается сопротивление. Государства хотят независимости, нации хотят освобождения, народы хотят революции – это неизбежная историческая тенденция. Все страны, будь то большие или малые, должны быть равны; большие страны не должны притеснять слабые. Китай никогда не станет сверхдержавой, и он выступает против гегемонии и силовой политики любого рода. Китайская сторона констатировала, что она твердо поддерживает борьбу всех угнетенных народов и наций за свободу и освобождение, и что народы всех стран имеют право выбора своей собственной социальной системы по своему усмотрению и право отстаивать независимость, суверенитет и территориальную целостность своих собственных стран и выступать против иностранной агрессии, вмешательства, контроля и подрывной деятельности. Все иностранные войска должны быть выведены в свои собственные страны.

Китайская сторона выразила свою твердую поддержку народам Вьетнама, Лаоса и Камбоджи в их усилиях по достижению своих целей и свою твердую поддержку предложению из семи пунктов Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам и разработку в феврале этого года двух ключевых проблем в этом предложении, а также Совместной декларации конференции на высшем уровне индокитайских народов. Она твердо поддерживает программу из восьми пунктов мирного объединения Кореи, выдвинутую Правительством Корейской Народно-Демократической Республики 12 апреля 1971 года, и призыв к ликвидации «Комиссии ООН по объединению и восстановлению Кореи». Она твердо выступает против возрождения и внешней экспансии японского милитаризма и твердо поддерживает желание японского народа строить независимую, демократическую, мирную и нейтральную Японию. Она твердо выступает за то, чтобы Индия и Пакистан в соответствии с резолюциями Организации Объединенных Наций по индийско-пакистанской проблеме немедленно вывели все свои войска на свои соответствующие территории и на свою сторону от линии прекращения огня в Джамму и Кашмире, и она твердо поддерживает пакистанское правительство и народ в их борьбе за сохранение своей независимости и суверенитета, а народы Джамму и Кашмира в их борьбе за право на самоопределение.

Имеются существенные различия между социальными системами и внешней политикой Китая и Соединенных Штатов. Две стороны согласились, однако, что, независимо от своих социальных систем, страны должны осуществлять свои отношения на принципах уважения суверенитета и территориальной целостности всех государств, ненападения против других государств, равенства и взаимной выгоды, мирного сосуществования. Международные разногласия следует урегулировать на этой основе без обращения к угрозе или применения силы. Соединенные Штаты Америки и Китайская Народная Республика готовы применить эти принципы в своих взаимных отношениях.

Памятуя обо всех этих принципах международных отношений, две стороны заявили, что:

– прогресс в направлении нормализации отношений между Китаем и Соединенными Штатами в интересах всех стран;

– обе стороны желают уменьшить опасность международного военного конфликта;

– ни одна сторона не должна добиваться гегемонии в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и каждая выступает против попыток любой другой страны или группы стран установить такую гегемонию; и

– ни одна сторона не готова вести переговоры от имени любой третьей стороны или вступать в соглашения или понимания с другой стороной, направленные против других государств.

Обе стороны придерживаются мнения, что если бы любая держава договаривалась с другой против других стран или если бы державы делили мир на сферы интересов, это противоречило бы интересам народов мира.

Две стороны рассмотрели давние серьезные разногласия между Китаем и Соединенными Штатами. Китайская сторона подтвердила свою позицию: тайваньский вопрос является ключевым вопросом, затрудняющим нормализацию отношений между Китаем и Соединенными Штатами; Правительство Китайской Народной Республики является единственным законным правительством Китая; Тайвань является провинцией Китая, которая должна быть возвращена родине; освобождение Тайваня является внутренним делом Китая, в которое не имеет права вмешиваться ни одна другая страна; и все вооруженные силы и военные сооружения США должны быть выведены с Тайваня. Китайское правительство твердо выступает против любых действий, которые направлены на создание «одного Китая, одного Тайваня», «одного Китая, двух правительств», «двух Китаев» и «независимого Тайваня» или в защиту тезиса о том, что «статус Тайваня еще предстоит определить».

Американская сторона заявила: Соединенные Штаты признают, что все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива настаивают на том, что существует только один Китай и что Тайвань является частью Китая. Правительство Соединенных Штатов не ставит эту позицию под сомнение. Оно подтверждает свою заинтересованность в мирном урегулировании тайваньского вопроса самими китайцами. Имея в виду эту перспективу, оно подтверждает конечную цель, заключающуюся в выводе всех войск и военных объектов США с Тайваня. Тем временем оно будет последовательно сокращать свои войска и военные сооружения на Тайване по мере уменьшения напряженности в этом районе.

Обе стороны согласились с тем, что желательно расширять взаимопонимание между двумя народами. С этой целью они обсудили конкретные сферы в таких областях, как наука, техника, культура, спорт и журнализм, в которых контакты и обмены между людьми будут взаимно полезными. Каждая сторона обязуется содействовать дальнейшему развитию таких контактов и обменов.

Обе стороны рассматривают двустороннюю торговлю как еще одну сферу, в которой может быть получена взаимная выгода, и согласились с тем, что экономические отношения, основанные на равенстве и взаимной выгоде, в интересах народов двух стран. Они согласны содействовать последовательному развитию торговли между двумя странами.

Обе стороны согласны с тем, что они будут поддерживать контакты через различные каналы, включая направление высокопоставленных представителей США в Пекин время от времени для конкретных консультаций с целью продвижения нормализации отношений между двумя странами и продолжения обмена мнениями по вопросам, представляющим взаимный интерес.

Обе стороны выразили надежду на то, что успехи, достигнутые во время этого визита, откроют перспективы для отношений между двумя странами. Они считают, что нормализация отношений между двумя странами не только в интересах китайского и американского народов, но также вносит вклад в дело ослабления напряженности в Азии и в мире.

Президент Никсон, г-жа Никсон и сопровождающие американские лица выразили свою признательность за радушное гостеприимство, оказанное им Правительством и народом Китайской Народной Республики.

4 Текст раздела по Ближнему Востоку американо-советского коммюнике 1972 года был следующим:

Обе Стороны изложили свои позиции по этой проблеме. Они подтвердили свою поддержку мирному урегулированию на Ближнем Востоке в соответствии с Резолюцией Совета Безопасности 242.

Отметив значение конструктивного сотрудничества заинтересованных сторон со специальным представителем Генерального секретаря ООН послом Яррингом, США и СССР подтверждают свое желание способствовать успеху его миссии, а также заявляют о своей готовности играть свою роль в достижении мирного урегулирования на Ближнем Востоке. По мнению США и СССР, достижение такого урегулирования открывало бы перспективы нормализации ситуации на Ближнем Востоке и давало бы, в частности, возможность рассмотрения дальнейших шагов ослабления военной напряженности в том регионе.

5 Общие рабочие принципы, выработанные совместно с Громыко в результате дискуссий во время встречи на высшем уровне в мае 1972 года, выглядели следующим образом:

1. Окончательное соглашение должно быть всеобъемлющим, охватывающим все стороны и вопросы. Это не исключает того, что их реализация может осуществляться поэтапно или что некоторые вопросы и споры будут решаться в приоритетном порядке.

2. Соглашение должно содержать положения о выводе израильских войск с арабских территорий, оккупированных в 1967 году.

3. Любые коррективы границ, которые могут иметь место, должны быть результатом добровольного соглашения между заинтересованными сторонами.

4. Взаимные механизмы обеспечения безопасности могли бы включать демилитаризованные зоны, временное размещение персонала ООН в Шарм-эль-Шейхе, а также самые эффективные гарантии с надлежащим участием Советского Союза и Соединенных Штатов.

5. Соглашение должно вести к окончанию состояния войны и установления мира.

6. Должна быть обеспечена свобода судоходства через Тиранский пролив и Суэцкий канал. Это полностью соответствует египетскому суверенитету нал каналом.

7. Признание независимости и суверенитета всех государств на Ближнем Востоке, включая Израиль, является одним из основополагающих принципов, на которых должно строиться урегулирование.

Односторонние пункты:

Позиция США заключается в том, что выполнение соглашения на какой-то стадии должно включать переговоры подписавших его сторон.

Советская позиция заключается в том, что проблема палестинских беженцев должна быть решена на справедливой основе в соответствии с надлежащими решениями ООН.

6 Американский проект соответствующей статьи выглядел следующим образом:

Состав Комитета будет таковым:

– Представители Республики Вьетнам будут назначаться Правительством Республики Вьетнам;

– Представители НФО будут назначаться НФО;

– Представители различных политических и религиозных течений в Южном Вьетнаме, не связанные ни с Правительством Вьетнама, ни с НФО, но назначенные по взаимному согласованию между Правительством Республики Вьетнам и НФО.

Президент Нгуен Ван Тхиеу и его аппарат передали нам переработанный документ, который выглядит следующим образом:

Комитет будет составлен из представителей всех политических, религиозных сил и течений в ЮВ (Южном Вьетнаме). НФО рассматривается как одна из перечисленных выше составных частей. Представители будут назначены по взаимной договоренности.

Мы предпочли более конкретный вариант, потому что это давало Ханою трехстороннюю форму, выхолащивая его содержание. Наш план трансформировал коалиционное правительство в избирательную комиссию с разделением между сторонами по принципу 50 на 50 и при наличии вето со стороны Сайгона. По нашему суждению, формулировка Сайгона была менее благоприятной для его собственного дела, потому что она давала бы НФО право вето даже в отношении представителей Сайгона в Комитете.

7 О результате лучше всего можно судить, сравнив первоначальный проект Ханоя с вариантом, который появился 11 октября. Проект Ле Дык Тхо от 8 октября выглядел так:

Немедленно сразу после прекращения огня две южновьетнамские стороны проведут консультации в духе национального примирения, равенства, взаимного уважения и взаимного неуничтожения с целью учреждения трехсоставной администрации национального согласия и урегулирования всех других внутренних дел в Южном Вьетнаме в соответствии с чаяниями южновьетнамского народа мира, независимости, демократии и нейтралитета. Две южновьетнамские стороны подпишут как можно скорее соглашение по внутренним вопросам Южного Вьетнама, не позднее чем через три месяца после вступления в силу прекращения огня.

Вариант от 11 октября гласил следующее:

Немедленно сразу после прекращения огня две южновьетнамские стороны проведут консультации в духе национального примирения и согласия, взаимного уважения и взаимного неуничтожения с целью учреждения административной структуры, названной Национальный совет национального примирения и согласия, состоящий из трех частей. Совет будет функционировать по принципу единогласия. После того как Национальный совет национального примирения и согласия приступит к исполнению своих функций, две южновьетнамские стороны проведут консультации по вопросу о формировании советов на более низких уровнях. Две южновьетнамские стороны подпишут соглашение по внутренним вопросам Южного Вьетнама как можно скорее, сделают все от них зависящее для завершения этого дела в течение трех месяцев после вступления в силу прекращения огня, в соответствии с чаяниями южновьетнамского народа мира, независимости, демократии.

Этот тезис стал еще слабее в ходе дальнейших переговоров после того, как была опущена фраза относительно «административной структуры», перевод на вьетнамский язык которой вызвал противоречия. См. Главу XIV.

8 Соответствующие заверения, которые я повторил Ханою в послании от 20 октября, звучали так:

В том что касается Камбоджи, американская сторона действует на основе следующего заявления, сделанного специальным советником Ле Дык Тхо на секретной встрече с д-ром Киссинджером 26 и 27 сентября, а также 8 и 11 октября 1972 года:

– «Вопросы о войне во Вьетнаме и Камбодже тесно взаимосвязаны: когда война будет урегулирована во Вьетнаме, то не будет причины для продоы» лжения войны в Камбодже» (27 сентября);

– «Как только вьетнамская проблема будет урегулирована, вопрос о Камбодже, несомненно, будет урегулирован; а конец вьетнамской войны окажет очень большое воздействие, которое приведет к окончанию войны в Камбодже, возможно, немедленно» (8 октября);

– «Существует взаимопонимание между нами о том, что ДРВ будет соблюдать принцип, согласно которому все иностранные войска будут выведены из Камбоджи и не будут вводиться вновь» (26 сентября);

– «ДРВ будет следовать тем же принципам в Камбодже, которым она будет следовать в Южном Вьетнаме и Лаосе, то есть воздерживаться от ввода войск, вооружений и военного снаряжения в Камбоджу» (11 октября);

– «Как гласит Статья 18 (позже 23), обязательства по этому соглашению вступают в силу в день его подписания» (11 октября).

Соединенные Штаты подтверждают свою точку зрения, сформулированную д-ром Киссинджером 11 октября 1972 года, о том, что, если в ожидании урегулирования в Камбодже, наступательные операции будут предприняты там, что поставит под угрозу существующую обстановку, такие операции будут противоречить духу Статьи 15 (б) (позже 20 (б)) и основным постулатам, на которых базируется настоящее соглашение.

Ханой подтвердил эти заявления в письменном виде в послании от 21 октября и добавил письменное заверение в том, что он будет «активно содействовать восстановлению мира в Камбодже».

9 Что осложняло дела даже еще больше, так это то, что Никсон, казалось, реагирует также на сообщения, направленные за день до этого, имеющие отношение к совершенно иной проблеме. Он, как представлялось, считал, что я был настроен ехать в Ханой, что не подтверждается никакими записями. И он цитирует в своих мемуарах в качестве доказательства (РН. С. 699) телеграмму от 21 октября, имеющую отношение к совершенно другой ситуации.

Утром 21 октября, когда южновьетнамская команда передала нам свои 23 правки в соглашение, мы столкнулись с вопросом, где и как поднять их перед северными вьетнамцами. Для того чтобы Ханой не обратился к общественности, я предложил использовать мой визит как средство для отсрочки заключения соглашения на время после выборов. Это сообщение прибыло в Вашингтон ночью, и, таким образом, его не учитывали, по крайней мере, 12 часов. (Ссылка на мою телеграмму в РН. С. 699 взята из еще более ранней телеграммы, которую я направил, когда у меня сложилось впечатление о том, что Сайгон примет документ при условии получения возможности внести некоторые правки.) К тому времени Нгуен Ван Тхиеу отменил встречу, запланированную на конец того дня, и подверг Банкера унижениям, которые уже были описаны. При таких обстоятельствах я отозвал свою первоначальную рекомендацию. До получения какого-либо ответа на мое первое сообщение я телеграфировал Хэйгу: «Я сделаю все от меня зависящее, чтобы не допустить взрыва здесь. В любом случае я не понимаю, что Нгуен Ван Тхиеу должен был получить из всего этого. Я найду какой-нибудь предлог, чтобы отменить поездку в Ханой». По каким-то причинам эта вторая телеграмма не была учтена и не получила ответа. Но первая с предложением поездки в Ханой стала предметом пылких обменов мнениями, тем более вызывающих негодование, потому что эти обмены тем временем перестали вообще иметь какое-то значение.

1

Официальное предложение о замораживании создания наступательных вооружений, разумеется, должно было затрагивать обе стороны. Но поскольку у нас не было новых развертываний, которые мы могли бы предпринять в пятилетний период, мы фактически говорили о советском замораживании.

2

9 января не было никакого письма президента Брежневу или встречи президента с Добрыниным, как предполагается в некоторых материалах. Была только моя инициатива, – одобренная президентом, – по президентскому каналу с Добрыниным. (Первый контакт между Никсоном и Брежневым имел место в августе 1971 года.)

3

Н-р, РН: Мемуары Ричарда Никсона. С. 523. См. также Маркиз Чайлдс, «Вашингтон пост» 1 июня 1971 года.

4

«США раскололись в вопросе о расходах на оборону – так Маски сказал советскому премьеру». «Вашингтон стар», 26 января 1971 года.

5

«Сенатская комиссия должна быть проинформирована о прогрессе на переговорах по разоружению». «Вашингтон стар», 2 февраля 1971 года.

6

Советские ракеты Р-36, по классификации НАТО, СС-9 «Скарп» («Крутой обрыв»), Р-36М, в западной классификации СС-18 «Сатан» («Сатана»), и ракетный комплекс УР-100 (в западной классификации СС-11 «СЕГО»). – Прим. перев.

7

«Глава делегации США на переговорах дает показания по вопросу об ограничении ПРО». «Вашингтон пост», 4 февраля 1971 года; «Фостер требует полного запрета на испытания ПРО». «Вашингтон пост», 28 февраля 1971 года.

8

«Юнайтед пресс интернешнл», 4 мая 1971 года.

9

Такая нота называется вербальной (от латинского verbalis – устно), она не имеет личной подписи и составляется в третьем лице. – Прим. перев.

10

«Сенат возобновляет дебаты по вопросу о ПРО». «Нью-Йорк таймс», 20 апреля 1971 года.

11

Некоторые эксперты по контролю над вооружениями в научных кругах (см. сноску ниже) продолжали считать, что президент принял советское предложение; они хвалили Никсона за согласие с заключением одного только соглашения по ПРО, когда он делал совершенно противоположное.

12

«Эксперты по контролю над вооружениями из Гарварда и Массачусетского технологического института довольны шагом Никсона на переговорах». «Нью-Йорк таймс», 27 мая 1971 года.

13

Я сознаю, что описываю сложные многосторонние переговоры с позиции единственного участника, что, вероятно, не дает полного представления. Я не знаю, какие двусторонние контакты проходили между другими участниками, вклад которых, возможно, равнялся или превосходил то, что я здесь описываю. К примеру, когда Жан Сованарг, французский представитель на этих переговорах, стал моим коллегой и другом в качестве министра иностранных дел, он несколько раз ссылался на главный вклад, который он внес, а Сованарг не склонен к хвастовству, но для меня остаются загадкой его комментарии. Я не стал вдаваться в разъяснения, так как не был готов отвечать взаимностью. Вполне вероятно, что имели место и другие контакты с советскими представителями. Нам надо подождать мемуары других участников.

14

Бенгалия была расколота разделом 1947 года. Восточная ее часть стала Восточным Пакистаном; Западная Бенгалия оставалась частью Индии.

15

СЕАТО включала Соединенные Штаты Америки, Великобританию, Францию, Австралию, Новую Зеландию, Пакистан, Филиппины, Таиланд (и Южный Вьетнам в качестве члена по дополнительному протоколу). СЕНТО включала страны так называемого «северного яруса обороны» – Турцию, Иран и Пакистан, а также Великобританию; Соединенные Штаты были членом организации лишь номинально.

16

Киссингер Г. (Киссинджер Г.) Ядерное оружие и внешняя политика. М.: Издательство иностранной литературы, 1959. – 511 с. – Прим. перев.

17

Речь шла о движении за отделение этого пограничного района от Пакистана и присоединении его к народу, говорящему на схожем по названию языке на афганской стороне Хайберского перевала.

18

«Вашингтон стар», 19 мая 1971 года.

19

Государственный департамент признал 22 июня, что в его первоначальном объявлении относительно эмбарго от 15 апреля не упоминается тот факт, что прежние сделки обязательно подпадают под его действие. См. «Нью-Йорк таймс», 23 июня 1971 года.

20

Добрынин также указал, что срок подготовки составил год. Джха сказал Роджерсу, что он составил два года, а министр иностранных дел Сингх озвучил открыто эту цифру. После объявления Никсоном 15 августа, Сингх сообщил индийскому парламенту несколько уклончиво о том, что Индия рассматривала ответные меры на возможное китайско-американское сближение «в течение некоторого времени» (См. Главу XIX Том 1).

21

Джон Боуден Конналли – министр финансов в правительстве Р. Никсона (1971–1972 гг.). – Прим. перев.

22

Шанберг Сидни Х. Индия задает параметры ответных мер в Восточном Пакистане, «Нью-Йорк таймс», 29 ноября 1971 года.

23

В статье говорится: «Правительство Пакистана полно решимости противостоять агрессии. В случае агрессии против Пакистана Правительство Соединенных Штатов Америки в соответствии с Конституцией Соединенных Штатов Америки предпримет все необходимые действия, включая использование вооруженных сил, которые могут быть взаимно согласованы, и, как это предусмотрено в Совместной резолюции по продвижению мира и стабильности на Ближнем Востоке, направлены на то, чтобы оказать содействие Правительству Пакистана по его просьбе».

24

9 марта 1957 года конгресс США утвердил президентскую резолюцию, ставшую известной как «доктрина Эйзенхауэра». – Прим. перев.

25

Заверения давались администрациями Кеннеди и Джонсона, в том числе в письме от президента Джона Ф. Кеннеди пакистанскому президенту Мухаммеду Айюб Хану от 26 января 1962 года, в памятной записке, врученной послом США 5 ноября 1962 года, в открытом заявлении Государственного департамента от 17 ноября 1962 года и в устном обещании президента Линдона Джонсона Айюб Хану 15 декабря 1965 года.

26

Эти сообщения о разных рассуждениях в Индии – среди самых важных причин нашей политики – были опубликованы Джеком Андерсоном, но без явного понимания их значимости.

27

См. колонку Андерсона в «Вашингтон пост» 21 декабря 1971 года и протоколы заседания ВГСД от 8 декабря, опубликованные в «Нью-Йорк таймс» от 15 января 1972 года.

28

«Вашингтон пост», 8 декабря 1971 года, сообщила о моем информационном брифинге в колонке, озаглавленной так: «Белый дом смягчает пропакистанскую позицию». Сенатору Барри Голдуотеру так понравился мой брифинг, что он включил его целиком в Протокол конгресса, даже не проинформировав нас об этом. Congressional Records (daily ed.), Dec. 9, 1971, p. S21012 (Протокол конгресса (ежеднев. изд.), 9 декабря 1971 года).

29

Брежнев позже использовал «горячую линию» во время обострения ситуации на Ближнем Востоке в октябре 1973 года.

30

Виорст Милтон. Война отвратительна, но не всегда она зло. «Вашингтон стар», 11 декабря 1971 года.

31

См. «Нью-Йорк таймс», 6 января 1971 года; «Вашингтон пост», 6 января 1971 года.

32

Упомянутая автором вилла Мадама расположена на склоне горы Монте Марио к западу от Рима, она является собственностью правительства Италии, используется в качестве резиденции для иностранных гостей. В Риме в палаццо с таким же названием расположен итальянский сенат. – Прим. перев.

33

Возможно, имеется в виду Балконный зал, имеющий выход в Лоджию Благословений, откуда открывается вид на город. – Прим. перев.

34

Дин Ачесон – бывший государственный секретарь, Джон Макклой – бывший верховный комиссар зоны США в Германии, Джордж Болл – бывший заместитель государственного секретаря, Макджордж Банди – бывший советник президента по национальной безопасности, Сайрус Вэнс – бывший заместитель министра обороны, Люсиус Клей – глава администрации американской зоны оккупации послевоенной Германии, Альфред Грюнтер, Лорис Норстед и Лайман Лемницер – бывшие главнокомандующие объединенными силами в Европе. – Прим. перев.

35

Дин Ачесон написал мемуары под названием «Присутствовал при создании: Мои годы в Государственном департаменте» (Present at the Creation: My Years in the State Department), опубликованные в 1969 году и получившие Пулитцеровскую премию по истории в 1970 году. – Прим. перев.

36

Уолтер Митти – персонаж рассказа Джеймса Грувера Тербера «Тайная жизнь Уолтера Митти» (1939 год), заурядный забитый человек, живущий в вымышленном мире, в котором он видит себя блистательным героем. – Прим. перев.

37

Пол Маккрэкен – председатель совета экономических консультантов при президенте США (1969–1971). – Прим. перев.

38

Raymond Aron, The Imperial Republic: The United States and the World 1945–1973 (Cambridge, Mass.: Winthrop Publishers, 1974), p. 293–295 (Арон Раймон. Имперская республика: роль США в мире. 1945–1973 годы).

39

Передовые статьи «Вашингтон пост» от 28 августа и 1 сентября 1970 года.

40

См. «Нью-Йорк таймс», 16 июня 1969 года; воскресное приложение к газете – журнал «Нью-Йорк таймс мэгэзин», 21 сентября 1969 года.

41

См., например, передовую статью «Нью-Йорк таймс», 5 августа, 21 августа, 24 августа, 15 октября 1969 года.

42

В нее входили Генри Джексон, составивший проект письма, Хью Скотт, Майк Мэнсфилд, Барри Голдуотер, Джекоб Джавиц, Уоррен Магнусон, Боб Доул, Алан Байбл, Томас Дж. Макинтайр, Уинстон Л. Праути, Берч Э. Бэй, Чарльз Х. Перси, Милтон Янг и Тед Стивенс.

43

«Мирный план получает широкое одобрение руководства Капитолийского холма и СМИ», «Вашингтон пост», 9 октября 1970 года.

44

«Мирная инициатива, поддержанная прессой», «Филадельфия инкуайрер», 9 октября 1970 года.

45

Предложено, к примеру, Мортоном Гальпериным и Лесли Гельбом в «Вашингтон пост» 11 октября 1970 года и Гальпериным вновь в «Нью-Йорк таймс» 7 ноября 1970 года.

46

Benjamin F. Schemmer, The Raid (New York: Harper and Row, 1976), p. 243–244 (Шеммер Бенджамин Ф. Рейд).

47

Требование полного вывода, между прочим, никогда не навязывалось Южной Корее при гораздо более благоприятных обстоятельствах даже через 25 лет после завершения военных действий.

48

Одно обстоятельство мы не смогли предугадать – уотергейтскую катастрофу. Именно это и решило в итоге судьбу Южного Вьетнама путем разрушения исполнительной власти, удушения Южного Вьетнама в результате повсеместного сокращения помощи и законодательно оформленных запретов на выполнение мирных соглашений в свете неспровоцированных нарушений со стороны Северного Вьетнама.

49

Название операции было дано по деревне Лам Сон в Северном Вьетнаме – родине национального героя Вьетнама Ле Лоя. Число 719 включало в себя год операции – 1971, а также номер направления (дороги) – 9. – Прим. перев.

50

Лам Сон – это название места битвы в Северном Вьетнаме, в которой вьетнамцы в древности добились победы над китайцами.

51

В какой-то момент я обсудил лаосскую операцию с Ицхаком Рабином, блестящим начальником израильского Генерального штаба в период Шестидневной войны и в то время являвшимся послом в Вашингтоне. Он предсказал, что северовьетнамская реакция наступит со стороны дивизий, временно снятых из Южного Вьетнама и напавших с юга, а не с севера, как мы ожидали. Он оказался прав.

52

Удобное расписание десятка отдельных запланированных антивоенных манифестаций и кампаний было опубликовано в «Вашингтон дейли ньюс»: см. Льюс Джуди. «Расписание демонстраций прилагается», 31 марта 1971 года, с. 3.

53

Обращение к нации 7 апреля 1971 года; см. также пресс-конференции 17 февраля и 4 марта 1971 года.

54

На общенациональных «выборах» в Национальную ассамблею Северного Вьетнама в апреле 1971 года 99,88 процента лиц, имеющих право голосования, отдали свои голоса, и руководители политбюро в среднем получили по 99 процентов поддержки. Оппозиционные кандидаты отсутствовали. Южный Вьетнам был намного менее практичным и жестоким.

55

Джон Негропонте из моего аппарата проницательно отмечал, что Зыонг Ван Минь как президент имел бы огромные трудности в шагах по урегулированию с противником, потому что ему не доверяли северные католики и высший офицерский состав; «бескомпромиссный» Нуген Ван Тхиеу, с другой стороны, вероятно, смог бы предпринять такие шаги, не теряя при этом доверия со стороны тех консервативных элементов.

56

«Вашингтон пост» от 7 февраля 1972 года цитирует Макговерна.

57

Это был всего лишь предлог; год спустя после нашей стычки относительно окончательного срока Нгуен Ван Тхиеу должен был нам высказать, что он был глубоко оскорблен этим основополагающим предложением; он ничем не намекнул об этом в то время.

58

Высказывания Маски и Хамфри, цитируемые в «Ньюсуик» от февраля 1972 года.

59

Я отмечал на брифинге 26 января, что мы не станем публиковать документы Ханоя, но не стали бы возражать, если бы это сделал Ханой.

60

Комплекс Государственного департамента был построен в одном из старейших районов Вашингтона – в Фогги Боттом («Туманной низине»), относительно недалеко от Белого дома. – Прим. перев.

61

Фактически и он не смог этого сделать. Я убежден, – хотя не могу этого доказать, – что только болезнь и смерть спасли его от нападок тех, кто позже был назван «бандой четырех», которых терпел, если и не поддерживал прямо, Мао. В течение последнего года или примерно такого срока Чжоу редко упоминался в китайской прессе или другими китайскими руководителями в беседах со мной.

62

Сократовский диалог – прием эффективной коммуникации, смысл которого прийти от незнания к знанию. Для получения положительного решения по какому-либо вопросу ему следует предпослать пару коротких и простых вопросов, на которые собеседник может ответить утвердительно. Тем самым собеседник подводится к нужному видению темы, которое ранее ему не было понятно. – Прим. перев.

63

RN: The Memoirs of Richard Nixon (New York: Grosset & Dunlap, 1978), p. 560–564 (РН: Мемуары Ричарда Никсона).

64

Афоризм «Медиа – это сообщение» или «Способ передачи сообщения уже сам по себе является сообщением» принадлежит канадскому философу и литературному критику Маршалу Маклюэну (1911–1980). – Прим. перев.

65

…этот великий город в прошлом во многих случаях оказывался жертвой иностранной агрессии и иностранной оккупации. И мы присоединяемся к китайскому народу, мы, американский народ, в нашей приверженности такому принципу: чтобы никогда больше иностранное господство, иностранная оккупация не устанавливались в этом городе или какой-либо иной части Китая или любой независимой страны в нашем мире.

«Г-н премьер-министр, оба наших народа держат будущее мира в своих руках».

66

Мао Цзэдун. Облака в снегу. Стихотворения в переводах Александра Панцова. М.: ООО «Издательский дом „Вече“», 2010. – Прим. перев.

67

Одна из самых популярных патриотических песен в США с 1930-х годов. Церковное песнопение композитора-любителя Сэмюэля Уорда (1847–1903) подтекстовали стихами поэтессы-любительницы Кэтрин Ли Бейтс (1859–1929). – Прим. перев.

68

Ross Terrill, Flowers on an Iron Tree: Five Cities of China (Boston: Little, Brown & Co., 1975), p.171 (Террилл Росс. Цветы на железном дереве: пять городов Китая).

69

Герой экранизированного в 1947 году рассказа Джеймса Тербера «Тайная жизнь Уолтера Митти» (режиссер Норман Маклауд). Ремейк фильма под названием «Невероятная жизнь Уолтера Митти»» был сделан в 2013 году режиссером и актером Беном Стиллером, перенесшим события в XXI век. – Прим. перев.

70

Высокая частота отмен вылетов превратилась в навязчивую идею для меня. Памятная записка от Лэйрда от 19 августа, направленная по моей просьбе, давала мрачную статистику. В период между 8 мая и 12 августа 1972 года 53 процента всех запланированных ударов по главным объектам в Северном Вьетнаме были отменены, 42 процента по погодным причинам.

71

Командование по оказанию помощи Вьетнаму, которое генерал Абрамс возглавлял с 1968 по 1972 год. – Прим. перев.

72

Очевидно, имеется в виду крейсер «Ньюпорт Ньюс» («USS Newport News» СА-140), который в ходе вьетнамской войны (1967–1972 годы) провел 156 боевых стрельб, обстрелял 32 цели, выпустил в различные цели во Вьетнаме рекордное количество осколочно-фугасных снарядов – 59 241 единицу. После операций в Северной Атлантике летом 1972-го крейсер «Ньюпорт Ньюс» вместе с ракетными крейсерами «Оклахома-Сити» и «Провиденс» принимал участие в бомбардировке порта Хайфон (Вьетнам). – Прим. перев.

73

Мнение Сафайра, с точки зрения составителя речей президента, представлено в: Before the Fall: An Inside View of the Pre-Watergate White House (Garden City, N.Y.: Doubleday & Co., 1975), p. 417–420 (Сафайр Уильям. Перед падением. Взгляд изнутри на Белый дом до уотергейтского скандала).

74

В-52-е использовались против Северного Вьетнама администрацией Джонсона в 1967 году.

75

См., например, РН. Мемуары Ричарда Никсона. RN: The Memoires of Richard Nixon (New York: Grosset & Dunlap, 1978), p. 591.

76

Мемуары Ричарда Никсона. С. 590–591.

77

Подлодка Y-класса с 16 ракетами, каждая была сравнима с нашим «Поларисом»; подлодка D-класса с 12 ракетами, сравнимыми с нашим «Посейдоном», – хотя наши подлодки были лучше и тише.

78

См.: Elmo R. Zumwalt, Jr., On Watch: A Memoir (New York: Quadrangle Books/The New York Times Book Co., 1976), p. 152–163 (Зумвальт Эльм Рассел. На вахте. Мемуары).

79

«Нью-Йорк таймс», 9 февраля 1972 года. «Лос-Анджелес таймс» 4 февраля даже вернулась к концепции соглашения об одном только ПРО.

80

Андрей Михайлович Александров-Агентов (1918–1993) – советский партийный работник, дипломат, чрезвычайный и полномочный посол. – Прим. перев.

81

См., например, Tad Szulc in “How Kissinger Did It: Behind the Vietnam Cease-Fire Agreement”, Foreign Policy, no. 15 (Summer 1974) (Шульц Тадеуш в: «Как Киссинджер сделал это: За соглашением о прекращении огня», «Форин полиси», № 15 (Лето 1974 года), and in The Illusion of Peace («Иллюзия мира»). (New York: The Viking Press, 1978, p. 544–545) Шульц утверждает, что это было первое четко выраженное предложение США о прекращении огня без отхода с занятых позиций, заменившее отброшенное требование о взаимном выводе. На самом деле прекращении огня без отхода с занятых позиций было предложено президентом в выступлении 7 октября 1970 года. Любое ожидание переговоров по взаимному выводу было прекращено в секретном предложении от 31 мая 1971 года – и действительно косвенным образом в нашем ускорении односторонних выводов наших войск, прекращении огня без отхода с занятых позиций было предложено вновь в нашем секретном предложении 11 октября 1971 года, а открыто в речи президента 25 января 1972 года. Все, что осталось от предложений о взаимном выводе в течение 1971–1972 годов, так это условие о том, что «проблемы, существующие среди индокитайских стран, будут урегулированы индокитайскими сторонами на основе взаимного уважения независимости, суверенитета, территориальной целостности и невмешательства в дела друг друга. Среди проблем, которые подлежат урегулированию, выполнение принципа о том, что все вооруженные силы стран Индокитая должны оставаться в пределах своих национальных границ».

82

Виктор Михайлович Суходрев был блестящим советским переводчиком. Меня часто критиковали за то, что я делаю упор на использование советских переводчиков. Это было абсурдное обвинение, как и в случае с китайцами. Фактически три члена моего аппарата знали русский язык (Зонненфельдт, Хайлэнд и Родман); несколько человек со стороны Брежнева знали английский (Громыко, Добрынин и Александров). Если Суходрев когда-либо и сталкивался с трудностями со словом или фразой, хор голосов подключался, чтобы помочь ему. Кроме того, мне так и не было понятно, как могли советские получить какие-то выгоды от преднамеренного неверного перевода того, что я говорил Брежневу, или того, что Брежнев говорил мне. Во всех документах, которые должны были быть подписаны, мы были в состоянии проверить текст на русском языке.

83

Мемуары Ричарда Никсона. С. 592.

84

Я не обращал внимания на это в то время, объясняя задержки атмосферными условиями. Когда я был в Москве в 1973 году для того, чтобы организовать прекращение огня на войне на Ближнем Востоке, и когда время имело значение, это случилось снова – и мне пришло в голову, что это было не просто совпадение.

85

Передовую группу возглавлял военный помощник президента бригадный генерал Брент Скоукрофт, блестящий офицер, который позже стал моим заместителем. Скоукрофт знал о моем визите, организовав для меня самолет. Мой сотрудник Билл Хайленд, сопровождавший его, вынужден был отшивать сотрудников КГБ, которые все время спрашивали, есть ли у него секретное послание от Киссинджера для Брежнева. Хайленд вежливо говорил «нет», зная, что я нахожусь в другой части города и не нуждаюсь в таких обходных процедурах.

86

Радио Ханоя 4 января 1973 года привело предварительную цифру примерно 1300 человек убитых после 12 дней бомбардировок.

87

«Нью-Йорк таймс», 5 января 1973 года.

88

Отрывки из памятной записки Никсона мне от 30 апреля опубликованы в: RN: The Memoirs of Richard Nixon (New York: Grosset & Dunlap, 1978), p. 593–594 (РН: Мемуары Ричарда Никсона).

89

См.: РН: Мемуары Ричарда Никсона. С. 594.

90

Джексон Эндрю – 7-й президент США, популист, истребивший тысячи индейцев. Первый президент США, избранный как кандидат Демократической партии; считается одним из ее основателей. – Прим. перев.

91

Ланфан Пьер Шарль (1754–1825) – американский инженер-строитель и архитектор французского происхождения, автор первого генплана города Вашингтона. – Прим. перев.

92

Я не присутствовал на встрече с руководством конгресса 8 мая. Отчет о ней есть в: William Safire, Before the Fall (Garden City: Doubleday & Co., 1975), p. 422–427 (Сафайр Уильям. Перед падением).

93

Сенаторы цитируются в: Congressional Quarterly, May 13, 1972.

94

Передовая «Нью-Йорк таймс», 9 мая 1972 года.

95

«Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Крисчен сайенс монитор» и «Бостон глоуб», передовицы от 10 мая 1972 года.

96

Marvin Kalb and Bernard Kalb, Kissinger (Boston: Little, Brown & Co., 1974), p. 310 (Калб Марвин и Калб Бернард. Киссинджер).

97

Эта памятная записка цитируется в Мемуарах Никсона. С. 606–607.

98

См., например, «Вашингтон пост», 18 мая 1972 года.

99

Председатель Президиума Верховного Совета СССР и Председатель Совета Министров СССР соответственно. – Прим. перев.

100

«Эмигрантская» водка «Смирнофф». – Прим. перев.

101

Брежнев передал один из этих катеров на подводных крыльях Никсону в качестве подарка в ответ на «Кадиллак», который мы подарили ему в его автомобильную коллекцию.

102

Леонид Васильевич Смирнов – заместитель Председателя Совета Министров СССР по оборонным отраслям промышленности, председатель Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам. – Прим. перев.

103

К примеру, некоторые из этих расчетов выдали озадачивающие результаты: 34 подлодки У-класса умножить на 16 ракет, получаем 544; плюс 28 подлодок Д-класса умножить на 12 ракет, получаем 336, общее количество составит 880; плюс 30 ракет на подлодках Н-класса, равняется все 910.

104

Позиция ОКНШ на самом деле давала возможность Советам обменять 60 ракет короткого радиуса действия на подлодках Джи-класса и сохранить 70 тяжелых МБР с большим забрасываемым весом в шахтных пусковых установках. Это было менее благоприятно для нас, чем компромисс, одобренный президентом.

105

Делегация в Хельсинки работала над иной формулой в отношении БРПЛ, которая привела бы к практически такому же результату путем уточнения термина «в процессе строительства». Делегация также пыталась добиться согласованного определения понятия «тяжелая МБР» – поскольку временное соглашение запрещало переоборудование пусковых установок «легких» МБР в пусковые установки для «тяжелых МБР». Когда советская сторона не согласилась с этим, наша делегация была уполномочена выйти с односторонним заявлением, объявляющим предпочитаемое нами определение и наш расчет на то, что советская сторона «должным образом учтет это соображение». Мы переоценили сдерживающий эффект подобных односторонних заявлений. (См. мой отчет в конгрессе 15 июня 1972 года.)

106

Главный дипломатический корреспондент «Вашингтон пост» на тот период. – Прим. перев.

107

Marvin Kalb and Bernard Kalb, Kissinger (Boston: Little, Brown & Co., 1974), p. 328 (Калб Марвин, Калб Бернард. Киссинджер).

108

После нашего возвращения в Вашингтон у меня 2 июня состоялся разговор с Мелом Лэйрдом. «Наш способ использования этого замораживания состоит в том, чтобы достичь паритета, – сказал я ему. – Если мы этого не сделаем, мы не годимся для нашей работы». Лэйрд полностью согласился с этим.

109

Он ратовал, конечно, за максимально высокие цены на свою нефть и был частично ответственен за резкий рост цен в рамках ОПЕК в 1973 году. Но следует сказать несколько вещей: когда он осознал ущерб, нанесенный Западу его действиями, он помог удерживать цены стабильными в течение последующих пяти лет. Фактически же реальная цена на нефть упала на 15 процентов с 1973 по 1978 год. Его мотивировка в отношении изначального роста цен была не политической, а экономической. В отличие от некоторых других стран он хотел получить максимум доходов на развитие своей страны. И он никогда не стремился манипулировать ценами на нефть путем ограничения ее добычи. Он всегда сохранял добычу нефти на максимально возможном уровне, тем самым давая возможность действовать закону спроса и предложения в пользу стабильных цен.

110

Обвинения делаются с определенной защитной реакцией, которая заставляет меня предположить, что в силе остается главный вопрос: было ли неправильно поддерживать одного из наших самых ценных союзников в 1972 году или было ли неправильно не суметь поддержать его со всей эффективностью в 1978 и 1979 годах.

111

Традиционное ревизионистское мнение хорошо иллюстрируется серией статей Джорджа У. Болла в «Вашингтон стар», 14–16 марта 1979 года и в письме Болла в редакцию журнала «Экономист» 17 февраля 1979 года.

112

Достаточно упомянуть здесь о том, что решение помешать курдам начать отвлекающее наступление во время войны в октябре 1973 года было основано на единогласном мнении наших представителей разведки и шаха о том, что курды потерпят поражение в таком наступлении; это мнение совпало с мнением израильского правительства. Решение шаха в 1975 году урегулировать курдскую проблему с Ираком было основано на мнении, почти несомненно правильном, о том, что курды вот-вот будут разбиты; их нельзя было спасти без вмешательства двух иранских дивизий и помощи от нас на сумму в 300 млн долларов США. Шах не хотел совершить первое, это было его суверенное решение. Представить себе, что конгресс выделит последнюю сумму в тот месяц, когда наступал крах Вьетнама, было бы очень и очень глупо. Если бы мы захотели такую эскалацию нашей тайной разведывательной операции, многие из тех, кто позднее оплакивал трагическую судьбу курдов, возможно, возглавили бы кампанию против этого.

113

Польский политический деятель, первый секретарь ЦК ПОРП в 1970–1980-е годы.

114

Часть скандала состояла в том, что правительство оплатило субсидию американским фермерам, чтобы покрыть разницу между внутренними и мировыми ценами. Когда и та, и другая цена взлетела (из-за нехватки урожая во всем мире и роста спроса в силу девальвации доллара, как, впрочем, и из-за советских закупок), такие компенсации «за трудности» продолжали выплачиваться еще долго после того, как были выданы эти гарантии. Это, конечно, было за пределами компетенции внешнеполитических ведомств. Но это справедливо вызывало негодование со стороны общественности в отношении продажи зерна.

115

Ведущие артисты балета Кировского театра в Ленинграде Валерий и Галина Пановы. – Прим. перев.

116

Сравните передовые статьи «Вашингтон пост» от 7 июня и 27 июля с передовицами от 7 октября 1972 года и 21 февраля 1973 года.

117

См. Anwar el-Sadat, In Search of Identity (New York: Harper and Row, 1978), p. 219, 221–222 (Садат Анвар Эль. В поисках самого себя). Садат изложил эту же точку зрения в обращении к израильскому кнессету 20 ноября 1977 года.

118

Это не было посольством, поскольку официально мы не имели дипломатических отношений.

119

См.: Бергер Мэрилин. «Документ» посланника компрометирует США на Ближнем Востоке. «Вашингтон пост», 29 июня 1971 года.

120

Садат. В поисках самого себя. С. 225.

121

Хейкал позднее отклонил это приглашение, и встреча так никогда и не состоялась. До весны 1972 года Каир так и не мог найти надежный канал.

122

Официальное название операции «Нгуен Хюэ». 30 марта 1972 года пришлось на католическую Страстную пятницу, из-за чего это наступление известно в странах Запада как «Пасхальное». – Прим перев.

123

См. примечание 5 к Главе IX.

124

Садат. В поисках самого себя. С. 229.

125

Советы не информировали Садата относительно бесед на встрече в верхах в течение пяти недель после ее завершения, что усилило его разочарование советской политикой.

126

Там же.

127

В 1972 году Демократическая партия пришла к своему национальному съезду без победителя праймериз. Лидер гонки сенатор Джордж Макговерн начал подбирать напарника прямо на съезде, но все его кандидаты отказывались, кроме никому не известного сенатора от Миссури Томаса Иглтона. Катастрофа наступила спустя несколько дней, когда в избирательный штаб Макговерна позвонил аноним и посоветовал поинтересоваться состоянием психического здоровья Томаса Иглтона. Вскоре выяснилось, что кандидат в вице-президенты и впрямь страдает расстройством психики. Иглтон признался, что его лечили электрошоком от шизофрении. – Прим. перев.

128

Фактически это была моя 16-я секретная встреча с северными вьетнамцами.

129

Конечно, не мне смеяться над чьим бы то ни было акцентом – он был отличным переводчиком. Но график, на котором настаивал Ле Дык Тхо, стал ключевым пунктом в срыве переговоров в октябре. Слово «график» – произнесенное с британским акцентом, но с ударением, как ни странно, на последнем слоге, – было повторено так много раз Ле Дык Тхо, что оно остается навсегда в моей памяти в произношении г-на Нгуен Динь Фуонга.

В переводе на русский трудно передать разницу между британским произношением этого слова |ˈʃɛdjuːl| «шедьюл» и американским |ˈskedʒuːl| «скеджул»; слово «глафик» с ударением на «фик» показалось более всего уместным. – Прим. перев.

130

См. РН: Мемуары Ричарда Никсона. С. 690.

131

Этот элемент единогласия отсутствовал на самом деле в представленном 8 октября в письменном виде плане Ле Дык Тхо, но он упомянул о нем в своем устном представлении, и я был уверен в том, что он принял бы его, поскольку он содержался в его предложении от 27 сентября. Он принял.

132

В декабре Никсон действительно показывал некоторые из моих телеграмм Колсону, что не принесло ущерба в то время, хотя Колсон, совершенно ничего не понявший в них, позже привлек к ним внимание в его собственной книге. См.: Charles W. Colson, Born Again (Old Tappan, N.J.: Chosen Books, Inc., 1976), p. 76 (Колсон Чарльз У. Рожденный заново, изд. «Кредо», Санкт-Петербург, перев. с англ., 1997 год).

133

РН: Мемуары Ричарда Никсона. С. 693.

134

В октябрьском соглашении Ле Дык Тхо и я договорились о фразе, обязывающей стороны «учредить административную структуру, названную Национальным советом национального примирения и согласия…». Ханой попытался перевести «административную структуру» на вьетнамский язык фразой, подразумевающей правительственные полномочия. Во время технической встречи в Париже 12 октября Лорд и Энгель открыто отвергли этот вьетнамский перевод и настояли на более слабой фразе, не несущей правительственного подтекста. Вопрос был оставлен до последующего разрешения. Ханой, несомненно, пошел бы на уступки по этому вопросу вскоре после этого, если бы не было сделано публикации соглашения 26 октября, превратившей все нерешенные вопросы, какими бы маленькими они ни были, в вопросы престижа.

135

См., например, пресс-конференцию Никсона 15 марта 1973 года; его обращение 29 марта 1973 года; совместное заявление президентов Никсона и Нгуен Ван Тхиеу от 3 апреля 1973 года; «Встречу с прессой» министра обороны Ричардсона 1 апреля 1973 года; слушания Ричардсона в сенатском комитете по вооруженным силам 2 апреля 1973 года; высказывания Ричарсона перед журналистами до появления на заседании комитета по ассигнованиям палаты представителей 3 апреля 1973 года; мое интервью Марвину Калбу, телеканал Си-би-эс, 1 февраля 1973 года; высказывания посла Уильяма Салливана на «Встрече с прессой» 28 января 1973 года и другие источники, собранные в конгрессе США, сенате, комитете по ассигнованиям. Emergency Military Assistance and Economic and Humanitarian Aid to South Vietnam, 1975. Hearings before the Committee on Appropriations, 94th Cong., 1st sess., 1975, p. 19–24 (Чрезвычайная военная помощь и экономическая и гуманитарная помощь Южному Вьетнаму, 1975 год. Слушания в комитете по ассигнованиям, конгресс 94-го созыва, 1-я сессия, 1975 год).

136

Мы получили предварительный текст 21 октября; де Боршгрейв готов был обменять полную версию за разрешение посла Годли использовать средства связи посольства во Вьентьяне для того, чтобы передать его репортаж в Нью-Йорк; никаких других быстрых и надежных телеграфных средств в то время не было.

137

Позиция Макговерна была изложена в его выступлении 10 октября 1972 года; см. также его выступление в программе «Сегодня» от 4 апреля 1972 года и его высказывания в Нью-Гэмпшире, изложенные Американским агентством печати Ю-пи-ай 9 февраля 1972 года (в части, касающейся Лаоса и Камбоджи).

138

Проект соглашения, как утверждал Никсон, включал условия, во многом более выгодные для Соединенных Штатов, чем в заявленной позиции Макговерна: Макговерн настаивал на одностороннем окончании военных действий США; соглашение включало взаимное прекращение огня для всех сторон. Макговерн настаивал на выводе американских войск из Таиланда и прибрежных районов; соглашение не содержало таких ограничений для войск США за пределами Индокитая. Макговерн высказывал только «ожидание» в плане освобождения военнопленных и отчета о пропавших без вести в случае вывода наших войск; соглашение предусматривало и то, и другое в течение 60 дней. Макговерн настаивал на отказе от признания Нгуен Ван Тхиеу; соглашение оставляло южновьетнамское правительство в неприкосновенности. Макговерн настаивал на прекращении военной и экономической помощи США южным вьетнамцам; соглашение разрешало ее продолжение. Макговерн не стал бы настаивать на выводе Ханоем своих войск из Лаоса и Камбоджи; соглашение обеспечивает это. Макговерн не упомянул о международном контроле за прекращением огня; соглашение включает это.

139

«Нью-Йорк таймс», 6 ноября 1972 года. Высказывания Макговерна на «Встрече с прессой» переданы «Вашингтон пост» 30 октября 1972 года.

140

Oriana Fallaci, Interview with History (Boston: Houghton Mifflin Co., 1977), chapter I (Фаллачи Ориана. Интервью с историей).

141

См.: Осборн Джон. «Нью Репаблик», 16 декабря 1972 года, перепечатка в: Osborne, The Fourth Year of the Nixon Watch (New York: Liveright,1973), p. 200–201 (Осборн. Четвертый год вахты Никсона).

142

См. сноску в Главе XIII.

143

Цитируется по: William Shawcross, “Sihanouk’s Case”, The New York Review of Books, Feb. 22, 1979 (Шоукросс Уильям. Дело Сианука).

144

В ретроспективе я считаю, что этот аспект, возможно, заслуживает более полного исследования, чем получилось у меня. Я до сих пор не считаю справедливой сделку с освобождением Южным Вьетнамом тысяч вьетконговских кадров, явившимся гораздо более бесповоротным актом.

145

Никсон утверждает, что я рекомендовал первый вариант. Факты не подтверждают это утверждение; на самом деле я сделал намек на предпочтение второго варианта.

146

РН: Мемуары Ричарда Никсона. С. 721.

147

Полный текст послания президента в мой адрес от 6 декабря в: РН, Мемуары Ричарда Никсона. С. 729–730.

148

В октябрьском соглашении стороны согласились «учредить административную структуру, названную национальным советом национального примирения и согласия…». Убрав полностью два слова, стороны теперь просто согласились «учредить национальный совет национального примирения и согласия…».

149

Я попался на своей собственной уловке: Никсон цитирует это указание как свое собственное, хотя он увидел его только когда-то в конце.

РН: Мемуары Ричарда Никсона, с. 731.

150

РН. Мемуары Ричарда Никсона. С. 733.

151

РН. Мемуары Ричарда Никсона. С. 736.

152

Например, Marvin Kalb and Bernard Kalb, Kissinger (Boston: Little, Brown & Co., 1974), p. 413 (Калб Марвин и Калб Бернард. Киссинджер).

153

Я стал лучше выбирать свои формулировки.

154

«Крисчен сайенс монитор», 21 декабря 1972 года; «Вашингтон пост», 21 декабря 1972 года.

155

Guenter Lewy, America in Vietnam (New York: Oxford University Press, 1978), p. 413–414 (сноски опущены) (Леви Гюнтер. Америка во Вьетнаме).

156

Хороший отчет о настроениях среди аппарата в Белом доме можно найти у: William Safire, Before the Fall (Garden City, N.Y.: Doubleday & Co., 1975), p. 666–670 (Сафайр Уильям. Перед падением).

157

Charles W. Colson. Born Again (Old Tappan, N.Y.: Chosen Books, Inc., 1976), p. 79–80 (Колсон Чарльз У. Рожденный вновь).

Content

Генри Киссинджер
Годы в Белом доме. Том 2

Часть первая 1971 год

I Американо-советские отношения: прорыв на двух фронтах

II Стычка: индийско-пакистанский кризис 1971 года

III Кризис в альянсе: поправка М. Мэнсфилда и экономическое столкновение

IV Вьетнам,1970–1971 годы: принудить Ханой к действию

Часть вторая 1972 год. От войны к миру

V Поездка Никсона в Китай

VI Ханой делает опасный ход: вьетнамское весеннее наступление

VII Секретная поездка в Москву

VIII Проба сил: минирование северовьетнамских портов

IX Московский саммит

X Последствия саммита

XI Садат высылает советских представителей

XII От тупика к прорыву

XIII Беспокойная дорога к миру

XIV «Мир близок»

XV Мир, наконец

Примечания

1