Д. А. Мачинский

Скифия – Россия

Узловые события и сквозные проблемы

Том II

Научный редактор В. Т. Мусбахова

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

На обложке: фрагмент фрески «Чудо Георгия о змие» из Георгиевской церкви в Старой Ладоге (XII век)

© Д. А. Мачинский (наследники), 2018

© В. Т. Мусбахова, вступительная статья, 2018

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2018

© Издательство Ивана Лимбаха, 2018

* * *

Русское протогосударство и Ладога

«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории и мифологии[1]

Есть известная доля правды в пословице: «Новое – это хорошо забытое старое».

В XVIII в., когда первым ученым-славистам стали известны различные списки «Повести временных лет» (далее: ПВЛ), бесхитростный и убедительный рассказ летописи «о расселении словен с Дуная» был в основном воспринят с простодушным доверием и гипотеза о «дунайской прародине славян» надолго стала краеугольным камнем славянской истории. В первой половине XIX в. собиратели русского фольклора обратили внимание на широко распространенную в русских песнях и былинах лексему дунай и, не задумываясь, поставили ее в связь с древнейшей славянской прародиной на Дунае и с восточнославянским наименованием этой великой европейской реки. Однако к концу XIX в. знакомство славистов со всей суммой сведений античных авторов по истории Подунавья, достижения языкознания, успехи археологии, данные топонимики и ономастики убедительно показали зыбкость гипотезы о «дунайской прародине». Было установлено, что с VI в. до н. э. по середину II в. н. э. среднее и нижнее Подунавье (где ПВЛ помещает славян) занимали неславянские этнические общности; лишь с конца II в. н. э., а особенно в IV–V вв. появляются основания говорить о проникновении в Подунавье отдельных групп славян, однако массовое появление и доминирование славян на левом берегу нижнего Дуная становится реальностью с рубежа V–VI вв. (в другие области Подунавья славяне проникают еще позднее).

Поэтому начиная с конца XIX в. прародину славян обычно ищут в пределах лесной области между Эльбой и Десной, Карпатами и Балтикой, исходя уже в основном из чисто лингвистических соображений. Однако в 1876 г. В. Ягич публикует свою превосходную статью о «Дунае» в славянском фольклоре, в которой он на основе анализа собранного материала приходит к выводу, что фольклорный «Дунай» безусловно обязан своим происхождением Дунаю-реке (Jаgič 1876: 289–333). Более того, В. Ягич, не пользуясь изживавшим себя к тому же времени представлением о «дунайской прародине», все же ставит фольклорный «Дунай» в непосредственную связь, с одной стороны, с сообщением ПВЛ о том, как «сели суть словени по Дунаеви» и «разыдошася» оттуда «по земли», которое он считает записью народного предания, а с другой – с отмеченным рядом греческих и латинских авторов натиском славян на дунайскую границу Восточной Римской империи в раннем Средневековье. Только одного небольшого (но сколь важного!) шага не хватило В. Ягичу, чтобы замкнуть треугольник и поставить в непосредственную связь сообщение летописи и греко-латинских писателей VI–VII вв.

В более позднее время, насколько нам известно, тема Дуная в славянском фольклоре (а также в гидронимии, в народных говорах и представлениях), продолжая привлекать внимание, не вызвала, однако, к жизни исследования, сопоставимого по широте охвата материала со статьей В. Ягича.

К сожалению, некоторые работы последнего десятилетия (1968–1978 гг.) отличаются слабостью общеисторической базы, неглубоким знанием источников по древней истории Восточной и Юго-Восточной Европы. Так, в интересной статье Д. М. Балашова, основанной на проецировании результатов фольклорного анализа на славянскую историю, единственной исторической работой, на которую автор, судя по аппарату, опирается, является книга В. П. Кобычева, построенная на ничем не стесненном жонглировании вырванными из контекста историческими, археологическими и лингвистическими фактами и снова возвращающая нас к гипотезе «дунайской прародины», только аргументированной значительно слабее, чем это имело место у историков и фольклористов XIX в. (Кобычев 1973; Балашов 1976).

На фоне всего этого особо плодотворными представляются до сих пор не оцененные по заслугам идеи и наблюдения И. И. Ляпушкина, показавшего, что известный рассказ ПВЛ о поселении славян на Дунае и расселении оттуда повествует отнюдь не об изначальной славянской прародине и происхождении славян (как понимали этот рассказ ранее), а о древнейшем историческом периоде, сохранившемся в этнической памяти славянства, существовавшего, как это явствует из текста ПВЛ, задолго до дунайского этапа его истории. Кроме того, И. И. Ляпушкин убедительно сопоставил дунайский этап славянской истории по ПВЛ со сведениями византийских авторов и Иордана об активном выступлении славян в Подунавье в VI–VII вв. в тех самых местах, где отмечает их первичное расселение ПВЛ (Ляпушкин 1968: 5–22, 170–171). Автор настоящей статьи в ряде работ развил и уточнил идеи своего учителя, включив их в собственную концепцию догосударственной истории славянства (VIII в. до н. э. – VIII в. н. э.), основанную на анализе доступных ему письменных и археологических источников, освещающих историю тех земель, которые оказываются занятыми славянами к IX в. н. э. (Мачинский 1965б; 1971; 1973а; 1973в; 1974; 1981; Mačinskij 1974; Мачинский, Тиханова 1976).

Ниже автор пытается рассмотреть некоторые собранные им материалы по употреблению лексемы дунай в восточнославянском фольклоре на фоне современных представлений истории, языкознания и этнологии о судьбах, а также языческих верованиях и обрядности древнейшего единого славянства, а позднее – его восточной (русской) ветви.

Автор стремился в рамках статьи охватить в сжатой форме бо́льшую часть тех разнородных источников и материалов, привлечение которых необходимо при серьезной постановке темы, а также изложить свою систему взглядов на «дунайскую проблему». При этом пришлось отказаться от изложения и рассмотрения тех плодотворных идей и наблюдений по исследуемой теме, которые содержатся в работах Б. Н. Путилова, К. В. Чистова, В. Н. Топорова, О. Н. Трубачева, В. В. Иванова, Д. М. Балашова, Ю. И. Смирнова, В. Г. Смолицкого, К. Мошиньского, И. Бартминьского, В. Н. Петрова и других. Темы и положения, разработанные в других работах автора, даются тезисно, и внимание сосредоточивается на заострении еще слабо затронутых аспектов проблемы.

I. Дунай в общеславянской и ранней восточнославянской истории

Предлагаемый очерк является сжатым изложением результатов исследования, в котором предпринята попытка независимого анализа и суммирования данных о древнейшем прошлом славянства в рамках каждой из трех основных изучающих его наук – языкознания, истории, археологии, с последующим сопоставлением полученных результатов. При этом мы старались выявлять не только отмечаемые обычно преемственность в цепочке фактов и вероятностей и случаи совпадения данных различных дисциплин (что зачастую приводит к созданию подозрительно стройных концепций), но и отмечать зияющие лакуны в фактическом материале каждой отдельной науки и противоречия между показаниями различных отраслей знания. Картина, вырисовывающаяся в итоге, представляется нам приемлемым (при современном состоянии знаний) приближением к изучаемой реальности.

Не позднее рубежа III и II тыс. до н. э. (а возможно, и много ранее) некое население, говорившее на одном (или нескольких) из индоевропейских диалектов (или близкородственных языков), проникает с юга (или юго-запада, или юго-востока) в южную часть лесной зоны Центральной и Восточной Европы. Невозможно пока установить, откуда именно пришло это население, и Карпато-Дунайский бассейн также называется в числе одной из возможных промежуточных его прародин. В лесах пришельцы, возможно, вступают в контакт с иным, неиндоевропейским населением, которое, однако, вскоре ассимилируется в языковом отношении.

Примерно со II тыс. до н. э. где-то в лесной области между Эльбой и Десной, Карпатами и Балтикой складывается та языковая (а возможно, и культурная) общность, которая известна в науке под именем балто-славянской общности. Неясно, существовало ли внутри этой общности изначальное тяготение к окраинным центрам (праславянскому и нескольким прабалтским), или же окраинные диалекты объединялись вокруг общего центрального ядра, игравшего роль генератора лингвистических и культурных импульсов.

С течением времени группы населения, тяготевшие к южной части очерченной территории (и, возможно, изначально отличавшиеся определенной самобытностью), под влиянием контактов с более развитыми и родственными индоевропейскими общностями (иранской, фракийской, иллирийской и т. д.) на юге в результате спорадических проникновений в благодатную лесостепь стали развиваться в культурном и языковом отношении несколько быстрее, нежели их северные соседи, образуя основу праславянского этнического массива.

С конца IV в. до н. э. (начиная с вторжения сарматов в Поднепровье) в степной и лесостепной зоне Северного Причерноморья устанавливается своеобразный ритм жизни, когда периоды расцвета оседлой жизни на черноземах лесостепи каждые 200–300 лет прерываются разрушительными вторжениями кочевников с востока, приводящими к временному потрясению устоев оседлой жизни, гибели и отливу большой части населения. Этот своеобразный ритм жизни создавал для праславян возможности вклинивания (в период затишья степи) на отдельные участки опустошенной лесостепи, хотя от берегов Черного моря и нижнего Дуная их отделяли мощные союзы племен во главе с кочевыми ордами. Естественное движение на благодатный юг затруднялось еще и тем, что несколько позднее, чем в степи, в лесной зоне Европы (примерно с конца III в. до н. э.) также устанавливается своеобразная волнообразная пульсация населения, сердцем которой является Западная Прибалтика и особенно Скандинавия. Идущие отсюда волны иногда распространяются на юго-запад (кимвры), но дважды (не считая более мелких передвижений) они обрушиваются и на юго-запад Восточной Европы, достигая Нижнего Подунавья (бастарны и скиры, продвигающиеся сюда в конце III в. до н. э. из области между Эльбой и Западным Бугом под натиском германцев с севера и запада, и гото-гепиды, двигающиеся из нижнего Повисленья в конце II – первой половине III в. н. э.). Упорное стремление праславян, двигаясь по лесным массивам Волыни, Подолии и Восточных Карпат, проникнуть на юг могло увенчаться успехом только тогда, когда оно осуществлялось в благоприятных условиях, при известном затишье в деятельности обоих вулканов – центральноазиатского и западнобалтийского.

Видимо, первое удачное проникновение праславян в Прикарпатье и к северу от нижнего Дуная происходит во второй половине II в., одна-ко движение гото-гепидов (и части вандалов) приостанавливает этот процесс, и в III–IV вв. славяне (известные германцам под именем вене-тов) не играют сколько-нибудь существенной роли в бурных событиях в Подунавье.

Если для более раннего времени трудно установить конкретную область обитания праславян внутри обширного региона между Одером и Десной, то для периода между серединой II в. до н. э. и 380 г. н. э. можно уверенно утверждать, что основная масса праславян безусловно обитает восточнее Западного Буга, занимая южную часть лесной зоны Восточной Европы и временами распространяясь на всю северопричерноморскую лесостепь; отдельные группы славян, вероятно, проникают в это время в левобережное Подунавье и обитают в поречье Вислы.

Важно отметить, что обе этнические группы, проникавшие в Подунавье с севера раньше основной массы славян, переживали ярко выраженные «дунайские периоды» в своей истории. Так, бастарны, в момент первого их натиска, между 220-ми и 168 г. до н. э., активно выступают в Подунавье и даже пытаются осесть там, затем расселяются в лесостепи от Дуная до Днепра и кончают свое самостоятельное существование на северо-восточных склонах Карпат, позднее включаясь в готские племенные союзы.

Такой же «дунайский период» отмечается и в истории готов в момент их первого появления в Причерноморье в первой половине III в. н. э. С большим трудом Римской империи удается остановить готов на нижнем Дунае, отражая их многократные вторжения к югу от римской границы. Позднее активность готов на «дунайском фронте» ослабевает, и с середины III в. н. э. они расселяются на лесостепных и частично степных черноземах от Дуная до левобережья Днепра, смешиваясь здесь с различными группами иранцев, фракийцев, праславян-венетов, включая в свой состав остатки германизированных бастарнов и новые группы германцев, проникающих с северо-запада.

Второй «дунайский период» в истории гото-гепидских племен начинается с 376 г., когда уже не добровольно, а под натиском мощного гуннского союза племен с востока сначала везиготы (376 г.), а позднее остроготы (ок. 453 г.) переселяются на какой-то срок в Подунавье.

Первое достоверное событие в истории праславян-венетов – это их война с могущественным готским рексом Германарихом (ок. 350–370 гг.). Для этого периода основная масса праславян-венетов локализуется в пределах области, ограниченной с запада Западным Бугом, с востока – линией, соединяющей верховья Псла и Оки, с юга – северной кромкой лесостепи и черноземов. Отдельные группы праславян-венетов существуют в то время и в причерноморской лесостепи, а также, возможно, в Прикарпатье и Повисленье, куда они начинают продвигаться большими массами с V в., после ухода ряда германских группировок на запад и юг.

Вскоре после двух грандиозных «битв народов» – на Каталаунских полях (451 г.) и несколько лет спустя на р. Недао – в Подунавье и Северо-Западном Причерноморье наступает затишье. Остроготы около 453 г. уходят из Причерноморья на Балканы, затем на средний Дунай, а в 467 г. еще дальше – в Италию. Утомленные длительными войнами, потерпев поражение на р. Недао, гуннские орды отходят на восток, в степи Приазовья. Западная Римская империя прекращает свое существование (476 г.), а Восточная Римская империя ограничивается пассивной обороной своих границ по Дунаю.

Именно тогда, заполняя образовавшуюся относительную лакуну, массы праславян устремляются из лесов и лесостепей Восточной Европы, из занятого ими Среднего и Верхнего Повисленья на юг, в Нижнее Подунавье, где они и фиксируются как значительная сила с начала VI в., разделяясь на две близкородственные группировки – собственно славян («склавинов») и антов. Благоприятные условия жизни на черноземах Нижнего и заселенного славянами позднее Среднего Подунавья приводят к своеобразному демографическому взрыву, между антами и «склавинами» начинается борьба, в результате которой анты к середине VI в. отступают на восток, в причерноморскую лесостепь, принимая после этого лишь незначительное участие в подунайских событиях, и позднее (в конце VII – начале VIII в.) подвергаются сокрушительному удару хазар. В Подунавье остаются в основном «склавины», среди которых выделяются сильные и достаточно независимые племена на левом берегу нижнего Дуная. Их ожесточенная борьба с Восточной Римской империей (романоязычную армию которой, а также вообще романцев Балканского п-ова славяне именовали «волхами») после ряда побед, одержанных «ромеями», кончается тем, что, воспользовавшись неурядицами, возникшими в связи с государственным переворотом в Константинополе в 602 г., славяне и авары в начале VII в. прорывают дунайскую границу и расселяются на юг до Эгеиды, сокрушая позднеантичную цивилизацию на большей части занимаемой территории.

Именно в Прикарпатье и в Подунавье с середины V по середину VII в. в условиях некоторой обособленности и удаленности от родственного и довольно аморфного балтославянского массива на северо-востоке, в условиях консолидации праславянских племен в борьбе с сильными иноязычными и инокультурными противниками и происходит окончательное оформление наиболее активных юго-западных групп праславян в самоосознающее свое единство историческое славянство, что и нашло свое отражение в сообщении ПВЛ о дунайском этапе истории славян и о борьбе их с «волхами».

Прорыв римской границы приводит к катастрофическому упадку византийской городской культуры южнее Дуная и к заселению этой области славянами. В связи с этим области к югу от Дуная становятся менее привлекательны для славян, оставшихся севернее Дуная и в Прикарпатье; система военных походов в Подунавье с целью захвата богатств, пленных, а иногда и земель для поселений оказывается нарушенной. В 623–631 гг. происходит подрыв могущества авар, приведший к нарушению сложившегося аваро-славянского симбиоза; возникает относительная перенаселенность, выражающаяся в попытке всех сербских племен между 610 и 641 г. переселиться обратно на север, за Дунай; консолидируется отрезанное от Византии и предоставленное самому себе романское население Подунавья и Адриатики («волхи»), отмечаемое под именем «влахи», как самостоятельная группа в связи с событиями конца VII в.; византийские армии вновь начинают успешные войны против славян (658 г.); с 660-х гг. начинается наступление с востока теснимых хазарами болгар, которые в 679 г. переходят Дунай и производят ряд перемещений в среде славянских племен. В итоге Подунавье перестает быть центром притяжения всего славянства (в том числе повисленского и восточноевропейского), и поэтому отдельные группы славян Подунавья и Прикарпатья начинают с середины VII в. мигрировать в северном и северо-восточном направлении, возвращаясь на свои более древние прародины (встречая там и праславянское, и праславяно-балтское, и балтское население), что и нашло отражение в повествовании ПВЛ о «расселении славян с Дуная».

Уход группы славянских племен с Дуная на северо-восток не прервал их связей с Подунавьем. Несмотря на постоянное движение степняков с востока, особенно усилившееся в IX – начале X в. (угры и печенеги), еще долго сохранялся, а после разрушений вновь восстанавливался славянский «мостик» в области, прилегавшей с севера к нижнему Дунаю и соединявший восточных славян с южными. Эта область до начала X в. была заселена тиверцами, отличавшимися пограничным многоязычием, а позднее – выходцами из Галицкой земли, сосуществовавшими здесь с половецкими ордами. Мечта о благодатных дунайских землях, память о них как о «земле предков и изобилия» постоянно сохранялась в народных преданиях восточного славянства и до начала XII в. постоянно освежалась различными событиями его политической и культурной жизни.

Первым отражением этой обратной «тяги на Дунай» является рассказ ПВЛ о попытке Кия снова осесть на Дунае и основать там городок.

Затем, скорее всего в первой половине X в. (и, во всяком случае, не позднее 971 г. – года разгрома дунайской Болгарии), некий славяно-христианский писатель записывает бытовавшее в народе предание о поселении «словен по Дунаеви» и изгнании их волхами и делает эту легенду отправным пунктом рассказа о том, «откуда есть пошла Русская земля», что способствовало укреплению и развитию общенародных представлений о «дунайской родине» в сознании русской аристократии и великих русских князей X – начала XI в., по заказу которых, вероятно, и создавался древнейший текст, лежащий в основе ПВЛ. И когда Святослав, в 967 г. приглашенный за деньги Никифором Фокой разгромить дунайскую Болгарию, через год, будучи вынужден вернуться в осажденный Киев, оставив в Болгарии небольшой гарнизон, вдруг заявляет, что в Переяславле на Дунае «есть середа земли» его, то вряд ли это знаменитое речение опирается лишь на зыбкие успехи 967–968 гг. и не имеет под собой более глубоких оснований, коренящихся в легенде о пришествии славян, в том числе и полян («еже ныне зовемая Русь»), с Дуная.

Наряду с этими представлениями о Подунавье как земле «своей», благодатной и желанной, возникает важное представление о Дунае как о границе. Нижний Дунай стал границей между Римской империей и варварами еще в I в. до н. э. и сохранял это свое назначение с небольшим перерывом до V в. н. э. Еще в VI в. Дунай являлся границей между славянами и Византией, и переход через него был опасен, хотя и притягателен. С начала VII по начало X в. Дунай теряет свое пограничное значение, так как земли по обе его стороны занимают сначала славяне, а потом подчиняющие славян и ассимилируемые ими болгары. Болгарское царство, владевшее землями по обоим берегам нижнего Дуная, достигает апогея своего могущества при царе Симеоне (893–927 гг.). Однако уже при его сыне Петре земли к северу от Дуная занимают печенеги, а когда в X в. Киевская Русь прокладывает регулярный торгово-военный путь к Константинополю, Дунай вновь приобретает (для Руси) значение границы. Описывая торговое путешествие русов, начинавшееся на севере в областях Ладоги, Новгорода и Полоцка и объединявшееся в единую «экспедицию» в Киеве и Витичеве, Константин Багрянородный, дав картину трудного плавания по Днепру до Черного моря, далее сообщает: «Они… приходят к Селине, так называемому рукаву реки Дуная. Пока они не минуют Селины, по берегу за ними бегут печенеги <…>. От Селины они никого уже не боятся и, вступив в Болгарскую землю, входят в устье Дуная» (De adm. 9).

Когда князь Игорь после первого неудачного похода 941 г. предпринимает в 944 г. новый поход на Царьград, то, сомневаясь в его успехе, он останавливает свой флот у устья Дуная, где и вступает с греками в переговоры, завершившиеся заключением договора. Первая битва Святослава с болгарами произошла также в низовьях Дуная, у Переяславца; здесь же через год, прижатый в Доростоле к Дунаю, он мужественно и безнадежно отстаивал свои права на землю, где «вся благая сходятся». После ухода Святослава землями по берегу Черного моря до Дуная вновь овладевает Византия, ведущая, однако, до 1018 г. упорную борьбу с Западно-Болгарским царством за преобладание на Балканах. Борьба эта кончается полной победой Византии и утверждением ее государственной границы по Дунаю. И когда в 1043 г. сын Ярослава Мудрого Владимир ведет Русь в последний поход на Царьград, то русский флот вновь останавливается на границе, у устья Дуная, где и решается вопрос: начинать ли здесь, в Подунавье, сухопутную войну (как хотела «русь» – жители Среднего Поднепровья) или же плыть на кораблях морем к Царьграду (как советовали варяги). Принятие второго решения приводит к поражению русского флота в морской битве, и остатки разбитых русских высаживаются на территорию прежде болгарской, а в то время «гречьской» земли, где их захватывают в плен и ослепляют греки.

Думается, что хорошим знакомством с этой некогда славянской, потом болгарской, а в XI в. «гречьской» землей по Дунаю объясняется и известное, внешне довольно непонятное обращение киевлян в 1069 г. к князьям Святославу и Всеволоду в связи с угрозой захвата Киева польскими войсками Болеслава и Изяслава: если вы не поможете нам, говорят киевляне, то мы, «зажегше град свой, ступим в гречьску землю» (ПВЛ 1950а: 116). Вряд ли киевляне понимали под «гречьской» землей Константинополь или малоазийское побережье, где даже русских купцов встречали с известной опаской и предосторожностями. И наоборот, угроза киевлян становится понятной и реально исполнимой, если предположить, что под «гречьской землей» подразумевалось принадлежавшее с 1018 г. грекам Подунавье, где некогда хотели обосноваться и Кий, и Святослав, где было известно городище Киевець и жило родственное славянское население.

О том, что киевские князья никогда не оставляли надежды на возвращение земель по Дунаю, говорит тот показательный факт, что, когда во главе Древнерусского государства в 1113 г. становится мудрый и осмотрительный Владимир Мономах, то первой его крупной внешнеполитической акцией становится неудачная попытка захватить в 1116 г. подунайские города, воспользовавшись внутренними неурядицами в Византии. Примерно в то же время (не позднее 1119 г.) из княжеских архивов, видимо, извлекаются договоры Олега, Игоря и Святослава с греками, а также текст первоначальной «Повести временных лет», содержащей рассказ о «дунайском этапе» общеславянской истории. Эти документы и сочинения включаются в официальный киевский летописный свод, редактируемый под непосредственным присмотром Мономаха и его сына Мстислава.

В начале XII в. заканчивается первый период общерусской заинтересованности в Подунавье; в дальнейшем здесь действуют лишь отдельные (преимущественно галицкие) князья и русская вольница – «берладники». Татарское нашествие прерывает непосредственные военно-экономические контакты Руси с Подунавьем, которые возобновляются только в начале XVIII в.

На основе предложенного очерка можно выявить некоторые устойчивые соотношения, связывающие Дунай с определенными историко-географическими ситуациями, представлениями, реалиями. Они оказываются небезынтересными при сопоставлении их с семантическим полем лексемы дунай в восточнославянском фольклоре, а также в народных говорах и топонимике. Эти соотношения таковы:

1) в VI в. славяне и анты «имеют свои жилища по ту сторону реки Дуная, недалеко от его берега» (Прокопий), а «их реки вливаются в Дунай» (псевдо-Маврикий), и позднее (VII–XII вв.) на Руси сохраняется память о том, как славяне «сели по Дунаеви»;

2) Дунай – граница для славян в VI в., важный рубеж для Руси в X–XII вв.;

3) за Дунаем – добыча и опасность (VI, X–XII вв.);

4) Дунай – благодатная земля, принадлежавшая славянам (VI – сер. VII в.), впоследствии – «земля устремлений» (VIII–XII вв.);

5) Дунай – море: а) Дунай ассоциируется с морем, в которое он впадает (VI–XII вв.); б) морской путь из Руси в Царьград отчетливо делится устьем Дуная на две части – путь по морю до Дуная и затем по морю за Дунай (IX–XII вв.).

II. Происхождение лексемы дунай по лингвистическим и историческим данным

В тесной связи с историей проникновения славян в Подунавье стоит вопрос о происхождении славянского названия реки Дунав/Дунай и вообще лексемы дунай в славянских гидронимии, говорах и фольклоре.

II. 1. Древнейшим известным наименованием величайшей реки Европы (в античном понимании) является гидроним Matoas, бытовавший, видимо, ранее VIII в. до н. э. С VIII–VII вв. до н. э. обычным названием Дуная становится Istros, видимо заимствованное греками у фракоязычного населения его побережий. В середине I в. до н. э. в античной литературе впервые появляются сведения о том, что Дунай в верхнем течении именуется Danuvius (Caes. Gal. VI, 25). Считается, что название Danubius/Danuvius является кельто-италийским по происхождению и распространяется на нижнее течение Дуная вместе с римскими колонистами с запада. Плиний Старший (в труде, оконченном в 77 г.) продолжает именовать нижнее течение Дуная Истром, а гидроним Danuvius применяет для обозначения верхнего и среднего течения реки (NH IV, 80; 81). И лишь Тацит в работе начала II в. н. э. определенно называет нижний Дунай Danuvius, а в «Географии» Кл. Птолемея, написанной во второй половине II в. н. э., нижнее течение Дуная именуется и Danuvius и Istros, что явно связано с завоеванием в 101–104 гг. задунайской Дакии императором Траяном, последующей колонизацией ее и радикальным увеличением романоязычного населения в нижнем Подунавье. Псевдо-Кесарий (нач. VI в.) в своем сочинении упоминает «одну из четырех рек, текущих из райского источника, называемую в нашем писании Фисон, у греков же Истром, у ромеев Данубис, а у готов Дунабис» (SC I: 717), а в другом месте уточняет, что Данубисом реку называют «иллиры» и «рипеане» – жители римских провинций Иллирика в Дакии Рипенской, т. е. в основном романоязычное население среднего и нижнего Подунавья, которое автор в другом месте именует «данубиями», т. е. дунайцами, и противопоставляет его мирные обычаи «зверскому» образу жизни приближающихся к Подунавью с севера склавинов (SC I: 718).

В этом бесценном свидетельстве особое внимание привлекает готское название Дуная – Dunavis, на основе которого (и с привлечением других германских форм названия реки) восстанавливается древняя готская праформа Donawi (по Мюлленхоффу, с вероятным вариантом Dunavi), род. п. Donaujos, восходящая к кельто-латинскому Danuvius и дающая, в свою очередь, славянское Dunav/Dunaj.

II. 2. Из приведенных лингвистических и исторических данных процесс возникновения славянского названия реки реконструируется с достаточной ясностью. Несколько усложняет картину широкое бытование форм, производных от корня даун-дун и обозначающих различные проявления водной стихии в балтийских говорах и гидронимии. Эти факты заставили еще Я. Развадовьского предположить, что, кроме полученного от германцев названия великого Дуная, балты и славяне с давних пор независимо от этого имели водные названия от корня dun, иного происхождения, что выглядит весьма вероятным.

II. 3. Употребление лексемы дунай в славянских народных говорах: dunaj (старопольск.) – «далекая, незнакомая река», «море»; dunaj (польск.) – «глубокие воды с высокими берегами», «стоячая глубокая вода»; дунай (укр.) – «лужа», «водный разлив»; дунай (русск.) – «ручей» (Олон., Кировск.). С представлением об отдаленности, запредельности местонахождения Дуная сталкиваемся в поговорке «За горами вода дунаями» и в зафиксированном в белорусском Полесье представлении о том, что в конце концов все реки впадают в Дунай. Небезынтересными для определения семантического поля лексемы оказываются и редкие значения – дунай-дунаем (о быстрорастущей буйной растительности): «бахчи дунай-дунаем стоят» (русск., Урал, Малеча), Dunaj – г. Вена (словенск.). Представление о Дунае как о реке – опасной границе зафиксировано на грани обиходной речи и фольклора в польских поговорках: jag za morze vrucic moze, jag za dunaj, to ne dumaj; iak pojezez za dunaj, to o domu ne dumai, имеющих русские и украинские эквиваленты.

Значение некоторых производных от основы dun в балтских языках: dunavas (латв.) – «маленькие незамерзающие речки», «источники», «стоячая незамерзающая вода», «наледь»; dunojus (лит.) – «глубина на озере», «озеро»; dunava (латв.) «болото»; dunas (латв.) – «ракита», «верба», «камыш».

II. 4. Гидронимы с основой дунай-/дунав- встречаются довольно часто на польской, восточнославянской и балтийской территории в четырехугольнике, образуемом бассейнами рек Висла, Нева, Вятка и Ворскла (нам известно 32 гидронима), и реже – за пределами этой зоны. Славянские формы: Дунай, Дунавец, Дунаец, Дунайчик, Дунайка; балтские: Dunajus, Dunojus.

II. 5. Проанализируем приведенный материал.

А. Все сконцентрированные на довольно ограниченной территории Литвы балтские гидронимы Dunajus и Dunojus, если отбросить окончание, являются точным повторением гидронима с той же основой у славян. Поэтому вполне вероятно, что эти гидронимы заимствованы у славян, так же как и, по мнению Фасмера, балтские апеллятивы с той же основой. Эти гидронимы могли быть перенесены балтами на запад при их вытеснении из областей Поднепровья, где они долгое время проживали смешанно и чересполосно со славянами.

Б. В пользу подобного предположения говорит и то, что балтские гидронимы образованы именно от основы dunaj-, абсолютно доминирующей у восточных славян и поляков лишь в позднее время, а не от основы dunav-, которая на ранних этапах также довольно широко была им известна. Кроме двух названий Дунавец – в бассейне Десны и в Костромской обл. – отметим древнее название Dunawiec (п. п. Вислы) и Дунавец (Дунавесь) – озеро и река (п. п. Западной Двины), известное в XVI в.

В. Одновременное распространение двух вариантов основы dunav-/dunaj, известных как название великой реки и в самом Подунавье, говорит в пользу сравнительно позднего (не ранее VII в.) и южного происхождения «дунайской» гидронимии Польши, Руси и Литвы. Важно отметить, что повсеместно известная форма Dunav, более близкая готскому названию Donawi/Dunawi, как доминирующая выступает именно в нижнем и среднем Подунавье (Болгария и Сербия), т. е. именно там, где славянское название великой реки образовывалось под влиянием того названия, которое бытовало у гото-гепидских племен, живших в этих местах.

Г. Важно отметить, что все рассмотренные гидронимы, образующие четко очерченный и достаточно изолированный пласт, произошли непосредственно от основы дунав-/дунай-, а не от реконструируемой праформы daun/dun, которая должна была бы дать иные и более разнообразные формы гидронимов.

Д. В «дунайской» гидронимии восточного славянства резко преобладают уменьшительные названия (Дунавец, Дунаец, Дунайка), что предполагает определенное знакомство с полной формой названия реки Дунай/Дунав, от которой местные являются лишь производным. Отметим, кстати, три интересные особенности: «дунаями» именуются в основном мелкие местные водные объекты – речушки, ручьи, болотца; наряду с этим в народных говорах отражено представление о «далеком Дунае» как о большой и опасной воде (реке, море); на восточнославянских землях, расположенных поблизости от великого Дуная, там, где представление о нем было отчетливым (к западу от Днепра и к югу от Припяти), «дунайской» гидронимии пока не обнаружено.

Таким образом, рассмотрев определенные системы фактов и взвесив различные возможности их интерпретации, мы вынуждены резюми-ровать, что столь широкое распространение лексемы дунай в славянских языках объясняется в основном так же, как в более частном случае В. Н. Топоров и О. Н. Трубачев объяснили широкое распространение гидронима Дунай: «Значительное распространение этого гидронима можно рассматривать как вторичное перенесение названия известной реки Дунай, которое объясняют через готское Donawi из кельтско-латинского Danuvius» (Топоров, Трубачев 1962). При этом безусловно нельзя сбрасывать со счетов и наличие в балтославянских языках древней основы дун-/даун- (кажется, лучше сохранившейся в балтийских), использовавшейся для образования слов, обозначавших водные (или связанные с водой) объекты, наличие которой, вероятно, способствовало широкому распространению и закреплению лексемы дунай/дунав как в славянских, так и, вероятно, под влиянием славянских заимствований – в балтских языках.

III. Языческий обрядово-мифологический фон усвоения и распространения лексемы дунай

Повсеместное употребление и глубокая укорененность лексемы дунай в обрядовом фольклоре и в архаичных пластах русского эпоса, относительно слабое ее распространение в обиходном говоре, отсутствие случаев проникновения ее в литературные языки (за исключением собственного имени великой реки) – все это говорит в пользу определенной изначальной сакрализованности связанной с этой лексемой системы понятий, что и обязывает нас рассмотреть тот позднеобщеславянский и ранневосточнославянский обрядово-мифологический фон, в который была включена лексема дунай/дунав.

III. 1. Методические предпосылки. Тесная и органичная связь лексемы дунай в славянском фольклоре с темой воды и женщины обязывает нас выявить место именно этих тем в развивающейся языческой обрядово-мифологической системе очерченного периода. В качестве основных источников используются свидетельства древних авторов, синхронные или близкие к изучаемому периоду активного внедрения образа великой реки в пространственно-временные и сакральные представления славянства.

Интересующие нас обрядово-мифологические представления славянства мы стремимся изучать как систему, неразрывно и диалектично объединяющую сакральное и профанное, самобытное и заимствованное. Все иноэтничные по происхождению включения в общеславянский и древнерусский мифообрядовый фонд, сделанные до конца эпохи язычества как самостоятельной системы (X–XI вв.), рассматриваются как неотъемлемые элементы той языческой древнерусской мифообрядности, которая стала существеннейшей составной частью народной культуры восточного славянства более поздней, христианской поры.

Круг источников сознательно ограничен, дабы воссоздать пусть не достаточно разветвленную и насыщенную образами, но зато достоверную в основных соотношениях мифообрядовую систему (в интересующем нас ракурсе) в рамках очерченных периодов и регионов.

III. 2. Мотив женщина – вода в дославянской мифологии Северного Причерноморья. Еще Геродот повествует о том, что первочеловек Таргитай был рожден в результате брака верховного божества скифов Папая (Зевса) с дочерью реки Борисфена (Днепра). По свидетельству греческого писателя II в. н. э., существовала легенда о том, что «амазонская река» (Дон) получила свое имя от юноши Танаиса, который, будучи не в силах бороться с любовью к своей матери-амазонке, внушенной ему Афродитой, бросился в волны реки. Надо полагать, что подобные легенды могли слышать от своих южных соседей и славяне по мере продвижения на юг.

Среди народов, описываемых Геродотом, к славяно-балтскому этноязыковому массиву, по общему мнению, могут быть отнесены, скорее всего, невры, жившие в верховьях Южного Буга и севернее и позднее передвинувшиеся на Днепр. Об их обрядах и мифах Геродоту известно немногое, однако следует отметить поразивший его и слышанный от «очевидцев» рассказ о том, что каждый невр на один день в году превращается в волка, а также утверждение, что за поколение до похода Дария невры переселились на восток из-за огромного количества змей, появившихся из пустынных северных земель, т. е. из области Центрального Полесья в бассейне Горыни, название которой, по О. Н. Трубачеву, восходит к дославянской субстратной кельто-иллирийской основе. Надо отметить, что Полесье до сих пор является местом, славящимся обилием гадюк, и не исключено, что мистически осмысленный факт достижения «пика» в росте змеиного поголовья мог вызвать временное переселение невров. Отметим, что древнейшее упоминание о змеях и некой «оппозиции» к ним связано с областью Горынского Полесья, позднее ставшей западной границей враждебной Киеву Древлянской земли, что следует взять на заметку в связи с широко известным и обычно осмысляемым как производное от «гора» прозвищем Змея Горыныча в русском фольклоре.

III. 3. Мотив женщина – вода в общеславянской мифообрядовой системе в области Подунавья и Поднепровья (VI – сер. IX в.). Наиболее раннее упоминание имени славян содержится в сочинении уже цитировавшегося Псевдо-Кесария (ок. 525 г.). Он рассказывает о «зверском» образе жизни этих подвижных лесных жителей, противопоставляя их мирным «данубиям» – романоязычным христианам Подунавья, и отмечает, что они «вызывают друг друга волчьим воем» (что ассоциируется с рассказом о неврах и со вторым наименованием славянского племени лютичей – «вильцы», т. е. «волки»), а также упоминает об убиении славянами женщин и детей. Из контекста создается впечатление, что речь идет в первую очередь о некоей «внутриславянской практике», хотя, конечно, не щадились женщины и дети и при военных действиях. Упоминание об особом употреблении ампутированных женских грудей позволяет предположить, что речь идет в первую очередь о ритуальных убийствах; известную аналогию этому рассказу составляет рассказ ПВЛ о том, как во время восстания 1071 г. в Верхнем Поволжье волхвы взрезали заплечья у женщин, вынимая оттуда «спрятанные» жито, рыбу, мед, и затем убивали их. Правда, описанное событие происходило на славяно-финской окраине Руси и подобные обычаи зафиксированы и у мордвы, однако вполне возможно, что и славяне издревле имели подобные же общераспространенные представления о связи женщины с плодородием. Не исключено, что убиение женщин и детей было связано с жертвами, приносимыми рекам и низшим божествам. В пользу этого говорит как засвидетельствованный Львом Диаконом обряд утопления русами младенцев в Дунае, так и сопоставление с данными Прокопия (ок. сер. VI в.), к которым переходим ниже.

Прокопий утверждает, что «владыкой надо всем» у склавинов и антов являются «бог, творец молний» (вероятно, Сварог или Перун), распоряжающийся жизнью и смертью, которому они приносят в жертву быков. Затем он сообщает, что «они почитают и реки, и нимф, и всяких других демонов, приносят жертвы им и при помощи этих жертв производят гадания» (Procop. Goth. VII, 14, 23–24).

В число этих неназванных конкретно жертв могли входить и человеческие (женские и детские преимущественно) жертвоприношения, на которые, видимо, указывает Псевдо-Кесарий. Важно отметить, что в единые комплексы у Прокопия объединены, с одной стороны, бог молний – бык (тема жизни и смерти), с другой – почитание рек, нимф, неких «демонов» и тема гадания. Прямого противопоставления двух комплексов у Прокопия нет, но отметить столь точно установленные им связи, в частности связь река – низшие женские божества («нимфы») – «демоны», необходимо.

К сведениям Прокопия и Псевдо-Кесария можно присоединить свидетельства Псевдо-Маврикия и арабских авторов о самоудушении славянских женщин в случае смерти мужа.

Подтверждением данных Прокопия о значительной роли, которую играли водные культы в религии древних славян, служит сообщение Новгородской Первой летописи младшего извода о том, что, наряду с культом «бесов на горах», т. е. верховных богов, там, где «ныне же <…> святые церкви <…> стоят», поляне, кроме того, еще во времена Кия (VII–VIII вв.) «жруще озером и кладезем и рощением, якоже прочии погани». Важно отметить, что если имена трех братьев (Кий, Щек, Хорив) закрепились за тремя киевскими холмами, то имя их сестры совпадает с названием протекавшей поблизости речки Лыбедь, где и позднее в низине на берегу реки жили киевские княгини (Рогнеда, Предслава), что лишний раз говорит о сакрально-профанной связи «женского» и «водного».

Трудно сказать, каким мыслился образ «демонов», упоминаемых Прокопием сразу вслед за реками и нимфами и объединенных с ними в одну систему. Из относительно поздних сказаний можно в связи с этим привлечь легенду о Змее – Крокодиле в Волхове, чей образ, однако, слился уже в одно неразрывное целое с образами Перуна и волхва, став в новгородском сказании неким обобщенным воплощением язычества.

Завершая обзор первоисточников по этому периоду, вспомним упоминаемый ПВЛ обычай ненавистных полянам и олицетворявших «языческую нечистоту» древлян совершать браки путем умыкания девицы у воды, что опять-таки, если исходить из норм сельской жизни и условий жизни деревенских девушек, вероятно, имело и сакральный, и профанный смысл (ПВЛ 1950а: 15). К рассказу ПВЛ о языческих игрищах радимичей, вятичей и северян, где по предварительному сговору умыкали жен, имеется интересное дополнение в Летописце Переяславля Суздальского (ПВЛ 1950б: 227), где в повествовании о свободе нравов, допускавшейся на таких праздниках, рассказывается о том, что иных жен «метааху на насмеание до смерти».

Итак, для рассмотренного периода можно вывести немногие, но достаточно устойчивые соотношения. Верховное мужское божество (или божества) небес, распоряжающееся жизнью и смертью, связанное с небесными «огненными» явлениями, с понятием верха, дополняется целой системой верований более низкого порядка, в основе которых лежат культы в первую очередь водных объектов и населяющих их существ – женских божеств низшего ранга; рядом с ними существуют какие-то мужские божества, часть которых, возможно, имела, по представлениям словен, звериный или змееобразный облик.

Положение женщины в бытовом и в сакральном отношении у славян этого периода было незавидным. Можно подозревать наличие определенных идей о женской нечистоте и вторичности, что зачастую приводило к жестоким обычаям и обрядам; иногда их выполнение кончалось смертью женщин, а также биологически и семантически неразрывно связанных с ними младенцев.

Область самостоятельной женской обрядовой жизни на основе рассмотренных источников не реконструируется, но тесная связь ее с водой и водными культами несомненна.

III. 4. Мотивы «водного» и «женского» в древнерусских языческих верованиях и обычаях (период единого Древнерусского государства, конец IX – начало XII в.). Основу древнерусской языческой религиозной системы образуют, по мнению ряда исследователей, отношения пары божеств – Перуна и Волоса (Велеса). Взаимная связь и оппозиция этих главных персонажей имеет многочисленные аналогии в индоевропейской мифологии и славянском фольклоре: тема соотношения этих божеств и их аналогов часто связана с темами воды и борьбы за скот или женщину.

Подробному анализу летописных свидетельств о Волосе (Велесе) и Перуне, определению образа, функций и атрибутов первого и обрядово-мифологического его соотношения со вторым будет посвящено отдельное исследование, результаты которого излагаются в настоящей статье тезисно.

Убедительный итог исследованиям образа Перуна на основе первичных и вторичных источников подведен В. В. Ивановым и В. Н. Топоровым. Функции этого бога как верховного божества языческой Киевской Руси, божества дружины, связанного с культом оружия, его атрибуты – возвышенности, дубы, громы и молния – не вызывают сомнений. А вот определение функций и атрибутов Волоса, суммированных этими же авторами в той же таблице, представляется весьма спорным (Иванов, Топоров 1965: 11–62; табл. 1 на с. 27).

Внимательное прочтение текстов договоров Руси с греками убеждает в безусловной ошибочности утверждений, что атрибутом Волоса является золото и что определение его («скотий бог») надо понимать в значении «бог денег, богатства». Авторы этих утверждений позднее косвенно отказались от них, указав в другой работе на связь с золотом балтославянского бога-громовика и трактуя Волоса (и его аналогов) как бога «скота» в значении «домашние травоядные животные» (Иванов, Топоров 1974: 45, 82, 137, 138, табл. 1 на с. 138–140).

Золото, и в частности золотые обручи (браслеты), должно быть включено в число бесспорных атрибутов Перуна; определение же Волоса как «скотьего бога» нуждается в разъяснении. Безусловно, исходно он был богом – покровителем домашнего скота, причем первым номером в ряду животных, находящихся под его покровительством, стояли кони (быки были особенно тесно связаны с культом бога-громовика); остальные домашние копытные были в сакральном отношении второразрядными. Есть серьезные основания полагать, что северный аналог киевского Волоса – ростовский Велес – мыслился в виде медведя, хозяина лесов. Териоморфность киевского Волоса, предполагавшаяся рядом исследователей на основании общих посылок и косвенных соображений, доказывается путем анализа миниатюр Радзивилловской летописи, где в сцене клятвы Олега «Перуном, богом своим, и Волосом, скотьим богом» (ПВЛ 1950а: 25) имеется изображение антропоморфного идола Перуна и змеи у ног Олега, которая не может быть не чем иным, как Волосом. Изображение идола Перуна и отсутствие змеи на миниатюре, иллюстрирующей аналогичную клятву Игоря, соответствует реальной ситуации, поскольку Игорь клялся только перед идолом Перуна (ПВЛ 1950а: 39). Змея у ноги Олега не является его постоянным атрибутом и отсутствует в ряде других сцен с его участием. Вновь она появляется в сцене смерти Олега, где изображена выползающей из черепа коня. Таким образом, многократные попытки доказать змееобразность облика Волоса получают веское подкрепление в миниатюрах Радзивилловского списка ПВЛ, скопированных с миниатюр Владимирского свода 1212 г. Несомненно, летописец и художник начала XIII в. были уверены в антропоморфности кумира Перуна и в змееобразности Волоса. Вероятно, миниатюрист также полагал, что Волос-змей, покровитель скота и особенно коней, и змея, жившая в черепе коня и ужалившая Олега, – существа тождественные или родственные.

Однако, приводя данные, доказывающие реальность давно намеченной связи Волос – змей – конь, приходится признать, что эта сакральная связь мало объясняет то высокое положение, которое занимает (в паре с Перуном) фигура Волоса в текстах договоров Олега и Святослава с греками, и не отвечает на вопрос, почему фигура «скотьего бога», не допущенного в официальный пантеон Киевской Руси в эпоху самого яркого (и последнего) расцвета язычества при Владимире (980–988 гг.) и не упомянутого в тексте подобного договора и клятвы Игоря с дружиной (944–945 гг.), была столь актуальной при заключении договоров с греками Олега (907 г.) и Святослава (971 г.).

Можно считать установленным, что связанный со змеем Волос/Велес в представлении большей части восточного славянства и балтов относился либо к разряду низших, в известной мере «оппозиционных небу» демонов недр и воды, либо если и поднимался на более высокий уровень (бога? – хотя он так ни разу не именован в ПВЛ, в отличие от Перуна), то все же сохранял известную оппозиционность по отношению к светлым богам, и сочетание его с ними было нежелательно. Однако остается неясным, почему в одних случаях эта «оппозиционность» преодолевалась и на первое место выступала взаимосвязанность и взаимодополняемость Перуна и Волоса (как мы имеем это в договорах Олега и Святослава), а в других оставалась непреодоленной (договор Игоря, пантеон Владимира).

Обратим внимание на следующие обстоятельства. Волос-змей, демон – покровитель скота, и в особенности коней, оказывался фигурой, необходимой в формуле клятвы в тех двух случаях, когда договор с греками заключался за морем, когда всему русскому войску предстояло еще везти всю добычу через опасное море, когда морские суда играли решающую роль в проведении и завершении похода (эпизод с кораблями на колесах, обеспечивший Олегу победу под Царьградом, эпизод с оснащением Олеговых кораблей парусами для обратного пути, отказ Святослава идти обратно «на конехъ» и гибельное для него предпочтение «лодей»). Игорь же после поражения 941 г. отказался от морского похода в 944 г. из страха перед военными операциями на море («ли с моремъ кто светенъ?»), и договор его заключался через послов, которые сначала приехали из Царьграда в Киев, а потом, для окончательного оформления текста, – из Киева в Царьград. И хотя окончательное оформление договора происходило в Царьграде, однако несомненно, что основные его пункты и клятвенные формулы были согласованы еще в Киеве, поскольку христианская часть Руси клянется в договоре киевской церковью Святого Ильи. После заключения договора, уже в Киеве, Игорь «и люди его» поднялись на холм и там «ратифицировали» договор, положив оружие и золотые обручи перед идолом Перуна.

Для окончательного понимания выявляющейся ситуации необходимо привлечь еще два круга источников. Во-первых, это неоднократно привлекавшиеся чешские проклятия XV в., содержащие единственные за пределами Руси упоминания имени Волоса/Велеса в связных текстах: «nekam k Velesu za more, nekam k Velesu pryc na more; Ký jest črt, aneb Ký Veles, aneb Ký zmek te prote mne zbudil» (Иванов, Топоров 1974: 66). В них имеются важные сопоставления Велеса со змеем и чертом и особенно актуальные отсылки к Велесу «на море» или «за море». При этом необходимо оговорить, что «море» в общеславянском обозначало не только море в нашем понимании, а и озеро, болотистое озеро, болото. Таким образом, в первую очередь упомянутые тексты говорят о связи образа Велеса/Волоса с морем скорее в этом широком и неопределенном значении, с наиболее вероятной связью его с морем-озером, озером с болотистыми берегами.

Однако в текстах договоров Волос уже явно выступает в связи с иным морем, морем в нашем смысле слова, Черным морем, которое именно и только в IX–XI вв. называлось Русским морем. И для понимания этой ситуации необходимо обратиться ко второму кругу источников – германскому и скандинавскому эпосу, переживавшему период своего расцвета в VIII–X вв. и записанному частично в конце X в. («Беовульф»), частично уже в XIII в. («Старшая…» и «Младшая Эдды») или позднее.

Термин «русь» в IX–X вв. в первую очередь означал полиэтничный верхний военно-торговый слой на землях восточного славянства; значительная роль, которую играли выходцы из Скандинавии в сложении этого слоя и его уклада жизни, столь тесно связанного с морской стихией, в оформлении его обрядовой жизни и мифологии, не подлежит сомнению. Основу мифолого-обрядовой системы этой Руси естественным образом составили фигуры местных славянских (и славяно-балтских) богов – Перуна и Волоса, однако в наполнении этих общенародных образов новым социальным содержанием принимали участие и варяги, и чудь, и меря, и хазары, причем, безусловно, в разработке воинских «водных», и в частности «морских», их функций и атрибутов ведущую роль играли варяги. В связи с этим вспомним, что обычными обозначениями морского корабля в скандинавской поэзии были кеннинги «морской конь», «конь мачты», «олень моря», «бык штевня», а также и «змееголовый» или «драконоголовый». Иными словами, поэтический язык скандинавов, являвшийся адекватным выражением их мифологического мышления, уподоблял корабль либо ездовым и упряжным животным (олень как упряжное животное был также известен скандинавам), либо их покровителю – змею (дракону). Напомним также, что, судя по скандинавскому пласту в «Беовульфе» и по данным «Старшей…» и «Младшей Эдды», жилище страшного змея-дракона мыслилось именно на дне моря.

Известная сопоставляемость образа коня с образом ладьи подтверждается показаниями письменных источников и археологии. Легенда об Олеговых кораблях на колесах, использованных как военная хитрость при осаде Царьграда, соответствует западноевропейской легенде о медных конях на колесах, использованных с той же целью; исследователи резонно полагают, что медный конь здесь является кеннингом боевого корабля, принятым в поэзии скальдов (Рыдзевская 1978: 179–180). Чрезвычайно показательно варяжское погребение, раскопанное у Ладоги: оно совершено в ладье, около носа которой захоронены как бы впряженные в нее два коня; погребения знатных русов в X в. часто совершались в ладье или с конем.

В целом можно реконструировать следующую картину. Скандинавы восприняли в восточнославянской (и славяно-балтской) среде религиозную систему из бога Перуна и демона Волоса (Велеса). Эти существа были в известной мере антиподами, поклоняться одновременно обоим было не принято, но в известных случаях, особенно во время дела, исход которого был неясен, следовало призывать обоих. Видимо, подобную пару мифических существ имеет в виду и Гельмольд, когда сообщает о прибалтийских славянах: «Во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом <…> заклинания от имени богов, а именно доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога на своем языке называют дьяволом, или Чернобогом» (Гельмольд I, 52). Нигде более не упоминаемый, нигде не бывший объектом культа, по косвенным признакам (через черный цвет) сопоставляемый лишь с Триглавом, который, кстати, обитал в источнике, Чернобог представляется существом одного разряда и характера с восточнославянским Волосом/Велесом и чешским Велесом, также сопоставляемым с чертом. Таким образом, Перун и Велес изначально разъединены в культе, но соединяются (для пользы дела) в особых случаях при наличии опасности в заклинании, вариантом которого является и клятва в верности договору.

Естественно, что когда речь идет о киевских богах, о постоянных верховных покровителях князя, дружины и Русской земли, то Волосу среди них нет места. Не нужен он и при спокойном течении переговоров и заключении договора, основной текст которого согласован в Киеве и в Киеве же утверждается. Но когда договор заключается за морем, когда и войско и добычу еще надо провезти по опасному морю домой, помощь Волоса необходима. И именно с наступлением эпохи морских походов Волос-змей, бывший и ранее у славян божеством, живущим в воде (в том числе и в «море»-озере), и хозяином скота, становится (не без воздействия образа скандинавского морского змея-дракона) божеством собственно моря и покровителем «морского скота» – всех этих конеголовых и оленеголовых (а иногда и змееголовых) кораблей. Происходит развитие образа, кстати отнюдь не уникальное: как известно, в древности греческий Посейдон был божеством хтоническим («колебатель земли»), покровителем коневодства, богом-жеребцом (от него Деметра родила коня Арейона, а горгона Медуза – коня Пегаса), и лишь позднее, в эпоху морских походов греков, он стал по преимуществу богом моря и мореплавания, сохранив частично и свои древние функции и атрибуты. В процессе подобной эволюции мы застаем и образ древнерусского Велеса/Волоса. Не исключено, что особое положение Волоса при заключении договоров вдали от родины было укреплено знаменитым эпизодом с кораблями на колесах, когда дети водной стихии, «кони моря», решили исход войны в пользу русских.

Известное противостояние Перуна (бога верха, дружины, оружия, небесного огня-золота) и демонов низа, воды, покровителей скота выявляется при анализе известного рассказа ПВЛ о низвержении идолов богов из языческого пантеона Руси при Владимире в 988 г. Как известно, «на холму вне двора теремного» Владимир в 980 г. поставил «Перуна <…> и Хорса, Дажъбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь». При свержении же идолов «повеле кумиры испроврещи, ови исещи, а другие огневи предати. Перуна же повеле привязати коневи къ хвосту и влещи по Боричеву на Ручай <…>. Влекомому же ему по Ручаю к Днепру, плакахуся его невернии людье <…> и привлек же, вринуша и в Днепр», после чего были посланы люди, которые должны были не давать Перуну пристать к берегу, пока он не пройдет пороги. Поражает сложный и дифференцированный ритуал расправы над идолами. В целом реконструируется следующая картина: божества, идущие по значению и порядку непосредственно за Перуном, во всяком случае Хорс и Дажьбог, о связи которых с культами небесного огня имеются определенные свидетельства, были изрублены, так как по природе своей не были подвержены действию огня; какие-то другие божества, во всяком случае стоящая в конце ряда Мокошь (что говорит о невысоком положении этого единственного женского божества в языческом русском пантеоне), были сожжены как божества, не связанные с культом огня; возможно, что Мокошь была, как многие женские божества, соотносима с культом деревьев. Природа же верховного бога Перуна была неуничтожима ни холодным оружием (он сам бог оружия, сечи, ударов), ни огнем (он сам бог небесного огня, злата), и поэтому его предали скоту и воде, его извечным антиподам. Он был привязан к хвосту коня и влеком в ручей, потом по ручью в Днепр, потом проведен за пороги с явным расчетом, что дальше его вынесет в море. Мы не думаем, что в данном случае Перун был предан на уничтожение именно Волосу, который, судя по некоторым данным, в то время занимал особое положение в религиозной практике. Скорее Перун был предан исконно враждебной ему водной стихии и амбивалентному скотскому, конскому началу; не исключено, что этот обряд имел в виду низведение Перуна на уровень «нижних богов», соответствующих христианским «бесам». Если князь Олег погиб от коня и змея, то его покровитель Перун был предан коню и воде[2].

Сам же Волос, судя по сообщению Якова Мниха, возвысился в позднеязыческий период в Киеве до положения божества, имевшего своего идола и свое место поклонения – на берегу Почайны, куда, по свидетельству этого автора, он и был сброшен. Не отказываясь от давно отмеченной связи местоположения идола Волоса с идеей низа, отметим, что река Почайна в Киеве соответствовала Золотому Рогу в Константинополе, т. е. была гаванью, где приставали гости и послы, приехавшие в Киев из-за моря, что лишний раз говорит о связи этого «скотьего бога» на позднем этапе его существования с комплексом море – корабль.

«Змеескотский» облик скандинавских и древнерусских кораблей, реконструируемый на основе скандинавских и западноевропейских аналогий, может быть дополнен еще одним элементом. В миниатюре Радзивилловской летописи, иллюстрирующей победу Олега под Царьградом, корабли изображены с птичьими головами. Поскольку речь идет о боевых кораблях, то ясно, что носы их были украшены в виде голов хищных птиц (сокола или орла), что, по мнению миниатюриста начала XIII в., соответствовало реальности X в. В связи с образом змее-ското-корабельного бога Волоса вспомним известный по ряду былин образ русского «Сокола-корабля», отличающийся ярко выраженной зооморфностью (птичьи, конские, турьи, змеиные черты, отмечаемые при его описании). Один этот пример уже говорит о чрезвычайной «фольклорной продуктивности» очерченного круга образов.

Итак, на основании проведенного исследования можно утверждать, что в поздней общеславянской и языческой древнерусской мифологии и обрядовой практике, наряду с кругом «светлых мужских богов», где за доминирующим Перуном просматривается фигура древнего бога неба Сварога, существовали еще два ряда связей: 1) «демоны» мужского рода (один из которых вырос в фигуру киевского Волоса); змееобразность или зверообразность их облика (особенно определенно это относится к Волосу), связь их с понятием низа, с животным началом, с культом водной стихии, известная «оппозиционность» к верхним, светлым богам; 2) женские божества невысокого ранга, связь представлений о женском, низшем, нечистом, связь культа женских божеств и женских образов с водой, известная оппозиционность женского начала «верхнему мужскому», воплощенному наиболее полно в образе Перуна. Непосредственное соприкосновение между отмеченными рядами связей на основе привлеченных источников может лишь намечаться ввиду сходства характерных элементов обоих рядов. Пожалуй, наиболее выразительно известное свидетельство киевского (полянского) летописца о древлянах. Оно помещено в недатированной части ПВЛ, т. е. отнесено ко времени до середины IX в., однако вполне соответствует реальности и X в. Особая враждебность, с которой относились друг к другу поляне и древляне, названные так, «зане седоша в лесех», привела к тому, что у полян (составивших ядро южной «Руси» и «Русской земли») в представлении о древлянах реализовался древний комплекс представлений о чужом, нечистом; при этом киевские летописцы соблюдали известную объективность, сообщая, что и поляне «жруще озером и кладезем и рощением, якоже прочий погани», и не приписывая древлянам жестоких предбрачных игрищ молодежи, которые имели место у вятичей, радимичей, северян. На фоне этого особого внимания заслуживает текст: «Древляне живяху звериньским образом, живуще скотьски: убиваху друг друга, ядяху все нечисто, и брака у них не бываша, по умыкиваху у воды девиця». «Нечистые-чужие» элементы образуют ряд: лес, зверь, скот, смерть, нечистая пища, брак, девица, вода. В этом ряду нет лишь образа змея, но вспомним, что дальним рубежом древлянской земли была Горынь, а фольклорного Змея величают Горынычем… Подтверждение реальности этого предполагаемого сопоставления содержится в восточнославянском фольклоре (в частности, в русских былинах), где представительницы женского начала находятся в особо тесной (зачастую любовной) связи с различного рода «змеями» и сами иногда проявляются как родственные «змеям» существа (былины о Вольге, Потыке, Добрыне, Алеше).

III. 5. Включение образа реки Дуная в мифологию и обрядовую жизнь славянства в VI–X вв. Когда славяне впервые достигли берегов Дуная, а позднее устремились через него на юг, неизбежное включение образа великой реки в мифологию и обрядовую жизнь могло стимулироваться тремя взаимосвязанными причинами.

А. Наличие у древнего, дославянского языческого населения Подунавья особого культа этой реки, засвидетельствованного в IV в. н. э. Мавром Сервием Гоноратом: «Авфидий Модест уверял, что он читал, будто у даков есть обычай при выступлении на войну не приниматься за дело прежде, чем известным образом хлебнут ртом воды из Истра на манер освященного вина и поклянутся не возвращаться в родные места, если не перебьют врагов» (SС II: 23).

Б. Сложившееся у римских христиан представление о Дунае как о священной реке, тождественной Фисону – первой из четырех рек библейского Эдема (или являющейся одной из его ипостасей). Уже неоднократно цитировавшийся Псевдо-Кесарий обозначает Дунай как «одну из четырех рек, текущих из райского источника, называемую Фисоном в нашем писании, у греков же Истром, у ромеев Данувис, а у готов Дунавис» (SС I: 717). В другом месте своего сочинения он сообщает, что Фисон называется у эфиопов и индов Гангом, у эллинов Истром и Индом, а иллиры и рипиане называют его Данувис.

Эта же традиция отчетливо проявляется в конце X в. и у Льва Диакона: «Истр, говорят, есть одна из рек, выходящих из Едема, называемая Фисоном, которая, протекая от востока, по непостижимой мудрости создателя, скрывается под землю, потом опять выходит из-под кельтских гор» (L. Diac. VIII, 1).

В. Чрезвычайно тесная связь всей хозяйственной жизни славян с реками, широко распространенное среди них почитание и олицетворение рек и источников не могли не привести при выходе славян на берега Дуная к сакрализации образа величественной, невиданных размеров пограничной реки, к которой «вся благая сходятся». Не вызывает сомнений, что Дунай должен был занять заметное место в системе женских водяных культов, однако источники дают некоторое основание судить лишь о подключении Дуная к сфере культов мужских, воинских. Имя этой реки было усвоено и употреблялось славянами преимущественно в форме мужского или, реже, среднего рода, что косвенно говорит в пользу мужского пола его персонификаций. О включении Дуная достигавшими его берегов русами в систему специфически мужской и воинской обрядности (как и у древних насельников его берегов – даков) сообщает все тот же Лев Диакон, посвятивший свое сочинение описанию войны Византийской империи со Святославом. Когда окруженные в Доростоле русы потеряли в битве много воинов, то, «как скоро наступила ночь и явилась полная луна на небе, россы вышли на поле, собрали все трупы убитых к стене и на разложенных кострах сожгли, заколов над ними множество пленных, и женщин. Совершив свою кровавую жертву, они погрузили в струи реки Истра младенцев и петухов и таким образом задушили» (L. Diac. IX, 6). Отметим, что обряды совершались после битвы, воспринимавшейся как частичное поражение, в трудной военной и политической ситуации, все культовые действа происходили ночью, при луне, жертвоприношения мертвым и богам отличались кровавостью и жестокостью и завершались утоплением петухов и младенцев в Дунае. Напомним, что знаменитое описание похорон руса у Ибн-Фадлана (922 г.) показывает, что обычно погребальный обряд совершался днем и не включал в себя ритуальное топление в воде. Поэтому включение в обряд таких реалий и действий, как ночь, луна, Дунай, утопление петухов и младенцев, обусловлено не потребностями обычного погребального ритуала, а вытекает из конкретной ситуации, в которой находилось войско Святослава, и говорит о том, что при трудных обстоятельствах русы обратились к божествам ночи, черноты, воды, низа, среди которых, видимо, числился (и не на последнем месте) некий «демон» Дуная. Вся ситуация обряда позволяет предполагать определенную функционально-образную родственность между предполагаемым «демоном» Дуная и Волосом русских договоров.

III. 6. Включение Дуная в круг представлений о землях изобилия, мирного существования и предков. Некоторые отрицательные и мрачные стороны, которые, видимо, существовали в мифологии и культе Дуная-реки у мужской половины славянства и русов, постоянно смягчались и нейтрализовались включением его в круг представлений о землях изобилия, мирного существования и предков.

У непосредственных соседей славян эпохи «движения на юго-запад» – гото-гепидских племен – ранее всего зафиксировано представление о «великом обилии» земли Ойум, которая помещалась в причерноморской черноземной лесостепи (и возможно, достигала Подунавья), куда готы передвинулись из Прибалтики. Однако после захвата новых, южных, действительно чрезвычайно плодородных земель пришельцы обычно (и готы, в частности) после первых успехов начинают испытывать новые трудности: психическая и экономическая акклиматизация, развитие социально-экономических отношений, приводящее к внутренним конфликтам, давление со стороны сильных соседей (степняки и античный мир). В связи с этим, а также на основе некоторых фундаментальных особенностей человеческой психики начинается идеализация «земли исхода», предшествующей «прародины», где к тому же обычно продолжает жить оставшаяся часть мигрировавшего этноса. С «землей исхода», превращающейся в сознании в сакрализованную «землю предков и их могил», устанавливаются сакральные (а также политические и торговые) связи. Реальность представлений такого рода в среде готской группы племен доказывается историей герулов, которые, уже достигнув Среднего Подунавья и осев там, вступили в закончившуюся их поражением войну с гепидами и лангобардами, после чего около 512 г. часть их покинула Подунавье и через нижнее дунайское левобережье, затем вдоль восточных и северных склонов Карпат, пройдя все земли славян и пустую пограничную область между последними и германцами, достигла Ютландии, а оттуда переправилась морем в древнюю «прародину», легендарную Туле – Скандинавию. Весьма вероятно, что именно герулы занесли на север южногерманскую эпическую традицию и им мы обязаны появлением в северном эпосе эпизодов, повествующих о событиях IV–V вв. в Поднепровье и Подунавье. Небезынтересно, что когда оставшиеся в Подунавье герулы захотели поставить во главе себя короля, то за ним отправили послов в Скандинавию, куда ушли все члены «королевских родов», что говорит об известном сакральном приоритете земли предков.

Подобного же рода идеи, хотя и не в столь четкой форме, улавливаются и в славянской среде. Правда, нет прямых доказательств того, что плодородная лесостепь между Дунаем и Днепром породила в их среде подобные легенды еще до ее захвата, однако маловероятно, что образ, аналогичный готскому «Ойуму», мог остаться совершенно чуждым славянству, наступавшему с севера в Подунавье. Вскоре после проникновения в Подунавье, где жизнь была наполнена новыми соблазнами и новыми трудностями, и у славян, видимо, начинается идеализация более спокойных северных земель. Правда, прямые доказательства идеализации двух непосредственных «прародин» – Белоруссии с соседними территориями и области, прилегающей с северо-востока к Карпатам, – у нас отсутствуют, однако в наличии такого рода тенденции убеждает рассказ Феофилакта Симокатты о встрече в 591 г. императора Маврикия с тремя снабженными «кифарами» славянами, присланными от своих собратьев, живущих, видимо, на южном берегу Балтики. Они поведали, что «кифары они носят потому, что не привыкли облекать свои тела в железное оружие – их страна не знает железа, и потому мирно и без мятежей проходит у них жизнь, что они играют на лирах, ибо не обучены трубить в трубы» (Симокатта VI, II, 10–16). Безусловно, в этом рассказе весьма силен фантастический элемент, однако известная правда в полусказочном повествовании славян о северных землях на Балтике, недавно заселенных ими, все же была. К моменту появления славян на Балтике жившие здесь ранее германцы в большинстве своем уже ушли на запад и юг, опасные походы викингов еще не начинались, и жизнь в этих краях могла быть действительно более мирной, чем в Подунавье.

Видимо, подобные же легенды, усложненные представлениями о «землях и могилах предков», сопутствовали обратному передвижению части славян из Подунавья в Восточную Европу. Об их «мирном» обратном расселении говорит и то, что эпическая память славянства не сохранила воспоминаний о каких-либо столкновениях при расселении на северо-восток. То, что легенды о благодатных землях постоянно сопутствовали славянскому освоению северо-востока, доказывает запись в ПВЛ восходящих к XI в. рассказов ладожан и новгородцев о сказочном обилии таежных и притундровых областей севера Европы. Потерпев относительную неудачу на юго-западе, восточное славянство переориентировало свою устремленность на освоение относительно свободных и по-своему тоже обильных земель северо-востока, а затем востока, в дальнейшем связывая именно с ними представления о мифических богатых и свободных землях. Однако вскоре после ухода части славян из Подунавья эта область также была включена в сознании восточного славянства в число оставленных «благодатных земель» и «земель предков», о чем свидетельствуют многократно излагавшиеся рассказы ПВЛ и события древнерусской истории.

Важно отметить, что лексема дунай была связана в памяти восточного славянства (наряду с другими ассоциациями) с представлениями о плодородных южных причерноморских землях, расположенных около большой реки. И когда в XVI в. открываются реальные возможности для колонизации причерноморского Подонья, образ Дона смешивается в сознании русских с образом Дуная, оба названия замещают друг друга в песнях и былинах, употребляются как синонимы или даже для обозначения большой реки вообще. Думается, что подобное слияние образов двух рек произошло не только из-за сходства названий, но и вследствие известного сходства исторических ситуаций, при которых эти великие реки вошли в историю восточных славян.

IV. «Дунай» в восточнославянском фольклоре

Материал раздела отобран по формальному признаку – употреблению в текстах того или другого фольклорного сюжета лексемы дунай – и отнюдь не исчерпывает всего того многообразия жанров, сюжетов и мотивов, в которых встречается эта лексема, часто заменяемая вообще водой, рекой, морем. В предлагаемую сводку включены те песенные и эпические сюжеты и мотивы, в которых тема Дуная является достаточно устойчивой и которые хорошо представлены в фольклоре Европейской России и Белоруссии. Учтены и некоторые редкие сюжеты, сходные с основными. Собранный материал весьма разнороден и плохо поддается классификации. Иногда к одной классификационной единице отнесен разработанный и цельный сюжет, а иногда – несколько близких сюжетов, содержащих один общий «дунайский» мотив. Весь собранный материал разделен на три основные группы: А. «Дунай» в восточнославянских песнях[3]; Б. «Дунай» в русских обрядовых и игрищных песнях, отличающихся чертами, роднящими их с русским эпосом; В. «Дунай» в русском эпосе. Отдельные примеры употребления слова дунай в иных жанрах русского фольклора и фольклора других славянских народов привлекаются в соответству-ющих местах для более рельефного выявления того или иного сюжета, мотива, соотношения. Источник указывается в случае прямого цитирования фольклорного текста.

IV. 1. Классификация собранного фольклорного материала

Группа А.

«Дунай» в восточнославянских песнях

1. Дунай – образ девичьего, свободного состояния. 1а. Девица свободно гуляет у Дуная или «как рыбка по Дунаю», что выражено в формуле типа «щука-рыба по Дунаю, а я девка погуляю» (есть подобные и о женщинах). 1б. Просватанная девица в причитании просит разрешения последний раз погулять по Дунаю или умыться его водой. 1 в. Дунай с девицей – против свадьбы. В севернорусских причитаниях девица просит плеснуть воды с «Дуная», чтобы выросла чаща или ледяные горы, защищающие ее от жениха, или чтобы Дунай унес «баенку», где она совершает предсвадебное омовение.

2. Девица собирается замуж. 2а. Дунай упоминается в связи с просватанной девицей, которая «на думах сидит» (часто вместо «Дуная» – «море»). 2б. Девица задала «думу» подружкам – они приравнивают жениха к Дунаю («отдадим тебя за Дунай)» (Архив ГМЭ, 1632, л. 9). 2 в. Слезы девицы «Дунай-речку делают».

3–5. Молодец собирается жениться и производит некое действие «на Дунае». 3а. Теснейшая связь девицы с Дунаем выявляется в белорусских колядках и веснянках на темы сватовства: молодец на челне или за речкой «стружит стрелки» («калиновые» или «крашеные») и пускает их на Дунай, чтобы плыли «к девке», которая должна готовить дары его родителям, а ему – веночек. 3б. Близкий прионежский вариант: молодец плывет на корабле по Дунай-речке, вытекающей из подворотни, и бросает на Дунай вычесанные «кудерышки», чтобы плыли к «богосуженой».

4. Дунай в связи с оленем, помогающим в свадьбе (рогами двор осветит или гостей взвеселит, если молодец не будет его бить-убивать). Зачин типа: «Не разливайся, мой тихий Дунай» (Поволжье, Ока, Кама, свадебное величание новобрачному). Есть белорусские песни, где помощником выступает конь, у которого изо рта течет золото. Связь образов златорогого оленя и свадьбы встречается в эпосе, а связь Дунай – златорогий олень близка к связи образов золоторогого Индрик-зверя и Дарьи-реки; известна песня об олене с золотыми рогами с припевом: «Ты Дунай ли, мой Дунай, Дон Иванович Дунай, молодой олень» (Шаповалова 1973: 222).

5. Сокол или орел обещает перенести свадьбу на другой берег Дуная, если молодец не будет в него стрелять (Белоруссия, Галиция, Словения). Эта же песня без упоминания Дуная известна как виноградье на Курщине и Сумщине (Бернштам, Лапин 1981).

6–9. Дунай в связи с темой свадьбы.

6. Переправа через Дунай – символ брака (любви). 6а. Девица просит перевозчика перевезти через Дунай, он предлагает замужество, она отвечает, что «воля – не ее» (русск. свадебн., беседн.). 6б. Перевозчиков кличет полонянка, они ее перевозят и «полонят». 6 в. Девушка держит перевоз, не перевозит отца и мать, а перевозит милого. 6 г. Переплывание Дуная к любимой/любимому (укр. свадебн., болг., чешск.). 6д. «Дунаюшко мутен течет», его спрашивают о причине, он отвечает, что «белая рыбица воду мутит» и что через него перешло «три партии силы» («три рати» и пр.): русского царя, прусского царя и парень с похищенной девушкой, которую он везет «с Дону на Кавказ», за ними гонятся донские казаки. 6е. Отдавание «за Дунай» или нахождение за ним – символ брака. 6ж. Переправа по мосту, кладке, дереву (обычно явор или калина) через Дунай (или море) – иносказание брака (русск., белор., укр., чешск., свадебн., хороводн., виноградье). 6з. Переправа к милой с трагическим концом: милый утонул, шапка поплыла, девица пеняет Дунаю.

7. Вылавливание из Дуная – символ брака (любви). 7а. Вылавливание (спасение) девушки. Девушка тонет в Дунае (рядом с ним иногда упоминается море, вместо него – река, море), родители не хотят спасти, спасает милый (укр., белор. свадебн.); 76. Девушка роняет перстень в Дунай (в «Дунай-море»), трое ловят, за одного – замуж (белор. волочебн. с припевом «вино зеленое»). Подобные же песни на Любельщине в Польше, называемые «дунайскими», так как словосочетание «на Дунай» превращается в припев. 7 в. Бросание венка в реку в связи с гаданием о любви милого (Поволжье, троицко-русальск.), вылавливание венка милым (белор. свадебн.); вылавливание пера павы, из него – девичий венок (укр. свадебн.). Песни, где пускается венок (три венка) милому по Дунаю, есть и у южных славян, одна из Далмации в записи XVI в. (Jagič 1876: 305, 306, 323). 7 г. Вылавливание венка с трагическим исходом (смерть – свадьба). Наиболее полный вариант – в Белоруссии: девица пускает в Дунай один из трех венков (другой – на голову, третий – на березу) или один венок из перьев павы, молодец вылавливает и тонет; просит коня передать домой, что он женился на речке (коляд., весн.). То же – в русских троицко-русальских песнях Смоленщины. 7д. В Приуралье, на Северной Двине и в Белоруссии пели песню о девице, которая ткала полотно (холст) и бросала его в Дунай. О связи этого мотива с предшествующими говорит болгарский вариант о девице, которая «рано ранила» и белила на Дунае полотно; его уносит река и вылавливает милый.

8. Дунай – свадебный каравай. На Дунае думают о приготовлении каравая, берут с Дуная воду для теста, каравай плывет по Дунаю, Дунай прибивает к берегу все необходимое для каравая (белор., укр. свадебн.).

9. Русская свадебная песня о свахе, которая пускает плыть «чары» по Дунаю или полощет в Дунае (море) невестины дары.

10. Тоска замужней женщины над Дунаем. Чешет волосы над Дунаем, чтобы они плыли к батюшке-матушке (свекрови) как знак ее несчастливой жизни; пускает по Дунаю птицу – весть о себе; просто горюет.

11. Вслед за перечисленными сюжетами и мотивами, последовательность которых иллюстрирует нормальное развитие любовно-брачных отношений, следует другой мотив: утрата невинности, символизируемая событиями, происходящими на Дунае. 11а. Утрата «красоты», венка: лебеди «возмутили воду свежую», девица «замочила аленьку фатицу» (русск., укр., хорв.); 11б. Менее прозрачный по смыслу сюжет: девица расчесывает косу и бросает волосы на Дунай, здесь же – сравнение с засохшей березой, которую порубили татары, и в конце – намек на соблазнение или самоубийство. 11 в. Видимо, близкая по смыслу: «Посеяли девки лен», а молодец рвет с него цветы и бросает «на Дунай», который их не принимает и прибивает к берегу.

12. Любовные мотивы завершаются группой сюжетов, построенных по схеме: молодец – конь → поение коня (приглашение за Дунай) = любовная связь девица – Дунай → (брак). 12а. «Да рынула вада з Дуная», где три конюха поили коней, три девицы воду брали, при этом каждый конюх берет за себя одну девицу; есть варианты с одним молодцом, конем, девицей (белор. троицко-русальск.?). Этот архаичный белорусский вариант выглядит как прямая иллюстрация к тексту ПВЛ об «умыкании у воды» у славян-язычников. 12б. Девица поит (прогуливает) коня молодца (казака) – символ добровольного любовного союза, сочетающийся с мотивом утраты невинности (ветер «с головы цветочки рвет», кони врываются «во зеленый сад – зелен виноград, сладко вишенье – бабье кушанье»). Зачин основного варианта «За Доном, за Доном, за тихим Дунаем». В украинских песнях часто упоминается зозуля (белор., укр., русск. свадебные, утушные). 12 в. Казак (парень) приглашает девицу «за Дунай» или «воевать за Дунай», обычно упоминая и коня, или играет с конем «за Дунаем» и просит девицу на подмогу» (русск.) 12е. Поение молодецкого коня опасно для девицы, грозит утратой невинности (белор., укр., польск.). 12д. Девица отдана за другого, молодец не велит коню пить «со Дунай воды», так как там «девка мылася, красотой любовалася» и досталась другому (русск.; на севере известна с XVIII в.); близкий вариант с Колымы: нельзя поить коня из Дуная, так как на мосту девица, доставшаяся татарину. Среди приведенных сюжетов на «любовные мотивы» изредка появляется тема смерти молодца в Дунае (Абз, А7 г). Ниже даются сюжеты, где доминирует мотив смерти (опасности) в связи с Дунаем.

13. Смерть («смерть-свадьба», опасность для молодца) в связи с Дунаем. Близкие к сюжетам А12 варианты. 13а. Казак тонет в Дунае, куда он заехал поить коня, и просит девицу помочь – она не может, казак тонет, девица пеняет Дунаю (белор.). 13б. Молодец на коне тонет в Дунае и говорит, что «взял за себя невесту Дунай быстру речку» (белор.). 13 в. Казак, умирая за Дунаем, посылает коня к батюшке-матушке рассказать о смерти, интерпретируемой как свадьба с речкой, гробовой доской, острой саблей (русск., укр., лужицко-серб.). 13 г. Молодец (казак) едет за Дунай или возвращается из-за него; изредка о нем тужит девица (русск., укр.). Об архаичных корнях сюжета, возможно, говорит вариант: три молодца идут за Дунай-речку «ко широкому двору, к самому царю». 13д. Казак на войне гибнет от раны, его кровь речкою стекает в Дунай, где стоит милая и сыплет песок на камнях: когда песок дойдет до моря (или когда песок взойдет как посев), казак вернется. 13е. К песням этого же круга по сюжету примыкают песни и думы, в которых рассказывается о казаке, уезжающем воевать на чужбину, старшая сестра (или мать) подводит ему коня, а младшая заклинает вернуться, на что он отвечает, что вернется, когда прорастет песок (иногда – взятый из Дуная), посеянный на камне.

14. Дальнейшее нарастание темы смерти. Муж (иногда – постылый) занемог и просит принести «ключевой воды со Дунай-реки; жена ходит три часа, и муж к ее приходу умирает; иногда в конце оживает (от «единой слезы» или без видимых причин), иногда появляется мотив «наживу дружка лучше старого». Об архаичности сюжета, возможно, говорит болгарская аналогия: больной Стоян просит свою сестру Яну принести «с белого Дуная студеной воды», сестра метит дорогу к Дунаю кровью из пальца, но роса смывает метки – она не может найти брата и просит бога превратить ее в кукушку (Миллер 1877: 113–115).

15. Самоубийство молодца в Дунае. Дунай иногда должен разлиться из-за смерти молодца, т. е. обнаруживает способность к некоему сочувствию и реакции (укр.) (Потебня 1914: 67–68). В белорусской песне сын из-за упрека матери, что он женат на недостойной женщине, бросается в Дунай: «разженюся, дунайчиком обернуся»; затем следует разговор жены с потоком – Дунаем, т. е. происходит антропоморфизация Дуная (Jagič 1876: 316).

16. Смерть девушки в Дунае. 16а. Самоубийство соблазненной девушки в Дунае – сюжет, уже рассмотренный под пунктами 11б; мысли о возможном самоубийстве (чаще – у восточных славян); 16б. Случайная смерть девицы в Дунае, в ответ на это либо «Дунай-река» «возмутилась», либо в песне вода и рыба в Дунае, его берега отождествляются с частями тела и качествами погибшей (укр.). 16 в. Архаичный белорусский вариант: тонущая в Дунае как бы выходит за него замуж, а Дунай просит ее мать называть его зятем, так как он «взял <…> дочку, как голубок го-лубочку» (купальские песни; интересно в связи с обычаем на Купалу «топить Морену»). 16 г. Песни о насильственном потоплении девицы в Дунае или сбрасывании туда ее тела (западнослав. и южнослав., редко – восточнослав.).

17. Смерть детей в Дунае. 17а. Наиболее разработанный сюжет: вдова (реже – девушка) бросает в Дунай (море, реку) двух (реже одного-трех) детей; иногда просит Дунай заботиться о детях; через 12 (16, 20, 25, 50 и т. д.) лет женщина со своей дочерью встречает на реке корабль, на котором находятся 2 молодца («дунцы», белор.), видимо взращенные Дунаем, и хотят жениться на матери и сестре. Этот «дунайский вариант» известной баллады хорошо представлен в Белоруссии. 17б. Девушка (женщина) хочет утопить незаконнорожденного ребенка в Дунае, но возлюбленный отговаривает ее. 17 в. Сюжет об утоплении девушкой ребенка в Дунае встречается в обрядовых песнях и балладах. 17 г. Достойна внимания украинская песня, разрабатывающая, по мнению Ягича, сказоч-ный мотив: девушка обещает королю родить сына с луной и звездами; свекровь крадет сына и бросает его в Дунай, король бросает туда же невинную жену. В сказке Дунай не упоминается, он введен только в песне (Jagič 1876: 317; Народные песни… 1878: 90).

18. Магические действия и гадание на Дунае. Кроме уже отмеченных в теме «любовь – брак», назовем следующие сюжеты. 18а. Три сына по приказу матери бросают в Дунай жребий, чтобы решить, кому идти в солдаты (русск.). 18б. Девушка моет в «Дунай-реке злое коренье», чтобы отравить милого (брата) (русск., укр., есть вариант в записи XVIII в.). 18 в. Парень (девушка) моет «в Дунае» кости умершей милой (милого) – белор., укр. 18 г. Девушка разгневала милого, у него «замкнуто сердце»; девушка просит рыболовов выловить из Дуная «белорыбицу – красну девицу», разрезать ей грудь, достать ключи и отомкнуть сердце милого (русск.).

19. Мотив святости Дуная наиболее отчетливо выступает в севернорусских заговорах, где представлены обе основные ипостаси Дуная-реки в русском фольклоре. В первом случае Дунай является обозначением некоего отдаленного священного места, заменяя обычно встречающееся «Окиян-море»: «На восточной стороне есть Дунай река. Через ту Дунай реку есть калинный мост, на том мосту стоит стол. На том столе сидит мать пресвета богородица…» (Астахова 1928: 73). Во втором случае Дунаем в обрядовой, сакрализованной ситуации называется любая, обычно малая река: если ребенок нездоров, приходят к речке, бросают в нее копеечку, берут воду, кланяются верховью и говорят: «Святая истечина водица, матушка Дунай-речка Тёлза (приток р. Онеги), течешь, омываешь пенья-коренья, крутые бережочки… Также смой и сполощи с раба божия с младенца…» (Калинин: л. 27–27 об.). Отметим, что употребление лексемы дунай во втором значении свойственно преимущественно женской обрядности и фольклору (напр., «возле речки Москва-речки, возле тихого Дунаю добрый молодец гуляет» и т. п.). Также в лирических песнях Севера встречаются говорящие об определенном уровне сакрализации эпитеты «мать», «матушка» применительно к Дунаю-реке (ср. «мать сыра земля», «мать Волга», «матушка Москва»). Редкий мотив святой воды с Дуная имеет прямую аналогию с записанной от женщины-сказительни-цы (П. С. Пахолова) былиной «Про Дюка». В какой-то степени мотив святости Дуная присутствует и в текстах свадебных причитаний о переправе через Дунай «к церкви пресвященной». Яркая сакрализация Дуная как реки, отделяющей этот мир от иного, имеет место в украинских песнях следующего содержания: на калиновых мосточках через Дунай «господаренько», идущий по дороге в рай, повстречал ангелов, после чего «понесли ж его в рай дороженьки» (Народные песни… 1879: 27).

Группа Б.

«Дунай» в русских обрядовых и игрищных песнях, отличающихся чертами, роднящими их с русским эпосом

В эту группу включены обрядовые и игрищные песни, отличающиеся тенденцией к монументализации формы, развертыванию, усложнению и драматизации сюжета. Некоторые сюжеты группы Б содержат по нескольку образов и мотивов, которые в группе А встречаются разрозненно в песнях на разные сюжеты. Наряду с этим, отдельные сюжеты и мотивы, а также формальные признаки роднят песни этой группы с произведениями русского эпоса. Таким образом, выделение группы Б позволяет заполнить брешь, существовавшую, например, в сводке В. Ягича между Дунаем славянских «лирических» песен и Дунаем – богатырем русского эпоса.

1. С припевом «да и за Дунай», «а ты здунай мой, здунай» обычно сочетается сюжет, входящий в число сюжетов святочных виноградий – величаний дому/двору – хозяину/семье или свадебных величаний новобрачному на Русском Севере. В Поморье величальные песни на этот сюжет именуются виноградьями (хотя и не сопровождаются припевом «виноградье красно-зеленое»), а в окрестностях Великого Устюга, как это показано Т. А. Бернштам и В. А. Лапиным (Бернштам, Лапин 1981), этот же сюжет в начале XIX в. исполнялся с припевом, обычным для классических виноградий. При этом неотъемлемой частью наиболее хорошо сохранившихся текстов является приведенный припев с упоминанием Дуная. Ограниченность связи сюжета и припева доказывается тем, что на Летнем берегу Беломорья в двух населенных пунктах исполнение святочных виноградий называется «ходить со здунаем», а в с. Зимняя Золотица на Зимнем берегу само виноградье, которым славили на Рождество, называется «Здунай».

Сюжет «Здуная» состоит из мотивов и образов, которые совпадают или соприкасаются с характерными мотивами и образами, встречающимися по отдельности в песнях группы А. Вот некоторые из них (перечислены по ходу развития сюжета).

а. «Еще по морю, морю синему» (или «морю Хвалынскому»).

б. «Да и за Дунай». Само словосочетание «по морю да и за Дунай» невольно вызывает в памяти описанные в первом разделе походы и торговые поездки русских в Царьград, которые направлялись буквально «по морю и за Дунай». Отметим теснейшую связь в этом тексте моря и Дуная, напоминающую подобную связь в ряде сюжетов группы А, а также мотив движения «за Дунай», перекликающийся с мотивами переправы через Дунай и Дуная-границы в песнях этой же группы (А6, А12).

в. Выбегало 30 (33) кораблей («черлен кораб»), на одном из которых молодец; мотив корабля (челна) в связи с Дунаем встречается в весьма архаичных по набору образов и мотивов песнях (А3а, б) и балладе (А18а).

г. Один корабль «как сокол, вылетал», «нос, корма его да по-звериному» («по-туриному»), «бока сведены по-лошадиному». Образ корабля-зверя, корабля-коня-тура, корабля-птицы также вызывает ассоциации с теми устойчивыми соотношениями образов моря, корабля, змея, коня, быка, птицы, которые выявлены для Руси и Скандинавии IX–XI вв. в разделе I. Возможно, этот образ имеет некоторое касательство к той тесной связи, которая выявляется между образами оленя (коня), сокола (орла) и Дуная в песнях А4, А5.

д. Молодец на корабле «стружечки стружил», «строгал стружки – кипарисно деревце» – занятие для молодца несколько странное на первый взгляд, но становящееся понятным, если вспомним, что в белорусских песнях А3 молодец «стружа стрэланькi, стружа, малюе, на Дунай пускае», чтобы они плыли (летели) к девице.

е. Молодец роняет в море «злачан перстень» и приказывает слугам выловить его (ср. 17б – девушка роняет перстень в Дунай).

ж. Слуги вылавливают «три окуня да златоперые» (ср. А19 г), третьему из которых нет цены, кроме как в великих городах (Новгород, Москва, Вологда) и в доме величаемого хозяина или новобрачной. Последний мотив – выявляющаяся в конце песни ориентированность всех действий молодца на девицу или на тему свадьбы-любви – имеет также многочисленные соответствия (А3: 5, 12). Выявленная картина, вероятно, объясняется соединением на Севере разных «дунайских» свадебных образов и мотивов (стрелки, перстень, ловля рыбы) в один развернутый сюжет, возникший в русле развившейся на Севере тяги к произведениям «крупной формы», в которых иногда достигается известная реконструкция утраченных древних форм и соотношений. Однако в основе сюжета «Здунай» лежит древняя песня корабельщиков, в составе которой были некоторые образы и мотивы (и среди них образ реки Дуная), сгруппированные в начальной части сюжета и не имеющие прямых аналогий в сюжетах группы А. Реконструкция стабильных элементов этой древней «корабельной» песенной традиции возможна лишь после обращения к следующему сюжету.

2. «Сокол-корабль» как корабельная и обрядовая песня. Этот сюжет обычно рассматривается в кругу поздних былин. Однако в интересах дела его полезно рассмотреть в связи со «Здунаем», для чего имеются и формальные основания. Как показал В. Миллер, эта старина исполнялась как виноградье в Великом Устюге, на Вятке и на верхнем Енисее (Миллер 1921: 344–348), причем в Великом Устюге припев «виноградье красно-зеленое» зафиксирован уже в самой ранней записи (Бернштам, Лапин 1981). На Тереке песня о Чермене-корабле (вариант «Сокола-корабля») пелась при троицких гаданиях на венках (или корабликах), пускаемых по реке.

Текст одной из древнейших записей этого сюжета начинается так:

Уж как по морю, по морю синему,

Здунинай Дунай, морю синему!

По синему было морю, по Хвалынскому,

Туда плывет Сокол-корабль по тридцать лет.

Зачин практически идентичен зачину «Здуная». Особо следует обратить внимание на чрезвычайное сходство припевов, явно восходящих к единой формуле. Не вызывает сомнения, что «дунайский» припев при исполнении «Сокол-корабля» употреблялся после каждой строки, как и в «Здунае». О том, что это действительно так, равно как и о древности «дунайского» припева, свидетельствует запись этого же сюжета на Колыме, занесенного в Сибирь, вероятно, не позднее XVII в. В этом тексте после каждой строки припев «Сдудина ты, сдудина! Сдудина ты, сдудина!», в котором нетрудно усмотреть следующий этап искажения первоначальной формулы. Видимо, признаком архаизма колымского текста является и упоминание в конце Киева и Чернигова (отсутствующих в других записях) (Миллер 1908: 33–34). Приведем также слова казацкой песни, восходящей к началу XVIII в., «Что пониже было города Саратова», в которой говорится о том, что плывущие в «стружках» казаки величают царя Петра и бранят Меншикова, который «заедает <…> жалованье» и «не пущает нас по Волге погулять, вниз по Волге погулять, сдунинаю воспевать» (Львов, Прач 1955: 65–66). Судя по приведенному тексту, пение песен во время воинских походов «вниз по Волге» (т. е. на Каспий, Хвалынское море) обозначалось у казаков словосочетанием «сдунинаю воспевать», что говорит о широком распространении в казацкой среде «военно-морских» песен с припевами, восходящими к варианту «да и за Дунай».

Наконец, отметим, что в позднем, неполном и испорченном, варианте («Гусар-корабль» вместо «Сокола») турецкий султан превратился в «Салтан-богатыря на корабле» (этот же текст с «дунайским» припевом в позднем переосмыслении записан и под Нижним Новгородом: «ой с Дону на Дунай»).

Перечислим идентичные или сходные мотивы и образы «Здуная» и «Сокола»: а) море синее, море Хвалынское (в «Соколе» встречаются варианты «Верейское»); б) «да и за Дунай», «ты Здунай мой, Здунай» – «здунинай Дунай», «сдунинай», «сдудина ты сдудина»; в) 30 (иногда иное число) кораблей; г) корабль «как сокол», «сокол-корабль»; д) «черлен кораб» – «червен (чермен) корабль» – изредка; е) украшение корабля «по-змеиному», «по-туриному», «по-лошадиному»; ж) на корабле «молодец» – на корабле богатыри, среди которых один (обычно Илья Муромец) – главный; з) молодец «стружит стружки», делает стрелку: Илья иногда пускает стрелу из лука «по поднебесью белой лебедью» во врага и попадает «под турецкий град, в зеленый сад» (енисейские и северноевропейские варианты). В остальном сюжеты расходятся: в «Здунае» преобладают величально-свадебные мотивы, в «Сокол-корабле» – героически-богатырские. Однако отметим, что и в последних чувствуется некоторое родство со свадебной тематикой восточнославянского фольклора: белая лебедь, зеленый сад – свадебные образы, мало согласующиеся с сюжетом сражения с иноземным врагом.

Выявление целого пласта сложных по сюжету песен, объединяемых «корабельно-морской» тематикой и наличием «дунайского» припева, распространенных в XVII–XIX вв. в Беломорье, на Пинеге, Печоре, верхней Двине, Вятке и Колыме, а также в Поволжье, на Тереке, Урале и Енисее у поморов и казаков, позволяет предположить, что происхождение этих песен, складывание их образной системы относится к весьма отдаленным временам. К генезису этих песен мы вернемся в разделе V, а теперь обратимся к сюжету, где определяющим является как раз мотив стрельбы из лука по лебедям на Дунае (распространен западнее Северной Двины).

3. Песня, распространенная на Русском Севере (Прионежье – колядка, Поважье – свадебная), о молодом муже, стреляющем лебедей, чтобы накормить жену (Поэзия… 1970: 65–70, № 18). Наиболее полный вариант песни исполнялся колядовщиками перед домом молодых супругов, живущих первый год: «Против широка двора» супругов «разливался Дунай да речка быстрая», где «плавали две белые <…> лебеди». Жена просит накормить ее, муж выбирает (по былинной формуле) коня и лук и едет на Дунай «белых лебедей стрелять». Муж стреляет троекратно (описание – по формуле, близкой к описанию стрельбы из лука Дуная-богатыря) и все три раза неудачно. Жена соглашается обедать «без белыя без лебеди». Учитывая широко известную параллель охота – свадьба (в том числе охота на лебедь, известная, в частности, по былине «Михайло Потык»), а также принимая во внимание обстоятельства исполнения песни, заключаем, что песня содержала в себе завуалированный и подзадоривающий намек на то, что молодой хозяин еще не достиг основной цели брака – не обзавелся детьми. Черты, роднящие рассматриваемый сюжет с былинным эпосом, достаточно отчетливо выявлены при изложении содержания олонецкой колядки.

4. Следующий сюжет примечателен тем, что в нем лексема дунай употреблена как имя молодца. Песня эта известна в Поволжье (хороводы), в центральных областях России и в Сибири (песня на святочных игрищах). Сюжет песни таков. Молодец идет «на игрище гулять (играть)», иногда с добавлением «на святые вечера» или «на ярылу посмотреть». На игрище молодец бросает свою шапку перед девкой (вдовой) и требует, чтобы она подняла ее. Ответ партнерши бывает различен: «Не слуга, сударь, твоя, я не слушаю тебя»; «Я когда буду твоя, так послушаю тебя», – иногда вдова отказывается с ним «гулять», а девушка отвечает: «Я раба, сударь, твоя, я послушаю тебя». Обычно имя Дунай включено в припев «ты Дунай, мой Дунай, сын Иванович Дунай» (испорченный вариант «Вздунай» говорит о воздействии сюжетов Б1 и Б2), из чего явствует, что «Дунай» воспринимается здесь как имя, хотя и неясно, носит ли это имя герой песни; в других случаях (Смоленщина) сам молодец безусловно именуется Дунаем. Эту песню роднит с известными былинами о Дунае-богатыре не только имя героя, но и ярко выраженная в ней любовная и свадебная тема, и скрытый мотив некоторой оппозиционности женского и мужского начала. Отметим также, что партнершей Дуная в этом сюжете является либо девка, либо вдова, либо та и другая. Напомним, что девка и вдова являются героинями баллады (А18а), где женщина, родившая (обычно неизвестно от кого) двойню, отдает детей на воспитание Дунаю. Известно, что в некоторых специфически женских и чрезвычайно архаичных обрядах типа опахивания особую роль играли именно вдовы и девки, обладающие нерастраченной женской половой силой и одновременно являющиеся максимально независимой от мужчин («сакрально чистые» с точки зрения женской магии) категорией женщин.

В связи с отмеченным приведем смоленскую песню, явно перекликающуюся с сюжетом Б4, бытовавшим на Смоленщине как святочная песня: «До суботки Анютка / Собрала девок полный двор / Посадила всех девок за стол / А сама села выше всех / И задала думу больше всех / Не думай, не гадай, Анютка / Отдадим тебя за Дунай / Не знала Дунай – знать будешь / Не знала Ивана – знать будешь» (Архив ГМЭ, 1632, л. 9). Чрезвычайно интересно непосредственное сопоставление Дуная и Ивана в этом тексте; однако о какой «суботке» идет речь в песне? Это проясняется, если обратиться к материалам начала XIX в. из соседнего со Смоленщиной Торопца: «в Торопце <…> святки слывут субботками». В это время в домах «честных вдов» по старинному обычаю происходили узаконенные встречи неженатой молодежи. В комнате, украшенной фонарем из цветной бумаги, на поставленных амфитеатром скамьях рассаживались девицы, а по сторонам ставились скамьи для парней, которых впускали, когда девицы рассядутся. «При входе каждого гостя девушки величают его песнями, как исстари поются на субботках, с припевом к каждому стиху:

«Дунай, Дунай! Многолетствуй

И с твоею полюбовницей»

(Снегирев 1838: 34–35).

Думается, что о подобных «субботках» и упоминается в приведенной девичьей песне и что среди величальных песен на святках-субботках был и святочный сюжет Б4, многие образы и мотивы которого (молодец по имени Дунай, святые вечера, поиски подруги, выбор между вдовой и девкой) хорошо вписываются в контекст этих праздников.

В заключение отметим, что в Поволжье сюжет Б4 исполнялся как хороводная семицкая песня. Роль Дуная в хороводе исполняла девица, переодетая мужчиной, песня оканчивалась неудачей Дуная в выборе подруги.

Группа В.

«Дунай» в русском эпосе

Единственным известным В. Ягичу случаем употребления лексемы дунай в самобытном русском фольклоре было имя былинного Дуная-богатыря, которого, по мнению В. Ягича, с «Дунаем» фольклора остальных славян роднит лишь эпитет «тихий». Уже приведенный выше материал показал значительно более широкое, чем это представлялось В. Ягичу, распространение лексемы дунай в русском фольклоре и позволил наметить ряд мотивов и черт, роднящих песенный «Дунай» с образом Дуная-богатыря. Однако прежде чем рассматривать эту яркую и трудную для понимания фигуру русского эпоса, остановимся на привлекших меньшее внимание многочисленных случаях употребления лексемы дунай в русском эпосе в иных значениях.

1. «Дунай» в припеве-концовке русских былин, известной преимущественно в Прионежье в вариантах: «Дунай, Дунай, более век не знай», «а Дунай, Дунай, Дунай, да боле петь вперед не знай». Этот припев-концовка как бы ставит некую окончательную границу знаниям и возможностям исполнителя, и поэтому можно говорить в известной мере о пограничной роли этого припева, роднящего его с иными проявлениями пограничных, рубежных функций «Дуная» в русском фольклоре. Весьма вероятно, что прионежская концовка былин по своему происхождению родственна зафиксированным на другой территории припевам виноградий, величаний и «военно-морских» старин (см. выше, сюжеты Б1, Б2, Б4), упоминающим о Дунае, и, как и они, представляет своего рода славление. В пользу этого говорит записанный П. В. Киреевским вариант «Аники-воина» с такой концовкой:

«Тутова Оники и славы поют

Славы поют, да и Дунай поют.

Поют Дунай,

Да и вперед не знай»

(Песни… 1862: 118–119).

Это сопоставление «пения славы» и «пения Дуная», безусловно, заслуживает внимания.

2. «Дунай-река» в русских былинах встречается сравнительно не часто.

а. Богатырь против Дуная-реки, соотнесенной с женщиной или чудищем (змей, соловей, рогатый сокол). Этот сюжет лучше всего разработан в белорусской эпической сказке о богатыре Илье.

Илья, пролежавший 33 года на боку, пьет воду и квас, которые он приносит по просьбе некоего деда, после чего, обретя силу, получает от него приказание «очищать свет». Мать и отец посылают Илью «ляда сечь» – заниматься подсекой. Илья загатил лесом реку Дунай на семь верст. Река разлилась и пошла на все стороны, хотела весь свет затопить. Мать и отец уговорили Илью очистить Дунай-реку, после чего он, на коне и с булавой, отправляется убивать рогатого Сокола, который сидит на 12 дубах и поставляет людей для царя Пражоры. Илья убивает и Сокола, и царя. В конце сказки сообщается полное имя героя – Илья Иванов (Беларускi фальклор 1977: 480).

Известный по этой и другим аналогичным белорусским эпическим сказкам сюжет о сражении Ильи с Соколом достаточно подробно проанализирован В. Н. Топоровым и В. В. Ивановым, показавшими глубокую архаичность белорусского варианта этого восточнославянского сюжета. Неслучайность предшествующего этому сюжету эпизода («первого, неудачного подвига») с рекой Дунаем обнаруживается при сопоставлении его с другими (многочисленными и многообразными) случаями взаимодействия человека и Дуная в белорусском фольклоре; особенно интересно сопоставление с белорусскими волочебными песнями А4, где молодец хочет стрелять сокола, а тот обещает перенести его через Дунай. В других вариантах белорусских и среднерусских сказаний об Илье (Илье Муромце) рассказывается, как он запрудил Десну или Оку, а в некоторых вариантах былины («исцеление Ильи Муромца») он запруживает Непру (Днепр). Мотив борьбы богатыря с чудовищем, как-то связанным с рекой, присущ и другим былинам (ср. соотношение Добрыни, Почай-реки и змея).

В редком печорском варианте былины о Михаиле Потыке герой после брака с Маринкой Лебедью белой спасает по просьбе змеи (являющейся, по другим вариантам, союзницей, повелительницей или ипостасью Марьи Лебеди) ее деток, горящих в ракитовом кусте, для чего приносит (по указанию змеи) в правом сапоге воды с Дунай-реки (Ончуков 1904: № 57).

Эта же устойчивая в русском «мужском» фольклоре связь водного – женского – зооморфного прослеживается в одном из вариантов былины «Илья и Соловей-разбойник», где дочь Соловья держит переправу через Дунай и отказывается перевезти Илью, который убивает ее и делает мост через Дунай (Песни, собранные П. В. Киреевским 1859: 77).

б. Мотив «святости» Дуная. В этом же варианте Илья перед поездкой отправляется «за Дунай», «тому Миколе Заруцевскому» молиться. Правда, в обоих случаях можно предположить, что в этом варианте, носящем следы деградации былинной традиции, не обошлось без влияния «женского фольклора» (ср. А2в – девушка держит переправу и А2е – переправа в церковь). Именно от исполнительницы-женщины (П. С. Пахоловой), вообще необычайно часто упоминающей в своих старинах Дунай, записана былина о Дюке с упоминанием «святой воды» с Дуная. Также от женщины (Субботиной) записана былина, где Добрыня отправляется на Дунай «стрелять <…> да белых утицей» (явная реминисценция свадебного мотива типа БЗ), так что мотивами безусловно положительного отношения к Дунаю-реке и тенденцией к его сакрализации мы обязаны в основном влиянию женской фольклорной традиции на мужскую, былинную.

в. Дунай протекает к Киеву или под Киевом – не частый, но интересный мотив, обычно сочетавшийся в сознании исполнителя с отчетливым представлением о том, что под Киевом протекает Непра (Днепр). Известны случаи, когда Дунай заменяет Волхов или дублирует название Москвы-реки.

г. Изредка Дунай в былинах играет роль пограничной реки, реки-рубежа с опасной переправой. Так, в былине «Изгнание Батыги» (Песни, собранные П. В. Киреевским 1862: 38–48) обиженные Владимиром богатыри находятся за Дунай-рекой (т. е. как бы за границей Русской земли), а когда по уговору Ильи возвращаются в Киев, то перескакивают через Дунай, причем чуть не тонет один из сильнейших богатырей – Самсон.

Следует отметить, что в былинной традиции Дунай, как правило, мыслится как очень крупная река, в отличие от топонимики, где Дунаем именуется ручей или речушка, и фольклорной песенной традиции (группа А), где Дунаем называется любая река.

д. В ряде былин о Дунае-богатыре говорится, что река, образовавшаяся из его крови (или в которую он бросился), «устьем впала в сине море» (Древние… 1958: 79). В подобном «географическом» приурочении соблазнительно видеть сохранение древнерусской традиции, хорошо знавшей о впадении реального Дуная в море. Однако вероятнее, что мы имеем здесь дело с уже фольклорно опосредствованной связью «дунай – море», обязанной своим возникновением как частичному совпадению значений этих слов в славянских диалектах, так и реальной историко-географической связи Дуная и Черного моря.

3. Дунай-река в исторических песнях часто выступает в подобной же взаимосвязанности с морем и с личностью героя. Даже в поздней исторической песне (нач. XVIII в.) о победе князя Шереметева над шведами под Мызой (в Прибалтике) зачин звучит следующим образом: «При край было синего моря, при усть было тихого Дунаю», т. е. «край моря» и «усть Дуная» мыслятся как обычное и естественное место эпического («отмеченного» в народном сознании) действа. Иногда образ этой реки в исторических песнях отличается большей конкретностью и реальностью, нежели в былинах. Так, в украинских думах речь явно идет о реальном Дунае и его «гiрлах», впадающих в Черное море. Определенное, хотя и не вполне отчетливое соотнесение Дуная с Доном (выразившееся, в частности, в определении «тихий») наблюдается в некоторых песнях донских казаков. Что же касается исторических песен, сложившихся в более отдаленных от Черноморья областях, то и здесь зачастую контекст песни создает впечатление, что речь идет о какой-то конкретной большой реке под названием Дунай, правда протекающей где-то в Сибири или Прибалти-ке. В одной из песен о Ермаке Тимофеевиче (Песни, собранные П. Н. Рыбниковым 1862: 230–232) рассказывается, что сами казаки поехали по Иртыш-реке, а лодки с соломенными людьми, дабы создать преувеличенное впечатление о своей численности, пустили по Дунай-реке. В песне о Стеньке Разине, записанной в Петрозаводске от выходцев из Екатеринбурга, повествуется, как перед смертью он пошел «ко синю морю, ко Дунай-реке», попросил перевезти его «на ту сторону», где он «на белом камешке стал скончаться». Далее следует: «Погрузили во Дунай-реку сотоварищи Стеньку Разина. Со Дунай-реки сотоварищи на Амур пошли думу думати» (Песни, собранные П. Н. Рыбниковым 1862: 239–240). Только в одной этой песне сконцентрирован целый комплекс «мужских фольклорных ассоциаций», обычно порознь сопутствующих образу Дуная в лирических песнях: Дунай – море, Дунай – переправа, за Дунаем – смерть, посмертное соединение молодца с Дунаем; и при всем этом сопоставление с Амуром, хорошо известным русским с середины XVII в., создавало у слушателей впечатление, что речь идет о реальной Дунай-реке. Любопытно, что в варианте этой же песни, записанной на Дону, ближе к месту ее возникновения, говорится о нахождении Степана «за Дунаем» и о переправе через него, что осмысливается, скорее всего, как возвращение на «свою» землю, где его хоронят между трех дорог: «питерской, черниговской, киевской» (Листопадов 1945: 38). Мотивы Дуная-моря и погружения тела Степана в Дунай отсутствуют. На Севере и в Сибири историко-географическая реальность Дуная сведена до минимума и заменена эпической реальностью. Сине море и Дунай-река – это места, где герою уровня Степана пристало умереть. Посмертное погребение Степана в Дунае, скорее всего, вызвано ассоциациями с обстоятельствами смерти Дуная-богатыря.

4. «Дунайское море» в скоморошине «Птицы» и в былине «Соловей Будимирович». В теснейшей связи с вышеизложенным находится встречающийся наиболее часто в скоморошине «Птицы» образ дунайского моря, из-за которого прилетает «птица-певица». Это дунайское море мыслится как граница, отделяющая земли, где птицы живут по-другому, и позволяет видеть в нем не только вариант обычного фольклорного Дунай-моря, но и отзвук представлений о реальном южном Черном море, в которое впадает Дунай. Подобное понимание этого образа и одновременно его архаизм подтверждаются тем, что этот же образ встречается в вариантах весьма архаичной по своим истокам былины «Соловей Будимирович». Среди прочих «водных путей», по которым герой приезжает в Киев, встречается и такой: «из славного моря з-дунайского», «из-за моря Дунайского», «по морю по Дунайскому, из-за острова Кодольского» (Лященко 1922). Это словосочетание «из-за моря Дунайского», заменяемое иногда в вариантах этой древней «корабельной» былины формулами «ко морю синему Хвалынскому», «по морю по Верейскому», представляется чрезвычайно важным для понимания сюжетов Б-1 и Б-2.

IV. 2. О семантическом поле фольклорного «Дуная»

Хотя за пределами обзора фольклорного материала еще остался цикл былин о Дунае-богатыре – вершина «дунайской темы» в славянском фольклоре, представляется целесообразным сначала подвести определенные итоги, наметить устойчивые связи и соотношения внутри собранного материала, выявить его семантическое поле, что позволит в дальнейшем на этом фоне по-новому рассмотреть былины о Дунае и самого их героя.

Ключевым моментом в понимании трудноуловимого образа «Дуная» в восточнославянском фольклоре представляется выявление двух, хотя и взаимодействующих, но все же отчетливо различаемых традиций в его развитии и бытовании – женской (темы свободного девичества, тесного союза между девицей и водой-дунаем, любви и ее разнообразных последствий, свадьбы) и мужской (героической и героизирующей даже свадебные мотивы, связанные с молодым; тема противостояния «молодца» и «Дуная»; трагические мотивы в связи с «Дунаем»), при определенном преобладании первой. Отметим, что «мужской комплекс» связей фольклорного «Дуная» лучше коррелирует с комплексом древнерусских историко-географических представлений о реальной реке Дунай (см. раздел V), а «женский комплекс» – с древними языческими мифообрядовыми представлениями и действиями, преимущественно связанными вообще с водной стихией (любой рекой или озером/морем).

Тема вольного девичьего житья как «гуляние по Дунаю» (А1), мотив обращения к «Дунаю» (воде, реке) за помощью в связи с надвигающейся свадьбой (А2), образ переправы через «Дунай» (море, реку) как символ выхода замуж (А6) – все это подводит нас к пониманию требующих особо внимательного рассмотрения сюжетов А4 и А5, где молодец угрожает застрелить (побить, «продеть») белого златорогого оленя (лань, иногда коня) или застрелить сокола (орла), которые обещают помочь ему во время свадьбы, если он их пощадит. Безусловная древность этих сюжетов (Бернштам, Лапин 1981) позволяет полагать, что первоначально в обоих вариантах речь шла о стрелянии из лука. А в таком случае сюжеты А4 и А6 нельзя рассматривать в отрыве от целой серии других сюжетов, где также идет речь о любви или свадьбе, где активным началом является молодец, упоминается Дунай и – главное – присутствует мотив стрельбы из лука или изготовления и «пускания» стрелы.

В первую очередь надо упомянуть о встречающемся в Белоруссии (где и сюжет А5) сюжете о молодце, который плывет на челне (корабле), «стружит стреланьки» и пускает их на Дунай, чтобы они плыли к избранной им девушке (АЗ). Отголоски этого сюжета встречаются и на Севере (Б1), в контаминации с мотивом роняния в море золотого кольца и ловли рыбы.

Сопоставление этих сюжетов (А4 – олень обещает помочь в свадьбе, боясь быть побитым пли застреленным на острове или на берегу «Дуная»; А5 – сокол/орел, боясь быть застреленным, обещает перенести свадьбу через «Дунай»; АЗ – молодец пускает на «Дунай» стрелы, чтобы он отнес их к суженой) доказывает, что здесь речь идет не о простой и достаточно хорошо изученной параллели охота – свадьба. На память невольно приходит сообщение ПВЛ об умыкании девиц у воды и о тех связях женского – водного – зооморфно-демонического, которые были рассмотрены в разделе III. За всеми тремя сюжетами просматривается один и тот же предбрачный обряд (или мифологическая ситуация), когда молодец, угрожая выстрелом из лука или «битьем» некоему связанному с сакрализованной водной стихией («Дунаем») существу, заручается его поддержкой при сватовстве к девушке. О том, что «Дунай» в сюжете А3 (наиболее полно развернутом в белорусской колядке) не представлялся стихией совершенно безопасной, свидетельствует то, что сходный сюжет, где активным началом выступает уже девица (А7 г), также сохранившийся лучше всего в белорусской колядке, повествует о гадании на суженого на Дунае при помощи пускания венка, причем попытка молодца выловить венок кончается его смертью в Дунае.

Эти как бы плывущие навстречу друг другу по Дунаю венок (круг, символ девичества) и стрела (стержень, символ мужественности) заставляют вспомнить о чрезвычайно архаической, восходящей к началу верхнего палеолита символике, когда изображение круга или овала представляло тему женского пола, а различные стержнеобразные знаки – мужскую тему. И в этой материально воплощенной оппозиции мужского – женского сакрализованная река Дунай и связанные с ней мифологические существа явно держат женскую сторону, но все же готовы уступить девицу молодцу при выполнении им определенных действий, в которых главную роль, видимо, играл выстрел стрелой из лука (или пускание стрелы по воде).

О значении этого предсвадебного действа говорят параллели, встречающиеся в наиболее архаических пластах русского эпоса. Так, в некоторых вариантах былины «Добрыня и Маринка» (имя и образ которой были убедительно сопоставлены В. В. Ивановым и В. Н. Топоровым с общеславянским фольклорно-обрядовым образом Марены – Мажены – Мары) Добрыня стреляет из лука по голубкам (символам любви) на окне этой киевской дивы, но при этом убивает ее возлюбленного – Змея Горыныча, после чего и начинается трагический роман главных героев. Михайло Потык также сначала собирается стрелять в свою суженую Марью (вероятно, вариант образа Марены), которая иногда является ему златорогой ланью, а чаще – лебедью. Впоследствии борьба за Марью приводит Потыка к столкновению со змеем (в печорском варианте соотнесенным с Дунаем).

Приведенные параллели позволяют предположить, что некогда образ девичьих водных покровителей (связанных с Дунаем и, может быть, в отдельных случаях тождественных ему) мог быть более впечатляющим и грозным, и лишь позднее, под воздействием иного круга мифо-обрядовых образов и персонажей, слился с нейтральным образом сокола и причастным к кругу представлений о верхнем мире и светлом начале образом златорогого оленя, которого еще А. А. Потебня считал олицетворением солнца. Этой трансформации могло способствовать и то, что в отдельных случаях вступающий в брак молодец как бы становился Дунаем, отождествлялся с ним (Б4).

Былина о Потыке и Марье Лебеди Белой выводит нас к широко распространенной в любовных и свадебных песнях параллели свадьба – охота на лебедей (уток). Особенно интересно остановиться на сюжете БЗ, где в колядке, которая пелась только молодым первого года (обычно еще не имеющим детей), повествуется о молодце, которого молодая жена отправила стрелять лебедей на Дунай, а он после троекратной стрельбы из лука (описанной по формуле состязания былинного Дуная с Настасьей) не достигает цели, после чего жена милостиво соглашается обедать без лебеди. Сопоставление этого сюжета с сюжетами А1, А5, А6 подтверждает предположение, что стреляние из лука было также метафорическим обозначением брачного акта.

В связи с вышесказанным, с отмеченной символикой венка (круга) и стрелы (стержня), совпадающей с символикой кольца, одеваемого на палец, приходится допустить, что опосредствованный и нейтрализованный эротический мотив присутствует и в предложенном Настасьей своему мужу Дунаю-богатырю состязании – прострелить стрелой золотое кольцо на голове другого или попасть стрелой в лезвие ножа, расколов ее надвое. Можно здесь вспомнить и о состязании, предложенном Пенелопой женихам, и о скифо-массагетском обычае вешать лук на кибитку предмета вожделений.

Только что рассмотренный круг сюжетов и мотивов непосредственно выводит нас к смежному с ним кругу, в пределах которого отчетливо выявляется тема оппозиции женское – мужское в связи с «Дунаем», явно поддерживающим «женское начало». Наиболее концентрированно эта оппозиция выражена в сюжетах, где повествуется о смерти мужчины в Дунае, около него или в связи с ним в результате каких-либо действий женщины или в связи с ней (Абз, А7 г, А13б, в, А14, А15, 19б), причем иногда отчетливо выступает мотив «злой женской воли» (А14, А15, 19б). В других сюжетах «Дунай» выступает как потенциальный сторонник девицы (или молодой) и защитник ее от «молодца», жениха или мужа (А1в, А11в, Б3), не говоря об уже проанализированных А4, А5. Важно отметить, что конь в древнерусской обрядово-мифологической системе, еще связанный тесно не только с мужчиной и верхним огненным началом, но и с водно-змеиным «нижним» миром, в «дунайских» песнях почти всегда выступает как образ, тесно слитый с образом молодца, а иногда и замещающий его.

Особо следует отметить достаточно частый мотив смерти молодца «за Дунаем», который в сочетании с мотивом переправы через Дунай позволяет говорить об отдельной теме «Дунай – граница между своим и чужим миром».

Мотив смерти девушки в Дунае встречается реже, чем мотив смерти мужчины в связи с Дунаем, и, кроме того, во-первых, обычно связан с темой несчастной любви или спасения в «Дунае» от насильников, а во-вторых, обычно тут же возникает мотив выхода девицы замуж за «Дунай» или слияния с ним (А17б, А17в).

С женской темой теснейшим образом связаны сюжеты об утоплении девушкой (вдовой) детей (обычно близнецов) в Дунае, причем в наиболее распространенном балладном варианте женщина просит «Дунай» позаботиться о них, и «Дунай» действительно их воспитывает, после чего они, уже в виде взрослых «корабельщиков», хотят жениться на собственной матери и сестре. Несмотря на то что этот сюжет сохранился в форме баллады, есть все основания считать его весьма архаичным (мотивы близнецов, жертвы воде, «отцовства Дуная», жениха «с того света») и сопоставлять со свидетельством Льва Диакона об обрядовом утоплении русами младенцев в Дунае.

Это же обрядовое действо имеет довольно отдаленные, хотя и любопытные соответствия в сюжете, перешедшем, по мнению Ягича, в украинскую песню (А18 г) из сказки: свекровь крадет и подменяет козочкой сына короля, рожденного, как обещала мать, «с луной и звездами», и бросает его в Дунай, куда король позднее отправляет и мать ребенка. Отметим, что Дунай сочетается с этим сюжетом в песне, но отнюдь не в сказке. Не отрицая вероятности позднего попадания сюжета в украинскую песенную традицию, отметим, что и дети (двойня, тройня или один ребенок) Дуная-богатыря, которые погибнут, став жертвой необузданного характера Дуная, также во многих вариантах имеют «по косицам часты звездочки», а на темени «красно солнышко» или «во лбу-то светел месяц, по косицам часты звездочки». Этот же образ встречается в эпосе южных славян и имеет близкие и обладающие признаками архаизма параллели в болгарских и украинских песнях. Если вспомнить, что петух в народных представлениях тесно связан с солнцем, то сопоставление факта ритуального топления в Дунае младенцев и петухов с фольклорным мотивом о гибели в Дунае или от руки богатыря Дуная ребенка с солнцем, месяцем и звездами на голове не будет казаться совсем уж лишенным оснований.

Нет особой нужды анализировать многочисленные сюжеты и мотивы, где разрабатывается основная «женская» тема в пределах «дунайского фольклорного пласта», тема женщины – любви – свадьбы – любовного страдания – Дуная. С Дунаем тесно связаны в славянском фольклоре символы утраты девичества и вступления в брак (венок, коса, перстень, каравай, баня, мотивы переправы, охоты), Дунай представляется местом, где девушка или женщина может без помех совершать обряды, гадать и мечтать о любви, возлюбленном, браке, печалиться, горевать и вспоминать.

Видимо, именно в особенностях женской любовной магии и обрядности следует искать объяснение того, что в восточнославянской топонимике Дунаем – Дунайцом – Дунавцом обычно именуется малая речушка, ручей, болотце. Это наименование, выросшее из сакрализованного имени нарицательного, закрепилось за теми небольшими речушками, где женщины могли беспрепятственно совершать многочисленные тайные женские обряды и магические действа, связанные с культом воды. В то же время «Дунай» в мужском пласте фольклора более тесно связан с образом реального великого Дуная: или замещает и дублирует название одной из крупных и важных для русской истории рек Восточной Европы (Днепра, Волхова, Дона), или вообще мыслится чаще как крупная река.

В связи с вышесказанным и заключая обзор «дунайского фольклора», необходимо остановиться на теме, которая недавно в утвердительной и категорической форме была сформулирована Д. М. Балашовым: «То, что Дунай – священная река славян, известно из этнографии» (Балашов 1976: 97, 98). Это утверждение не кажется нам неверным, однако нуждается в уточнении.

Суммируя все изложенное выше, можно с осторожностью утверждать, что слово дунай в восточнославянском фольклоре обладало скрытой тенденцией к сакрализации, причем этот термин надо понимать исходя из обоих значений латинского слова sacer: 1) посвященный богам, священный, святой; 2) обреченный подземным богам, преданный проклятию, проклятый. Присущая издревле славянству тенденция к сакрализации различных природных объектов, при которой в народе часто не всегда отчетливо различаются члены оппозиции верх – низ, добро – зло, огонь – вода, помноженная на специфически «женский» характер связанной с водой обрядности, при отсутствии четкой персонификации и жесткой обрядовой приуроченности «Дуная-дуная», привела к тому, что это слово не было включено в словарный фонд литературных языков восточного славянства (в отличие от коляды, виноградья и т. п.) и продолжало бытовать почти исключительно в фольклоре (иногда в областных говорах), отличаясь трудноуловимостью смысла в каждом конкретном случае, однако в целом обладая определенным, хотя и широким семантическим полем и пронизав собой весьма архаичный пласт текстов.

Целый ряд важных соотношений внутри «дунайского фольклора» будет рассмотрен в следующем разделе.

V. Исторические корни фольклорного «Дуная»

В конце первой (исторической) части работы были сформулированы основные историко-географические соотношения, характеризующие место Дуная в общеславянской и древнерусской истории VI–XII вв. Завершив четвертую (фольклорную) часть, констатируем, что все историко-географические «дунайские соотношения» находят убедительное соответствие в тех внутрифольклорных связях, в которые, преимущественно в рамках «мужской традиции», постоянно включается словообраз дунай.

1. Бытовавшее по меньшей мере до XII в. представление о Дунае как главной водной артерии той земли, где славяне обитали на заре своей истории, находит соответствие в постоянной тенденции эпической традиции связывать название «Дунай» с представлениями о Днепре под Киевом – главной водной магистрали восточного славянства до XIII в., а также с Волховом, Москвой-рекой или Доном – реками, игравшими большую роль в русской истории. Показательно, что лексема дунай в традиционном восточнославянском фольклоре встречается чаще, чем имена даже таких рек, как Волга и Днепр. Сообщение Псевдо-Маврикия (отражающее реальность VI в.), что у славян и антов все «их реки вливаются в Дунай», поразительно совпадает со следующим свидетельством, полученным в 60-е годы XX в.: «Наиболее старые жители Полесья полагают, что воды многих полесских рек и речек в конечном счете вливаются в Дунай». Отметим также наличие в севернорусских песнях словосочетаний «мать-Дунай-то река», «матушка Дунай-река».

2. Близкое к предшествующему представление о благодатных землях по Дунаю, некогда принадлежавших предкам, а позднее ставших объектом вожделений и устремлений народной массы и князей, частично находит определенное соответствие в вышеприведенных фольклорных фактах. Отметим также зафиксированное в Белоруссии представление о том, что дунай – это «нечто идеальное, прекрасное». Более показательно, однако, что «Дунай» русского фольклора был поставлен в наиболее тесную связь с Доном (ср. с заменой в поздних былинах Дунай-богатыря Доном-богатырем) – рекой, куда убегало на свободные земли русское население с XVI в. Любопытно, что наиболее свободолюбивая часть донских казаков после разгрома булавинского восстания ушла в 1708 г. с Игнатом Некрасовым на Кубань, а в 1740 г. некрасовцы бегут на Дунай, где и поселяются с разрешения Турции. Можно согласиться с К. В. Чистовым в том, что «песенное представление о Дунай-реке могло способствовать бегству в русские села Добруджи – к «дунакам», «липованам», «некрасовцам» (Чистов 1967: 308). Полагаем также, что трансформированные пред-ставления о благодатном Подунавье отразились и в других представлениях о «далеких землях». На эту мысль наводит постоянный и не совсем понятный эпитет «тихий», прилагаемый к фольклорному «Дунаю» и перенесенный на Дон и на самую бурную по характеру личность русского эпоса – Дуная-богатыря.

Повсеместное распространение этого эпитета в связи с «Дунаем» в славянском мире предполагает его очень древнее происхождение, что, в свою очередь, заставляет отказаться от представления о чисто «пейзажно-описательном» его смысле. Положительный оттенок эпитета «тихий» не вызывает сомнений, однако более точно его смысл может быть понят за счет сопоставления его со вторым, менее часто употребляемым, с «пейзажно-описательных» позиций еще менее понятным и, следовательно, еще более архаичным эпитетом «белый». Этот эпитет иногда заменяет повсеместно распространенное определение «тихий» (Болгария, изредка – Сербия, Польша, Белоруссия), иногда дублирует его (Болгария). Древнейшее значение эпитета «белый» в славянских языках может быть определено как «святой», «сакрально-чистый», «благой» и отражено в реконструируемой из свидетельства Гельмольда и топонимических данных оппозиции Белбог – Чернобог. Позднее «белый» стало обозначать «вольный», «свободный».

Эпитет «белый» в применении к водным пространствам, видимо, также означал нечто «благое» и «свободное». Так, при движении на благодатный юг «белым» стал именоваться не только Дунай, но и лежащее к югу от него Эгейское море, которое и сейчас называется в Болгарии Белым. Напомним также, что побережье Черного моря к западу от устья Днепра, где русские «на ничейных землях» промышляли рыбу (ПВЛ, договор 945 г.) и зимовали во время походов на юг (971 г., поход Святослава), именовалось Белобережьем. Поэтому есть основание думать, что придунайская северо-западная часть Черноморья, именующегося в ПВЛ «русским морем», могла иногда, как и его побережье, именоваться «белым морем», что как будто находит подтверждение в болгарском фольклоре (Шапкарев 1968: 175). Возможно, лишь позднее, в связи с мрачными событиями, отрезавшими Русь от южных морей, Русское (Белое?) море превратилось в Черное (ср. обратную эволюцию греческого названия Понта из Аксинский в Евксинский). Позднее лишь в определении «белый», прилагаемом к Дунаю, сохранилось древнее представление о «белых» (благих, вольных), притягательных для Руси землях в Подунавье и Причерноморье. Еще позднее (XI в.) представления о «далеких богатых землях» связываются с северо-востоком (см. раздел III), и именно в этом направлении возникают такие гидронимы, как Белоозеро, Белое море. С XVI–XVII вв. поиски таких земель стали вестись на востоке, и думается, последним отголоском некогда связывавшихся с Подунавьем представлений о землях святости, воли, богатства является знаменитое Беловодье, которое искали от Алтая до Японии (Чистов 1967: 250 и сл.).

Таким образом, бесспорная и особо тесная связь «Дуная» русского фольклора с Доном (фольклорным и историко-географическим) – рекой «вольных земель», куда уходило свободолюбивое население, и особенно исконное значение эпитетов «тихий», «белый», последний из которых постоянно входил в наименования действительно или легендарно свободных земель, позволяют считать, что в народном сознании в неотчетливой форме продолжало существовать представление о Дунае как реке «благодатных далеких земель».

3, 4. Чрезвычайно широко (особенно в связи с «мужской темой») представлены сюжеты и мотивы, соответствующие близко связанным историко-географическим соотношениям: 3) Дунай – граница, 4) Дунай – река, за которой (или в связи с которой) смерть и опасность. Эти сюжеты и мотивы своими истоками уходят в древнейшие пласты славянского обрядово-мифологического сознания и связаны с образом реки-границы, отделяющей «свой» и «чужой» мир (при различных конкретных реализациях этих понятий в связи с ситуациями войны, смерти, свадьбы или в рамках эпоса). Однако прочная привязка этого круга представлений к «реке Дунаю», видимо, обусловлена конкретной историко-географической ситуацией. Вспомним, что целая героическая эпоха, ознаменованная серией походов на Византию, была «погребена за Дунаем» (трагические походы Святослава в 969–971 гг. и Владимира Ярославича в 1043 г.).

Кроме уже приведенного материала, следует указать на подобную функцию «Дуная» в некоторых севернорусских сказках и в широко распространенных среди славян поговорках типа: «Iak pojezez za dunai, to o domu ne dumai», «Jag za moze vrucic moze, Jag za dunaiu to ne dumaj».

5. Значительная часть фольклорных связей «дунай-моря» (взаимозаменяемость этих лексем или соединение их в неразрывный звукообраз) объясняется смысловой близостью этих лексем, употребляемых, в частности, для обозначения вообще стоячей воды (озерцо, болото). Сближает их и то, что, в силу наличия других значений этих лексем (и связанных с ними ассоциаций), обе они употребляются в фольклоре (преимущественно «женском») для обозначения воды с оттенком сакрализации и поэтизации. Однако, наряду с этим, наличествуют два варианта соотношения «дунай-море», которые явно обязаны своим возникновением историко-географической реальности.

5а. Первое из них – это представление о том, что Дунай впадает в море (былина о Дунае, описание смерти героя, бросающегося в реку, вариант Кирши Данилова) и что место его впадения (или за ним) «эпически отмечено» (здесь подобает происходить победоносным сражениям – песня о победе Шереметева под Мызой – или умирать герою – Степан Разин, см. раздел IV, ВЗ). Весьма вероятно, что в основе подобных закрепившихся в эпической традиции представлений лежат реальные события IX–XII вв., хотя, безусловно, они могли освежаться в народном сознании и впечатлениями более позднего времени (ср. мотивы смерти казака за Дунаем, А12). Бесспорным же отголоском историко-географической реальности IX–XII вв. представляется нам уже упоминавшаяся формула «за Дунай», находящаяся в устойчивом соотношении с определенным кругом образов.

5б. Речь идет о припевах типа «да и за Дунай» в песенном сюжете, обозначаемом Т. А. Бернштам и В. А. Лапиным как «Дунай» (Бернштам, Лапин 1981) и исполнявшемся на Русском Севере (не южнее Великого Устюга) в качестве свадебного величания молодому, виноградья, величания при постройке корабля, а также о припевах типа «здунинай, Дунай», «сдудина ты сдудина» при исполнении известной и, как обычно считают, поздней былины «Сокол-корабль», бытовавшей местами как календарное виноградье и распространенной в Европейской России (не севернее Великого Устюга) и в Сибири. Кроме явно единого в своей основе припева (о котором речь ниже), оба сюжета объединяются: а) упоминанием в зачине моря, обычно моря Хвалынского (или испорченных вариантов этого названия), реже – Верейского; б) описанием корабля с зооморфными (сокол – змея – тур – конь) чертами; в) наличием мотива молодец – стрела (при этом в «Дунае» молодец «стругает стрелку», а затем роняет кольцо – свадебная ориентированность, а в «Соколе» герой – обычно Илья – стреляет из лука по врагам – воинская ориентированность).

Если рассмотреть эволюцию припева в обоих сюжетах, начиная от поддающихся осмыслению формул и кончая бессодержательными звукоподражаниями, то получится следующая картина.

Территориальным центром сохранности припева являются берега Белого моря: Терский берег – «по морю да и за Дунай», с вариантами записи «да из-за Дунай», «да из Дунай»; Карельский берег – «по морю да из-за Дунай» (или «и за Дунай»); Летний берег – «с за Дунай», «да из-за Дунай» (или «и за Дунай»), «у Дуная»; Зимний берег – «да из Дунай»; на относительно поздно заселенном Зимнем берегу, наряду с почти не испорченным припевом «да из Дунай», встречается уже звукоподражательный «да вздунай», а еще восточнее, в районе Нарьян-Мара и на Печоре, припев принимает форму «а ты Здунай мой, Здунай». В тексте «Сокола-корабля», зафиксированном И. Сахаровым где-то в Европейской России (но, судя по всем аналогиям, не севернее Великого Устюга), припевом служит фраза «Здунинай дунай, морю синему», послужившая основой для обозначения обычая исполнять «военно-морские песни» казаками при походах на Каспийское море: «сдунинаю воспевать» в песне о Меншикове (см. раздел IV, 1, В). Наконец, на Колыме припев к «Соколу-кораблю» принял форму «сдудина ты сдудина».

Итак, в основе припева лежит восклицание, отмечающее прохождение кораблем наиболее важного, пограничного участка речно-морского пути Киев – Константинополь «по морю да и за Дунай», сохранившееся в неизменном виде на Беломорском побережье, а в более южных и восточных областях принимавшее разнообразные звукоподражательные формы, основанные на звукописи исходной.

Сам припев становится понятен только в контексте историко-географической реальности IX–XI вв., когда ежегодные торговые путешествия «русов» в Царьград были опасными лишь до Дуная (из-за нападений печенегов), а продвижение «по морю да и за Дунай» означало практически успех торгового плавания, что и отмечалось, вероятно, песнями с соответствующим ликующим припевом. При военном походе у устья Дуная делалась остановка и созывался военный совет, так как движение «по морю да и за Дунай» в этом случае означало войну, нарушение морской границы Болгарии или Византии и могло сопровождаться также воинскими песнями с тем же припевом. Единственная возможная альтернатива предлагаемой гипотезе о генезисе этого припева – это предположение, что припев этот возник в среде запорожских казаков, которые во второй половине XVI–XVII в. совершали самостоятельные военные морские походы, двигаясь по морю к устьям Дуная и даже южнее. Однако трудно предположить, чтобы этот припев из среды запорожцев мог распространиться в Беломорье, на Печоре, Колыме и в Поволжье, глубоко укорениться в фольклорной традиции этой огромной территории, включившись в виде очень архаичного по всем признакам элемента в своеобразные местные обрядовые и эпические тексты. При этом крайне маловероятно, что в чистом виде этот припев был занесен на отдаленный север, в Беломорье, в то время как в более южных областях (Поволжье), связанных с казачьей эпической традицией, родственной запорожской, этот припев сохранился только в испорченном виде. И наконец, рассмотренная альтернатива решительно перечеркивается тем, что в тех украинских думах, которые отразили обстоятельства морских походов запорожцев, изредка говорится о «скiрлах (гирлах. – Д. М.) Дуная», но ничего похожего на рассматриваемый припев нет. Безусловная древность песенной традиции, связанной с «дунайским припевом», подтверждается и анализом имманентных ей образов. По мнению ряда исследователей, былина «Сокол-корабль» – позднее произведение, возникшее в рамках казачьей эпической традиции в XVII в. Б. Н. Путилов убедительно удревнил истоки этого сюжета, связав его более широко с поздней южнорусской эпической традицией (Путилов 1961). Путем сопоставления сюжетов «Дуная» и «Сокола-корабля» по элементам можно, развивая намеченную Б. Н. Путиловым тенденцию, доказать значительно большую древность устойчивых мотивов и образов, сконцентрированных преимущественно в зачине обоих сюжетов.

Так, зооморфный образ корабля (в обоих сюжетах) находит, как уже указывалось, аналогию в драконообразных или конско-птицеголовых кораблях языческой Руси, облик которых был связан с образом змее-скотьего бога, покровителя скота и «водных предприятий» – Волоса (см. выше, раздел III). Этот же образ встречается в «морских» былинах «Садко у морского царя», «Соловей Будимирович» и «Глеб Володьевич», которым свойственна подробная разработка свадебных мотивов и «темы моря». Напомним, что лучший, ставший хрестоматийным вариант былины «Соловей Будимирович» заканчивается формулой «дунай-дунай, боле петь не знай», в которой мы склонны видеть деформировавшийся в далеком от морских интересов Прионежье вариант все той же формулы припева, что подтверждается упоминанием в ряде вариантов этой былины «Дунайского моря».

Упоминание моря, по которому совершает плавание корабль, также сближает сюжеты «Дуная» и «Сокола-корабля» с былинами «Садко» и «Соловей Будимирович». Считается, что все историко-географические реалии поздней былины (и обрядовой песни) «Сокол-корабль» говорят о ее возникновении не ранее второй половины XVI–XVII в. Однако и это не так. Упоминаемое в некоторых вариантах «море Верейское» («Вирянское»), встречающееся и в текстах «Соловья Будимировича», по вполне убедительному предположению А. И. Лященко, следует отождествлять с морем Варяжским (Балтийским), именовавшимся так на Руси с IX в. Кроме того, часть Эстонии по р. Нарве именовалось Вирония, а жителей приморской Риги на Руси в XIII в. называли «вирьжане» или «вируяне» (ПСРЛ II: 188; IV: 182, 164). Еще важнее, что наиболее часто встречающееся в текстах «Дуная» и «Сокола-корабля» «море Хвалынское» (Каспийское), известное под близким названием «Хвалисское море» (от «Хвалисы» – «Хорезм»), также с IX в. и наряду с Русским (Черным) морем было объектом постоянных вожделений языческой Руси IX–X вв., реализовавшихся в виде регулярных и опустошительных набегов на кораблях. Обычно крупные воинские морские операции Руси, в которых участвовали и варяги «с моря Варяжского», на Русском и Хвалисском морях проводились последовательно одна за другой в течение нескольких лет, после чего следовал перерыв примерно в 30–40 лет. С XI в. военная активность Руси на Хвалисском море затихает, хотя и известен набег русских на его берега в 1185 г. Древнее название моря, которого русские (в лице новгородских ушкуйников) достигли после большого перерыва в 1375 г. (ПСРЛ IV: 72), сохранялось на Руси, что для XV в. доказывается «Хожением Афанасия Никитина», где оно дается в форме «Хвалитьскаа». Видимо, эти или сходные формы древнерусского названия Каспия и дали фольклорное облагозвученное «Хвалынское море». Вторичное заимствование этого названия у прикаспийских народов в XVI в. маловероятно, так как, по всем данным, и татары, и персы, и туркмены именовали это море совсем по-другому (Ак-Денгиз, Дорца, Гурзем, Кюккюз и т. д.).

В связи с вышесказанным отметим одну любопытную особенность: в ряде текстов «Сокола-корабля» действие происходит на Хвалынском (Каспийском) или Верейском (Балтийском) море, а борьба ведется с «турецким ханом», «турецким царем», «большим султаном», с «турецянами» и «грецянами», с «крымскими татарами с калмыгами», т. е. с врагами, которые были реальностью на Черном море. Это может объясняться тем, что древние песни, в одних из которых воспевались походы по Русскому (Черному) морю за Дунай, в других – походы на далекое Хвалисское (Хвалынское) море, в третьих – торгово-военные поездки по Варяжскому (Вируянскому) морю, слились в народной памяти в единое целое: от первых остались «Дунай» и «Дунайское море» (последнее – в вариантах «Соловья Будимировича» и в скоморошине «Птицы»), от вторых – «Хвалынское море», от третьих – «Верейское (Вирянское) море», слившиеся за дальностью времени и расстояния для отрезанной от первых двух татарским нашествием Руси в единый образ далеких и полусказочных богатых земель и морей. Естественной представляется утрата названия «Русское море». Этим именем восточное славянство называло Черное море, поскольку именно русь – верхушечный полиэтничный военно-торговый слой Древнерусского государства – возглавила военные морские походы славян на Черное море. Однако позднее эпитет «русский» стал эквивалентом «своего», «родного», его трудно было увязать с представлением о походах на дальние чужие моря, и название «Русское море» исчезло, заменившись в фольклоре малоупотребимым «Дунайским морем», а чаще – «морем Хвалынским». Название «Хвалынское море» вполне устраивало, было хорошо известно, хотя бы по всем летописям, включившим в себя ПВЛ, и, видимо, просуществовало (возможно, сохранившись на «приморском» севере в песенной «корабельной» традиции двинян и новгородцев) до середины XIV в., когда вновь начались походы новгородцев и двинян, устюжан и вятчан на Волгу, в направлении Хвалынского моря (первый поход в 1342 г.), и до второй половины XVI в., когда военные русские корабли и казачьи лодки вновь вырвались на просторы этого моря. Однако в народной памяти сохранялось представление об актуальности героических военных подвигов на Черном море, что и вызвало появление в песнях «черноморских врагов», перечисленных выше и взятых из реальности XVI–XVIII вв.

В любом случае нет никаких оснований считать, что и Верейское, и Хвалынское море могли проникнуть в фольклор лишь с XVI в.; и то и другое были для восточного славянства реальностью с IX в., и оба, наряду с Черным («Дунайским») морем и самим Дунаем, сыграли особую, выдающуюся роль в жизни Руси именно в период от середины IX по середину XI в.

Представляется несомненным, что и припев «да и за Дунай», и редкий образ «Дунайского моря», и связанные с ними образы Хвалынского (или Верейского) моря и зооморфного Сокола-корабля являются реликтами «корабельной» былинно-песенной традиции, сложившейся в IX–XI вв., сохраненной на Севере и получившей новые импульсы к развитию с конца XIV, а особенно в XVI–XVII вв. («морские былины» – «Соловей Будимирович», «Садко», «Сокол-корабль», «Глеб Володьевич»; величально-свадебный фольклор поморов – «Дунай»; военно-морские песни казачества).

Если, помимо вышесказанного, учесть, что:

1) фольклорный «Дунай» – это лексема, не имеющая вариаций в местных фольклорных традициях (кроме редких слов, явно от нее производных) и абсолютно совпадающая с бытовавшим с VI–VII вв. и зафиксированным в IX–X вв. общеславянским названием реки Дунай; фольклорный «Дунай» идентичен также распространенному на восточнославянских землях гидрониму «Дунай», происхождение которого от названия великой реки было показано выше, в разделе II;

2) одни и те же фольклорные сюжеты, мотивы и эпитеты, связанные с «Дунаем», известны и на Русском Севере, и у славян Подунавья;

3) обряд топления детей в Дунае, бывший реальностью в X в. (вероятно, и ранее), имеет соответствие в «дунайском фольклоре»;

4) обычай умыкания девушек у воды в VII–X вв. также имеет яркие параллели в «дунайском фольклоре»;

5) змеескотий облик «Сокола-корабля» находит соответствие не только в реальном облике кораблей IX–XI вв., но и в обрядовой стороне «морских предприятий» той поры, находившихся под покровительством не только Перуна, но и «морского» зооморфного Волоса, – если все это учесть, то придется признать, что ядро восточнославянских представлений о «Дунае», отразившихся в фольклоре, гидронимии и народных говорах, сложилось в результате знакомства наиболее активных групп славянства с великой рекой в V–VII вв. и последующего расселения части их по Восточно-Европейской равнине, а также в связи с событиями, связывавшими Русь с Подунавьем в IX–XII вв.

VI. «Дунайский пласт» в фольклоре и обрядовой лексике восточных славян

Этот пласт обрисовывается в результате выявления целого ряда слов, имеющих сходную с лексемой дунай этимологию и при этом либо регулярно сочетающихся с этой лексемой в фольклорных текстах, либо обозначающих обряды и обрядовые циклы, постоянно сопровождающиеся текстами с ее упоминанием.

К их числу относятся в первую очередь вино (вино зеленое), виноград (виноградие красно-зеленое), коляда (колядка), русальная неделя (русалка, встреча русалок, изгнание русалок, заговор от русалки), баня (байна), явор (яворовый мост, гусли яровчаты), корабль (кораб, Сокол-корабль, Чермен-корабль).

Напомним, что славянский Дунай/Дунав является заимствованием кельто-латинского названия через посредство германского (готского) Donawi; славянское вино заимствовано из латинского vinum или из готского wein; виноград – из готского weingart, wingart, коляда – из латинского calendae; славянское русалия (церк. – слав. роусалия, откуда русалка и русальная неделя) заимствовано из латинского rosalia или среднегреческого rousalia; баня – из народнолатинского banea, balnea; явор – праславянское заимствование VI–VII вв. в Подунавье из германского ahorn; с меньшей уверенностью сюда же следует причислить корабль – из греческого karabion, karabos или народнолатинского carabus. Итак, целый ряд слов, обозначающих яркие обрядовые циклы и обряды восточных славян и – в сочетании с другими словами – образующих целый круг взаимосвязанных фольклорных образов, которыми насыщена означенная обрядность, представляет собой заимствования из латыни или древнегерманского, причем два из них (дунай и явор) могут быть с большой долей вероятности датированы V–VII вв.

Следует отметить сильную окрашенность терминологией этого происхождения зимнего цикла календарной обрядности (коляда, виноградие, баня), свадебной обрядности и фольклора (баня, отчасти явор и корабль), а также проникновение ее в круг наиболее часто встречаемых и значимых образов всего восточнославянского фольклора (дунай, вино, виноград, явор, корабль, русалка).

Весенне-летняя обрядность на первый взгляд слабее затронута терминологией латино-германского («дунайского») происхождения (русалии, русальная неделя, русалки). Однако напомним, что наиболее вероятной этимологией слова скоморох (часто сочетающегося в древнерусских обличениях против язычества со словом русалия) является выведение его из латинского scamari (враги аваров, разбойники и бродяги, в одном случае – переодетые разбойники, отмечаемые авторами V–VII вв. в подунайских областях). Славянское кума, кум с наибольшей вероятностью производится из латинского commater, compater (крестные отец и мать). Греческую этимологию как будто имеет славянское слово радуница, также относимое к числу балкано-подунайских заимствований. Таким образом, пласт подунайских заимствований в терминологии весенне-летней обрядности также достаточно выразителен.

Отметим для сравнения, что пласт, например, иранских заимствований в общеславянской и древнерусской обрядово-культовой лексике представлен словами, служащими для обозначения высших богов (и их изображений), ряда основных категорий мифических существ и универсальных культовых действий и понятий, что говорит о некогда пережитом славянами влиянии более мощных политически ираноязычных соседей и их более разработанной и «структурной» космологии. Пласт же «дунайской» фольклорно-обрядовой лексики внедрился во «всенародную» жизневоспроизводящую семейно-календарную обрядность славян, сложившуюся в устойчивую систему еще до их массового выхода на Дунай. Кроме того, многие слова балкано-дунайского происхождения имеют и сакрально-обрядовое, и (иногда преобладающее) профанное значение (корабль, вино, виноград, явор, баня и др.). Видимо, «дунайский пласт» заимствований говорит не о воздействии политически более сильных иноязычных этносов, а скорее о ярком и отразившемся во многих областях жизни впечатлении, произведенном на славян их сосуществованием в V–VII вв. на Дунае с латиноязычным («валахи») и германоязычным населением.

Однако «дунайские впечатления» очень сильно окрасили глубинные пласты славянской обрядности и фольклора, обогатив и видоизменив ряд обрядов и образов. Можно не сомневаться, что очерченный круг терминов (и сопутствующие ему заимствования в области обрядов и фольклорных сюжетов и мотивов) был воспринят славянами (возможно, за отдельными исключениями) в период с конца V по середину XI в., причем наибольшее количество общеславянских заимствований датируется не позднее конца VII в. Некоторые из этих терминов и обозначаемых ими обрядов или обрядовых реалий могли получать позднее дополнительные импульсы к оживлению, но само возникновение яркого «дунайского пласта» в славянской обрядности и фольклоре относится к дунайскому этапу славянской истории.

Заключение

Рамки статьи не позволяют завершить «фольклорную дунайаду» анализом образов Дуная-богатыря русского эпоса и «Дуная» в «Слове о полку Игореве» с учетом исторических корней и семантического поля всего «дунайского» фольклора. Оставляя эти темы за пределами настоящего исследования, подведем некоторые итоги и постараемся воссоздать во многом гипотетическую картину проникновения в славянскую обрядность и фольклор слова и образа дунай и дальнейшего его развития в фольклоре восточного славянства.

В конце V в. славяноязычные словене и анты большими массами стали переселяться с севера на левобережье Дуная, где наиболее активные их группы, объединенные в союзы племен, при контакте и конкуренции с более развитыми соседями впервые отчетливо осознали себя как самостоятельные этнические единства; воспоминание о выходе на Дунай и о пребывании на нем – древнейшее отчетливое «историческое воспоминание» славянства.

Мифообрядовое осмысление жизни у славян этой поры было не менее богатым, чем у любого другого этноса, находящегося на сходной стадии развития. Отметим некоторые особенности, присущие им в этой области по сравнению с большинством других индоевропейцев.

1. Знакомство со славянской историей и мифологией заставляет предполагать, что развитые и четкие формы мифологического мироосмысления, зафиксированные в индо-иранской традиции, либо вообще изначально не были свойственны древнейшему славянству, либо были в большей степени утрачены и аморфированы праславянами и славянами в эпоху их длительного обитания в условиях относительной застойности в лесной зоне Восточной Европы. Для славян характерна относительно слабая структурность представлений, в частности нечеткая выраженность идеи борьбы положительного и отрицательного начал, представленная в ряде индоевропейских традиций мифом о борьбе бога грозы со змееобразным противником. Этот сюжет, наряду с другими, существовал и у славян, но, вопреки существующему мнению, вряд ли был «основным мифом» славянской мифологии. Образ змея (змеи) в славянской традиции не воспринимался изначально как безусловно отрицательный, и мотив «змея-предка», «змея-помощника» не уступал по значению мотиву «змееборчества». В ряде обрядовых ситуаций происходила нейтрализация оппозиции антропоморфного громовержца и мифического змея, выступавших уже как взаимодополняющие силы. Мотив змееборчества, вероятно, усилился в среде восточных славян под влиянием скандинавской традиции, а затем христианства, превратившись в доминирующий сюжет в эпосе; развитие оппозиции «добро – зло», «бог – черт» также происходило в условиях христианизации. В восточно- и западнославянской традиции змееобразные и иные зооморфные демоны тесно связаны со стихией воды (реки, моря), являясь как бы ее хозяевами.

2. В славянском пантеоне поражает немногочисленность и иерархически невысокое положение женских божеств (Жива, Мокошь). Другие данные говорят о притесненном общественном положении женщин, об их слабом участии в общеплеменной культовой жизни и сильной развитости представлений о личностной неполноценности и сакральной нечистоте женщин. Правда, ряд косвенных данных позволяет полагать, что подобная ситуация отражает зафиксированную в источниках мужскую точку зрения и что, наряду с этим, существовал особый тайный мир женских сообществ, обрядов и мифов, где господствовали совсем иные соотношения. Отметим особую связанность женского начала с миром зооморфных, и в частности змееобразных демонов.

3. Огромную роль как в бытовой, так и в сакральной жизни славянства играла вода (реки, озера, болота, источники). В силу этого особое значение приобретает присущая и другим индоевропейцам мифообрядовая связь мотива воды с мотивами женщины, любви – брака, зооморфных демонов, с темой гадания и предсказания. Можно предполагать и присутствие мотива воды (реки) в представлениях о границе с миром иным или миром благих земель.

Яркий расцвет переживает мир мифических представлений и обрядовой жизни славянства после массового выхода славян на берега Дуная (VI–VII вв.). Природное богатство Балканского полуострова, контакты с родственными индоевропейскими (и иными) этносами (некоторые из коих обладали структурно, образно и терминологически более богатой «космологией») приводят к обогащению славянской обрядности новыми элементами. Кристаллизуются или видоизменяются образы некоторых мифических существ низших разрядов, изменяются старые и возникают новые названия отдельных обрядов, обрядовых циклов и реалий.

Центральным образом в складывающемся «дунайском пласте» славянского космологического сознания становится сам Дунай. Смутные представления о великой реке могли существовать у праславян и до выхода на его берега. Но лишь с рубежа V–VI вв., когда Дунай становится южной границей Славянской земли и линией притяжения для всего славянства, образ его начинает стягивать вокруг себя все славянские представления, связанные с культом воды, обогащающиеся новыми элементами и ассоциациями. Дунай, главная река наиболее активной части славян, связывается с представлениями о священной воде – покровительнице девушек и женщин, с темой трагичности любви и брака для женщин, с образом границы с миром иным, с благими землями. В то же время, вероятно, происходит и определенная персонификация Дуная как мужского, или андрогинного, демона.

С VII в. начинается интенсивный отлив славянского населения с левого берега Дуная, частично переселяющегося на юг, частично возвращающегося на север и северо-восток; подунайские земли отрезаются от северо-восточных групп славянства барьером из тюрко-, романо- и угроязычных народов (при наличии отдельных «славянских мостиков» по долинам рек). Однако яркие впечатления, полученные славянством на Дунае, оказались устойчивыми и продуктивными. Их можно сравнить с впечатлениями детства, полученными в возрасте возникновения самосознания и определяющими многое в дальнейшей жизни. Оторвавшись от дунайско-балканской реальности, образ Дуная и связанный с ним пласт понятий переживает дополнительную сакрализацию: слово дунай приобретает неявное значение сакрализованной воды с определенным и сильнодействующим семантическим полем.

У восточных славян с IX в. резко возрастает структурность общественной организации, и в связи с этим происходит кристаллизация многих мифологических образов и представлений. Многие элементы «дунайского пласта» включаются и в изначально достаточно четкую славянскую систему календарно-семейной обрядности. Однако сам «Дунай», тесно связанный с архаичным миром женско-демонических образов, сохраняет образную неопределенность и амбивалентность в отношении ряда оппозиций.

Вдогонку за первичным дунайским импульсом, который разносило на северо-восток расселяющееся славянство, шли другие.

Самым мощным из них следует признать импульс, отразившийся преимущественно в героическом корабельном эпосе (не чуждом и свадебных мотивов) и вызванный военно-торговыми походами Руси в IX–XI вв. «по морю да и за Дунай». Эта эпоха укрепила представления о Задунавье как земле предков и сородичей, богатых землях, о Дунае – границе, за которой богатство, опасность и смерть. Эта традиция разносилась на север, вплоть до Ладоги и Ростова, представителями военно-торгового сословия и участниками общерусских походов на Царьград и на Дунай.

Стоит вспомнить, что и в христианизации Руси в IX–XI вв. огромную роль сыграло дунайское влияние, выразившееся в притоке на Русь христианской литературы и людей церкви из Болгарии. Антиязыческая проповедь велась болгарами и их русскими учениками с использованием известной на Балканах христианской и языческой терминологии, и это невольно могло привести к усилению и закреплению «дунайских элементов» в терминологии русской языческой обрядности и мифологии.

Эти элементы, растворенные в многоструйном потоке народной мифоо́бразности, распространялись все далее на север, однако они обладали скрытой активностью, и местами в этом растворе возникали новые центры кристаллизации, порождавшие новые яркие «дунайские образования». Примером их является образ Дуная-богатыря. Его своеобразие в семье русских богатырей, пронизанность темами любви, противостояния жены – мужа и моральной победы жены, смерти, этногосударственной «пограничности» объясняются тем, что он является порождением не только «мужского эпоса», но и всего семантического поля фольклорного «Дуная» с присущим ему преобладанием «женской точки зрения». Только на фоне семантического поля слова дунай в восточнославянском фольклоре и истории может быть определено значение «Дуная-дуная» в «Слове о полку Игореве». Другим примером может служить явное оживление дунайских мотивов в казачьих корабельных и двинско-поморских величальных песнях конца XIV–XVII в., в эпоху нового устремления русских по рекам на юг и на север. В XVIII в. новые «дунайские» фольклорные вариации на базе старых сюжетных схем возникали в период нового выхода России в Подунавье. Использование образа Дуная-реки как традиционного места героического действия и смерти героя наблюдается даже в фольклоре эпохи Великой Отечественной войны (Бахтин 1978).

Фольклорный пласт, выделяемый по критерию постоянного присутствия в том или ином сюжете лексемы дунай, является чутким индикатором, отразившим все основные периоды и очень многие тенденции в развитии восточнославянского фольклора. Изучение его может стать одним из путей, ведущих к более глубокому постижению русской народной души.

О времени и обстоятельствах первого появления славян на Северо-Западе Восточной Европы по данным письменных источников [4]

В настоящей статье предпринимается попытка, опираясь на сведения, содержащиеся в недатированной части «Повести временных лет» (ПВЛ), и связывая эти сведения с хорошо датированными событиями истории славян и их соседей, известными из других письменных источников, по возможности точно определить время появления исторических славян на Северо-Западе.

Исследованиями И. И. Ляпушкина установлено, что известный рассказ ПВЛ о поселении славян на Дунае и расселении оттуда повествует отнюдь не о славянской «прародине» и «происхождении славян» (как понимали этот рассказ ранее), а о древнейшем историческом периоде, сохранившемся в эпической памяти славянства, существовавшего, как это явствует из текста ПВЛ, задолго до «дунайского этапа». Кроме того, И. И. Ляпушкин убедительно сопоставил «дунайский этап» славянской истории по ПВЛ со сведениями византийских авторов и Иордана об активном выступлении славян в VI–VII вв. в тех самых областях Подунавья, где отмечает их первичное расселение ПВЛ (Ляпушкин 1968: 9–22, 171). При таком подходе легенда о «расселении с Дуная», сохраненная в ПВЛ, представляется достойной доверия и хорошо увязывается с данными других источников. В ряде пунктов построение И. И. Ляпушкина может быть развито и уточнено.

Исследование всей системы античных письменных источников убеждает, что в пределах VI в. до н. э. – середины V в. н. э. в Среднем и Нижнем Подунавье не появлялось сколько-нибудь значительных масс славянства (хотя можно допустить эпизодическое проникновение отдельных их групп с конца II в. н. э.). Поэтому есть все основания вслед за И. И. Ляпушкиным связывать «дунайский этап» истории славянства с событиями VI – середины VII в., когда в Подунавье фиксируются огромные массы славян, проникающих сюда из областей, лежащих северо-восточнее Карпат, которые они заняли еще в V в., двигаясь с северо-востока, из своей «прародины» на территории нынешней Белоруссии (Мачинский, Тиханова 1976).

Представление об объеме понятия «словене», зафиксированное в недатированной части ПВЛ, не совпадает с объемом современного понятия «славяне VI–IX вв.». По представлению авторов ПВЛ, которые из разных источников составили казавшуюся им логичной и единой картину жиз-ни славянства в «доисторическое время», «словенами» на раннем этапе именовались лишь славяне дунайские, а также славяне, жившие сразу к северу от Карпат (белые хорваты и дулебы); отметим, что такое значение этнонима «словене» соответствует значению этнонима «склавины» в сочинениях авторов VI в. (Иордан, Прокопий). Среди восточноевро-пейского населения к «словенам» причислялись лишь потомки этих дунайско-прикарпатских «словен», непосредственно с юга расселившихся в северо-восточном направлении (словене ильменские, полочане, дреговичи, север, древляне, поляне и волыняне, видимо, потомки дулебов). Вятичи, радимичи, уличи, тиверцы, кривичи к собственно словенам не причислены.

Под этнонимом «волхи», обозначающим врагов дунайских славян, мы склонны понимать, в отличие от И. И. Ляпушкина, в первую очередь не авар и болгар, а тех носителей романских диалектов, с которыми славяне столкнулись на Дунае. Этноним «волх» заимствован славянами, скорее всего, у германцев и обозначал древнее население северной части Балканского полуострова, среди которого к V в. господствовали романоязычные группы. Следовательно, под волхами на Балканах в VI в., когда граница Восточной Римской империи проходила по Дунаю, славяне могли подразумевать: а) романоязычное население пограничья Восточной Римской империи, живущее в Подунавье и по Адриатике; б) дунайскую армию «ромеев», сформированную в большей части из романоязычного населения Балканского полуострова и использовавшую латынь как традиционное армейское эсперанто, а также язык команд и распоряжений; в) отдельные романоязычные группы, сохранявшиеся в горах севернее Дуная;г) романоязычное население, захваченное в плен славянами и продолжавшее жить в их среде. Позднее, когда в начале VII в. дунайская граница была прорвана и массы славян расселились вплоть до Эгейского моря, ситуация в Подунавье сильно изменилась. С этого времени под именем влахов выступают в первую очередь потоки отмеченных выше групп а, в, г, фактически отрезанные от Византии и лишенные ее существенной поддержки. Из этих романоязычных групп складывается этническая группа влахов, фиксируемая с конца VII в. на левом берегу Дуная (летописные глоссы на полях хроники Манассии, примечание к событиям 668–685 гг.) и сумевшая в начале X в. оказать вооруженное сопротивление венграм (Scriptovel… 1937: 45, 66). Влахами именуются и мелкие группы романского населения, оставшегося на основной территории империи, более всего – на побережье Адриатики. В Византии в VII в. официальным языком становится греческий, что естественно распространяется и на армию, лишившуюся романских контингентов солдат.

Легенда ПВЛ о поселении славян на Дунае, «где есть ныне Угорьска земля и Болгарска», не могла быть записана, вопреки господствующему мнению, в начале XII в., так как в это время не существовало «Болгарской земли» как государственного образования, сопоставимого с могучим Венгерским государством – Угорской землей, а сразу за Дунаем начиналась «Греческая земля», о чем хорошо было известно на Руси. Таким образом, первичная запись легенды никак не могла быть сделана позднее 1018 г. (падение I Болгарского царства), навряд ли была сделана позднее 971 г., когда Болгария утратила почти все земли на берегу Дуная, а вероятнее всего, легенда была записана в эпоху максимального могущества Болгарии при царе Симеоне (893–927 гг.) или в первые годы правления его сына Петра, до 931 г., когда еще не были утрачены владения Болгарии на левом берегу Дуная, где концентрировались в VI в. славяне, куда направлялись походы «ромеев» и где с VII в. начинает консолидироваться влашское население, а с XIV в. известна область, именуемая Валахией. Учитывая время занятия венграми Среднего Подунавья (около 895 г.), можно считать, что первичная запись легенды была сделана между 895 и 930 г. или несколько позднее, когда земли севернее Дуная еще иногда именовались Болгарией, хотя и были захвачены печенегами (как это отмечает Константин Багрянородный в 948–952 гг.), но, во всяком случае, не позднее событий 970–971 гг., когда Болгария практически утратила почти все свои владения даже на южном, правом берегу Дуная.

Возможно, первичная запись легенды вошла позднее в какое-то более обширное сочинение. В связи с этим следует отметить, что в ПВЛ впервые в русском летописании появляются датированные записи (отсутствующие в составленном еще в XI в. своде, сохранившемся в Первой Новгородской летописи младшего извода), касающиеся болгарской и угорской истории второй половины IX – первой половины X в., уделяющие большое внимание деятельности Симеона, никак прямо не связанные с русской историей и обработанные рукой болгарофильски настроенного автора (Зыков 1969). Полагаем, что все эти данные были извлечены вместе с договорами русских с греками 907, 911, 945, 971 гг. (также впервые появляющимися в ПВЛ) из княжеских архивов, к которым в 1113–1119 гг., при Владимире Мономахе, получили доступ составители ПВЛ. Текстологический анализ рассказа «о дунайском этапе» и связанных с ним мест недатированной части ПВЛ подтверждает мнение о том, что этот рассказ восходит к записи, сделанной не позднее 970 г.; возможно, первые сочинения по «славянорусской истории» создавались в Киеве писателями болгарского происхождения или выучки, во всяком случае, в 944 г. мы знаем в Киеве церковь Святого Ильи, а в 957 г. – священника Григория в свите Ольги. Все эти соображения, безусловно, увеличивают доверие к достоверности этого народного исторического предания, которое легло в основу рассматриваемого места ПВЛ.

Исходя из текста ПВЛ, можно установить, что, по представлению летописцев, нападение волхов на дунайских славян произошло после появления славян в Чехии и Моравии и до поселения тюркоязычных болгар среди дунайских славян. Первые достоверные сведения о славянах в Чехии относятся к 548–549 гг. (Procop. Goth. II, 14–15; III, 35), а окончательное утверждение болгар в Подунавье происходит в 680 г. (Летопись Феофана). Именно к этому временному промежутку относятся три успешных похода византийской армии в 593–602 гг. против славян, населявших плодородные равнины на левобережье среднего и нижнего Дуная. Эти походы могли оставить яркое впечатление в эпической памяти славян, но, безусловно, они не привели к отливу славян на север, так как государственный переворот Фоки в 602 г. приводит империю к внутренним беспорядкам, в результате которых славяне окончательно прорывают дунайскую границу и расселяются на юг. Сведения о последующей эпохе очень скудны, однако они не противоречат рассказу ПВЛ. Жизнь на вновь захваченных, преимущественно гористых землях оказывается нелегкой, и после первых захватов начинают действовать противоречивые тенденции. Во всяком случае, между 620 и 641 г. все племена сербов предприняли попытку переселиться на север и даже перешли Дунай, но позднее опять вернулись на юг (Const. Porph. De adm. 32); в 658 г. византийская армия ведет успешную войну против славян южнее Дуная (Летопись Феофана); в 623–631 гг. происходит подрыв могущества авар, с которыми славяне Подунавья находились хоть и в трудных, но сложившихся по форме отношениях, и с 660-х гг. начинается наступление мощного союза болгарских племен (Артамонов 1962: 111, 112), которые застают уже к северу от Дуная влахов, а после 680 г. производят ряд перемещений в среде славянских племен южнее Дуная (Летопись Феофана).

Все вышеизложенное позволяет нарисовать следующую картину. Первое знакомство с римлянами – «волхами» – могло произойти у праславян во время проникновения отдельных их групп с северо-востока в Прикарпатье и левобережное Подунавье во II–III вв. (Певтингерова таблица). Однако это проникновение приостанавливается на рубеже II–III вв. в связи с движением гото-гепидов из Повисленья в Причерноморье. Лишь в VI в., когда массы славян вслед за готами и гепидами проникают в Подунавье, заимствуя у германцев название реки Дунай (Dunaj – Dunav из германского Dunavi-Dônavi, произошедшего из кельтско-романского Danuvis-Danubis (Псевдо-Кесарий. Диалоги I, 68; Müllenhoff 1976: 290–298) и обозначение местного населения, в основном романоязычного (слав. volch из герм. walch, происходящего из названия кельтского племени Volcal, см.: Vasmer 1953: 222), – эти взаимосвязанные понятия глубоко укореняются в возникающем этническом самосознании и эпической памяти «словен».

В 520–540 гг. во время борьбы с «ромеями» на дунайском границе и походов полководцев Германа и Хильбудия на славян и антов у них оформляется некий эпический образ могучих «волхов». Уход части антов из Подунавья на свою основную территорию, в украинскую лесостепь, в конце 540-х гг. мог способствовать распространению сведений о Дунае и волхах в антской среде, тем более что какая-то группа антов участвовала и в подунайских событиях 602 г. Удар византийской армии по славянам в 593–602 гг. «освежил» уже сложившийся образ волхов. В начале VII в. славяне прорывают римскую границу, что приводит к катастрофическому упадку византийской городской культуры в Подунавье и к заселению славянами Балкан. В связи с этим области к югу от Дуная становятся менее привлекательными для славян, оставшихся севернее Дуная и в Прикарпатье; система военных походов в Подунавье с целью захвата богатства и пленных оказалась нарушенной. Эти причины, сочетающиеся с разрушением аваро-славянского симбиоза, активизацией болгар, процессами консолидации романского населения севернее Дуная, контрнаступлением Византии, междоусобными столкновениями, приводят к тому, что Подунавье перестает быть центром притяжения для всего славянства (в том числе повисленского и восточноевропейского), и поэтому отдельные группы славян Подунавья, Прикарпатья, а также и более отдаленных областей, откуда, однако, предпринимались походы на Дунай, начинают мигрировать в северном и северо-восточном направлении в Повисленье и Поднепровье, возвращаясь на свои более древние «прародины» и встречая там и праславянское, и славяно-балтское, и балтское население. Отдельные группы в этом обратном движении выходят и за границы древней славяно-балтской территории (словене ильменские). Вероятно, именно в Подунавье и в Прикарпатье с середины V по середину VII в. в условиях некоторой обособленности и удаленности от родственного и довольно аморфного балтославянского массива племен на северо-востоке, происходит консолидации праславянских племен в борьбе с сильными иноязычными и инокультурными противниками и окончательное оформление наиболее активных юго-западных групп праславянства в самосознающее свое единство историческое славянство, что и нашло свое отражение в сообщении ПВЛ о «дунайском этапе» истории славян и о борьбе их с «волхами». Поэтому в рамках данной статьи речь идет о появлении на Северо-Западе лишь тех «прогрессивных» групп славянства (т. е. «словен» в понимании ПВЛ), исходным пунктом движения которых на север была дунайско-прикарпатская область (хотя в процессе движения они могли включать в свой состав и более северные родственные группы).

Среди этнических единиц, отмеченных ПВЛ в Восточной Европе и причисляемых в современной исторической литературе к славянам, можно выделить следующие группы: а) «словене», видимо не менявшие в пределах «эпической памяти славянства» мест своего обитания, – белые хорваты (хорваты и дулебы), вероятно позднее именовавшиеся бужанами и волынянами; б) «словене», расселившиеся с Дуная, – поляне, древляне, дреговичи, полочане, словене, север; в) пришедшие «от ляхов» (а ляхи, по ПВЛ, тоже потомки дунайских словен) – радимичи и вятичи; г) живущие на юге, в зоне степи и южной лесостепи уличи и тиверцы (на билингвизм последних имеется указание в ПВЛ под 907 г.); д) живущие на севере кривичи, которые не причисляются ни к «словенам», ни к «иным языцем», дающим дань руси.

Таким образом, в рамках настоящей статьи речь идет лишь о первом появлении на северо-западе словен ильменских и полочан, причисляемых к «словенам». В недатированной части ПВЛ полочане, живущие на р. Полоте, определенно отличаются от кривичей, представляя собой отдельный остров «собственно словен» к западу от обширной территории кривичей. Вопрос же о соотношении в более позднее время этих двух этнонимов (полочане и кривичи) и стоящих за ними этнических групп чрезвычайно сложен и должен быть рассмотрен отдельно.

По ПВЛ, первоначальной территорией словен ильменских было Приильменье, включающее в себя и самые верховья р. Волхов. Обычно в исторической литературе и на картах им отводится более обширная область, охватывающая, в частности, все течение Волхова, вплоть до Ладоги, хотя для этого в источниках нет достаточных оснований. Определяя расселение этнических групп по рекам, авторы ПВЛ отмечают и такие маленькие речки, как Полота, и слабо использовавшиеся как торговые артерии Сейм и Сулу, где жили северяне, а также указывают на поселение полян на гористом и лесистом, т. е. правом, берегу Днепра и на обитание кривичей в верховьях трех рек (Западная Двина, Днепр, Волга), а муромы, мордвы и черемисов – у слияния Волги и Оки; поэтому совершенно невозможно, чтобы летописец ничего не сказал о расселении словен по такой крупной, важной и хорошо ему известной торговой магистрали, как река Волхов, если бы словене занимали вниз по Волхову хоть сколько-нибудь значительную территорию. Видимо, нижнее Поволховье, севернее порогов, либо было занято какой-то особой этнической группой, название которой по каким-то причинам не сохранилось в ПВЛ, либо в момент появления словен на севере эта «опасная» область, лежащая на торговой магистрали «международного значения» и легко доступная для набегов с моря, была вообще слабо заселена. Позднее именно и только здесь могли осесть те «варяги из-за моря», которые обложили данью словен, кривичей, чудь и мерю. Лишь для более позднего и короткого периода (по ПВЛ, около 862 г.), когда словене и их союзники прогоняют варягов и пришедший к ним «на княжение» Рюрик «садится» первоначально в Ладоге, можно утверждать, что Ладога была подчинена на короткое время словенам Приильменья, а позднее (около 864–882 гг.) варяжскому князю, «сидевшему» в Новгороде, в земле словен.

Именно с этого времени могло начаться массовое проникновение словен на нижнее течение Волхова, хотя и в дальнейшем эта область вместе с юго-восточным Приладожьем не находится в зависимости от словенского Новгорода, а представляет собой вплоть до 30-х гг. XI в. (а возможно, и несколько позднее) особую самоуправляющуюся территорию с центром в Ладоге, подчиняющуюся (временами лишь номинально) непосредственно Киеву и отличающуюся сложным по составу населением, среди которого носителем социально активного начала до 1030-х гг. являлся варяжский этнический компонент.

Свидетельство ПВЛ под 947 г. об упорядочении княгиней Ольгой системы даней, поступающих в Новгород из областей по Мсте и Луге, говорит о том, что население, непосредственно ориентированное на Новгород, в середине X в. распространялось на северо-запад и на восток от Ильменя, а не непосредственно на север – по Волхову. Вероятно, именно со времен Ольги начинается бурный рост Новгорода как города, поскольку к 953 г. относятся древнейшие следы уличной застройки с мостовыми в Неревском конце. Напомним, что подобная застройка Ладоги имела место в начале X в., на полвека раньше.

В результате сравнительного анализа ПВЛ и НПЛм (Новгородской первой летописи младшего извода) автор статьи пришел к убеждению, что в ПВЛ можно выделить следующие сохранившиеся в эпической памяти восточного славянства этапы его «догосударственной» истории: а) уход с Дуная и расселение по Восточно-Европейской равнине (в том числе словен и полочан); б) существование полян до Кия; в) время жизни Кия и его братьев; г) возникновение отдельных княжений у словен, полочан, дреговичей, древлян, полян; д) приход «от ляхов» радимичей и вятичей и поселение их на Соже и Оке; е) жизнь «в мире» центральной группы восточных славян – вятичей, радимичей, хорватов, дулебов, древлян, полян и северян; на это же время падает, видимо, и воспоминание о столкновении полян с древлянами и уличами; ж) дань, которую одновременно платили словене, кривичи, меря и чудь варягам, а поляне, север, вятичи – хазарам; сюда же относится эпизод с выплатой полянской дани хазарам мечами. Рассказ об угнетении дулебов обрами не занимает точно определенного места в этой последовательности событий, но, во всяком случае, предшествует этапу е.

При дальнейших расчетах мы исходим из того, что каждый из семи выделенных этапов должен был в среднем занимать время, по меньшей мере равное промежутку между двумя поколениями людей – около 20–25 лет. При этом вполне вероятно, что расселение словен на северо-восток было актом не одновременным и берега Ильменя были заселены выходцами с юга позднее, чем берега Днепра, однако не позже этапа д – переселения радимичей и вятичей.

Исходя из всего изложенного, можно полагать, что уход части словен из Подунавья и Прикарпатья начался после событий начала VII в. и до утверждения болгар в нижнем Подунавье в 680 г. Вероятнее всего связать начало этого процесса со временем, когда было приостановлено до этого победоносное наступление авар и словен на Византию (626 г.), аварский каганат вступил в период кризиса (623–631 гг.), когда в причерномор-ских степях сформировалось мощное болгарское объединение (640-е гг.), распространившее в 668 г. свою власть на левобережное Подунавье, и когда Византия начала новое удачное контрнаступление на славян южнее Дуная (658 г.), а севернее Дуная впервые были зафиксированы влахи как самостоятельная этническая группа (конец VII в.). Исходя из этих фактов, можно предполагать, что причины, обусловившие движение славян на север, возникли во второй-третьей четверти VII в. Учитывая характер славянских передвижений этого времени, естественно полагать, что для достижения ими берегов Ильменя и Полоты потребовалось некоторое время и поэтому они никак не могли там появиться до 650 г., а вероятно, проникли сюда не ранее конца VII в.

Поздняя хронологическая граница возможного появления словен на северо-западе определяется временем «варяжской дани». Как известно, эта «дань» вместе с «данью хазарской», определенно взимавшейся в течение длительного времени, приурочена в ПВЛ к 859 г., а освобождение от варяжской дани отнесено к 862 г. вместе с рядом других событий, которые явно не укладываются в рамки одного года. При этом следует напомнить, что многие доступные проверке даты русской и славянской истории начального периода оказываются в ПВЛ основательно завышенными (начало царствования императора Михаила, с которым связывают «начало Руси», помечено 852 г. вместо 842 г., поход Руси на Константинополь в 860 г. описан под 866 г., смерть болгарского царя Симеона отнесена к 942 г. вместо 927 г.). Поэтому есть все основания полагать, что антиваряжское восстание следует относить ко времени около середины IX в., а выплату дани варягам – к непосредственно предшествующему периоду. Этот период варяжской активности в Восточной Европе отмечен в целом ряде разнообразных по происхождению письменных источников. Это, во-первых, известное сообщение Бертинских анналов, из которого явствует, что около 838 г. в Константинополе появились послы северного народа Rhos, правитель которого именуется chakan; эти люди, боясь возвращаться на север через приднепровские степи (занятые тогда венграми), были отправлены в 839 г. на родину через Германию, где при дворе Людовика Благочестивого было установлено, что эти люди по национальности шведы (Vasiliev 1946: 6–13, 64–67). Позднее в письме 871 г. к императору Василию I Македонянину король Людовик Немецкий сообщает, что титулом «каган» называются правители аваров, болгар, хазар и норманнов (Артамонов 1962: 366). Вероятно, каганом мог называться лишь глава какой-то восточной группы норманнов, усвоившей этот титул в результате знакомства с хазарским каганатом, через земли которого проходили все пути торговых путешествий и грабительских походов на богатый юго-восток. В связь с сообщением о событиях 838–839 гг. арабисты ставят древнейший пласт сведений арабских авторов о Руси (первая половина IX в.), в котором содержатся данные о североевропейских русах, живущих на острове, вокруг которого озеро (вариант – море), в болотистой, нездоровой местности, покрытой лесами; владыка этих русов именуется хакан-рус (Заходер 1967: 78–79). Для понимания этнической природы этих русов небезынтересно привлечь сообщение Якуби о нападении в 843–844 гг. на Севилью неких «маджус» (арабское название норманнов. – Д. М.) (Vasiliev 1946: 3–5), «которые называются Рус»; напомним также, что в сочинениях европейских географов и историков от I по XI в. (от Плиния и Птоломея – до Скилицы/Кедрина) существует устойчивое представление о скандинавах, как жителях островов на севере Европы. Полагаем, что прямое отношение к данным об этой северной, скандинавской руси имеет находка в слое Е2 Старой Ладоги (вторая четверть IX в.) редчайшей скандинавской рунической надписи магического содержания, формально тоже являющейся «письменным источником», говорящим об этнической природе присутствовавшего в Ладоге населения (Корзухина 1971). Все эти данные в сопоставлении со сведениями ПВЛ позволяют утверждать, что повышенная активность скандинавов в Восточной Европе впервые наблюдается во второй четверти IX в. и именно к этому времени (около 825–850 гг.) следует относить «варяжскую дань», которую выплачивали словене и их соседи варягам из «островной» Скандинавии (Средняя Швеция, Готланд?), имевшим опорным пунктом в Восточной Европе Ладогу (Альдейгью) неподалеку от оз. Нево и именовавшимся у финнов Ruotsi (Русь).

По ПВЛ, «варяжская дань» на севере выплачивалась одновременно с данью, наложенной хазарами на полян, север, вятичей. Исходя из общей политической ситуации в Восточной Европе, полагаем, что наложение этой дани на славян вряд ли могло произойти ранее середины VIII в., поскольку начало столетия было занято напряженной борьбой между арабами и хазарами. Борьба велась с переменным успехом, однако с перевесом на стороне арабов и закончилась в 737 г., после победоносного похода арабов на Волгу, заключением унизительного для Хазарии мирного договора, по которому хазарский каган принимал мусульманство. К середине VIII в. Хазария оправляется от этого поражения, и со странами арабского халифата у нее устанавливается в основном мирные отношения (Артамонов 1962: 202–261), способствующие расцвету торговли в Поволжье и в Прикаспье. С этого времени начинается усиление могущества хазарского каганата, в частности укрепление его западных границ (построение Саркела в 834–837 гг.). Для определения времени выплаты «хазарской дани» может быть использована записанная в ПВЛ легенда о том, что поляне выплачивали дань хазарам мечами, поскольку «русские» мечи, вывозимые скандинавами из Западной Европы и столь высоко ценимые в Восточной Европе, появляются здесь, по данным арабских источников (да и по археологическим данным), никак не ранее конца VIII в., а с определенностью лишь в первой половине IX в. Таким образом, и по этой линии мы получаем ту же дату периода «варяжской и хазарской дани» – вторую четверть или первую половину IX в., т. е. условно не позднее 850 г.

Однако между расселением словен (в том числе словен ильменских и полочан) и периодом «варяжской и хазарской дани», по ПВЛ, хронологически лежат: а) возникновение «княжений»; б) приход и расселение вятичей и радимичей; в) период «мирного совместного существования» вятичей, радимичей, древлян, полян и др. На все эти события необходимо отвести хотя бы полвека, что отодвигает верхнюю границу возможного появления словен на северо-западе примерно к 775 г. н. э.

Таким образом, проведенный анализ показывает, что намеченная в ПВЛ последовательность событий «догосударственной» истории восточных славян без особых затруднений вписывается в картину общеевропейской истории VII–IX вв., воссоздаваемую на основе вполне достоверных источников. Появление «словен» на Северо-Западе (если исходить из доверия к сведениям ПВЛ) произошло в хронологическом интервале между 650 (вероятнее, 675) и 775 г., а не в пределах VI – середины IX вв. (т. е. между 500 и 850 г.), как его определяют в различных археологических и исторических работах. Можно полагать, что все археологические культуры, которые возникли ранее середины VII в. или позднее конца VIII в., не имеют прямого отношения к первому появлению «словен» на северо-западе, а связаны с какими-то иными, предшествующими или последующими событиями в этнической истории этого региона.

Свидетельства письменных источников при дальнейших исследованиях будут, без сомнения, уточнены археологическими изысканиями. Однако к настоящему времени, хотя мы еще и не можем определенно назвать и обрисовать археологическую культуру словен ильменских и полочан первой половины – середины VIII в., все же можно говорить, что данные археологии косвенно подтверждают показания письменных источников.

В Среднем Поднепровье «искусство VI в. пока неизвестно, а местная культура „пальчатых фибул“, относящаяся уже к VII в., буквально насыщена дунайскими элементами, полученными… непосредственно с запада» (Амброз 1970: 74). Вероятно, это явление имеет отношение к дунайским связям и походам антов, оставившим пеньковскую культуру Бужско-Днепровской лесостепи, переживающую сильное потрясение в результате первого хазарского наступления на запад в 650–660-х гг., когда на ее территории появляются памятники типа Пастерского – Канцерки, соотносимые с отступающими на запад болгарами. Крупнейшие изменения во всех элементах материальной культуры и укладе жизни «корчакской» культуры правобережья Днепра происходят, по И. П. Русановой, на рубеже VII–VIII вв. (Русанова 1976: 12–55). Проверка хронологии этих изменений, основанная на данных самой И. П. Русановой, показывает, однако, что они происходят несколько ранее, в конце VII в.; в частности, ко второй половине VII в. относится гибель полностью раскопанного укрепленного поселения Хотомель, на котором после его разгрома вновь поселяется славянское население, принесшее с собой, однако, иные, южные элементы культуры (аварские стрелы VII–VIII вв., лепная и кружальная керамика «типа Луки Райковецкой», железные пахотные орудия). В более северных областях гибель хорошо исследованных поселений культуры Тушемля – Колочин (Колочин и Демидовка) падает, по археологическим данным, на вторую половину VII – первую половину VIII в. Одновременно с этим в VIII в. возникает культура длинных курганов Смоленщины и курганная культура нижнего Поволховья (так называемые сопки по Волхову), что, вероятно, связано с какими-то процессами и перемещениями в среде населения Северо-Запада. В Старой Ладоге изначально, с 760-х гг., ощущается присутствие какого-то населения, по культуре близкого населению восточных территорий Литвы и Латвии и носителям культуры длинных курганов Смоленщины, а также скандинавов, чье значение в жизни этого края становится особенно заметным, по археологическим данным, с рубежа VIII–IX вв. Иными словами, волна радикальных изменений в материальной культуре прокатывается с юго-запада на север, от Прикарпатья до Ладоги в пределах 650–770 гг.

Отметим, что, говоря о первом появлении на севере «дунайско-прикарпатских словен», мы, во-первых, отнюдь не считаем, что они достигли северо-запада в том же составе, в каком они начали свое движение на юге, и с той же материальной культурой. Вероятно, они захватывали по пути другие, родственные и далекие в этническом отношении группы населения, а иногда и включались в местный «этнографический контекст».

Во-вторых, мы не исключаем того, что среди населения лесной зоны могли существовать, наряду с финнами и балтами, и группы, которые условно можно назвать «балтославянскими» или «пережиточными праславянскими». Однако полагаем, что определяющим в дальнейших судьбах Руси было именно отмеченное нами движение праславян из лесного Поднепровья в северо-восточное Прикарпатье и лесостепь, затем на юг в Подунавье, а позднее – распространение отдельных групп и культурных импульсов в обратном направлении, на северо-восток, на территорию более древней «прародины». Наиболее активные группы «словен» при этом вышли в район Ильменя, где, благодаря достигнутому ими уровню социально-экономического развития, сумели стать «лидерами» в среде «праславяно-балтских», балтских и финских племен. «Словене» смогли вступить в плодотворный «диалог» с варяжским этническим компонентом (игравшим роль «дрожжей» в истории многих областей Европы) и включиться в мощную систему экономических связей Евразии по Балто-Волжскому торговому пути. Думается, что в результате этих процессов вокруг Ладоги и Новгорода и сложилось ядро того сложного этнополитического образования, которое впоследствии сыграло ведущую роль в возникновении Древнерусского государства.

Попытаемся тезисно обрисовать некоторые существенные черты той сложной «международной обстановки», в которой на северо-западной «ветви» славянского «древа» возникла первоначальная завязь будущего Древнерусского государства.

Необходимо подчеркнуть уже не раз отмечавшийся факт, что географический экскурс недатированной части ПВЛ (ядро которой, по нашему мнению, было создано не позже 970 г., а вероятнее, до 930 г.) имеет точкой отсчета северо-запад Восточной Европы и носит ярко выраженный «водноторговый» характер. Само название пути «из варяг в греки» говорит о местонахождении одной из точек отсчета (Балтика и Приладожье); другой точкой отсчета является система волоков между верховьями Двины, Днепра и Волги, откуда идут следующие пути: по Волхову и Двине – на запад, вокруг Европы до Рима и Царьграда (явно проложенный норманнами); по Волге – на восток, в Каспийское море; по Днепру – на юг, «в греки».

О значительной древности рассматриваемого текста говорит географическая номенклатура Приладожья. Летописцу хорошо известны здесь три основные водные «единицы»: река Волхов, «озеро великое Нево» и «устье» этого озера, которое «внидет в море Варяжское». Обратим внимание, что в новгородских летописях уже с начала XIII в. Ладога именуется озером «Ладожьским», или «Водьским», а «устье» Ладоги именуется рекой Невой, что говорит о существенном изменении системы названий, а возможно, и физико-географической обстановки; не исключено, что в VIII в., когда славяне и варяги познакомились с этим районом, будущая Нева была еще не рекой с разработанной дельтой, а широким протоком, «устьем» Ладоги.

Отчетливые следы этой весьма архаичной «гидронимии» Приладожья, являвшегося первой (если не исходной) областью, лежавшей на пути «из варяг в греки», делают особенно странной ситуацию, при которой именно в этих местах автор недатированной части ПВЛ не помещает никакого населения и ничего не сообщает о построении и существовании Ладоги до событий 862 г., хотя из археологических данных явствует, что Ладога с 760-х гг. была самым значительным и развитым в социально-экономическом отношении населенным пунктом на территории будущей Руси. Можно назвать две вероятные причины такого «замалчивания» Ладоги и прилежащей к ней области в ПВЛ. Во-первых, период поначалу ведущей, а позднее значительной роли Ладоги в истории формирования древнерусской государственности относится в большей мере к «дописьменному» периоду русской истории. Во-вторых, безусловно, Ладога времен расцвета киевского и новгородского летописания по своему значению сильно уступала Ладоге VIII–X вв., и поэтому сведения, связанные с ней, не представлялись актуальными и могли устраняться из летописей. Наличие в Ладоге между 1020 и 1040 г. варяжского гарнизона, подчиненного непосредственного Киеву и, видимо, получавшего установленную Ярославом дань с Новгорода, усиливало давнее соперничество между двумя севернорусскими городами, что могло привести к сознательному умалению роли Ладоги и Приладожья в русском летописании. Следы этой тенденции несомненны. В Начальном Своде 1093–1095 гг. сообщается о приходе Олега незадолго до смерти в Ладогу, о смерти его за морем, о могиле в Ладоге. В оформленном позднее тексте ПВЛ эти данные попросту изъяты, а смерть и могила Олега связаны с Киевом согласно местной традиции.

Без достаточных оснований в основном тексте Академического издания ПВЛ принято чтение «Рюрик, седе Новегороде», опирающееся якобы на соответствующую запись в сгоревшей Троицкой летописи. На самом деле в Лаврентьевском списке ПВЛ после имени Рюрика отсутствует указание на его местопребывание, в Радзивилловском и Московско-Академическом списках читается: «и придоша к словенам первое и срубиша город Ладогу и седе в Ладоге старейший Рюрик»; подобный же текст имеется в Ипатьевском списке, а в сгоревшем Троицком списке ПВЛ, как показало тщательное исследование М. Д. Приселкова, за именем Рюрика, как и в Лаврентьевском списке, следует пропуск, а слово «Новг» приписано сверху и другой рукой. Таким образом, ни в одном из ранних списков ПВЛ не содержится указания на то, что Рюрик сел в Новгороде, а в трех из них первым его местом пребывания названа Ладога. Сведения о Новгороде как о первой «столице» Рюрика содержатся лишь в текстах Новгородских летописей. Примечательно, что в двух случаях, когда упоминания о Ладоге в событиях IX–X вв. сохранились, они связаны с именами двух «чисто варяжских» князей – Рюрика и Олега.

Учитывая это, а также археологические данные и сведения скандинавских саг, приходится признать, что только Ладога с ее окрестностями могла быть опорным пунктом тех «варягов из-за моря», которые собирали дань с племен Северо-Запада, живших вдоль торговых путей на юг и восток, и именно здесь был первый центр того этносоциального организма, который обозначается в ПВЛ как Русь, возглавляемая Рюриком. И не без использования каких-то сведений о Ладоге у арабских писателей уже в первой половине IX в. сложились представления о том, что северные русы живут на острове, вокруг которого – озеро (в более поздних редакциях – море), на острове – чащи и заросли, земля сырая и болотистая, и царь русов называется хакан-рус. Сведения Бертинских анналов о «свейских» послах от chakan-Rhos также могут быть объяснены как отдален-ные отзвуки активности скандинаво-приладожской Руси, поскольку если с уважением относиться к показаниям ПВЛ и археологии, то в 838 г. ни о каких скандинавских дружинах, сидящих в Новгороде и Киеве, говорить не приходится, а в Ладоге они были реальностью. Да и путь, избранный этими послами для возвращения на родину, – через Рейн и Северное море – естествен, если предположить, что речь идет о Скандинавии и Ладоге, а не о Киеве, как это принято считать. Наконец, и сообщение в письме Людовика Немецкого 871 г. о «кагане норманнов» явно относится к северным народам.

Все эти данные заставляют считать, что владыка северной приладожской Руси, позднее перенесший свою резиденцию в Приильменье, именовался «хакан-рус». Сведения о «хакан-рус» не во всех арабо-персидских сочинениях связываются с островом русов. В «Худуд ал-Алам» (X в.) говорится, что на север от «страны русов», царя которых зовут «хакан-рус», – «ненаселенный север», а на юг «река Рута», в которой следует видеть Западную Двину, именовавшуюся еще во II–IV вв. у прибалтийских народов «Рудон» (Птолемей, Маркиан) и в 862–882 гг. (по ПВЛ) действительно являвшуюся южной границей тоже северной, но уже ладожско-новгородской Руси, возглавляемой Рюриком и Игорем – Олегом. В таком случае возникает возможность, в отличие от традиционного объяснения, увидеть в титуловании Владимира как «великого кагана нашеа земля Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава…» в знаменитом «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона отголосок обыч-ного в древности титула Рюриковичей «хакан-рус», в котором этносоциальное значение слова «русь» заменилось территориально-политическим «Русь = Русская земля = наша земля». Безусловно, это объяснение приемлемее, чем традиционное, когда применение титула «каган» к великому киевскому князю обусловливается культурным и политическим влиянием Хазарского каганата, с которым киевские Рюриковичи изначально находились во враждебных отношениях и который был разгромлен отцом Владимира Святославом, упомянутым в этой же формуле титулования. Однако и наше объяснение ставит вопрос: при каких обстоятельствах и почему владыку этнополитического объединения, возникшего на далеком Северо-Западе, стали именовать титулом кагана, распространенным у тюркоязычных народов степной зоны Евразии?

Впервые реальное функционирование пути, соединяющего Волго-Окское междуречье с Балтикой через Ладогу, фиксируется в известном перечне живущих вдоль него народов, помещенном у Иордана; видимо, этим кружным путем жившие в лесостепном и степном Поднепровье готы в IV в. осуществляли контакты с оставшимися в Скандинавии родичами. В эпоху Великого переселения народов этот путь утратил былое значение. «Возрождение» этого пути в конце VIII в. было обусловлено двумя различными по своей природе событиями: во-первых, тем поразительным взрывоподобным расцветом всех социальных и духовных сил населения Скандинавии, который начинается во второй половине VIII в. и порождает «эпоху викингов», эпоху грандиозных морских и речных, военных и торговых экспедиций, эпоху заселения скандинавами новых земель; во-вторых, завершением в 737 г. длительной ожесточенной борьбы между Хазарским каганатом и Арабским халифатом, что привело к установлению между ними с середины VIII в. постоянных торговых и дипломатических контактов, т. е. к возникновению волго-каспийского торгового пути, естественным продолжением которого на северо-западе был волго-балтийский путь, контролируемый приладожской Русью. В этих условиях оказывалось, что богатство, могущество и само существование приладожской (а впоследствии и верхневолжской) Руси в большой степени зависели от ее отношений с Хазарским каганатом, уверенно контролировавшим участок балто-каспийского пути. Именно в этих условиях естественным почетным титулом для обозначения владыки северных русов и мог стать титул «каган», которым именовался самый могущественный и богатый (с их точки зрения) властитель.

Относящийся к ситуации 850–880-х гг. известный отрывок «о трех группах Руси», встречающийся в сочинениях ряда восточных писателей, не обозначает главу русов титулом «хакан», однако фиксирует, что главная группа русов называется «ас-Славийя, и царь их в городе Салау», что, видимо, соответствует области словен ильменских и Новгороду, одна из древнейших частей которого называлась Славно. Отметим, что мы вслед за Г. Ф. Корзухиной и вразрез с господствующим мнением в результате изучения источников убеждены, что все три группы Руси фиксируются восточными сочинениями на севере Древней Руси (Корзухина 1954: 34), на волжско-балтийском речном торговом пути. Группа ас-Славийя давно отождествлена с Новгородом, расположенная восточнее вторая группа имеет варианты названий Арса/Арта/Артаб, которые, видимо, являются арабской транскрипцией скандинавского названия Ростова. Действительно, если славянская Ладога называлась у скандинавов Альдейгью (совпадают согласные л-д-г), то и название второй группы (и города) русов (Арта, Артаб) дают в сумме практически ту же последовательность согласных р-с(т) – б, что и в славянском названии Ростов. Территориально Ростов, с прилежащим к нему Ярославским Поволжьем (Тимеревское поселение и могильник) и Белоозером, вполне соответствует местоположению Арсы-Артаба (Новосельцев 1965: 419). Третья группа Руси, среди возможных транскрипций названия которой обычно выбирают «Куйаба», отождествляя ее с Киевом, расположена на том же водном пути еще дальше от «ас-Славийя», чем Арса, и является пограничной и ближайшей к городу Болгару областью и городом, дальше которого в глубь Руси не пускают купцов. Название его дается в разночтениях Куйаба/Куйаа/Куйана/Кукиана.

Принятие титула «хакан» главой приладожской Руси, возможно, не было простой формальностью. Ибн Фадлан, описывающий в 922 г. обычаи русов, отмечает, что их «царь» (правда, не именуемый у Ибн Фадлана «каганом» и, вероятно, уже находящийся в Киеве, «в его очень высоком замке») занимается любовью и развлечениями, а его заместитель ведет войну и замещает царя перед лицом подданных (Ковалевский 1956: 146). Сразу после этого сообщения Ибн Фадлан переходит к описанию аналогичной системы управления у хазар, состоящей из «большого хакана» и его заместителя «хакан-беха». Параллелизм этих соседствующих пассажей несомненен и дает основание полагать, что система разделения «власти сакральной» и «власти реальной» могла получить столь четкое оформление у русов под влиянием аналогичного института у хазар. Отражением этой системы разделения власти уже у новгородско-киевских Рюриковичей является существование пар Игорь – Олег, Игорь – Свенельд, Святослав – Свенельд, Ярополк – Свенельд, Владимир – Добрыня.

Таким образом, хазарское влияние на титулатуру властителей и организацию власти у русов ощутимо, но парадокс заключается в том, что это влияние (наряду с целым рядом других культурных и социальных импульсов с востока и запада) первоначально проникло на Русь не на юге, а через северные земли, через Верхнее Поволжье и Приладожье.

Итак, в силу процессов и событий, имевших место в Скандинавии и в Прикаспье, между этими областями установился интенсивный контакт, протекавший по водным маршрутам, что естественно привело к возникновению двустороннего движения по балто-ладожско-волжскому «коридору», у которого были свои главные ворота и привратник – Старая Ладога и владевший ею «хакан-рус». Но никакой социальный организм не может долго развиваться, находясь на продуваемом всеми сквозняками (преимущественно военными) проходе и не опираясь на какое-либо прочное и стабильное основание. И таким основанием, такой почвой для укоренения и развития возникших процессов стало славянство, продвинувшееся к VIII в. на север из прикарпатско-дунайских областей и оказавшееся достаточно развитым во всех отношениях, чтобы «оценить ситуацию», объединить вокруг себя разноэтничное население Северо-Запада, воспользоваться выгодами частично проходившего через его земли торгового пути, свергнуть чужеземное варяжское иго и вступить в договорные отношения с новой группой скандинавов, что и привело к новому укреплению этносоциального организма приладожской Руси, превратившегося в Русь ладожско-ильменскую и верхневолжскую, подчинившую себе также и Полоцк, стоявший на втором речном пути «в варяги».

В дальнейшем Старая Ладога и, видимо, ориентированное на нее с конца IX в. юго-восточное Приладожье, населенные смешанным скандинавско-балто-славяно-финским населением, еще некоторое время (до 1030-х гг. или до 1105 г.) представляли собой один из северных центров «внешней Руси», самостоятельную область, подчиненную непосредственно Киеву и сыгравшую значительную роль в первичном проникновении Руси к берегам северных морей (Бернштам 1978: 20–26). Однако свое истинное историческое место то само по себе непрочное этносоциальное образование, которое возникло в конце VIII – середине IX в. в низовьях Волхова, нашло именно на славянской основе, на землях словен ильменских, затем полян, а позднее и на всех восточнославянских землях, постепенно мигрируя к югу, включаясь в иные экономические и этнополитические ситуации и системы и изменяя соответственно свое содержание.

Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси

(период зарождения древнерусской народности) [5]

Под Северной Русью VIII–X вв. мы подразумеваем часть территории Древней Руси, границы которой на севере проходили по южному побережью Ладожского озера, на юге – несколько севернее поречий Западной Двины, Днепра и средней Оки, на западе – по Чудскому озеру, а на востоке достигали нижней Оки. Территория эта, лежащая на водных торговых путях из Балтики на верхнюю Волгу, в IX в. в результате сложения здесь Русского протогосударства объединяется и политически. При этом Северная Русь отчетливо делится на две области, одна из которых расположена в бассейне озерно-речных систем, впадающих в Балтику, а другая – в бассейне верхней Волги, что и находит в X–XII вв. свое политическое выражение в сложении двух субгосударственных организмов: Новгородской и Ростово-Суздальской земель. Ядро первой из них составляют Приильменье и Поволховье, где (по данным письменных источников, археологии, топонимики) на скрещении различных торгово-военно-сакральных путей, в зоне соприкосновения и взаимодействия славян, балтов, скандинавов и финнов, в середине VIII – начале IX в. и зарождается первое Русское протогосударство (Шахматов 1919; Мачинский 1981; 1982; 1984а).

Первые сведения об окраинах интересующей нас области относятся к I–IV вв. н. э. По Тациту (I в.), зона военной активности венетов (убедительно сопоставляемых с праславянами) простиралась на севере до феннов (отождествляемых с предками средневековых саамов). Фенны-саамы, по Тациту, – бедные и мирные охотники (Tac. Ger. 46), вероятно, обитали в пределах распространения остаточной финской гидронимии, т. е. к северу от среднего течения Западной Двины. Еще в XIII–XVI вв. южные районы их обитания располагались к югу от Ладоги, а в начале нашей эры постоянно оттесняемые на север саамы должны были обитать еще южнее. Видимо, где-то в верховьях Великой, Ловати и Западной Двины и происходило их соприкосновение с венетами. Последних Тацит отличает от прибалтийских эстиев (балтов?), земли которых с I в. посещались римскими купцами, достигавшими ко II в. низовий Западной Двины (Турунт) и Перновы (Хесин), а к IV в. получившими сведения об истоках этих речных систем[6]. Вероятно, набеги венетов продолжались до IV в., так как Иордан (VI в.), повествуя о событиях этого времени, вновь называет венетов-славян, локализуемых между готами лесостепного Поднепровья и эстиями Прибалтики (Iord. Get. 28, 117–119) (Macinskij 1974; Мачинский, Тиханова 1976).

У Иордана сохранились также и отголоски готских преданий, повествующих о «народах» Скандинавии («Скандзы») и о ее восточных окраинах. Особо отметим свидетельство Иордана о том, что Скандза «имеет с востока обширнейшее озеро в глубине земного круга, откуда река Ваги, словно каким-то образом из материнского лона порожденная, волнуясь, извергается в Океан» (Iord. Get. 17). Речь, видимо, идет о Ладоге и Неве, берега которых и в дальнейшем были восточными пределами тех земель, на обладание которыми претендовали скандинавы. За это говорит и то, что называемый Иорданом в связи с событиями IV в. народ thiudos (чудь, от готск. thiuda – «народ») помещен в местности Aunksis (финск. Auinsma или Aunuksenmaa – название р. Олонец), локализуемой в Восточном Приладожье (Браун 1899: 255).

С праславянами-венетами I–IV вв. из археологических культур можно соотносить (но необязательно приписывать только им) так называемые «постзарубинецкие памятники», культуру штрихованной керамики в Белоруссии, днепро-двинскую культуру и продолжающую ее тушемлинскую культуру, а также слагающуюся во II–III вв. на базе этих культур (при воздействии черняховской культуры) киевскую культуру поречья среднего Днепра и днепровского левобережья. Зона военной активности венетов на юге отмечена огромным пятном «археологической трудноуловимости» по обоим берегам Припяти и на среднем Немане (Macinskij 1974; Мачинский, Тиханова 1976: 67–82; Мачинский 1981: 32–37). Подобная зона «трудноуловимых» и плохо изученных памятников I–V вв. существует и на севере, в Приильменье.

Бурная эпоха конца IV – начала VII в. приводит к переселению большого количества праславян-венетов на запад и юг, за Вислу и в Подунавье. С конца IV в. из праславянского массива выделяется противостоящая готам антская группировка (пеньковская культура), а позднее (V–VII вв.) от Эгейского моря до южной Балтики складываются различные группировки славян, переживающие период кристаллизации своего самосознания и заметного социально-экономического развития.

В период 650–775 гг. отдельные группировки славян вновь возвращаются из Прикарпатья и Подунавья на северо-восток, иногда занимая лидирующее положение в среде праславяно-балтского населения лесной зоны. Их расселение улавливается в распространении подунайского женского убора, в изменении конструкции печей и техники изготовления посуды в конце VII в. в Среднем Поднепровье, в распространении подунайских пятилучевых (и производных от них семилучевых) височных колец и сельскохозяйственных орудий прогрессивных южных типов вплоть до верхнего Поднепровья в VIII–IX вв. (Мачинский 1981; Щеглова, доклад 13.12.1984; Минасян 1982). Этот процесс, завершающийся выходом южных переселенцев в Приильменье, и создает к концу VIII в. от Подунавья до Поволховья ту относительно однородную и развитую этносоциальную среду, в которой и начинается (при участии иных этносов) вызревание раннегосударственных структур.

* * *

Наиболее подробные сведения по истории Северной Руси IX–X вв. содержатся в русских летописях, которые можно разделить на три группы. Первая – это Новгородская первая летопись младшего извода (НПЛм), сохранившаяся в нескольких списках XV–XVIII вв. и содержавшая в начале своем свод, начатый (как принято считать после исследований А. А. Шахматова) в 1090-х гг. в Киеве (так называемый Начальный свод) и позднее, в 1110-х гг., легший в основу различных редакций киевско-переяславского свода «Повести временных лет» (ПВЛ). НПЛм сохранила в своем составе, так же как и старший ее извод (НПЛс), фрагменты более раннего новгородского свода, составленного около 1050 г. и вобравшего в себя как собственно новгородскую письменно-устную историко-фольклорную традицию, так и данные первого киевского свода 1037–1039 гг.

Вторая группа – это различные списки ПВЛ: древнейший Лаврентьевский 1377 г. (Л), Ипатьевский (И), Радзивилловский (Р), Московско-Академический (А), Троицкий (Т), Летописец Переяславля Суздальского (ЛПС) и др. ПВЛ базируется на Начальном своде, но, кроме того, содержит сведения о Северной Руси, отсутствующие в НПЛм.

Третья группа – это различные списки типа Софийской первой (CI), Новгородской четвертой (HIV) и Новгородской пятой (HV) летописей, содержащие в начале своем текст ПВЛ, в который, однако, вкомпоновано и вступление к НПЛм. Эти летописи также содержат ряд оригинальных сведений по новгородской истории IX–XI вв., восходящих к весьма архаичной новгородской устной и письменной традиции.

Кроме того, бесценные данные по русской истории IX–XI вв. содержатся в «Истории Российской» В. Н. Татищева, пользовавшегося несохранившимися списками (Раскольничий – PACK, Иоакимовская летопись – ИО и др.).

ПВЛ дает весьма подробную и подтверждаемую иноземными свидетельствами этнокарту Центральной в Северо-Восточной Руси. На Северо-Западе же мы имеем зияющую пустоту вокруг «словен», которые пришли с Дуная и «седоша около езера Ильмеря <…> и сделаша град и нарекоша и Новъгород»[7]. Правда, не любящие пустот историки часто понимают свидетельство ПВЛ расширительно, щедро отводя словенам ильменским все пространство от верховий Западной Двины до Ладоги и от Чудского озера почти до Белого. Однако смысл и стиль историко-географических экскурсов ПВЛ не дают никаких оснований для такой трактовки. Создатели ПВЛ, отмечавшие расселение этногрупп по одной или нескольким большим или малым рекам, в их низовьях или верховьях, не забывшие указать, что второстепенная этногруппа меря жила на двух малых озерах – Клешине и Ростовском, не могли бы не отметить (если бы это имело место в действительности), что словене поселились по всему течению таких известных им рек, как Ловать и Волхов, по берегам таких озер, как Чудское и Ладожское. Поэтому свидетельство ПВЛ следует понимать буквально: словене первоначально, т. е. до середины IX в., жили именно около Ильменя, причем, как давно стало ясно из исторических и физико-географических данных, в основном заселяли его западное и южное побережье (Насонов 1951: 75). Видимо, верхний Волхов и нижняя Ловать были восточной границей их плотного расселения и словене не занимали сколько-нибудь значительного пространства по их течению, иначе это было бы отмечено. Ближайшими соседями словен при этом оказываются кривичи верхней Волги, весь на Белоозере, чудь на побережье Балтики и летьгола западнее Великой. Кто же населял Южное Приладожье[8], Восточное Причудье, бассейны Великой, Ловати и Мсты – из ПВЛ неясно.

Правда, среди называемых ПВЛ этногрупп Северо-Запада, платящих дань Руси, имеется одна, с трудом поддающаяся локализации. В наиболее древнем списке Л этногруппа эта именуется норова. Список Т дает этноним морава, возникший под влиянием книжных ассоциаций с дунайской моравой, но в целом, если учитывать обычное смешение м и н при передаче финских топонимов, подкрепляющий реальность варианта Л. Списки Р, А дают чтение нерома. Поскольку речь явно идет о северо-западной этногруппе, авторитетными могут считаться варианты новгородских летописей. CI, HIV, HV дают формы морова, морева, морава. Видимо, этноним этот реально бытовал в вариантах норова, морова, морева (и близких к ним), находящих подтверждение в этнотопонимии Северо-Запада XII–XV вв. Форма нерома также правомочна. По А. И. Попову, этот этноним образован от финского noro, «низкий», «низменный», «болотистый» (Попов 1973: 97). В ЛПС читается: «нерома сиречь жемоить». По мнению А. И. Попова, это перевод с одного языка на другой, так как финское noro однозначно с балтийским žemas («низкий», «низменный»). Однако из текста ЛПС, который «имеет вставки на основании иногда домыслов летописца, а иногда на основании фольклорных данных» (см. комментарий Д. С. Лихачева к ПВЛ 1950б: 159), нельзя заключить, что под именем таинственной норовы/моревы/неромы скрывается литовская жмудь. Ни в одном известном мне источнике жемаить/жмудь не именуется нерома/норова, да и непонятно, зачем славянам называть финским именем группу балтов, живущую в окружении других балтов. Жмудь вообще не упоминается в связи с русской историей IX–XIII вв., и есть основания считать, что в русских летописях и жемайты (нижние) и аукшайты (верхние) скрываются в это время под общим именем литва. Отождествлению неромы со жмудью в ЛПС следует придавать не больше значения, чем синонимическому употреблению в ЛПС имени татары по отношению к печенегам и половцам.

Таким образом, норова/морева – этногруппа, рано переставшая быть самостоятельной силой в русской истории, может быть локализована в первую очередь путем анализа того «списка народов», в котором она упомянута, и сопоставления этого «списка» с другим, близким ему и также помещенным во вводной части ПВЛ. Вот эти «списки»:

«В Афетове же части седять русь, чюдь и вси языци: меря, мурома, весь, моръдва, заволочьская чюдь, пермь, печора, ямь, угра, литва, зимегола, корсь, летьгола, любь»;

«А се суть инии языци, иже дань дають Руси: чюдь, меря, весь, мурома, черемись, моръдва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, норова, либь».

Оба перечня чрезвычайно архаичны и явно севернорусского происхождения. В числе данников не упомянуты хазары, платившие дань Киеву после русских походов 965–968 гг. Очень показательно, что в обоих перечнях не упомянуты ятвяги, ставшие данниками Руси не позднее похода Владимира в 983 г. из Киева, но известные на Руси и раньше (см. имя Явтяг в договоре Руси с греками 945 г.), но названа корсь (курши), о прямых отношениях которой с Русью неизвестно ничего. Перечни восходят к реальности IX – сер. X в. и имеют точкой отсчета, видимо, Ладогу или Новгород. Перечень этногрупп в первом «списке» начинается с северо-запада Северной Руси, где сидела чудь (а рядом с ней, видимо, русь), затем перечисляются народы Верхнего Поволжья (меря, мурома, весь, мордва), затем – дальнего севера и северо-востока (заволочская чудь, пермь, печора, ямь, угра) и после этого, минуя южное пограничье, заселенное смоленскими кривичами, не подчинявшимися Руси до 882 г., обзор переносится на юго-запад от Северной Руси. Здесь с востока на запад перечислены три этногруппы, жившие к югу от Западной Двины и на Балтике, – литва, зимегола, корсь. В заключение перечня, как бы завершая описанный круг, перечисляются (вновь с востока на запад) живущие на запад от Руси, по Западной Двине и севернее ее, летьгола, любь, соседящие с юга с чудью.

Того же порядка (если отвлечься от некоторых частных расхождений) придерживается и второй «список». Только в нем после литвы, зимеголы, корси названы норова, либь, т. е. норова названа на месте летьголы. Поскольку вся область по Западной Двине и южнее была занята другими этногруппами (кривичи, полочане, селы, литва, зимегола), то остается предположить, что норова – то же, что летьгола (для чего нет оснований), либо что она жила восточнее либи (ливов) и летьголы (которые к западу от Великой, по археологическим данным, жили чересполосно) (Седов 1982: 48–49, карта 8) и по соседству с чудью; иными словами, норова населяла этнически «пустую» (по ПВЛ) область в бассейне Великой и в Восточном Причудье. На северном пограничье этой области существует река, известная с XIII в. под названием Норова/Нерова/Нарова, а у истоков всей озерно-речной системы Причудья имеются р. Неровка (приток Исы), озеро Нарова в верховьях Великой и несколько севернее – озеро Норовец[9]. Видимо, этноним норова в одинаковых формах отпечатался в гидрони-мии на северных и южных границах древнего этноса. Остаточные следы присутствия этого этноса улавливаются вплоть до XV в. Речь идет о норовлянах – рыболовах, отмечаемых на Норове с XIV в. псковскими летописями (ПСЛ) и получившими вторичное территориальное наименование, производное от названия реки. Летопись повествует о смуте, охватившей Псковскую землю на два года (1484–1485 гг.), когда были арестованы посадники и казнены смерды, похитившие очень важные грамоты. В 1485 г. «прилучися некоему попу у норовъскых смердов чести грамоти; и наиде тую грамоту, како смердам из веков вечных князю дань даяти и Пскову и всякии работы урочныи по той грамоте им знати. А о тои грамоте смердьм всей земли смятенье бысть, что они, потаивше грамоты, не потягнуша на свои работы, а псковичам не сведущим о них, како от начала бысть» (ПЛ 1941: 99–100). Эти «норовъские смерды», «от начала» и «из веков вечных» обязанные «дань даяти» Пскову и князю, видимо, прямые потомки «норовы» ПВЛ. Реальность существования потомков «норовы» в XV в. и на Новгородчине, в верхнем Полужье, подтверждается тем, что в Новгородской писцовой книге 1498 г. в Петровском и Передольском погостах упомянуты «волостка за ним Родивоновская Норовова», «великого князя деревни Алексеевские Норовова», «деревни… Гавриловские Норовова», «деревни – Богдановские Норовова», «деревня Госткина Гавриловское Есипова сына Норовова» (НПК 1905: 23, 25, 29).

Отметим, что в треугольнике, означенном истоками р. Нарвы (Норовы), верховьями Великой и верхним Полужьем, в VI–IX вв. распространена одна археологическая культура – культура псковских длинных курганов; видимо, именно с этой культурой, соседящей с востока со словенами, а с запада – с летьголой, ливами и чудью, и следует сопоставлять летописную норову.

Широко распространено основанное на недоразумении мнение, что новгородские летописи называют жившую в Эстонии чудь ереву – неревой. На самом деле древнейшие новгородские (НПЛс, НПЛм) и псковские летописи согласно сообщают о походе Мстислава в 1214 г. «на чудь на ереву», жившую, видимо, в той области Эстонии, которая у Генриха Латыша и в немецко-ливонских актах называется Jerwia, Jerwa (от эст. järvi – «озеро») (Попов 1973: 70; 1981: 99). Лишь в некоторых летописях сообщается о походе «на чудь на нереву». Однако эта путаница имеет свой смысл: она отражает общее представление о том, что этноним нерева норова связан с областями к западу от Новгорода. Наличие западнее Новгорода, в верхнем и среднем Полужье, д. Неревицы, д. Моровино, оз. Мерево и д. Мерево (Мериво) говорит о том, что нерева/мерева – это лишь вариант этнонима норова/морева.

То, что такой вариант этнонима был издревле известен в Новгороде, подтверждается топонимом «Неревский конец» (с XI в.), а также тем, что НПЛм, НПЛс под 1145 и 1167 гг. упоминают новгородского воеводу Неревина и его детей, новгородского посадника 1175–1180 гг. Завида Неревиница и Гаврила Неревиница. Имя Неревин явно образовано от этнонима нерева, как Чудин от чудь, Торчин от торки. По происхождению эта знатная новгородская фамилия могла быть связана с верхнелужской норовой/неревой, но необязательно, так как подобные этнотопонимы известны и к востоку от Ильменя. В частности, неожиданное появление воеводы Неревина, в 1145 г. удачно возглавившего поход новгородцев в Галичскую землю, возможно, связано с событием, происшедшим за два года до этого. Приглашенный в 1142 г. на новгородский стол князь Святополк в 1143 г. «оженися… Новегороде, приведе жену из Моравы межи Рожеством и Крещением» (НПЛ 1950: 27). Этот факт начиная с С. М. Соловьева обычно трактовался как брак с княжной из подунайской Моравии. Один В. Н. Татищев резонно заметил: «Княжна из Моравии какая бы была, неизвестно, ибо тогда в Моравии князей не было» (Татищев 1963: 268). Известно, что многие князья, княжившие в Новгороде в XII в., были женаты на дочерях новгородских бояр. Биография Святополка делает крайне маловероятным его брак на княжне с Дуная. Отсидев год в заточении в Берестове, приглашенный новгородцами Святополк был наконец отпущен к ним великим князем Всеволодом, но на пути к Новгороду узнал, что там уже княжит Ростислав. Он остановился в Торжке и лишь по изгнании Ростислава сел в Новгороде, переживавшем тогда трудности с подвозом продовольствия (Татищев 1963: 153, 154, 156, 158). В этих условиях естественным представляется брак на дочери кого-то из земских бояр, обладавших особыми возможностями по части подвоза хлеба. В данном случае это мог быть боярин из волости, именуемой Норова/Морева/Нерева, превратившейся в книжной интерпретации в Мораву. Не в связи ли с этим в Новгороде появляется воевода Неревин, сын которого в 1175 г. становится посадником? Из Торжка Святополк мог ехать либо волжским, либо Мстинским путем, и на обоих путях в XII–XV вв. еще существовала своя Морева.

На пути с верхневолжья на текущую в Ильмень р. Полу существовала волость Морева, впервые упомянутая под 1229 г. и хорошо известная по писцовым книгам конца XV в. как «волость великого князя Морева», или «рядок Морева Руса», во главе которой стоит «волостель». Расположена она на впадающей в р. Полу р. Морева/Моревка; населенные пункты именуются Усть-Марево, Верх-Мирева, погосты Никольское и Успенское Морево, деревня на Выдомере и т. д. В «Списке русских городов», составленном в конце XIV в., упомянут г. Морева, – вероятно, г. Морево или Новая Руса в этой же «волости» (НПЛ 1950: 275, 477; НПК 1862, т. II: 703, 723; Неволин 1883: 177; НПЛ 1950: 455; Тихомиров 1932). Не отсюда ли родом жена Святополка?

На Мсте существовало селение Белая, впервые названное под 1200 г., а к XIV–XVII вв. превратившееся в г. Белая. В «Списке русских городов», наряду с г. Морева, имеется г. Белая Морева, видимо соответствующий г. Белая и находившийся при впадении в Мсту р. Белая, на которой расположено с. Моревское (НПЛ 1950: 45, 239, 423, 463, 476; НЛ 1879: 359, 360, 409, 415; Седов 1970: 252). В круг ранней «норовско-моревской» топонимии с осторожностью включим и г. Моравиин на Ловати, упомянутый в НПЛ под 1234 г.

Итак, этногруппа норова/морова/морева/нерева/мерева/нерома, платившая дань Северной Руси в IX в., оставила заметные следы как в этнотопонимии XII–XV вв., так и в топонимии современной. Ее локализация на р. Великой и в Восточном Причудье несомненна. Если же нанести на карту все этнонимы и топонимы, выявленные выше в источниках, отражающих реальность IX–XV вв., можно увидеть, что они широким полукругом охватывают оз. Ильмень с запада, юга и востока, нигде не подходя к нему вплотную. Все топонимы ложатся в зону распространения классических памятников той культуры V–VIII в., которая сейчас выявлена в бассейне Мсты вплоть до окрестностей г. Боровичи не менее ярко, чем на Великой (Носов 1981: карта на с. 48), и которую поэтому целесообразно называть культурой длинных псковско-боровичских курганов; отдельные памятники продолжают эту традицию и в IX–X вв. Видимо, первичное формирование и распространение этой культуры в V–VII вв. не захватило по каким-то причинам собственно Приильменье. Когда в VIII в. Приильменье заселили пришедшие с юга словене, оказалось, что носители культуры длинных псковско-боровичских курганов, известные словенам под именем норова/морева, как бы полумесяцем окружают зону расселения словен с запада, юга и востока. Более того, небольшая группа курганов этой культуры возникает около V в. и севернее Ильменя, в микрорайоне Ладоги (Лебедев, Седых 1985: 20–23). Потомки норовы позднее славянизировались, а отдельные ее группы существовали под собственным именем до XV в. (рис. 1).

* * *

По мнению А. А. Шахматова, разделяемому большинством исследователей, в начальной части НПЛм сохранился самый архаичный вариант рассказа о начале русской государственности (Шахматов 1908). Среди разнообразных сведений по истории Киева и Руси там имеются два отрывка явно древнего новгородского происхождения: первая фраза летописи и рассказ о призвании Рюрика в Новгород и о захвате его сыном Игорем Киева.

Проанализируем вводную фразу:

Временник еже есть нарицается летописание русских князей и земля, и како избра бог страну нашу на последнее время, и грады начата бывати по местом, преже Новгородчкая волость и потом Кыевская и о поставлении Киева, каково имя назвася Киев (НПЛ 1950: 103, 431, 511).

Очетливое сопоставление Новгородской и Киевской «волостей» как главных в Русской земле, временно́й приоритет Новгородской, где раньше «грады начаша бывати», при признании значения Киева, – все это указывает на княжение в Новгороде Владимира Ярославича (1036–1052 гг.) как на время появления этого пассажа. Это подтверждается параллелизмом между ним и отрывком из послесловия к Остромирову Евангелию, где сказано, что оно было написано в Новгороде в 1057 г.: «…Изяславу же кънязу тогда предържашу обе власти, и отца своего Ярослава и брата своего Володимера. Сам же Изяслав кънязь правляаше стол отца своего Ярослава Кыеве, а брата своего стол поручи правити близоку своему Остромиру Новегороде». В обоих случаях речь идет о двух почти равноправных волостях (властях), в каждой из которых (по второму тексту) – свой «стол»: ситуация, реальная в 1036–1052 гг. и упраздненная к 1057 г. Вслед за фразой, видимо некогда начинавшей Новгородский свод около 1050 г., в НПЛм идет, вопреки обещанному, помещенный на это место позднее рассказ о Киеве, о создании Киева, о киевских событиях, о вокняжении Аскольда и Дира. И лишь после этого летопись вновь возвращается к «новгородской волости» и повествует об обещанном – о появлении здесь первых русских князей и о создании городов.

Отметим различия между киевским (ПВЛ) и новгородским (НПЛм) вариантами «сказания о призвании князей». В ПВЛ на севере названы живущие вдоль балто-волжского пути чудь, словене, меря и кривичи, а в приглашении князей участвуют чудь, словене, кривичи (упоминание веси сомнительно). В НПЛм главным действующим «лицом» оказывается неизменная триада: «словени, кривици, мере». Как убедительно показал А. А. Шахматов, появляющаяся в НПЛм в отдельных эпизодах «чудь» представляет позднейшую вставку, возникшую, возможно, под влиянием киевской версии. По ПВЛ, Рюрик изначально «сел» в Ладоге (а затем «пересел» в построенный им Новгород) или в Новгороде, а братья его сели на Белоозере и в Изборске; по НПЛм, все три брата сначала приходят в Новгород, уже существующий, где Рюрик и «сел». Рассказ НПЛм завершается утверждением, что новгородцы «до днешняго дни от рода варяжска», естественным для времени Владимира Ярославича, который по отцу частично, а по матери полностью был сам «от рода варяжска». В ПВЛ устранено выражение «до днешняго дни» и прибавлено, что новгородцы «преже бо беша словени».

Никак нельзя согласиться с утверждением А. А. Шахматова, что фраза «и от тех варяг <…> прозвашася Русь» является позднейшим исправлением, так как якобы жители Новгородчины в древности не называли себя русью. Его поправка «прозвашася варяги» неприемлема. Кроме того, А. А. Шахматов в одной из последних работ сам опроверг свою аргументацию, убедительно показав, что «остров русов», известный из сочинений Ибн Русте и Гардизи, отражающих реальность IX – начала X в., находился в Приильменье. В другой работе он обратил внимание на то, что псковичи и новгородцы еще в 1060 г. именовали себя «русью» (Шахматов 1908: 291; 1919). Как известно, Константин Багрянородный отчетливо свидетельствует о существовании в середине X в. особой, отличной от среднеднепровской, северной «Внешней Руси» с центром в «Немогарде», где правил «Сфендослав сын архонта Ингоря». Позднее в Новгороде правит сын Святослава Владимир, а его брат Ярополк только после изгнания Владимира и захвата Новгорода может считать, что он властвует «един в Руси» (ПВЛ 1950а: 54). Из всего этого, а также из вводной фразы НПЛм и «рассказа о призвании» по НПЛм и по ПВЛ явствует, что «Северная Русь» с центром в Ладоге, а с 860-х гг. в Новгороде была реальностью вплоть до середины XI в. и обладала (как узнаем из послесловия к Остромирову Евангелию) своим особым, отличным от киевского «столом».

Сопоставление вводной фразы и «рассказа о призвании» НІм убеждает, что речь идет в нем о призвании русских князей «новгородстими людьми», жителями «Новгородской волости», о взаимодействии четырех этносов: «новгородских» словен, кривичей, мери и пришлых варягов, от коих «прозвашася Русь» и «суть новгородстии людие <…> от рода варяжска». Тема Новгорода и варяжская тема являются двумя стержнями, пронизывающими рассказ и соединяющимися в концовке его. Рассказ построен на соотнесенности трех триад: три этноса призывают трех братьев-варягов (Рюрик, Синеус, Трувор), которые «садятся» в трех местах, два из которых – города (в Новгороде, на Белоозере, в Изборске). Элементы фольклорности отнюдь не исключают соответствия предания (в общих чертах) исторической правде: территориально-политическая триадность была присуща Новгородчине и в XI–XII вв. Поскольку до сообщения о призвании сказано, что этносы-автохтоны «начаша владети сами собе и городы ставити», заключаем, что места-города, где сели братья, являются политическими центрами трех этносов. Местные этносы в предании всегда перечисляются в одном порядке: «словене, кривичи, мере». По законам фольклорного соответствия соединяем первые, вторые и третьи элементы триад и получаем: Рюрик «седе в Новгороде» у словен, Синеус – «на Беле озере» у кривичей, Трувор – «в Изборске» у этногруппы, именуемой в списках НПЛм чаще всего «мере».

Первая связка не вызывает сомнений в исторической вероятности; вторая и третья представляются бессмыслицей, если исходить из локализации кривичей, мери и Белоозера по ПВЛ. Но приведенные данные извлечены не из ПВЛ, а из древнейших пластов новгородского летописания, повествующих о «новгородчкой волости». А кривичи, локализуемые ПВЛ в верховьях Днепра, Двины и Волги, меря, помещаемая у Ростовского и Клещина озера, и Белоозеро находились в X–XIII вв. вне пределов Новгородской земли; Белоозеро, в частности, всегда тяготело к Ростову.

Для того чтобы понять связку «Синеус на Белоозере у кривичей», выясним, не было ли большого «Белого озера» в пределах Новгородчины. Поскольку стержнем предания является варяжская тема, да в записано оно было, когда в Новгороде и Ладоге сидели князь и воевода «от рода варяжска», обратимся к скандинавским источникам. В «Хронике Эрика», созданной в 1320–1335 гг. на основании свидетельств очевидцев, повествуется о походе шведов в 1300 г. на Неву и Ладожское озеро, и при этом последнее дважды названо Белым озером (Рыдзевская 1978: 115). Других ранних наименований Ладоги в скандинавской традиции нет. Именование Ладожского озера Белым говорит о том, что к XIII в. оно было у шведов традиционным. Обращает на себя внимание преувеличенное представление участников похода о размерах Ладоги и употребление в хронике некоторых слов, заимствованных из карельского языка. По мнению Рыдзевской, которая отмечает, что «в Западном Приладожье есть несколько местных названий, производных от финского valkea – „белый“», Белое озеро в Хронике Эрика могло быть каким-то утраченным впоследствии (скорее всего, карельским) названием Ладожского озера (Рыдзевская 1978: 120).

Не просто обстоит дело с «Белоозером» и в русской традиции. Строго говоря, мы не знаем, какое поселение и озеро подразумеваются в сообщении ПВЛ: «Первии населници… в Белоозере весь». Как недавно напомнил Б. А. Рыбаков, в основе «сказания о призвании» лежит варяжская легенда, и даже сами имена Трувор и Синеус могут быть осмыслением непонятных шведских словосочетаний (Рыбаков 1982: 298–299); так что и «Белоозеро» может оказаться Ладожским озером, которое шведы называли Белым. Известно, что вепсы, по доминирующему мнению – потомки веси, в XIX в. жили преимущественно в бассейне озер Ладога и Онего, а не на шекснинском Белоозере. Более того, в писцовой книге Вотской пятины 1500 г. в Карелии означен ряд деревень по р. Вепсея, а рядом с ней, на шведском рубеже, – Белое озеро (кар. Valkea jarvi). Вепсея, вероятно, соответствует впадающей в Вуоксу р. Сая на карте К. А. Неволина, а Белое озеро – одно из озер бассейна Вуоксы, соединенных протоками с Ладожским. По мнению А. И. Попова, весь-вепсы могли жить первоначально на Белом озере в Приладожье (Неволин 1883: карта; Попов 1973: 81).

На карте Северной Европы, изданной в 1532 г. Я. Циглером, в Восточной Прибалтике изображено озеро Albus lacus (Белое озеро), соединенное с Балтикой короткой рекой и дающее исток Борисфену. Это несомненно Ладожское озеро, соединенное с Балтикой короткой Невой и являющееся началом древнего пути «из варяг в греки», основной водной магистралью на котором был Днепр (Борисфен).

На изданной в 1539 г. Олаусом Магнусом подробной карте Скандинавии изображено большое озеро Albus lacus, расположенное на северо-восток от Карелии. В этом озере можно усматривать обобщенный образ того озерно-речного пути, который ведет из Южного Приладожья к Кандалакшской губе. Южная часть Albus lacus соответствует Ладоге, поскольку граничит на юго-западе с Карельским перешейком и принимает в себя вытекающую из Lacus niger (оз. Сайма) Вуоксу, у истоков которой помещен шведский город Нейшлот (Савельева 1983: 45–51, карта Циглера и «морская карта» Олауса Магнуса на вкладке). Северо-западнее впадения Вуоксы на берегу Ладоги помечено поселение Hivita; отметим, что прилагательное «белый» звучит на древнескандинавском как hvit(r) (хвит), так что название Хивита, вероятно, представляет слегка искаженное название поселения «Белое» на берегу «Белого озера» (Ладоги). И ныне северо-западнее устья Вуоксы находится поселок Хийтола, в названии которого, если отбросить финский формант – ла, угадывается тот же корень. На побережье Ладоги рядом с Хийтолой имеются два городища XIV–XV вв., одно из которых, видимо, и соответствует поселению Хивита.

В начале 1600-х годов при участии Ф. Годунова была вычерчена «Карта Московии», составленная на основании данных XVI в. В первом варианте этой карты Ладожское озеро изображено небольшим и рядом имеется надпись «Ladoga». В 1611 г. Андерс Буре издал первую научно обоснованную карту Скандинавии. В 1613–1614 гг. «Карта Московии» под названием «Таbula Russiae» была переиздана в Голландии в исправленном и дополненном виде. Ладожское озеро показано в естественных размерах и в отдельности от финских озер, с которыми оно соединено протокой. На озере надпись: «Ladoga Albus lас.», т. е. «Ладога Белое озеро». Рядом с русским Белоозером – надпись: «Веla osera» (Памятники архитектуры Москвы 1983: карта на вкладке; Рыбаков 1974).

Итак, на Русском Севере в древности были известны два озера под названием «Белое» – Ладожское и шекснинское Белое озеро. Появление же кривичей на южных их берегах может удивить всех, кроме археологов. Присутствие кривичей среди жителей Старой Ладоги по археологическим материалам отмечал уже В. И. Равдоникас.

Основной территорией кривичей был стратегически узловой район Руси – водораздел, с которого начинались водные пути по Волге, Днепру, Западной Двине. Главным их городом был Смоленск на Днепре. ПВЛ отмечает близость кривичей к славянам по обычаям и историческим судьбам, но не причисляет их ни к переселившимся с юга славянам, ни к выходцам с запада радимичам и вятичам, ни к «иным языцем». Константин Багрянородный относит кривичей к славянам. По данным письменных источников (Тацит, Иордан, ПВЛ) и топонимики, в области кривичей в I–IX вв. можно ожидать присутствия балтов, северных праславян, расселяющихся с юга и запада славян, переходных и смешанных балто-славянских групп, а в Поволжье – финнов.

Е. А. Шмидт выделил из массы «длинных курганов» особую культуру смоленских длинных курганов (Шмидт 1968), которую он убедительно связал с кривичами ПВЛ. Классические могильники этой культуры (VIII–X вв.) занимают небольшую территорию вокруг Смоленска, ограниченную Двиной между Велижем и Витебском, р. Лучеса и верховьями Сожа; аналогичные могильники (типа Шихино) обнаружены в Верхнем Поволжье, а также в Среднем Подвинье (типа Борки); смоленские кривичи контролировали важнейшие пути в центре Руси.

С запада и севера к культуре смоленских длинных курганов примыкают области, также занятые длинными курганами, которые пока трудно причислить к этой культуре (кривичам) или культуре длинных псковско-боровичских курганов (норове) (верховья Березины, Западной Двины и Волги, земли по Мологе и Чагодоще). Согласно ПВЛ, длинные курганы Подвинья и Верхневолжья должны скорее принадлежать кривичам, чем норове. Е. А. Шмидт указал на тесное родство культуры смоленских длинных курганов с культурами балтов Литвы и Латвии. Корень этнонима – крив- совпадает с именем верховного жреца в Пруссии и Литве, и, следовательно, «кривичи» означает «дети Крива».

Можно полагать, что кривичи представляют этноообразование, в которое включались лесные группы праславян и балтов, живших здесь издавна, появившиеся в VIII в. новые группы балтов с запада и славян с юга, принесших украшения типа семилучевого кольца IX в., обнаруженного на Гнездовском поселении, т. е. в древнем Смоленске. Со второй половины IX в. здесь появляются и скандинавы. Смоленские кривичи были сильным этнополитическим союзом, сохранявшим до 882 г. независимость от Северной и Южной Руси.

Еще В. И. Равдоникас и С. Н. Орлов отметили, что грунтовый могильник VIII–IX вв., обнаруженный в Старой Ладоге неподалеку от Никольского монастыря, по инвентарю и обрядности аналогичен некоторым могильникам Смоленщины, и связали его с кривичами. О. И. Давидан и К. М. Плоткин первые обратили внимание на явные балтские элементы в культуре нижних слоев Старой Ладоги и ее окрестностей. А. Д. Мачинская, изучая славяно-балтские вещи из древнейших (VIII–IX вв.) слоев Старой Ладоги, пришла к выводу, что здесь представлен полный женский и в основных чертах мужской уборы культуры смоленских длинных курганов. В некоторых сопках нижнего Волхова имеются вещи, а также захоронения коней, характерные как для чистых балтов, так и для кривичей культуры смоленских длинных курганов. В. П. Петренко выделил две традиции сооружения сопок в Нижнем Поволховье, что, возможно, связано с полиэтничностью его населения (Равдоникас 1945: 41; Плоткин 1972: 40–41; Давидан 1974: 9, 17–18; Мачинская 1985; Петренко 1985). В самом центре культуры смоленских длинных курганов, на важной для торговли р. Каспля, обнаружены сопки, некоторые – даже с характерным каменным венцом. В целом изначальное присутствие кривичей среди населения Ладоги и ее окрестностей несомненно, так же как и особая связь между районами Ладоги и Смоленска в VIII–IX вв.

Связь эта подтверждается и топонимически. Собственно, единственный топоним окрестностей Ладоги, который может косвенно напоминать о кривичах, – мыза Кривая часовня на правом берегу Волхова. Топоним связан с культовым объектом. Высокая степень сакрализации кривичского этносоциума ощущается как в его названии, производном от имени, совпадающем с титулом верховного жреца балтов, так и в возникновении на их территории уникального Гнездовского (Смоленского) некрополя, не имеющего по грандиозности равного на Руси, где вырабатывались нормы погребальной обрядности языческого военно-торгового слоя Руси. Анализ источников по религии славянства убеждает, что древнерусская культовая пара богов Перун – Волос/Велес является специфическим севернорусским образованием и могла сложиться лишь в областях, где славяне и скандинавы издавна соприкасались с балтами, в религии которых были выявлены образы громовника Перкунаса и его антипода – Вельса/Вяльняса. Такой областью и является территория культуры смоленских длинных курганов – земля славянских кривичей. Именно на ее северной окраине мы находим расположенные вдоль Западной Двины три древних топонима: г. Велиж, д. Велищи и один из истоков Двины – р. Велеса, дающие разные трансформации имени Велес. Чуть севернее Ладоги, на окраине зоны распространения сопок, находится д. Велеша/Велеши, а еще севернее, а также южнее Ладоги зафиксированы две деревни Вельсы – название, представляющее архаичную, праславянскую или балтскую форму имени того же божества. Нижний Волхов и Верхнее Подвинье оказываются связанными и на уровне культовой топонимии.

Почему, однако, летопись «посадила» Синеуса «на Белоозере», а не прямо в Ладоге? Возможная причина – знакомство с конкурирующим ладожским преданием о том, что первой «столицей» Рюрика была Ладога. В Приладожье были и другие древние центры, например безымянное городище у с. Городище на р. Сясь, окруженное сопками и курганами, к северо-востоку от которого – болото Бельский Мох, деревни Белая и Бесовка. Сложность соотношения кривичей и веси на Русском Севере выражена в известной фразе новгородцев XV в., что Владимир крестил «кривичску весь, рекше Белозерскую». Кривичи при расселении на север могли достигать и шекснинского Белоозера. Существование ладожских кривичей объяснило бы, какие кривичи находились (по ПВЛ и НПЛм) в войске Олега, когда он шел из Новгорода на кривичский Смоленск, и в войске Владимира, когда он (также из Новгорода) шел на кривичский Полоцк, а Смоленск принадлежал Ярополку или Рогволоду (рис. 1).

В связке «Трувор в Изборске у мере» речь идет о новгородской «мере», а не о ростовской. Вслед за М. X. Алешковским и В. Л. Яниным (Янин, Алешковский 1971) полагаю, что первоначально в новгородском сказании упоминался этноним с корнем мер/нер/нор/мор – летописная норова/нерева/морева, жившая, в частности, в бассейне Псковского озера, где и находится Изборск. Позднее, под влиянием Киево-Переяславской ПВЛ, неоднократно упоминающей о ростовской мере в связи с «рассказом о призвании», нерева/мерева превратилась и в новгородском летописании в мере. Не исключено и бытование на северо-западе укороченного этнонима типа мере/нере. Этнонимы и топонимы с этим корнем с одинаковым успехом выводятся из финского noro («низкий», «болотистый») или meri («большое озеро», «море»), но они же имеют убедительные аналогии в балтийской топонимике. Летописная норова объединялась именем и общностью погребальной обрядности, что еще не говорит о ее полном языковом единстве. В этом плане интерес представляет название Изборска – центра норовы/меревы, этимология которого на славянской языковой основе затруднительна. Имя «Избор» не встречено у восточных славян, да и топонимы с формантом – ьскъ в Древней Руси от имен собственных не образовывались. Отметим, что название реки Великая представляет странность в топонимии древних славян, которым были известны куда более «великие» реки. По гипотезе А. И. Попова, это название является переводом финского Иса – «великая» (из финск. iso – «великий», «высокий», «длинный»), как и сейчас называется один из главных притоков Великой. Таким образом, наряду со славянским вариантом издревле мог существовать и финско-скандинавский топоним «Исборг» или «Исаборг», т. е. – «град на Исе», или «Велиград», «Вышеград». О реальности такого древнего названия свидетельствует вариант СI: Ызборк («в Ызборце»), карты Московии 1600-х гг.: Isborg, карты Московии 1613 г.: Isburg и «Всемирного атласа Ортелия»: Yseborg. Название это образовано по той же финно-скандинавской модели, что и Альдейгьюборг, – при наличии славянских вариантов: Изборск и Ладога.

Однако то городище, которое ныне отождествляется с древним Изборском, находится не в бассейне Великой, а у истоков ничтожной речушки, впадающей в Псковское озеро. Трудно предположить, что центр, где осели варяго-русы (Трувор), находился в стороне от важных водных путей, тем более что определенная группа источников связывает Изборск-Исборг и с именем княгини Ольги-Хельги. В датируемом XIV в. списке РАСК ПВЛ, которым пользовался В. Н. Татищев, имелся ряд уникальных данных по древнейшей истории Руси, связанных с триадой Олег – Ольга – Игорь. Из них отметим сообщение, что Олег был «вуем», т. е. дядей по матери Игорю, и что Ольга была приведена в жены Игорю «из Изборска» (а не из Пскова, как в большинстве списков ПВЛ). В руках у Татищева была и летопись ИО, сведения которой можно разделить на фантастические историко-филологические конструкции XVI–XVII вв., загромождающие ее начало, отдельный рассказ о крещении Новгорода, в достоверности которого убеждены ряд историков, и последовательную историю Руси начиная с Рюрика. Последняя часть вполне достоверна и в основном совпадает с ПВЛ, а ряд своеобразных подробностей находит аналогии у польских историков – Длугоша и Стрыковского, пользовавшихся ранними списками русских летописей. И в этой-то части ИО, в полном согласии с достоверным РАСК, утверждается, что Олег был шурином Рюрика (т. е. братом матери Игоря) и что Олег привел Ольгу «от Изборска».

Ясно, что в этой части РАСК и ИО восходят к единой и очень древней традиции, не сохранившейся в других списках. Достоверность ее подтверждается тем, что она отражена в разных редакциях жития Ольги, восходящих, как полагают, к долетописной традиции. По Татищеву, Олег «в Прологе же в житии св. Ольги, дедею Ингорю, то есть братом Рюрику, именован», а относительно Ольги: «В Минее иулиа 11, в Житии ея написано тако: Родися Ольга в области Псковской в веси Выбутовской, яже и ныне есть близ Пскова. Града же оного тогда не бе. О роде ея Минея показует, якобы подлая была и на реке перевозилась, где ея Игорь узнал» (Татищев 1963: 34, 36, 208, 213[10]). Заметим, что если Пскова тогда «не бе», то и весь Выбутовская не могла еще быть в «области Псковской», а была «в области Изборской». Погост Выбуты, известный по псковским летописям с XIV в., контролировал важнейшую переправу (брод) через Великую выше Пскова и был ключевым пунктом при его обороне. Ольга могла быть дочерью «княжа мужа», который управлял погостом при переправе. Важно, что место происхождения Ольги связано с Великой. Может быть, на месте погоста Выбуты и был древнейший Изборск – Исборг? Здесь, так же как под Ладогой, Новгородом и Руссой, имеются сопки, говорящие о раннем включении микрорайона в состав русского полиэтничного протогосударства.

Возможно, первичный Изборск находился и еще южнее. В «Списке русских городов» (XIV в.), наряду с хорошо известным «каменным» Изборском западнее Пскова, упомянут другой Изборск – в числе «литовских городов», рядом с городами Муравин и Вевереск (западнее среднего течения Великой) и г. Пустая Ржева (к северу от истоков Великой). Видимо, на этой широте, у впадения в Великую Исы, Сороти или Синей, и стоял древнейший малоизвестный Изборск; вскоре он окончательно опустел, и под 1518 г. ПСЛ сообщает: «А великого князя сила пришла с Лук с Великих и стояла за Соротою рекою в Ызборщине и в Володимерце. Иван Васильевич Ляцкой от больших воевод великого князя со многими людьми перевозился через Великую реку и через Синею реку». В этой полузабытой «Ызборщине», расположенной между устьями Синей и верховьями Великой, так же как и в низовьях Великой, у Пскова и Выбут, встречаются (правда, реже) сопки. Корень ис-/из- говорит в пользу финноязычности местного населения. Тот же корень звучит в первом слоге финского имени индивидуального посла Ольги при договоре с греками в 945 г. – Искусеви. Вспомним, что в переводе на славянский финно-скандинавский топоним «Исборг» означал Велиград/Вышеград. А южный Вышгород охарактеризован как «град Вользин». Значит, и Искусеви, видимо происходящий из изборской норовы, был приближенным Ольги в Вышгороде. Вышгород был княжеским замком, в котором располагались жены и наложницы. Видимо, не случайно, что посол второй высокопоставленной женщины в договоре 945 г. – Предславы – также имеет «чудское» имя – Каницар. А позднее, в XI в., Вышгородом управлял некто Чудин. В связи с этим вспомним, что в триаде этногрупп, приглашающих кня-зей, мере НПЛм заменены в ПВЛ чудью, при неизменном участии словен и кривичей. Не имеют ли ПВЛ и НПЛм в виду один и тот же этнос: чудь-норову/мереву, органично включенную с IX в. в систему Русского государства, в то время как собирание дани с чуди прибалтийской даже в XI–XIII вв. было связано с военными столкновениями?

Таким образом, анализ древнейшего севернорусского варианта «сказания о призвании», сохраненного в НПЛм, показывает ошибочность утверждения В. В. Седова, который полагает, что «из летописной легенды о призвании варягов вытекает, что в кривичской земле стоял Изборск, а в Архангелогородском летописце имеется непосредственное известие об Изборске как кривичском городе» (Седов 1974: 36). В. В. Седов прав лишь в том, что из анализа более позднего южнорусского варианта «сказания о призвании», изложенного в ПВЛ, «вытекает» (по порядку перечисления), что Изборск принадлежал кривичам; но из этого же варианта «вытекает» тогда, что Новгород принадлежал чуди. Именно такой абсурдный вывод и сделали авторы Архангелогородского летописца (АЛ), в руках у которых были некие варианты текстов ПВЛ и НПЛм. Почему-то В. В. Седов не обращает внимания на то, что в привлекаемом им тексте АЛ не только Изборск отнесен к кривичам, но и новгородцы названы чудью: «Во времена же Кия и Щока и Хорива новгородстии людие и с ними словени, и кривичи, и меряны; словени свою власть имуще, а кривичи свою, а меряны свою, и каждо своим родом живяще, а чюдь новгородцы свою власть имуще» (ПСРЛ 1982 т. 37: 56). Но если доверять АЛ в отношении принадлежности Изборска кривичам, то придется доверять АЛ и в том, что новгородцы были не словенами, а чудью, а также другим утверждениям АЛ, являющимся плодом соображений позднего летописца.

Иногда в доказательство кривичской принадлежности Изборска привлекают сообщение ЛПС о том, что кривичи создали три города. Учитывая, что Смоленск и Полоцк названы в ПВЛ кривичскими, почему-то заключают (опираясь на текст АЛ), что третьим городом кривичей должен быть Изборск. Но ЛПС в той же фразе утверждает, что кривичи живут в верховьях Волги, Двины и Днепра, следовательно, только здесь и следует искать третий город кривичей. Это мог быть Витебск или Торопец, около которого известно «Кривитеско городище».

В принципе вполне вероятно проникновение групп кривичей в район Изборска и Пскова в IX–X вв.; я лишь утверждаю, что изначально Изборск возник в области этногруппы, именуемой в НПЛм «мере» и соответствующей мереве/норове (рис. 3.1).

Остановимся теперь на самой несомненной первой связке «словене – Новгород – Рюрик».

Зона «археологической трудноуловимости» для I–IV вв. простирается от бассейна Великой и Чудского озера до Ладоги, Белоозера и угличской Волги. Финское, «чудское», население было, видимо, немногочисленным, бродячие охотники-саамы оставили маловыразительные следы. На юге в эту зону проникали носители днепро-двинской и тушемлинской культур, видимо, балты и праславяне. В V–VIII вв. пустующая зона частично заполняется яркими памятниками культуры длинных псковско-боровичских курганов – норовы, финноязычных рыболовов-охотников и земледельцев-подсечников с вероятными вкраплениями балтославян, носителей тушемлинской культуры. В VIII в. с юга от культуры длинных псковско-боровичских курганов возникают памятники культуры смоленских длинных курганов – кривичей, а на нижнем Волхове возникает протогород Ладога и первые сопки, оставленные полиэтничной «русью», в составе которой изначально присутствуют группы выходцев с запада и продвигающихся с юга кривичей.

Однако территория Приильменья остается археологически незаполненной до середины IX в. Из анализа письменных источников явствует, что в VIII в. словене заселяют Южное и Западное Приильменье. По северо-восточной окраине словенской области с конца VIII в. проходит важный торгово-даннический путь по Волхову, ведущий далее на восток (на Мсту) и на юг (на Ловать). Именно здесь, между Веряжей и устьем Мсты, словене соприкасались с «русью», заинтересованной в функционировании этих путей, именно здесь в некоем «городке» и «сел» в 860-е годы на договорных началах Рюрик.

В области словен для периода VIII–X вв. известен пока один вид погребальных памятников – грандиозные сопки высотой от 3 до 10 м. Работы В. Я. Конецкого и Е. Н. Носова убедили, что в сопках могли совершать захоронения и словене. Однако ранние сопки VIII в. известны пока только в окрестностях Ладоги. В других местах сопки ранее середины IX в. не раскопаны. Итак, погребения словен VIII – середины IX в. пока неизвестны.

По летописной традиции, известной в Новгороде, а возможно, здесь и возникшей, словене пришли на Ильмень из Карпато-Дунайской области. Этой легенде в Новгороде не противопоставляли никакой другой версии. Трудно допустить, чтобы переселенцы с юга сразу стали хоронить умерших в грандиозных сопках, чуждых славянской погребальной обрядности других территорий. Погребения словен VIII – середины IX в. надо попытаться обнаружить.

А пока с территорией словен ильменских наиболее убедительно коррелируется тот уникальный по насыщенности сгусток древнеславянских топонимов с окончанием – гост/-гощ, который выявил к западу и югу от Ильменя А. М. Микляев (Микляев 1984). Этот сгусток поразительно точно заполняет Приильменье, свободное от памятников культуры длинных псковско-боровичских курганов, лишь в верховьях Луги слегка наслаиваясь на зону этой культуры. Ядро сгустка составляют 6 топонимов, зафиксированных западнее Ильменя, в ныне слабо заселенном районе, с почвами, засоленными и перекрытыми торфяниками. Отметим, что в этом микрорайоне, а также в Южном Приильменье между устьями Шелони и Ловати (3 топонима) полностью отсутствуют сопки. Продуктивной представляется гипотеза А. М. Микляева, что малопригодные сейчас земли в древности были базовыми землями словен, заброшенными позднее, когда изменения климата и водного баланса вызвали заболочение и засоленение почв. Какие-то природные изменения фиксируются в пределах середины X–XI в., когда низменные части Рюрикова городища оказались затопленными водой. Антропонимы на – гост, от которых образованы соответствующие топонимы, были распространены у восточных словен в XI в. и ранее. Одиночные топонимы, примыкающие к ильменскому сгустку, разбросаны западнее его, до Псковского озера, где с XIV в. известен топоним «Мыслегостицы», двукорневая основа которого представляет «перевертыш» имени Гостомысла, однажды зафиксированного у восточных славян в связи с событиями середины IX в. (рис. 1).

Существенно, что топонимы на – гост/гощ полностью отсутствуют в бассейне Великой, на столь богатом сопками Волхове, а также (что особенно важно) в пространстве, ограниченном Веряжей, Простью, Волховом и устьем Мсты, на том «острове русов», где словене встречались с приходившей от Ладоги полиэтничной «русью», а частично и сами включались в ее состав (Мачинский 1984а: 15–25; 1984б; 1985а).

Особое значение Ладоги состоит в том, что именно здесь в VIII в. зарождается ядро нового этносоциума, носящего имя «русь». Происхождение этого имени связано с неким скандинавским словом или группой слов, которые при взаимодействии скандинавов с финнами приобрели специфическое звучание и поле значений, отразившиеся в финских именованиях шведов (Roots, Ruotsi), в названии приморской провинции в Швеции (Ruđen, Roslagen) и города в Приильменье (Руса). Прямое сообщение Ладоги с Балтикой и тесная связь с нею русско-скандинавских князей Рюрика и Олега заставляют историков видеть в Ладоге первую столицу восточноевропейской «руси». Археологические исследования последних десятилетий (работы Г. Ф. Корзухиной, О. И. Давидан, А. Н. Кирпичникова, Е. А. Рябинина, В. П. Петренко, Г. С. Лебедева, В. А. Назаренко, Е. Н. Носова, З. А. Бессарабовой и других) позволяют нарисовать следующую гипотетическую картину.

В 750–760-е гг. в районе Ладоги, заселенном ранее чудью и лопью, оседают выходцы из Скандинавии (и из Фрисландии?), среди которых (судя по находкам) имеются мужчины, женщины и дети; религия пришельцев – скандинавское язычество (головка Одина с воронами, найденная и исследованная Е. А. Рябининым) (Давидан 1976; Рябинин 1980). Тогда же здесь появляются кривичи (женские височные кольца). Не исключено, что большие дома нижних ярусов отражают скандинавскую строительную традицию, а малые квадратные с печью в углу – славяно-балтскую.

Одновременно возникают «классические» сопки (тип III по Петренко) – грандиозные многоярусные сооружения с каменным обрамлением в основании. Древнейшая из них (140 по Бранденбургу, 14-II по Петренко) содержит в первом ярусе треугольные каменные кладки, известные в погребальных памятниках Скандинавии, и сожжение с конем и медвежьей лапой, имеющее аналогии в балтских и кривичских курганах. В целом сопки типа III не имеют прямых аналогий нигде, кроме Северо-Западной Руси, и представляют местную погребально-культовую традицию, сложившуюся, видимо, в Ладоге – экономически процветающем полиэтничном протогороде. Взаимодействие различных этносоциальных групп отражается в появлении сопок типа I–II (по Петренко), насыпанных в один прием и почти лишенных каменных сооружений.

Возникновение торгово-ремесленно-земледельческого поселения на Волхове происходит еще до начала «эпохи викингов», в период длительного мира между Хазарией и Халифатом (738–762 гг.), обеспечившего активизацию восточноевропейской торговли. Ладога/Альдейгья возникает в стратегически перспективной точке на стыке финского, славо-балтского и скандинавского культурных кругов, концентрируя и генерируя многие социально-экономические и этнокультурные процессы в Северной и Восточной Европе.

Начало «эпохи викингов» фиксируется ладожским кладом 786 г., а затем целым «залпом» кладов арабских монет (804–810 гг.), зарытых от Финского залива до Ильменя. Материал кладов, сопок и поселений позволяет обрисовать основные направления ладожской торговли, сложившиеся к началу IX в. В сопке 14-II обнаружены бляшки из Прикамья, что говорит о связи с богатыми пушниной (особенно лучшими соболями) южнотаежными районами. Славянское слово «соболь» является древнейшим заимствованием (около VIII в.) в языках Европы. О проникновении полиэтничных русов в Поволжье и к устью Камы говорят скандинавские руны на монетах из Угодичей (814 г.) и Элмеда (821 г.). Текст Ибн Хордадбеха о торговле русов говорит о значении пути в Халифат по Дону. Греческая и тюркские (салтовские) надписи на арабских монетах Пе-тергофского клада, салтовские стеклянные лунницы из нижних ярусов Ладоги подтверждают значение Донского пути, ведущего и на Каспий, и в Средиземноморье. Западные связи Ладоги, по археологическим данным, простираются в VIII в. до Фрисландии и нижнего Рейна.

Серия кладов 804–810 гг., зарытых около 810-х гг., обозначает некую вспышку военных действий в Поволховье, являющуюся важным рубежом в сложении русского протогосударства. Последующий период отмечен существованием в Северной Руси этносоциума «рос», возглавляемого «каганом», который в 830-е гг. посылает группу шведов послами в Византийскую и Франкскую империи. Около 840 г. появляется сообщение Хорезми о Днепре, текущем с «горы Рус». К 830–850-м гг. относится сообщение Ибн Хордадбеха о русах, которые живут в отдаленнейших частях Славии и сами являются «видом славян». В Ладоге в верхнем ярусе Е3 (810–830-е гг.) доминируют малые квадратные (кривичско-словенские?) дома и заметно присутствие кривичского населения (женские украшения) (Кузьмин, Мачинская 1985: 9).

В 810–830-е гг. уже безусловно существует русское протогосударство в Поволховье, контролирующее торгово-даннические пути в Верхнем Поволжье (а возможно, и пути по Ловати на верховья Двины и Днепра) и экономически ориентированное на торговлю с Халифатом через земли Хазарии. Термин «русь», первоначально обозначавший пришельцев с Запада, начинает обозначать торгово-военные слои складывающегося нового восточноевропейского этносоциума, в состав которого входят как группы кривичи и словены ильменские. Возможно, именно в это время в среде «руси» получает распространение славяно-балтский культ Перуна и Велеса.

Если на Северо-Западе «спокойный» период продолжается до 840-х гг., то в Поволжье он прерывается серией кладов, не изъятых из земли в 820–830-е гг., что можно связать с продвижением угров на запад от Волги. В конце 830-х гг. русский каган ищет контакта с христианскими империями, а русские купцы в Халифате около середины IX в. выдают себя за христиан. В 840–850-е гг. развитие русского протогосударства прерывается активизацией норманнских набегов, отразившихся в сообщении НПЛм и ПВЛ под 859 г. о насилиях «варягов из-за моря».

Пожар на стыке горизонтов Е3 и Е2 (около 840 г.) в Ладоге, зарытие клада 847 г., возрастание количества больших домов и скандинавских вещей в слое Е2, начало застройки «Варяжской улицы» (840-е г.), норманнские захоронения в урочище «Плакун» – все говорит о вторжении новых групп скандинавов в район Ладоги: одновременно в Е2 впервые появляются мужские украшения кривичей (Давидан 1974: 9, 20–21). Возможно, и эти пришельцы, проникая на юг и восток, получали имя «русь» или «рос» (как обозначали «русь» византийцы, ассоциируя ее с библейским «народом севера» по имени «рос/рош»). В 860 г. некие «росы» (северные или уже осевшие в Киеве?) предпринимают набег на Константинополь, окончившийся неудачей. Около 862 г. происходит восстание словен, кривичей, чуди-меревы против «варягов из-за моря» и изгнание последних, после чего происходит строительство племенных «градов» и столкновение между разными этногруппами распавшегося протогосударства: тотальный пожар в Ладоге около 860 г. (стык горизонтов Е2 и Е1) соответствует этим событиям (Кирпичников и др. 1980).

В этих-то условиях и приглашается на договорных началах Рюрик со своими родичами и дружиной. Это «приглашение» представляется вполне продуманным шагом, особенно если вслед за Б. А. Рыбаковым признать высокую вероятность тождества русского Рюрика с Рориком Ютландским (Рыбаков 1982: 298–299; Крузе 1836; Ловмянский 1963).

Датские конунги, предки и старшие родичи Рорика в конце VIII – начале IX в. участвуют в событиях, происходящих на всем торговом пути от Фрисландии до Гардарики (Руси). Сам Рорик Ютландский с братом (?) Гаральдом владеет Дорештадом на Рейне с конца 830-х гг. на правах вассала императора, так что послы «кагана росов» при возвращении на родину в 839 г. могли проезжать через его владения. В 857–861 гг. Рорик владеет также частью Южной Ютландии, по соседству с землями славян-ободритов, где находился торговый город Рерик. В 861–862 гг. он принимает христианство, а в 864 г., после некоей катастрофы, навсегда уничтожившей Дорештад, он до 869 г. исчезает с берегов Северного моря, чтобы появиться в 870–873 гг., стать вассалом Карла Лысого и Людовика Немецкого и исчезнуть вновь; в 882 г. его уже нет в живых, а его владения отдают его родичам. В деятельности его существуют два периода, когда он мог участвовать в политических акциях на востоке (864–869 гг. и после 874 г.). Если допустить тождество Рорика и Рюрика, то становится понятным, о каком «кагане норманнов» писал в 871 г. Людовик Немецкий: ведь Рюрик, возглавляя этносоциум «русь», принимал традиционный для его главы титул «каган». В пересказанной В. Н. Татищевым ИО среди погодных записей об Олеге, Игоре и Ольге, достоверность которых подтверждается их близостью к аналогичным свидетельствам РАСК, имеется сообщение, что жена Рюрика Ефанда и ее брат Олег были детьми «урманского князя». «Урмане» ПВЛ соответствуют норманнам западных хроник, под которыми в первую очередь понимались жители Ютландии и Южной Норвегии. Ни ИО, ни Татищев еще ничего не знали о Рорике Ютландском, но приведенные сведения говорят о тесных связях русского Рюрика с Западной Скандинавией, что усиливает вероятность тождества его с Рориком. Рюрик был призван защищать земли русского протогосударства от соплеменников-норманнов, так же как Рорик защищал от них земли Франкской империи.

Кратковременное пребывание Рюрика в Ладоге окончилось переносом центра протогосударства в Приильменье, где и сложился тот домен «великого князя» или «кагана» Северной Руси, который стал известен на западе как Хольмгард, а на востоке как «остров русов», среди полиэтнического военно-торгового населения которого персидское землеописание X в. отмечает «группу сакалиба» (словен) и «группу моровват» (норова/морова?) (Новосельцев 1965: 399). После событий 860-х гг. усиливаются (судя по археологическим данным) связи Руси с Балтикой, в том числе со славянским Поморьем и Аландами.

Качественно новый этап в развитии русского протогосударства начинается после смерти Рюрика в 879 г., с правления Олега, князя-жреца, сосредоточившего в своих руках светскую и отчасти сакральную власть, принявшего вместе с «пришлой русью» местную славяно-русскую религию, основанную на культе Перуна и Велеса. Олег активно включал в состав своих дружин новые группы словен и кривичей.

Широкое распространение обряда захоронения в сопках происходит, видимо, в середине IX–X в., и характеристика их «как могильных сооружений формирующегося древнерусского населения» (Кирпичников и др. 1981: 4) Северной Руси представляется в основном верной.

В 882 г. Олег и Игорь присоединяют к Северной Руси Смоленск, а затем переносят столицу в Киев, объединяя владение Северного и Южного русских протогосударств. С этого момента начинается сложение единого Русского государства, уже в начале X в. выступающего как серьезный политический и торговый партнер Византийской империи.

* * *

Итак, в легенде, записанной не позже 1052 г., отражено изначально трехчастное членение Новгородской земли, претендовавшей на самостоятельный княжеский «стол» в Новгороде, на то, чтобы Новгород был второй столицей Руси. Эта претензия выражена в строительстве в Новгороде в 990-е гг. своими силами деревянной Софии, уподоблявшей Новгород Царьграду, эталону «стольного города». В конце X – начале XI в. появление в Пскове князя Судислава и в Ладоге ярла Рогнвальда, родича великой княгини Ингигерд, временно разрушило триединство Новгородчины. Оно восстанавливается в 1036 г., когда одновременно с посажением «на стол» в Новгороде старшего сына Владимира Ярослав сажает «в поруб» псковского князя Судислава, а управляющий Ладогой сын умершего Рогнвальда Эйлиф уже не может равняться с Владимиром. Около 1050 г. создается новгородский летописный свод, вобравший более древние новгородские и киевские летописные (и иные) записи и сказания; в это же время воздвигается каменная новгородская София. Надежда на новгородский «стол» рушится после почти одновременной смерти Ингигерд (1050 г.), Владимира (1052 г.), Ярослава (1054 г.). Новгород превращается во владение Киева, киевский князь Изяслав «сажает» здесь посадника Остромира. Сын Владимира Ростислав вынужден в 1066 г. бежать в далекую Тмутаракань, однако своего первого сына, родившегося около 1056–1066 гг., называет Рюрик, как бы заявляя этим свои права на новгородский «стол» и обнаруживая знакомство со сказанием о призвании Рюрика. В это же время обретает известную самостоятельность Ладога, где не позже 1030 г. родился брат Эйлифа Стенкиль, в 1060–1066 гг. король Швеции. Триединство Новгородчины полностью восстанавливается в конце XI – начале XII в. при Мстиславе, сыне Владимира Мономаха. Новое триединство выступает в политических событиях 1132–1136 гг., когда все основные решения принимаются новгородцами, псковичами и ладожанами совместно. В середине XII в. в Ладоге, Новгороде и Пскове ведется бурное церковное строительство, связанное с именем архиепископа Нифонта. В этих условиях в 1130–1180-е гг. вновь развивается новгородское летописание, органично включающее и новгородскую летописную традицию первой половины XI в., сохранившую уникальный вариант сказания о зарождении русской государственности.

Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в VIII–XI вв. [11]

Огромная историко-культурная область, именуемая «Русский Север» и окончательно сложившаяся в XIV–XVI вв., в период массового расселения русских на северо-восток, ограничена на севере и востоке отчетливыми природными, а на западе – историческими рубежами. Южная же граница Русского Севера менее определенна и для различных периодов может проводиться по-разному. Для периода начального (преимущественно торгово-даннического) освоения этой области Русью (середина VIII–XI в.) ее целесообразно проводить по южной кромке сплошной тайги, поскольку природная зональность в те времена была важным фактором, определявшим тип хозяйства, а через это отчасти и этнический состав населения (Бернштам 1978: 10, 20–26). Проведем границу от Невы к месту слияния Мологи и Волги, затем по левому берегу Волги чуть южнее устья Унжи и оттуда прямо на восток до Урала по 57° с. ш. К югу от этой границы остаются северные островки черноземов в Прикамье, серые почвы Суздальского ополья и дерново-карбонатные почвы Ижорской возвышенности, служившие в X–XII вв. базой для развития пашенного земледелия, навыки и орудия которого были принесены в VIII–IX вв. в лесную зону переселенцами с юга и запада. У очерченной границы остановилось в VIII в. массовое «стихийное» расселение славян и славяно-балтов (словене в Приильменье, кривичи на верхней Волге); освоение тайги и северных поморий могло совершаться уже лишь с опорой на новые, раннегосударственные социальные структуры, которые и складываются в середине VIII–IX в. в Северной Руси.

Историко-географические понятия «Русский Север» и «Северная Русь» отнюдь не тождественны. Под Северной Русью (для периода середины VIII–XI в.) подразумевается северная часть основной территории Древнерусского государства, ограниченная на карте линией, соединяющей южные побережья Белого и Ладожского озер, Невы и Финского залива, проходящей по Нарве, через Чудское озеро и по западной окраине бассейна Великой, затем на восток чуть севернее Западной Двины, по Клязьме до впадения Нерли и далее на север до Белоозера. Эта область, ле-жащая на водных путях из Балтики на Дон и Волгу, в IX в. объединяется в пределах севернорусского протогосударства, а с конца IX в. входит в состав Русского государства с центром в Киеве. В X – середине XII в. здесь слагаются два субгосударства – Новгородская земля и Ростовская земля (позднее – Владимиро-Суздальское княжество). С середины XII в. князья и население этих земель проводят интенсивное освоение и заселение Северо-Востока Европы, который в XV–XVI вв. окончательно включается в состав Русского централизованного государства и таким образом получает уже все основания именоваться «Русским Севером». В более раннее время (VIII–XI вв.) область Русского Севера (который тогда был «русским» более потенциально, нежели реально) и основная территория Северной Руси перекрывались лишь частично в своем пограничье. При этом только два города Северной Руси (из достоверно существовавших в IX–X вв.) находились одновременно и в области Русского Севера: Белоозеро и Ладога, получившая в 1704 г. название Старая Ладога, в котором для археолога воплощена уникальная для Руси древность этого городского центра, патриарха русских городов.

Протогород Ладога/Альдейгья, как явствует из новых исследований, возникает в середине VIII в. и является древнейшим центром того таинственного археологического единства, которое именуют «область распространения сопок», или «культура сопок» (Корзухина 1961; Давидан 1976; Кирпичников 1985; Петренко 1985; Рябинин 1985; Черных 1985). Сопками же называют большие крутобокие курганы VIII–X вв. (изредка и XI в.) высотой 2–12 м, расположенные (группами и в одиночку) обычно вдоль края второй надпойменной террасы, распространенные в Ильмень-Волховском бассейне, в бассейнах Верхней Луги, Верхней Западной Двины, Мологи, Великой и Сяси и содержащие погребения (как правило, по обряду трупосожжения) с небогатым погребальным инвентарем.

Уже в течение ста лет исследователи пытаются определить, какая человеческая общность хоронила своих умерших в сопках; при этом споры развертывались преимущественно вокруг этнической атрибуции сопок, в которых разные исследователи видели погребальное сооружение то славян, то скандинавов, то финнов, то смешанного населения (сводка мнений в статье: Петренко 1985: 123). В ряде работ 1981–1986 гг. группа исследователей склоняется к мнению, что древнейшее (сложившееся в VIII–IX вв.) волховское ядро культуры сопок соответствует не столько чисто этнической общности, сколько качественно новому для этих мест этнополитическому единству – летописной северной «руси», севернорусскому протогосударству, в рамках которого на полиэтничной основе при все возрастающей роли славянского компонента и возникла первичная завязь русской государственности и одновременно северо-западной ветви древнерусской народности (Мачинский 1981; 1982; 1984а; 1984б; 1986; Кирпичников, Лебедев, Дубов 1981; Давидан, Мачинская, Мачинский 1985).

Отлив части славян из Подунавья и Прикарпатья на северо-восток в VII–VIII вв. в связи с вторжениями авар, болгар, византийцев, волохов и франков, отлив в середине VIII в. на север славян Среднего Поднепровья, вызванный перемещением на запад населения Алании и Хазарии, бежавшего от угрозы подчинения халифату и исламизации после похода Мервана 737 г., – все это привело к перемещениям и перегруппировкам и в среде балтославян зоны смешанных лесов. В середине VIII в. славяне и балтославяне достигают на севере Волхова, где на «чудских» землях встречаются с торгово-военными экспедициями и поселенцами с побережий Балтики и Северного моря. Период полного мира и политических контактов между Хазарией и халифатом в 738–762 гг. приводит к тому, что к 750-м гг. прокладывается Балтийско-Каспийский торговый путь, на узловом участке северной ветви которого возникает полиэтничный торгово-ремесленно-сельскохозяйственный и административный центр Ладога, контролировавший как путь поступления меха бобра, таежного соболя и иных богатств Восточной Европы в Западную Европу (а отчасти и в страны халифата и Византию), так и обмен товарами между Передним Востоком и «Северным Средиземноморьем» (Балтика и Северное море). Рядом с Ладогой и возникают в VIII в. грандиозные погребальные сооружения – сопки.

После работ В. П. Петренко, Е. Н. Носова и В. Я. Конецкого стало очевидно, сколь различны сопки по конструкции и хронологии (Петренко 1985; Носов 1981: 42–56; 1985: 147–155; Конецкий, Носов 1985).

Ядро самого понятия «сопки» образуют выделенные В. П. Петренко «сопки типа III» – самые грандиозные по размерам и самые сложные по конструкции; к этому типу относятся и самые древние сопки, возникшие в VIII в., и наряду с этим около сопок именно этого типа (использовавшихся для погребений и в IX–X вв.) закладываются в Поволховье в XI в. грунтовые (христианские?) кладбища. Обрамляющая основание каменная круговая конструкция, наличие каменных сооружений внутри насыпи, многоярусность сооружения, высота в 6–12 м, уплощенность вершины – вот характерные черты сопок типа III. Сопки типа III или близкие к ним наиболее многочисленны в Северном Поволховье, хорошо представлены (хотя и не столь эффектны по размеру и конструкции) на Ловати и у истоков Волхова и спорадически встречаются в других районах «зоны сопок».

Сопки типа I (однородная насыпь без каменных конструкций, высотой 2–7 м) представляют собой, по В. П. Петренко, совсем иную погребальную (и этническую?) традицию, чем сопки типа III, хотя и сближаются с ними взаимовстречаемостью, топографией и размерами. Сопки типа II (однородная насыпь с грудой камней в центре основания, высотой 2–7 м) близки к типу I, хотя каменная конструкция роднит их с типом III. Сопки типов I–II представлены во всей области распространения сопок. Древнейшие сопки, возникновение которых достоверно датируется VIII в. или VIII–IX вв. (по В. П. Петренко, это сопки 5-III, 14-II, 17-IV), обнаружены лишь на Нижнем Волхове; во всех случаях, когда тип насыпи определим, они относятся к типу III (5-III, 14-II). Все сопки, раскопанные в других районах, датируются либо суммарно IX–X вв., либо X в., либо, особенно на востоке «зоны сопок» (Мста), даже XI в. При этом ни одна насыпь типа I–II не датирована ранее, чем суммарной датой IX–X вв.

Вообще «типы» сопок, выделенные В. П. Петренко, представляют скорее некоторые тенденции погребальной обрядности, обусловленные этносоциальной неоднородностью населения, а не четко разграниченные «типы» в строгом смысле. Возможно, ранним (VIII – середина IX в.) сопкам Нижнего Поволховья хронологически предшествует или отчасти синхронен грунтовый могильник с сожжениями у Никольского монастыря, датируемый стратиграфически не позднее IX в., а по инвентарю и обряду близкий могильникам тушемлинской культуры V–VII вв. (Акатово, Хотыща). Раннее погребение древнейшей сопки типа III в окрестностях Ладоги (14-II, по В. П. Петренко) археологически датируется (по деталям поясов, найденных в Прикамье вместе с монетами VII в.) в пределах второй четверти VII – третьей четверти VIII в., а реально, вероятно, синхронно древнейшим строительным горизонтам Ладоги, датированным временем около 750–770 гг. (Е3 нижний, по Е. А. Рябинину, I–II строительные ярусы, по С. Л. Кузьмину – А. Д. Мачинской) (Бранденбург 1895: 137–138, рис. 25, табл. VI; Петренко 1985: 143; Голдина 1985: 128–131; Рябинин, Черных 1988; Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986).

В конце следующего периода (Е3 средний, III стройярус, 770 – около 810 гг.) Ладога контролирует и верховья Волхова, где в начале IX в. уже существует поселение Холопий городок, на котором обнаружены керамика и вещи, аналогичные древнейшим ладожским. Четыре монетных клада, датируемых по последней монете от 805 до 811 г., зарытые на водном пути от Финского залива до Ильменя, свидетельствуют о серьезной военной опасности (набеги викингов?), возникшей около 810-х гг. Однако культура Ладоги преемственно и без особых изменений развивается до начала 840-х гг. (Е3 верхний, IV стройярус), когда после пожара в слое Е2 (V стройярус, 840–860-е гг.) ощущается усиление связей со Скандинавией (Носов 1976; Фомин 1982: рис. 4; Мачинский 1984б; Рябинин, Черных 1988); около середины IX в. рядом с Ладогой возникает норманнский могильник в урочище Плакун и заселяется район будущей «Варяжской улицы».

Наличие греческой надписи и рун, характерных для салтовской культуры Подонья в Петергофском кладе (805 г.) и скандинавских рун в поволжских кладах (Угодичи, 813 г., Элмед, 821 г.) в сочетании с находками арабских монет (начиная со стройяруса I) и салтовских вещей (со стройяруса III) в ранних горизонтах Ладоги, говорит о том, что торговые пути по Дону и Волге в Черное и Каспийское моря были уже хорошо освоены ладожанами к началу IX в., причем важнейшую роль играл недооцениваемый донской путь (Мачинский 1984б; Булкин, Мачинский 1986; Мельникова, Никитин, Фомин 1984). Неясно, насколько использовался ими в это время путь по Ловати, Двине и Каспле (т. е. северная часть пути «из варяг в греки»); во всяком случае, сопки, напоминающие ранние ладожские (тип III), там имеются.

После исследований Г. Ф. Корзухиной, О. И. Давидан, А. Н. Кирпичникова, Г. С. Лебедева, Е. Н. Носова и других и после тщательных и результативных раскопок и исследований Е. А. Рябинина становится ясно, что уже в 750–840-х гг. ладожская культура соответствовала весьма развитому этносоциуму, а сама Ладога была протогородом. Широкое распространение пашенного земледелия (сначала пойменного, а потом и лесного перелога), сопряженного с развитием скотоводства, интенсификация бобрового промысла, торговые связи, достигавшие на западе низовьев Рейна, а на востоке – Прикамья, Передней и Средней Азии, существование ремесленных мастерских (кузнечно-ювелирная с акцентом на изготовление металлических деталей кораблей, стеклодельная, косторезная), высококачественное вооружение жителей – боевые топоры и импортные франкские мечи (Давидан 1964; 1980; Рябинин 1985: 48–75) – вот некоторые черты, характеризующие принципиально новый этап в социаль-но-экономической жизни Северо-Запада Руси. Наряду с этим, отметим чрезвычайно высокий уровень сакрализации жизни, выразившийся в сооружении огромных и трудоемких погребально-культовых сооружений (сопки, каменные круги). Правда, социальные различия не отразились еще в богатстве погребального инвентаря, однако, возможно, они обусловили (наряду с этническими) различия в тщательности и трудоемкости при сооружении разных погребальных памятников (сопок и грунтовых захоронений).

Наличие столь усложненной (для поздней стадии первобытного общества) производственной и торгово-даннической деятельности, а также идеологии предполагает и усложнение аппарата управления этим быстро развивающимся социальным организмом. С момента возникновения Ладоги управлявшие ею вожди должны были решать весьма сложные и многообразные задачи. Полагаем, что толчком, способствовавшим укреплению центральной власти, была военная опасность с запада, возросшая около 810 г., а с 820-х гг. – появление угров на торговых путях по Оке и Дону. Отражение этой ситуации мы видим в сообщении Бертинских анналов о прибытии в мае 839 г. к императору Людовику Благочестивому на Рейн возвращавшихся из Византии на родину послов хакана «народа рос»; окольный путь возвращения был обусловлен опасностью со стороны «свирепых и диких племен» (угров?). Мы убеждены, что возвращаться через Нижний Рейн из Константинополя в Киев (как полагают некоторые) было бессмысленно, в то время как путь из низовьев Рейна в Ладогу был уже проторен. Город Дорестад в низовьях Рейна, как явствует из данных археологии, с середины VIII в. был связан прямыми торговыми связями со Швецией и Ладогой, и с конца 830-х гг. его «держал» на правах вассала императора Рорик Ютландский, чье вероятное тождество с русским Рюриком, обоснованное еще в XIX в., подкреплено соображениями ряда исследователей (Крузе 1836; Ловмянский 1963; Рыбаков 1982: 297–299; Лебедев 1985: 214; Мачинский 1982: 20–24; 1984а: 15–18; 1984б; 1986: 27–29). Послы хакана «народа рос» при проверке оказались «свеонами», что опять же говорит о Северной Руси, так как для 830-х гг. присутствие заметной прослойки скандинавов в Киеве исключено, а в Ладоге они археологически улавливаются с 750-х гг. В определении этнического лица «народа рос» коррективы вносит отражающее реальность середины IX в. древнейшее арабское сообщение Ибн Хордадбеха о «русах», которые торгуют с халифатом через Хазарию и характеризуются как «вид славян», живущий «в отдаленнейших частях Славии». Сопоставление этих сообщений говорит о полиэтничности Северной Руси, о том, что правитель ее принял, в подражание хакану Хазарии, высокий титул «хакана» и отправил послов в Константинополь. Посылка посольства, возможно, отчасти вызвана опасностью со стороны угров с востока и викингов с запада, приведшей, по-видимому, позднее (пожар в Ладоге в начале 840-х гг. и усиление скандинавских элементов в ее культуре) к разгрому социальной верхушки первого севернорусского протогосударства. Во всяком случае, русское летописное предание не помнит почти ничего об этой первичной «руси» и начинает государственную историю с даней и насилий «варягов из-за моря». Однако и упоминание в письме Людовика Немецкого о «кагане норманнов» в 871 г., и арабское сообщение конца IX – начала X в. о хакане русов, живущих на лесистом и болотистом острове у озера (видимо, в Приильменье), и именование «великим каганом» князя Владимира, первоначально княжившего в Новгороде (в «Слове о Законе и Благодати»), – все говорит о том, что титулатура и торговая ориентация первых севернорусских правителей была воспринята и их политическими наследниками – князьями-рюриковичами, возглавившими, по данным летописей, второе севернорусское протогосударство с 860-х гг. (или, по Б. А. Рыбакову, около 870 г.; Рыбаков 1963: 162–173).

Весьма сложным представляется этнический состав волховского протогосударства. Как было показано в специальных работах, в Приладожье с IV в. н. э. фиксируется «чудь» (видимо, прибалтийские финны и саамы). Подробный рассказ ПВЛ о расселении восточных славян, и в частности словен ильменских, не называет побережья Волхова и озера Нево в числе земель, первично заселенных словенами. Анализ древнейшей версии легенды о призвании князей, сохранившейся, по А. А. Шахматову, в НПЛм, показывает, что в ней речь идет о «Новгородской волости», в пределах которой Рюрик «седе в Новегороде» у словен, а Синеус – «на Беле озере» у кривичей. Но поскольку Белоозеро никогда не входило в состав Новгородской земли, а версия НПЛм отличается выраженной «варяжской ориентацией», мы в специальной работе обратили внимание на то, что в скандинавской и западноевропейской традиции с XIII по XVII в. Ладожское озеро именовалось Белым озером (Давидан, Мачинская, Мачинский 1985; Мачинский 1986). Становится вероятным, что где-то у берегов Белого (Ладожского) озера (на Волхове и на Сяси) в пределах «Новгородской волости» выходцы из Скандинавии встретили продвинувшуюся на север группу кривичей, отколовшуюся от основного массива этой славяно-балтской этногруппы, занимавшей в VIII–X вв. верховья Днепра, Двины и Волги. В наиболее поздней версии «сказания о призвании» (3-я редакция ПВЛ, по А. А. Шахматову 1908), сохраненной в Ипатьевской летописи, три брата «придоша к словенам пьрвое и срубиша город Ладогу и седе старейший Ладозе Рюрик. По двою же лет <…> прия Рюрик власть один и пришьд к Илмерю и сруби город и прозваша и Новьгород». Текст этот, по мнению А. А. Шахматова, возник после поездки автора последней редакции ПВЛ в 1114–1116 гг. в Ладогу, где он и услышал «ладожскую версию», противоречащую версиям НПЛм и первых редакций ПВЛ, по которым Рюрик сразу сел в созданном еще до его прихода Новгороде. В 1114–1116 гг. в Ладоге явно преобладали потомки «словен», что и позволило ладожанам и летописцу считать, что Рюрик пришел в Ладогу «к словенам». В любом случае текст говорит не о первичном расселении, а о ситуации после изгнания собиравших дань «заморских» варягов и междоусобий около 862 г. (или, по Б. А. Рыбакову, около 870 г.), когда Ладога действительно могла быть захвачена словенами.

Именно в Ладоге естественнее всего видеть резиденцию того хакана «народа рос», который около 838 г. направил послов в Византию, именно на Волхове можно помещать ту таинственную «русь», которая, по Лаврентьевской летописи (если это не описка переписчика), приглашает в 862 г. Рюрика вместе с чудью, кривичами, словенами. Именно в Ладоге в первую очередь могли появиться в середине IX в. те «варяги из-за моря», что собирали дань с чюди, словен, кривичей, мери. И именно с Ладогой тесно связаны два первых (из известных по имени) вождя севернорусских дружин – Рюрик и Олег, что указывает на Ладогу как на место, где, возможно, впервые «варязи и словени и прочи прозвашася Русью».

Несомненно, в составе создателей ладожской культуры изначально присутствовали выходцы с побережий «Северного Средиземноморья». Об этом говорят и вещи из древнейших слоев Ладоги, и скандинавская треугольная каменная вымостка в раннем погребении древнейшей сопки 14-II. Однако в целом обряд погребения в грандиозных сопках (в частности, типа III) не имеет аналогий в массовых погребальных памятниках Скандинавии, а три «королевские» кургана Швеции насыпаны за 200 лет до древнейших сопок. В то же время в Восточной Европе имеются погребальные памятники непосредственно предшествующего времени, как бы предвосхищающие основные конструктивные особенности сопок. Так, высокие, крутобокие курганы мощинской культуры IV–VII вв. (на Оке, Угре и Верхнем Днепре) своей высотой (2–5 м) и расположением в одиночку или группами по 2–3 насыпи явно напоминают сопки (особенно типа I–II); с другой стороны, насыпи восточнолитовских курганов IV–VIII вв. (Восточная Литва, Юго-Восточная Латвия и Северо-Западная Белоруссия) при небольшой высоте (0,6–2 м) имеют, так же как сопки типа III, каменное обрамление у основания. Между этими культурами в V–VII вв. развивается тушемлинско-колочинская культура с грунтовыми могильниками по обряду трупосожжения, которая в VIII в. сменяется здесь культурой смоленских длинных курганов – культурой кривичей VIII–X вв., явно испытавших культурное влияние со стороны создателей восточнолитовских курганов. Однако в самом центре культуры смоленских длинных курганов на р. Каспле (по которой шел путь с Двины на Днепр) имеются высокие (до 6 м) насыпи типа сопок, одна из которых (многоярусная с каменным венцом и внутренними скоплениями камней) напоминает сопки типа III (Седов 1970: 48). Именно в междуречье Верхнего Днепра и Двины могло начаться в период миграции славян с юга на север в конце VII – середине VIII в. то сложное взаимодействие славянских и балтских погребальных традиций, которое, после того как славяне и балты достигли Волхова, встретились со скандинавами и оказались на перекрестке евразийских торговых путей, оформилось в «классическую» культуру волховских сопок (возможно, сопровождавшихся менее заметными грунтовыми и курганными могильниками с сожжениями).

Чрезвычайно трудно определить по археологическим материалам этносостав населения Ладоги. Наиболее чутким индикатором считаются женские украшения, характерные для различных этногрупп. Ниже рассматриваются подобные вещи из ранних (Е3 и Е2, стройярусы I–V) горизонтов Ладоги, позволяющие наметить те области, откуда пришли на Волхов с юга летописные «кривичи» и «словене».

В древнейшем строительном ярусе неукрепленного поселения Ладоги (по традиции именуемого Земляным городищем), в непосредственной близости от скандинавского производственного комплекса 750–760-х гг., было обнаружено бронзовое серповидное височное кольцо с шестью отверстиями (Рябинин 1985: 53–64, рис. 23, 9), имеющее поразительно четкий и узкий круг аналогий (рис. 2, 2). Такие кольца характерны для культуры смоленских длинных курганов, чья принадлежность кривичам несомненна (Шмидт 1970а: 227, рис. 1, 11, 12). В отверстия таких кривичских колец подвешивались трапециевидные подвески, подобные которым также встречены в горизонтах Е2 и Е1 Ладоги. Более нигде подобные кольца не обнаружены, хотя в латгальских и рязанских могильниках встречаются стилистически близкие им гривны. Находка кривичского кольца говорит в пользу изначального присутствия кривичей (или близкой им этногруппы) в составе населения Ладоги (Давидан, Мачинская, Мачинский 1985: 57–58).

Однако в силу неопределенности начальной даты культуры смоленских длинных курганов пока не известно, появились ли подобные кольца первоначально на Верхнем Днепре или на Нижнем Волхове или же они практически единовременно распространились вдоль того речного пути по Каспле, Западной Двине, Ловати и Волхову, который соединял районы Смоленска и Ладоги, занимавшие узловые участки на путях, ведущих из Балтики на восток и юго-восток.

Особая связь между районами Смоленска и Ладоги прослеживается по ряду вещей, причем некоторые из них определенно представляют развитие типов украшений, известных в более раннее время на юге (в украинской лесостепи и в Подунавье). Так, в ладожском строительном ярусе I (750–760-е гг.) обнаружено бронзовое проволочное височное кольцо со спиральным завитком (рис. 2, 1), имеющее, как показала О. И. Давидан, аналогию в культуре смоленских длинных курганов (Давидан 1974: 9, 17–18). Однако А. Н. Кирпичников обнаружил, пока единственную, более раннюю аналогию – кольцо VII в. из славянского поселения пеньковской культуры на Южном Буге (Кирпичников 1980: рис. 21; 1985: 17–18, рис. 7; Хавлюк 1976: 197, рис. 11 (1). Добавим, что такое же кольцо обнаружено на болгарском могильнике VIII в. у г. Нови Пазар (Станчев, Иванов 1958: табл. XXV, 4). Кольцо это не имеет аналогий в культуре тюркских болгарских племен VIII–IX вв. и явно связано со славянским компонентом в их составе. Позднее, в IX–XI вв., подобные кольца получают широкое распространение в славянском мире и на его пограничье. Видимо, такие кольца ранее всего возникают в VII в. между Балканами и Средним Днепром, а в VIII в. попадают на Верхний Днепр и Волхов вместе с мигрирующими на север славянами.

В Нижнем Поволховье такие кольца обнаружены также в более поздних (IX–X вв.) горизонтах Земляного городища, в Ладожской крепости и, судя по фрагменту, видимо, в сопке у дер. Новые Дубовики (Кирпичников 1985: 17–18; Фонды НГОМЗ № 10071). Встречены они и на Гнездовском археологическом комплексе (соответствует раннему Смоленску – центру Срединной Руси), расположенном в окружении могильников культуры смоленских длинных курганов и представлявшем сначала один из центров в земле славяно-балтских кривичей, а с конца IX в. – опорный пункт полиэтничной военно-торговой «руси» в кривичской земле. В целом можно предполагать, что кольца со спиральным завитком указывают на присутствие южных групп славян в составе полиэтничного населения Днепро-Двинского междуречья и Нижнего Поволховья.

Связь Ладоги с районом Смоленска и Подвиньем отчетливо доку-ментируется находками из IV строительного яруса (810 – начало 840 г.), где обнаружены бронзовые части женского головного венчика и костя-ная подвеска-уточка (Петренко 1984: рис. 2, 4), обычные в кривичских и латгальских древностях. Особого внимания заслуживает найденная здесь же круглая бронзовая бляха с выпуклиной в центре и глазковым орнаментом, имеющая ближайшие аналогии в культуре смоленских длинных курганов (рис. 2, 4). Сходная бляха обнаружена Ю. М. Лесманом на селище у дер. Мокряково близ Торопца в слое с «реберчатой» лепной керамикой, напоминающей ладожскую (Лесман 1977). Поскольку на селище находилась и сопка, есть основание считать этот пункт самой южной достоверной точкой распространения культуры сопок, расположенной на том участке пути «из варяг в греки», который соединял Ладогу и Смоленск.

Однако более ранние прототипы смоленско-ладожских блях находятся на юге, в Среднем Поднепровье и Подунавье. Подобные бляхи обнаружены в Пастырском кладе (найден в 1949 г.), зарытом не позднее середины VIII в., и в кладе в Чедъявике на Драве (конец VII в.) (Брайчевский 1952: 63, табл. II, 7–9; Fettich 1951: 115–116, taf. X, 8–8a). Отметим, что выбитый пунсоном орнамент, встречающийся на вещах из Ладоги и культуры смоленских длинных курганов, а также отдельные вещи, как, например, браслет с расширенными концами и оковка ремня из Цурковки (КСДК), имеют прямые аналогии в древностях Среднего Поднепровья и Подунавья.

Напомним, что по ПВЛ ильменские словене (так же, как поляне, северяне и др.) переселились на север из Подунавья. Полагаем, что в основе легенды лежат действительные миграции, проходившие в конце VII–VIII в. с юга на север через Поднепровье. Археологически эти миграции выражаются не только в появлении на севере женских украшений южных типов, но и в распространении на север южнославянского набора сельскохозяйственных орудий и инструментов, который в области между Смоленском и Ладогой встречается с набором орудий и инструментов скандинавского происхождения. Видимо, миграции и культурные импульсы с юга сыграли роль не только в появлении словен в Приильменье, но и в формировании сложного по этническому составу этносоциума «кривичи» в верховьях Западной Двины и Днепра и в сложении протогосударства полиэтничной «руси» в Поволховье.

Следующий по времени культурный (и, вероятно, миграционный) импульс из Подунавья относится уже ко времени существования Великоморавского государства. Не позднее середины IX в. в Поднепровье и на Оку проникают среднедунайские височные кольца с пятью «лучами» из зерни, дающие начало характерным восточнославянским пяти- и семилучевым височным кольцам.

В самой Ладоге также найдена вещь, несущая на себе отзвук культурного импульса IX в. из Подунавья. Это каменная формочка для отливки украшений, найденная в горизонте Е2 (строительный ярус V, 840– 860-е гг.), на одной стороне которой вырезана форма для отливки подвески-деривата лунниц с эмалью (рис. 1, 5). По Г. Ф. Корзухиной, подобные, уже лишенные эмали подвески (а следовательно, и формочка) датируются первой половиной VI в. (как и поздние вещи с балтийско-днепровскими эмалями) (Корзухина 1971: 124). Однако материалы, собранные и систематизированные самой Г. Ф. Корзухиной, дают основание и для более поздней датировки. Ладожская подвеска типологически восходит к позднейшим среднеднепровским лунницам IV–V вв., хотя уже лишена эмали и сделана явно позднее. Самая поздняя лунница, но еще с эмалью, найдена в Верхнем Поднепровье на поселении у с. Демидовка, датируемом концом V – началом VII в. Наконец, самые поздние вещи с эмалями и лишенные эмали подражания им обнаружены на славянском селище VI–VII вв. в Надпорожье, в погребениях VII–VIII вв. Прикамья и на памятниках VIII–IX вв. салтовской культуры Подонья (Корзухина 1978: 61–62, табл. 9, 5, 6; 22, 1, 4, 7, 9, 10; Шмидт 1970б: 69, рис. 4 (3); Фролов 1977; Гороховский 1982). Все это позволяет датировать изображение подвески на ладожской формочке (типологически более поздней, чем лунница из Демидовки) VII–VIII вв. Однако время реального использования формочки следует продлить до середины IX в., т. е. до даты слоя, в котором она обнаружена. Дело в том, что на оборотной ее стороне имеется форма для маленькой трехрогой лунницы (см. рис. 3. 2, 5). Эта лунница резко отличается по форме и орнаментации от двухрогих русских лунниц с зернью, появляющихся на Руси в X в. Наиболее близкие ей аналогии – трехрогие бронзовые лунницы с такими же гроздьями круглых выпуклин на всех рогах – обнаружены в великоморавских могильниках IX в. на Среднем Дунае. Формочка для отливки сходной (но не столь близкой как великоморавские) лунницы обнаружена и в Юго-Западной Прибалтике, в протогороде Хедебю, однако там ее относят к числу вещей славянского происхождения (Dekan 1976: Abb. 153, 154, 156). Можно строить различные модели ситуации, при которой в Ладоге оказалась формочка для отливки двух совершенно разных по культурным истокам вещей, но некий путь этнокультурных контактов, ведущих с юга на север, эта вещь, видимо, намечает (см. рис. 3).

Начиная с середины IX в. археологически улавливается воздействие культуры Поволховья на различные области Северной и Срединной Руси. Так, в том же строительном ярусе V обнаружено своеобразное височное кольцо (рис. 3, 3), по технике изготовления и орнаментации сходное с описанной ранее круглой бляхой (Давидан 1976: 116, рис. 8 (1), 9 (20)) из строительного яруса IV. Прямых аналогий этому кольцу в культуре смоленских длинных курганов нет. Сходные кольца распространены в X–XII вв. в латвийском и белорусском Подвинье западнее территории этой культуры, а также в мордовских могильниках на Оке. По мнению Э. С. Мугуревича, подобные кольца в Латвии происходят из Приладожья (Мугуревич 1965: 92, рис. 40; Уртанс 1983; Дучиц 1985). Не исключено, что этот тип височного кольца возник в середине IX в. в Ладоге на базе более ранних «кривичских» украшений и позднее распространился на Двине и Оке по путям торгово-военной экспансии волховской «руси».

Также из Ладоги распространяются и рассмотренные ранее височные кольца со спиральным завитком (рис. 3, 1), попадающие в X–XI вв. в Юго-Восточное Приладожье (Raudonikas 1930), где в конце IX в. слагается своеобразная культурная общность.

Яркая культура Юго-Восточного Приладожья, известная по раскоп-кам многочисленных своеобразных курганов, зарождается в конце IX в. (860–880-е гг.) и существует как самобытное явление в X – начале XII в. В. А. Назаренко обозначил стоявший за этой культурой этносоциум условным названием «приладожская чудь». Среди этнокомпонентов культуры он отмечает прибалтийско-финское («чудское») население, выходцев из Скандинавии и носителей культуры волховских сопок (Назаренко 1982; 1983: 16–17). Если височные кольца со спиральным завитком наружу действительно являются славянским этническим индикатором и не перестают быть им в условиях полиэтничной Ладоги (что предстоит еще проверить), то они могут свидетельствовать о присутствии славян в Ладоге и в Приладожье. Однако в целом приладожская курганная культура (для которой до сих пор не найден реальный этнический эквивалент в письменных источниках) может быть соотнесена с известной по русским, скандинавским, византийским и арабо-персидским источникам этносоцильной группой «колбяги» (кулфинги, кулпинги, келябии) (Рыдзевская 1930; Фасмер 1967: 287). У южной окраины культуры, там, где ее носители соприкасались с собственно славяно-русским населением, на р. Воложба (название – от волока, ведущего около села Волокславинское в бассейн Волги) с XV в. известен топоним Колбяги (Колбеги, Колбеки) (Насонов 1951: 122). Социальный облик этой группы, встающий из источников, – люди, обладавшие своей определенной «базовой» территорией на севере Руси, занятые с конца IX в. торговлей и сбором дани на севере, имеющие (как и варяги) своих представителей в русских городах в начале XI в., служащие в XI в. вместе с варяго-росами в составе византийской гвардии, – вполне соответствует облику курганной культуры Приладожья, богатой находками мечей, копий, боевых топоров, арабских, византийских и западных монет и т. д. Колбяги, видимо, представляли собой относительно независимую группу населения, сплавившуюся из пришлых скандинавов, из приладожских (и иных) финнов, из потомков полиэтничной волховско-сясьской «руси» и занятую сельским хозяйством, промыслами, сбором дани, торговлей и службой в византийских и русских войсках. Колбяги заняли пути, ведущие из Приладожья по Сяси на Верхнюю Волгу и по Свири – на богатый пушниной таежный северо-восток (Пермь-вису и Югра-йура) и в богатую лесным и морским зверем Биармию-Колоперемь (Западное Беломорье). Это обеспечивало им известную независимость от Руси, однако осуществлять сбыт пушнины и отравляться «на заработки» в Византию они могли, только находясь в мирных отношениях с Русским государством, контролировавшим все прямые пути на юг. В 1020–1070-х гг. колбяги, вероятно, подчинялись ладожским воеводам. В начале XII в. область колбягов окончательно входит в состав Руси, и они утрачивают свои «этнографические» особенности. Мы отнюдь не считаем, что этносоциальная группа «колбяги» имеет археологическое соответствие только в приладожской курганной культуре, но несомненно, что с ней она соотносится наиболее убедительно.

* * *

Итак, именно в Поволховье, находившемся на южной границе той природно-этнокультурной зоны, которая позднее станет называться «Русским Севером», в районе перекрещений торгово-даннический путей и межэтнических контактов, возникает в VIII–IX вв. севернорусское протогосударство, торгово-военная верхушка которого с конца IX в. играет важную роль в сложении Русского государства со столицей в Киеве. Однако и позднее, до середины XI в., Новгород остается «второй столицей» Руси, а Ладога – ее северным форпостом и «морским» портом.

Древнейшее свидетельство освоения ладожанами восточных областей Русского Севера дает археология. В одном из ранних погребений древнейшей сопки 14-II, наряду с сожженными человеческими костями и фалангами медвежьей лапы, обнаружен набор бронзовых деталей пояса, имеющих аналогию в ломоватовской культуре Верхнего Прикамья и датирующихся в пределах второй четверти VII – третьей четверти VIII в. (Голдина, Королева, Макаров 1980: 50–51, рис. 6, 173, 191; табл. XXXVII, 9). Аналогичные вещи встречены в могильниках восточной части Волго-Окского междуречья и Южной Финляндии, где они датируются VII–VIII вв. Видимо, распространение камских поясов по южной кромке тайги фиксирует древний торговый путь (см. рис. 2), по которому таежные меха (по данным арабских авторов X в., ценившиеся выше других), в частности меха таежного бобра и соболя, поступали из Прикамья в Ладогу, а оттуда через Финский залив на Аланды, в Скандинавию и далее в страны Западной Европы; напомним, что слово «соболь» является древнейшим (VIII в.) заимствованием из славяно-русского в западноевропейские языки (Назаренко 1984: 92; Мельникова 1984). Вдоль этого же пути распространяется скандинавский сюжет «О́дин и два ворона», изображенный на различ-ных предметах VII–X вв. (Скандинавия VII–X вв., Ладога, 750–760-е гг., Прикамье и Германия X в.). Также с запада на восток, но лишь до Нерли Клязьминской, распространяются имевшие магическое назначение и встреченные лишь в погребениях глиняные бобровые (и медвежьи?) лапы (с VIII в. на Аландах, с конца IX в. под Ярославлем, с X в. около Ростова, Переяславля и Суздаля), а до устья Камы – «рейнские» мечи VIII–X вв. С востока на запад распространяются в IX–X вв. пермские кресала некоторых типов. Остается в силе предположение В. Л. Янина, что высокий процент сасанидских монет в кладах первой трети IX в. на берегах Верхней Волги, Волхова и Финского залива (Угличский, Княщинский и Петергофский клады) говорит о связях с Прикамьем, куда сасанидские монеты попадали еще в VI–VII вв. (Корзухина 1976; Рябинин 1985: 60–62; Янин 1956: 84–85). Характер распространившихся вдоль Балто-Камского торгового пути предметов и сюжетов позволяет ставить вопрос и о сакральном аспекте связей, соединявших в VIII–X вв. Балтику, Приладожье, Верхнее Поволжье и Приуралье. Не позднее конца X в. Русь начинает взимать дань с приуральской «перми».

Торговый путь по южной кромке тайги от Финского залива в Прикамье был, вероятно, проложен задолго до интересующей нас эпохи; в эпоху бурной активизации торговли в Восточной Европе в середине VIII в. в месте пересечения этого широтного пути с меридиональными путями, ведущими из Приладожья по Волхову на юг в Подвинье, Поднепровье и Поволжье, а через Свирь и Онежское озеро на север в Беломорье, и возникает протогород Ладога (см. рис. 2), а одновременно и чуть позднее (к началу IX в.) складывается система связанных с ним поселений, контролирующих поречье Волхова и низовья Сяси, через которую пролегал кратчайший путь на Волгу. Рядом с этими поселениями сооружаются и древнейшие погребально-культовые сооружения – сопки. Торгово-военная верхушка этого полиэтничного организма, вероятно, первой в Восточной Европе принимает то именование, которое в транскрипции источников IX–X вв. звучит как «рос» или «русь».

К рубежу IX–X вв. может быть отнесено сохраненное устной скандинавской традицией свидетельство об участии населения Приладожья в освоении северо-западной окраины Русского Севера. Это сообщение «Саги об Эгиле» (записана в начале XIII в.) о сборе Торольвом дани с лопарей в Финнмарке, происходившем около 900 г. (Исландские саги 1956: 78–79, 765). Под Финнмарком в саге понимается весь север Фенноскандии, окруженный морем с запада, севера и востока. Когда Торольв оказался «в горах на Востоке» (возвышенность Манселькя и Хибины), он столкнулся с колбягами (кюльфингами), торговавшими с лопарями, а иногда взимавшими с них дань. О связи Кольского полуострова и Западного Беломорья с Приладожьем свидетельствуют и некоторые «саги о древних временах», в которых, по авторитетному мнению М. И. Стеблин-Каменского, вымысел соседствует с древней (ранее конца IX в.) эпической традицией; в этих сагах сообщается о прямой связи Альдейгьюборга (Ладоги) и Алаборга (вероятно, городище у с. Городище на Сяси) с Биармией (Рыдзевская 1945: 62–65), которая в сообщении о древнейшем путешествии туда норвежца Оттара явно локализуется на юге Кольского полуострова (Матузова 1979: 24–25). Позднее (XIII в.) в этих местах (примерно от Варзуги до Сумы) локализуется зависящая от Новгорода область Колоперемь.

Безусловно, первичное освоение Русью будущего «Русского Севера» путем торговли и наложения дани распространялось не только по его западной и южной кромкам. В уникальном списке, перечисляющем «языцы, иже дань дають Руси», среди прочих названы «пермь, печора, ямь», занимающие глубинные районы Русского Севера; в специальной работе показано, что этот текст ПВЛ отражает реальность IX–X вв. (Мачинский 1986). Однако следующее по времени конкретное свидетельство относится уже к событиям середины XI – начала XII в. Речь идет об известном сообщении ладожан и ладожского посадника Павла, сделанном им в 1114–1116 гг. автору третьей редакции ПВЛ: «Суть и еще мужи старии ходили за югру и за самоядь» (ПВЛ 1950а: 197). Существенно, что Павел (человек, видимо, зрелого возраста) говорит не о походах современной ладожской молодежи или своих сверстников на дальний северо-восток, но лишь о походах очень старых мужей, в то время как в эти же годы новгородец Гюрята Роговичь сообщил летописцу о походе «в югру» своего отрока. Видимо, самостоятельные походы ладожан окончились не позже 1070-х гг., и позднее инициатива полностью перешла в руки новгородцев. Конечный пункт этих походов ладожан, судя по всему, лежал в зоне приморской тундры между полуостровом Канин и островом Вайгач. Дело в том, что югра и самоядь не числятся среди перечисленных ПВЛ «общерусских» данников на северо-востоке, а самоядь не назвала в знаменитом «этногеографическом обзоре» ПВЛ, где названа даже югра. Ясно, что в сообщении ладожан сохранено драгоценное воспоминание об особой «ладожской зоне» освоения Севера в XI в. Поскольку живущая в тайге югра, по данным восточных источников (где ее называют «йура»), граничила на севере с морем, а самоядь (ненцы), по ПВЛ, жила еще севернее, в приморской тундре, постольку становится ясным, что выражение «ходили за югру и за самоядь» может означать лишь морские походы. Об этом же говорят и рассказы этих же «старых мужей» о бесчисленных оленях и «веверицах», выпадающих из туч; сопоставление этих легенд со сходными скандинавскими рассказами о «лемерах» привело к выводу, что в них отражено впечатление от массовых миграций типичных обитателей тундры – северных оленей и леммингов.

Об одном из подобных ладожско-новгородских походов сохранилось летописное сообщение под 1032 г.: «Ярослав поча город ставити по Ръси. И тогда же Улебь иде на Железная Врата из Новгорода и опять (вариант: «вспять») мало их прииде» (ПСРЛ 1917: 116). В. Н. Татищев добавляет, что поход был направлен против югры. Имя Улеб, скорее всего, лишь вариант огласовки имени Ульв, которое носил старший сын воеводы Ярослава Рёгнвальда, возглавивший Ладожскую область после смерти отца, но вскоре смененный на этом посту братом Эйливом (Рыдзевская 1945: 58–62; Снорри Стурлусон 1980: 235, 402). Ярослав, в 1030 г. ходивший из Новгорода на чудь, в 1031–1032 гг. находился на юге (вместе с Эйливом), и естественно, что в его отсутствие поход на север возглавляет второе после князя лицо в Северной Руси, его свойственник и ладожский воевода Улеб – Ульв. Как показал А. Н. Насонов, под «Железными Вратами», видимо, имелись в виду проливы в Белом море у Соловков и у о. Мудьюг; так же именовался пролив между Новой Землей и о. Вайгач (Барсов 1885: 244–245; Насонов 1951: 93). Поход был тяжелым, не исключено, что погиб и сам Улеб. Это, видимо, древнейший поход в направлении Биармии и далее на восток, зафиксированный в русских летописях.

В 1036 г. Ярослав «посадил» в Новгороде «на стол» своего старшего сына Владимира, который в 1042 г. предпринимает самостоятельный поход на емь (жившую между Онежским озером и Северной Двиной и отличавшуюся от еми в Финляндии). Однако смерти Ингигерд в 1050 г., Владимира в 1052 г. и Ярослава в 1054 г. приводят к упразднению самостоятельного «стола» в Новгороде, и Ладога опять получает известную самостоятельность. Ситуация осложняется тем, что в 1056–1066 гг. шведский престол занимает Стейнкель, третий сын ладожского ярла Рёгнвальда. Однако с 1080-х гг. Ладога подчиняется Новгороду, о чем свидетельствуют найденные в ней свинцовые печати новгородского князя, посадника и епископа, суммарно датируемые 1078–1094 гг. (Давидан 1974: 19). В 1093 г. сын Владимира Мономаха Мстислав, княживший в Новгороде, женится на Кристине, внучке Стейнкеля и дочери шведского короля Инге. Под 1105 г. Ладога вновь (впервые после 922 г.) упоминается в летописях: новгородцы «идоша в Ладогу на воину» (НПЛ 1950: 19). На конец XI – начало XII в. падает зарытие (или неизъятие) трех крупных монетных кладов в Восточном Приладожье. Видимо, «война», начатая в 1105 г., привела к окончательному включению Приладожья в состав Новгородской земли, и с этого момента Ладога не сходит со страниц летописей, превращаясь в укрепленный форпост Новгородчины, а инициатива в деле освоения Русского Севера окончательно переходит в руки Новгорода и Ростова.

Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура [12]

В «Русской Правде», бесценном памятнике древнерусского права, записанном, по мнению большинства исследователей, в связи с событиями в Новгороде 1015–1016 гг., названы представители лишь четырех этнических (а отчасти и этносоциальных) групп, причем русин и словенин упомянуты в тексте ее древнейшего ядра (статьи 1–10 по Академическому списку) единожды, а варяг и колбяг – дважды. Ни одна из других этногрупп, упоминаемых летописями, не представлена в древнейшей «Русской Правде»: нет в ней ни чудина, ни представителя мери, хотя чудь и меря называются в числе основных этносов в различных вариантах летописного «Сказания о призвании варягов». Но при этом если этнические и этносоциальные наименования «русь», «словене», «варяги» широко представлены в древнейших пластах русского летописания, то об этносоциуме (?) «колбяги» мы до недавнего времени не имели ничего, кроме глухих упоминаний о нем в «Русской Правде» (до обнаружения слова «колобяги» на одной берестяной грамоте рубежа XII–XIII вв.)

Однако уже давно принято считать, что «колбяги» Русской Правды тождественны с «кюльфингами» скандинавских и «кулпингами» византийских источников и сопоставимы с «келябиями», упоминаемыми у передневосточного писателя Димешки (Брасов 1885: 226; Брим 1929: 277–285; Васильевский 1908: 348–351; Тихомиров 1953; Фасмер1967: 287).

В любом случае следует отметить, что колбяги-кюльфинги – это этносоциогруппа, зафиксированная не позже начала XI в. в пределах Руси или на ее пограничье, для которой до недавнего времени не было предложено никакого реального археологического соответствия. Ниже предлагается анализ письменных источников о кюльфингах-колбягах, позволяющий соотнести их с определенным археологическим единством.

Тесная сопряженность «варяга» и «колбяга» в статьях 9 и 10 Русской Правды позволяет предполагать в последнем (по аналогии с первым) преимущественно иноземного наемного воина и купца. Статья 10 о челядине, три дня скрывающемся у варяга или колбяга, заставляет предположить, что некоторые колбяги постоянно или долговременно проживали в Новгороде и его ближайших окрестностях, а также, возможно, в других городах Руси; правовой статус их довольно высок (на суде они могут не выставлять свидетелей, как другие, а ограничиваться присягой), а места их постоянного или временного обитания малодоступны для остального населения (челядин может долго скрываться у них); люди они состоятельные, заинтересованные в умножении «челяди».

Вариант статьи 9 древнейшего списка «Русской Правды» в новгород-ской «Кормчей» конца XIII в. (возможно, сохранившей редакцию середины XII в.): «а оже будет варяг или колобяг крещения не имея, а будет има роте по своей вере», позволяет видеть в колбягах либо язычников, либо (что менее вероятно) христиан Римско-католической церкви, если приписка была сделана после схизмы.

Вторая достоверная фиксация колбягов, имеющая точную временную и хронологическую привязку, содержится в византийских хрисовулах 1075, 1079 и 1088 гг., освобождающих от постоя вооруженных отрядов «росов, варангов, или кулпингов, или франгов, или булгар, или саракенов» (1075), «росов, варангов, или кулпингов, или франков, или булгар, или саракенов» (1079), «росов, варангов, кулпингов, инглинов, франгов, немитцев» (1088) (Васильевский 1908: 348–351).

Важно отметить, что в более ранних византийских документах, в том числе и хрисовуле 1060 г., где перечислены «варанги, росы и саракены, и франги», колбяги-кулпинги не называются; не встречаются они и в более поздних византийских документах, исчезая вместе с «варанго-россами» и заменяясь «варангами», состоящими преимущественно из англосаксов и других выходцев из Западной Европы.

Отметим, что во всех трех документах кулпинги, как и колбяги в «Русской Правде», следуют непосредственно за варангами-варягами, или же за «варанго-росами», если вслед за В. Г. Васильевским считать, что существовал подобный термин для обозначения славяно-русских и скандинавских наемников в Византии.

Возможно, колбяги попадали в Византию и ранее 1075 г., но ввиду их малочисленности не выделялись из числа «варяго-руси». Видимо, около 1070 г. количество наемных воинов из числа колбягов заметно возрастает, а их выраженная этническая обособленность уже не позволяет смешивать их с варяго-росами.

Присутствие колбягов в византийских войсках предполагает и их, пусть кратковременное, пребывание в Киеве, через который в XI в. пролегал основной путь в Константинополь. Однако в целом несомненно, что они принадлежали к числу северных этносоциумов и были теснее связаны с Ладогой и Новгородом, нежели с Киевом. Это подтверждается и упоминанием колбягов в новгородской берестяной грамоте XII в., найденной в усадьбе, датированной рубежом XII–XIII вв. (Арциховский, Борковский 1963: 44–45). Тем удивительнее, что в XII–XIII вв., когда Новгород интенсивно осваивает и прибирает к рукам земли, принадлежавшие различным этногруппам на северном пограничье Руси, и когда в числе подчиненных и союзных с Новгородом этносов летописями упоминаются водь, ижора, карелы, ни в одной летописи ни разу не упомянуты колбяги. Скорее всего, в это время они скрываются в летописях под неким иным обозначением, под каким именно – об этом ниже. Скандинавские землеописания середины XII – начала XIV вв. знают «Кюльфингаланд» – землю колбягов (Мельникова 1986: 130–139), но неясно, была ли еще эта земля к рубежу XIII–XIV вв. реальностью или лишь данью традиции. Имя кюльфингов встречается и в «сагах о древних временах» (Мельникова 1976: 147), но отражает ли оно реальность времени записи саг (XIII–XIV вв.) или времен, о которых они якобы повествуют (не позднее конца IX в.), – сказать трудно.

Итак, колбяги-кюльфинги были безусловной и заметной реальностью в социально-экономической жизни Руси и Византии в XI в. и продолжали еще существовать на рубеже XII–XIII вв.; для более позднего времени нет достоверных свидетельств их существования как обособленной группы под тем же названием.

Заметим, что в «Русской Правде» колбяги упомянуты в связи с событиями 1015–1016 гг. как вполне сформировавшаяся группа наряду с русинами, словенами, варягами. Но и русь, и словене, и варяги существовали как реальные этносоциумы под этими именами по меньшей мере с третьей четверти IX в. Поэтому естественно предположить, что и формирование кюльфингов-колбягов начинается немногим позднее этого времени. В связи с этим большой интерес представляет свидетельство «Саги об Эгиле» о кюльфингах, выступающих на крайнем севере Фенноскандии в событиях, происходивших около 900 г.

В этой саге, записанной, как ныне принято считать, Снорри Стурлусоном (ум. в 1241 г.), рассказывается как Торольв (дядя Эгиля) около 900 г. (сразу после битвы при Хаврсфьорде) предпринял три данническо-военные экспедиции в земли финнов (лопарей) и живущих к югу от них квенов и кирьялов (карел) (Исландские саги 1956: 74–85). Кроме того, «в горах на востоке» Финнмарка Торольв встретил кюльфингов. Финнмарк (север Фенноскандии) описан в саге как «обширная страна», расположенная к северу от Норвегии, от Швеции, от квенов и кирьялов и омываемая морем «на западе, на севере и повсюду на востоке». Через всю страну (видимо, с запада на восток) тянутся горы (видимо, северная часть возвышенности Манселькя и Хибины, где Торольв скорее всего, и встретил кюльфингов). Вопрос состоит в том, относится ли описываемая этногеографическая ситуация к концу IX в. (время действия саги) или к началу XIII в. (время записи саги).

Напомним, что «Сага об Эгиле» является одной из достовернейших саг по части описанных в ней исторических событий и культурно-бытовых ситуаций. В то же время отмечается некоторая «модернизация» отдельных социально-экономических институтов и явлений конца IX–X вв., иногда подозрительно напоминающих реальность начала XIII в. Однако интересующие нас «этногеографические экскурсы», связанные с походами Торольва, явно архаичны: они дают уникальную по подробности этносоциополитико-географическую картину, которая не имеет аналогий ни в одном известном нам источнике XI–XIII вв. Эта картина резко отличается от той, которую дают другие саги, и в частности сам Снорри в других записанных или составленных им произведениях, где, например, к северу и востоку от Финнмарка помещаются не море, а Бьярмаланд (вообще не упоминаемый в связи с деятельностью Торольва в Финнмарке). Видимо, «этнокарта», даваемая в связи с походами Торольва, относится к тому времени, когда представление о Бьярмии еще не сложилось или не укоренилось в скандинавской традиции. Бурная активность скандинавов на северо-востоке в столь раннее время не может вызвать удивления, поскольку документирована бесспорными источниками. К концу IX в. относится путешествие Оттара к «бьярмам», о котором он рассказал английскому королю Альфреду и которое, видимо, не получило резонанса в Скандинавии (в сагах нет никаких отголосков этого путешествия). В 918 г. «на север в Финнмарк и дальше вплоть до Бьярмаланда» (как пишет Снорри в «Хеймскрингле») идет войной Эйрик Кровавая Секира, о походе которого (только без упоминания Финнмарка) знает и «Сага об Эгиле», ссылающаяся на песни, где говорится об этом.

Видимо, со времен Эйрика и прокладывается путь в Бьярмаланд вдоль побережья Финнмарка; военно-торговые экспедиции X–XIII вв. по этому пути и дают новые данные об этногеографии Кольского полуострова и Беломорья, где всегда упоминаются бьярмы или Бьярмия и ни разу – кюльфинги и кирьялы. Сведения же, полученные некогда от Торольва и его спутников, отражают более древний этап «сухопутного» освоения северо-востока и относятся к концу IX в.

Итак, сведения о кюльфингах в «Саге об Эгиле» в своей основе действительно отражают реальность конца IX в. Рассмотрим их.

«Зимой Торольв поехал в горы, взяв с собой большую дружину – не меньше девяти десятков человек. А прежде было в обычае, чтобы сборщики дани имели при себе три десятка человек, иногда же и меньше. <…>. Торольв быстро назначал лопарям встречи, взыскивал с них дань и в то же время торговал. <…>. Торольв разъезжал по всему Финнмарку, а когда он был в горах на востоке, он услы-шал, что сюда пришли с востока кюльфинги и занимались торговлей с лопарями, а кое-где – грабежами. Торольв поручил лопарям разведать, куда направились кюльфинги, а сам двинулся вслед. В одном селении он застал три десятка кюльфингов и убил их всех, так что ни один из них не спасся. Позже он встретил еще человек пятнадцать или двадцать. Всего они убили около ста человек и взяли уйму добра» (Исландские саги 1956: 78–79).

«Сага об Эгиле» сообщает о кюльфингах сведения, перекликающиеся с тем, что мы знаем о колбягах и кулпингах из русских и византийских источников: они явно находятся в теснейшей связи и родстве со скандинавами, но в то же время определенно отличаются от них, уступая скандинавам всегда первое место в военно-социальной иерархии; они более тесно, чем скандинавы, связаны с Восточной Европой, где и находится их «базовая» территория.

Само имя «кюльфинги», видимо известное с конца IX в., образовано от древнеисландского корня с помощью суффикса, употребительного и в этнических, этносоциальных и родовых наименованиях. Один из вариантов перевода этого неоэтнонима – «дубинщики, вооруженные дубинками» – имеет, возможно, уничижительный смысл (Фасмер 1967: 287; Мельникова 1986: 209–210). В саге они, как и норвежцы, заняты грабежом лопарей и торговлей с ними, причем их отряды имеют примерно ту же численность (20–30 человек), что и обычные норвежские группы сборщиков дани. Правда, если поборы норвежцев носят уже традиционный и узаконенный характер и обозначаются как «дань», то поборы кюльфингов, видимо, начались совсем недавно (если не впервые) и именуются «грабежами». В столкновении скандинавы (правда, более многочисленные) без труда побеждают кюльфингов. Столкновение «в горах, на востоке Финнмарка» имело место в северной части Манселькя или в Хибинах, куда кюльфинги пришли «с востока». Это выражение следует понимать в обычном для саг значении, т. е. что базовая территория кюльфингов находилась где-то к востоку от Балтийского моря. На север Фенноскандии они могли прийти только с юга или юго-востока.

В трех редакциях скандинавского сказания «О заселении земли сыновьями Ноя» Кюльфингаланд (земли кюльфингов) помещена среди «удела» потомков Иафета сразу вслед за Великой Свитьод (прилегающей с севера к Черному и Азовскому морям частью Восточной Европы) и обозначается как «Кюльфингаланд, который мы называем Гардарики». Сочинение уже существовало к началу XIV в. Аналогичные сведения содержатся и в древнейшем исландском итинерарии – «Дорожнике аббата Николая», составленном между 1154 и 1159 г., где читается «Кюльфингаланд, который мы называем Гардарики» (Мельникова 1976: 142, 146; 1986: 130–136). Помещение Кюльфингаланда среди весьма древних (по времени их сложения) «земель», доставшихся сыновьям Иафета (позднейшая – Унгараланд, существует с конца IX в.), заставляет (в согласии с данными «Саги об Эгиле») предположить и не меньшую древность «земли кюльфингов». Отождествление с Гардарики могло возникнуть также весьма рано, например, в X в., когда уже безусловно был известен хо-роним «Гардар»; возможно, однако, что это отождествление возникло в XII в., когда Кюльфингаланд мог оказаться в составе Новгородской Руси в результате интенсивного освоения новгородцами и их князьями северных земель; не исключено, что отождествление базируется на обоих вышеназванных основаниях. В любом случае, Кюльфингаланд, явно расположенный на северных границах Руси, мог отождествляться с Гардарики только в том случае, если он лежал у самого начала тех водных путей, по которым скандинавы проникали на Русь, т. е. где-то в проречье Невы, Волхова, Сяси и, с меньшей вероятностью, Паши и Свири. В пользу тесной связи колбягов-кюльфингов с морским побережьем говорит свидетельство передневосточного писателя XIV в. Димешки о «келябиях», живущих у берега «моря Варанк» наряду с «варанками» и «сакалибами». Возможно, в пользу «приморского» положения колбягов говорит и хороним «Калбакссида», т. е. «побережье» «калбак» (Рыдзевская 1934: 513), упоминаемый в «Босасаге» наряду с Швецией и Курляндией.

Однако в X–XI вв. Русь если и имела прямой выход к Балтике, то только в районе устьев Невы и Западной Двины, а живущие здесь водь, ижора, карела и ливь по ряду причин (на которых нет смысла и места останавливаться) никак не могут быть отождествлены с колбягами. Отсутствуют здесь и следы «колбяжской» топонимики.

В силу возникающих трудностей необходимо остановиться на объеме представлений о «Варяжском море», «море Варанк» и «морском пути на восток» в средневековых источниках. В целом ряде саг при описании пути героев «на восток» их морское путешествие оканчивается лишь прибытием в Альдейгью (Альдейгьюборг), Хольмгард или Гардарику, т. е. плавание по Неве, Ладоге и отчасти Волхову составляет часть морского пути «на восток». В «Саге о Хальвдане» битва, явно происходившая в Ладожском озере, рассматривается как морская битва (Джаксон, Мачинский 1988).

Во вводной части «Повести временных лет» (ПВЛ) сообщается: «Ляхове же, и пруси, чюдь преседять к морю Варяжскому. По сему же морю седят варязи семо ко востоку до предела Симова». По ПВЛ ближайшей землей к «пределу Симову» являются «болгары» (волжские). В связи с этим отметим, что, по согласному представлению многих передневосточных авторов, Балтийское море («море Варанк») простирается далеко на восток до Волжской Болгарии. Все подобные представления находят объяснение в том, что пресноводное Балтийское море, отделенное узкими проливами от Северного, не ограничивалось резко от продолжавших его на восток огромных озер Ладога и Онега, соединенных с Балтикой короткой и полноводной Невой. Даже когда позднее обособленность Ладоги была осознана, Нева воспринималась автором ПВЛ не как река, а как «устье» озера Нево, которое «внидеть… в море Варяжское», а автор «Хроники Эйрика» при описании событий 1300 г. сообщает, что «Белое озеро» (совокупность Ладоги, Свири и Онего) – огромное, как море. По данным Иоакимовской летописи, Рюрик отдал своей жене Ефанде, матери Игоря, во владение некий «град при море», в котором трудно видеть что-либо иное, чем город Ладога (Альдейгья), стоявший в 12 км от Ладожского озера (Рыдзевская 1978: 114–115; Татищев 1962: 110).

Совокупность всех приведенных данных позволяет искать «землю кюльфингов» и «колбяжское побережье» не столько на восточном берегу Балтики (этнономенклатура которого хорошо известна и где нет места колбягам), сколько на берегах Ладоги и Онего, откуда пролегали удобные пути и на Кольский полуостров, куда колбяги проникают, вероятно, уже в конце IX в. (и никак не позднее начала XIII в.) и в Новгород, где они отмечены с начала XI по рубеж XII–XIII вв.

Подобная локализация подтверждается обстоятельством совместной находки (в одном ярусе и в одной усадьбе) двух новгородских берестяных грамот XII в., в одной из коих (№ 222) Матвей пишет Юрию из одного места в другое и дает указания о некоей судебной тяжбе, в которую втянуты и колбяги («если не бежали колбяги»). Одно из мест, подразумеваемых в грамоте, видимо, Новгород. Где же находится другое, тоже как-то связанное с тяжбой и колбягами? Указание на это, возможно содержится в другой (№ 219) грамоте из той же усадьбы. Это также письмо (приказ?) от одного лица к другому, касающееся ссудных операций. В этой грамоте имеется и единственный на обе грамоты бесспорный топоним: некто Данешинич должен возместить свой долг за счет неких хлебных (или рыбных) угодий «на низ Сяси» (Арциховский, Борковский 1963: 39–41, 44–45[13]; Черепнин 1969: 26, 48–50, 80–82). Итак, хозяин усадьбы имел тяжбы с колбягами и как-то был связан с угодьями в низовьях Сяси, т. е. на юго-восточном побережье Ладожского озера, где, как видно из изложенного ранее, и естественно искать землю колбягов; на приозерных угодьях продвигавшиеся от Ладоги и Волхова новгородцы и могли соприкасаться с иноэтничным и иноверным населением – колбягами.

Связь между Сясью и колбягами становится высоковероятной в свете данных топонимики. Именно в бассейне Сяси, только уже в ее верховьях, известен единственный топоним, в точности воспроизводящий имя колбягов. Это название погоста на одном из истоков Сяси реке Воложбе (от слова «волок»), откуда начинался волок к реке Чагоде, в бассейне Волги. Погост этот известен по летописям и актам с XV в. под названием Колбяги, Колбеги, Колбаской погост, Колбеки (Насонов 1951: 122). Возник он на пересечении сухопутной «нагорной» дороги, ведущей из Новгорода в Заволочье, с одним из важнейших водных путей из Балтики в Поволжье. Видимо, здесь новгородские купцы, сборщики дани и поселенцы также встречались с колбягами.

Отметим, однако, что топонимы, производные от этнонима «колбяги», известны еще в двух точках. Это расположенное на реке Великой село Колбежичи (Колбежицы, Колбижицы), известное с XVI в., и село Колбежиче, существовавшее в XVII в. 70–80 км западнее от Киева (Рыдзевская 1934: 511–513). Эти два топонима, видимо, отмечают места оседания потомков колбягов на территории Руси, на чем остановимся позднее.

Итак, в целом кюльфингами-колбягами назывались обособленная группа населения Восточной Европы, которая за пределами своей основной территории обитания выступала в таежно-тундровой зоне как появляющиеся сезонно сборщики дани, грабители и торговцы, а на Руси и в Византии как наемные воины и, вероятно, купцы, часть которых проживали здесь долговременно. У колбягов была своя «базовая» территория, расположенная где-то между Беломорьем и Новгородом у балтийских ворот Руси, вероятнее всего, на берегах Ладоги и Онего; здесь они навряд ли выступали лишь в вышеописанных ролях, а скорее всего, в большинстве своем были хорошо вооруженными крестьянами («бондами»). Колбяги близки скандинавам в этносоциальном отношении, но неизменно ставятся на второе место, занимая в сознании скандинавов, Руси и византийцев как бы место на полступеньки ниже скандинавов (варягов); при этом в юридических документах колбяги отчетливо отличаются от варягов и историко-географически теснее связаны с Русью. Вероятно, территориальное ядро колбягов находилось в среднем течении Сяси, по которой пролегала одна из ветвей Волго-Балта и в низовьях и верховьях которой новгородцы сталкивались с колбягами. Время существования колбягов как обособленного этносоциума – с конца IX по начало XIII в. При этом если в X–XI вв. они выступают как достаточно грозная сила, то в XII в. они сами занимают «страдательное положение», будучи вынуждены «бежать» под давлением каких-то обстоятельств; однако и в XII в. они сохраняют свою особость, оставаясь хотя бы частично язычниками («колобяг крещения не имея»).

Всем перечисленным условиям прекрасно соответствует приладожская курганная культура, оставленная населением, жившим с конца IX по начало XIII в. в Юго-Восточном Приладожье, по течению Сяси, Паши, Ояти и Свири; приладожские курганы насыщены оружием западноевропейского и местного производства, украшениями, характерными для скандинавов и для финноугорского населения лесной зоны, монетами (арабскими, западноевропейскими, реже – византийскими). По археологическим данным, это население сформировалось из трех компонентов: собственно скандинавского, финноугорского (из различных областей лесной зоны) и русского (имеется в виду полиэтническая волховская «русь» середины VIII – конца IX в.). Один из центров формирования этой культуры находится в среднем течении Сяси, около села Городище[14].

В. А. Назаренко, ведущий специалист по приладожской курганной культуре, отклонив гипотезу о ее принадлежности летописной веси и не находя возможным сопоставить ее с другой летописной этногруппой, предварительно обозначил эту культуру (исходя из ее этнокультурного облика) условным наименованием «культура приладожской чуди» (Назаренко 1982: 142–147; 1983). Когда в 1984 г. автор настоящей статьи выдвинул гипотезу о принадлежности приладожской курганной культуры колбягам, В. А. Назаренко (с отдельными оговорками) в целом поддержал ее и обогатил нашу гипотезу рядом ценных наблюдений (Лебедев 1985: 216; Мачинский 1986: карта на с. 13 и легенда к ней; Мачинский, Мачинская 1988: 42–45).

Надо отметить, что, в примечательном соответствии с данными о колбягах, приладожская курганная культура формируется в конце IX в., в X – начале XII в. отличается особой яркостью и своеобразием, а в XII – начале XIII в. утрачивает это своеобразие и приобретает многие общесеверорусские черты. Все вышеизложенное, на наш взгляд, делает высоковероятным, что основная масса носителей этой культуры именовалась колбягами.

Это не означает, что на территории приладожской курганной культуры не жили другие этногруппы, а также, что все колбяги везде и всегда захоранивались лишь по обрядам, свойственным этой культуре. Однако в целом между колбягами и приладожской курганной культурой существует столь несомненная соотнесенность, что нам представляется целесообразным рассмотреть отрывочные письменные свидетельства о колбягах на фоне системных археологических данных о ее формировании, развитии и закате.

Возникновение в середине VIII в. полиэтничного торгово-ремесленного поселения Ладога (Альдегья) на Нижнем Волхове является фактом, отмечающим начало нового периода и в истории Приладожья, и в истории Восточной Европы в целом. Сооружаемые в окрестностях этого поселения огромные сопки – погребальные памятники нового типа – не позднее рубежа VIII–IX вв. распространяются и в бассейне Сяси, что говорит о том, что формирующаяся в Поволховье «русь» стремилась контролировать два наиболее удобных пути на юго-восток – по Волхову и по Сяси, бассейн которой с конца IX или в X в. частично занимается и приладожской курганной культурой. О первом проникновении дружинного военно-торгового элемента вглубь той территории, где впоследствии возникает приладожская курганная культура, говорит находка «рейнского» меча типа В у деревни Бор на реке Оять (видимо, из погребения), южном притоке Свири, по которой пролегал водный путь в Онего и далее на Белое озеро, в Подвинье и Беломорье. Мечи типа В датируются последней третью VIII – первой третью IX в. Поскольку в курганах приладожской курганной культуры, где найдено свыше 20 мечей и которая возникает около 865–890 гг., равно как и в синхронных дружинных русских некрополях, ни разу не обнаружен меч типа В, есть все основания полагать, что этот меч попал в землю никак не позже 850-х гг., а возможно, и ранее.

Время возникновения приладожской курганной культуры наиболее точно фиксируется погребением № 2 из кургана № 95 близ д. Костино на Паше. Здесь обнаружены две скандинавские скорлупообразные фибулы типа 27, датирующиеся первой половиной IX в., фибула типа 58, датирующаяся IX в., ладьевидный браслет, подобные которому датируются не позже третьей четверти IX в., и четырнадцатигранные сердоликовые бусины, впервые появляющиеся в горизонте Е1 Ладожского поселения (середина 860-х – 890-е гг.). По сумме данных это погребение можно датировать в пределах 865–900 гг.[15]К близкому времени относится еще ряд погребальных комплексов на средней Паше, где складывается как бы «ядро» приладожской курганной культуры, и на средней Сяси. И уже около 900 г. мы застаем колбягов на Кольском полуострове за сбором дани и торговлей.

Видимо, когда в 860-е и 880-е гг. на Волховско-Днепровском пути «из варяг в греки» складывалось единое Русское государство, возглавляемое Рюриком, Олегом и Игорем, пути колонизационной и военно-торговой деятельности, ведущие по Волхову на юг и на юго-восток оказываются перекрытыми для тех групп скандинавов, которые не входили в состав русских дружин. Отдельные группы скандинавов, которые по тем или другим причинам не хотели включаться в систему формирующейся общерусской государственности, оседали на реках между Сясью и Свирью, откуда можно было легко добраться до богатых пушниной областей Прионежья, Беломорья, Подвинья и Прикамья и до рынков сбыта в Волжской Болгарии.

Судя по археологическим данным, период формирования нового этносоциума охватил конец IX и начало X в., т. е. хронологически соответствовал периоду заселения Исландии (870–930 гг.), куда в это же время устремился поток колонистов из Скандинавии. Но, в отличие от почти безлюдной Исландии, скандинавы столкнулись в Приладожье с отдельными группами русских поселенцев, а также с аборигенным финским населением. Захват и покупка рабов, и особенно рабынь, приводили к включению в состав приладожских колбягов и представителей различных таежных групп финнов и саамов.

Поволховская «русь» и включившиеся в ее состав группы скандинавов обозначили соседнее, родственное, но социально-политически менее развитое объединение именем «кюльфинги» («дубинщики»), возможно звучавшим несколько презрительно. Не исключено, что одним из первичных центров формирования колбягов был единственный укрепленный пункт на территории Юго-Восточного Приладожья – городище у с. Городище на реке Сясь, около которого обнаружены как огромные сопки поволховской руси, так и меньшие по размерам курганы колбягов. Этот городок, вероятно соответствовавший Алаборгу северных саг, прекратил свое существование не позже 930-х гг., еще до того, как гончарная керамика стала вытеснять лепную (Мачинский, Мачинская 1988: 42; Джаксон, Мачинский 1988: 24).

В дальнейшем в земле колбягов не возникло ни одного города, а население, видимо, жило преимущественно в небольших поселках хуторского типа, трудно уловимых археологически, т. е. в тех «гардах» (хуторах, усадьбах), которые отличали русь и колбягов от финского и саамского населения северо-западных окраин Руси, жившего большими родовыми гнездами или бродившего за зверем по лесам.

В сложившемся виде приладожская курганная культура выступает со второй четверти X в. В начале XI в. колбяги отличаются от варягов и русинов «Русской Правдой», а в конце XI в. – византийскими хрисовулами от варягов-росов, хотя в обоих случаях называются непосредственно вслед за ними и выступают в аналогичных социально-правовых ситуациях.

В силу этого полагаем, что полное молчание наших летописей об участи колбягов в жизни Русского государства объясняется тем, что колбяги перекрывались близким по смыслу и звучанию, но более широким именем «варяги». В юридических документах различение этих близких этносоциальных групп предполагалось самим назначением и стилем этих стремящихся к точности текстов, а в летописях, прошедших обработку и редакцию в южно-русских монастырях, принято было обобщенное обозначение северных наемников-чужеземцев более распространенным термином «варяги». Так, в частности, при захвате Киева Владимиром в 980 г. (по летописи) или в 978 г. (по житию Владимира, написанному Яковом Мнихом) существенную роль сыграли северные наемники-варяги, некоторых из коих он «посадил» в «градах» (крепостях), а других отправил в Византию. Не исключено, что поселение «Колбежичи» западнее Киева возникло при Владимире в виде «градка» на окраине полянской и недавно замиренной древлянской земли. Об участии жителей Приладожья в этом походе, возможно, говорит то, что все византийские монеты, происходящие из погребений и кладов Приладожья и Прионежья, относятся к середине X – первой четверти XI в., причем чаще всего встречаются мо-неты Василия II и Константина VIII (976–1025 гг.), при которых варяги и были посланы Владимиром в Константинополь. В одном случае обнаружено даже варварское подражание этим монетам. Ни одной более поздней византийской монеты в Приладожье пока не обнаружено. Не является ли все это свидетельством возвращения на север небольшой группы воинов-колбягов, входивших в состав варягов, побывавших в конце X в. в Киеве и Константинополе? Не следует забывать и о посылке Владимира в Византию в 988–989 гг. вспомогательного русского корпуса, в составе которого также должны были быть неизменно сопрягаемые варяги и колбяги.

Ни археологические, ни письменные источники ничего не говорят о соотношении колбягов и Ладоги (Альдейгьи) в 1020–1040 гг., в период, когда Ладогу «держали» на правах вассалов Ярослава и Ингигерд ярл Рагнвальд и его сыновья Ульв и Эйлив. Однако сама логика событий позволяет утверждать, что колбяги в той или иной степени подчинялись в это время ладожским воеводам; иначе трудно представить, чтобы ладожские ярлы могли пользоваться таким влиянием на Руси и в Скандинавии. Только подчинение колбягов делало возможным регулярное отправление торгово-даннических экспедиций в таежные области северо-востока. А из сообщений ПВЛ мы знаем, что самостоятельная деятельность ладожан в освоении северо-востока активно развивалась вплоть до 1070–1080 гг.; позднее инициативу перехватывают новгородцы.

Политическая ситуация в Приладожье осложняется в середине XI в., когда после смерти Ингигерд (1050 г.), Владимира Ярославича (1052 г.) и Ярослава (1054 г.) упраздняется самостоятельный «стол» в Новгороде, куда «сажаются» сын и посадник киевского князя Изяслава, а в это же время третий сын ярла Рагнвальда Стейнкель становится королем Швеции (ок. 1056–1066 гг.) и основателем новой династии.

Отчетливые контакты Ладоги с Новгородом прослеживаются лишь в последней четверти XI в. К этому времени относятся печати новгородского князя, посадника и епископа, найденные в Ладоге. В это же время наблюдается приток наемников-кулпингов в Византию. Политическая неопределенность отчасти разрешается в 1095 г. браком новгородского князя Мстислава (сына Мономаха) и внучки Стейнкеля шведской принцессы Кристин. Однако некие местные силы (уж не колбяги ли?) не хотят примириться с подчинением Новгороду, и в 1105 г. новгородцы отправляются «в Ладогу на воину», в связи с чем Ладога после 183-летнего перерыва (впервые после 922 г.) попадает на страницы русских летописей. После этого в 1114–1116 гг. в Ладоге, одновременно с укреплением новогородского детинца, строится новая каменная крепость, и начиная с 1105 г. Ладога и ладожане упоминаются в летописи в среднем каждые десять лет.

Присоединение к Новгороду Юго-Восточного Приладожья происходит не безболезненно. В последней четверти XI – начале XII в. на территории приладожской курганной культуры зарываются огромные по богатству клады монет, среди которых преобладают западноевропейские. После этого приток западноевропейской валюты в Приладожье резко уменьшается. Приладожская курганная культура как совершенно своеобразное явление (в области погребального обряда и инвентаря) существует в виде системы родственных и локальных вариантов до конца XI – начала XII в. Несомненно, что до этого времени языческие верования преобладали в среде местного населения, что прекрасно согласуется с текстом древнейшего списка «Русской Правды»: «колобяг крещения не имея». Как определенное территориальное единство приладожская курганная культура продолжает существовать до середины XIII в., хотя в обрядности и материальной культуре резко усиливаются общесеверорусские черты.

Судя по всей сумме фактов, колбяги, ее создатели, изначально, после первичного смещения исходных этнокомпонентов, были дву- или трехязычны. В X – начале XII в. местный финский субстрат и приток финноязычного населения из таежной зоны должны были вести к финнизации колбягов, а общение с варягами и русью в городах Руси и Византии способствовали сохранению и развитию у них скандинавских и славянских этнокультурных и языковых элементов. С XII в., видимо, началась интенсивная славянизация колбягов, однако конечные итоги этого процесса не изучены.

В связи с вышеизложенным вновь возникает вопрос о полном отсутствии упоминания о колбягах в русском и, в частности, новгородском летописании. Если до середины XI в., в силу присутствия сильного «варяжского» элемента среди населения Ладоги, политически связанные с ней колбяги могли скрываться в летописях под общим именем «варяги», то с конца XI и начала XII в., в связи с усилением русского и новгородского влияния и присутствия в Ладоге и Приладожье, подобная ситуация становится маловероятной.

В летописях многочисленны случаи, когда, например, новгородцы и псковичи вместе именуются «русью», «новгородцами» именуются не только жители Новгорода, но и все сельское население Приильменья, а все жители Новгородчины, включая финноязычную водь, обозначаются как «Новгородская волость». В связи с этим напомним о том большом месте, которое с 1130-х гг. занимают в жизни Новгородской земли «ладожане». В частности, они приходят вместе с псковичами в Новгород в 1032 и 1036 гг., и при их непосредственном участии осуществляется изгнание князя Всеволода, ставшее важным этапом на пути кристаллизации своеобразного «вечевого строя» Великого Новгорода. Предполагаем, что мощь и влияние «ладожан» в 1130-х гг. определялись тем, что под этим именем скрывались не только жители небольшого города Ладоги, но и вооруженное сельское население прилежащей к нему округи, в частности колбяги Приладожья. Не исключено, что именно в это время интенсивного взаимодействия ладожан и псковичей какая-то группа колбягов переселилась на Псковщину, что и отразилось в топониме «Колбежицы» на Великой.

Судя по всему, колбяги представляли собой этносоциальное образование на северной границе Руси, несколько напоминавшее позднейших казаков на южной границе и сыгравшее существенную роль в проложении даннических, промысловых и торговых путей на севере Восточной Европы. Не исключено, что, наряду с создателями приладожской курганной культуры, существовали и другие группы колбягов. Впоследствии «колбяжские пути» перешли в ведение новгородцев, а сама «Кюльфингаланд» составила в XIII в. ядро «Обонежского ряда» в составе Новгородской земли. Именование территории Приладожья «Обонежской» может объясниться лишь тем, что в более раннее время какие-то важные пункты на путях движения колбягов в Беломорье лежали в Заонежье.

То, что в Заонежье издавна был административный центр, доказывается тем, что в перечне погостов «Обонежского ряда» (XIII в.), присоединенном к грамоте Святослава 1137 г., упоминается пункт «у Кокорка», который А. Н. Насонов без достаточных оснований локализовал в Приладожье на Ояти у д. Коковичи и который с большим основанием локализуется на о. Кокорино, именуемом в писцовых книгах XVI в. «Кокоркин остров», т. е. практически так же, как погост в перечне «Обонежского ряда» (Насонов 1951: 97–98, карта между с. 80–81; Витов 1968: 266–273, карта на вкладке). Предполагаемое отождествление погоста «у Кокорки» (XIII в.) и пункта «Кокорин остров» (XVI в.) в Заонежье позволяет наконец понять, почему «Обонежский ряд» называется именно «Обонежским», хотя все его погосты расположены (по А. Н. Насонову) в Приладожье. Поскольку в XIII в. почти все (в том числе наиболее богатые) погосты «Обонежского ряда» находились в Приладожье, постольку само название «ряда» явно восходит к более раннему времени, т. е. X–XI вв., когда Заонежье занимало более заметное место в экономике Северо-Запада. В это время и в Восточном Приладожье, и в Заонежье возникают сходные по конструкции, обряду и инвентарю курганы (в частности, на о. Кокорка – Кокорино и у д. Челмужи в Заонежье) и зарываются сходные по составу монет клады (в Заонежье – Петрозаводский и на оз. Сандал). В Заонежье представлена отдельными памятниками X–XI вв. та же яркая приладожская курганная культура конца IX – начала XII в. (Спиридонов 1987: 7–10), которая принадлежала этносоциуму, известному в X–XII вв. под именем «кюльфинги» или «колбяги». Эти факты, а также богатые монетные клады XI – начала XII в. на слабо заселенной Свири говорят о важном торгово-данническом пути X–XI вв., ведущем в первую очередь в Заонежье и связанном с расцветом пушных промыслов и торговли.

О роли финноязычного населения бассейнов Волхова и Великой в сложении этносоциума «русь» (VIII–XI вв.) [16]

Единственный серьезно аргументированный вариант происхождения слова «русь» – это (предложенное в 1844 г. А. Куником и развитое рядом ученых) выведение его из прибалтийско-финского *rötsi>Rötsi, Ruotsi («шведы», «Швеция»), которое, в свою очередь, с наибольшей вероятностью выводится из древнесеверогерманского *roþ(e)R, *rođ(e)R (возможно, звучавшего как *roþez, *rođez) и старошведского roþer (гребля, гребной поход, пролив между островами) и производного от него *rōsmæn, rоdsmæn, rodhsin, rodskarlar (гребцы, жители шхер; ср. норвежск. rossman – «рыбак»), как именовались в древности жители побережья Средней Швеции, которое и носит названия, происходящие от того же корня (*Roþslagen, Roþez, Rodslagen, Roslagen, Roden) (Kunik 1844; 1845; Томсен 1891; Ekblom 1957; Попов 1973: 46–63; Ekbo 1981).

В начале IX в. для обозначения некоего этносоциума Восточной Европы уже применялось как шведское название «рос» (Rhos Бертинских анналов, 839 г.), восходящее непосредственно к скандинавскому *roþeR или roþsmæn (или другому композиту с основой roþs), так и славянское название «русь» (Ruzzi Баварского географа, ранее 821 г.), восходящее к финскому *rōtsi, Ruotsi.

По сообщению арабоязычного писателя Ибн Хордадбеха (отражающего реальность 840-х гг.), этносоциум «русь» располагается у отда-леннейших пределов «сакалиба» и характеризуется как «вид сакалиба», т. е. его базовая территория находится у северной границы славян (Поволховье?) и этнически «русь» относится к славянам или славяно-балтам. Однако, по синхронным данным Бертинских анналов, известно, что в составе «народа рос» были шведы, а правитель его именовался титулом «хакан» (в подражание и «в пику» хазарам). Проникая по Донско-Волжскому пути на Передний Восток, эта славяно-скандинавская «русь» поставляет туда (согласно Ибн Хордадбеху) прекрасные меха (лучшие из которых, по данным восточных авторов X в., происходят из южного пограничья таежной зоны) и великолепные мечи (несомненно, рейнские мечи, попадавшие в Восточную Европу с конца VIII в. через Балтику и Приладожье). По археологическим данным и письменным источникам, опорные пункты этого нового для Восточной Европы этносоциума могли, скорее всего, находиться в Поволховье (Ладога/Альдейгья с 750-х гг.; «Холопий городок» – не позднее 800-х гг.; «Рюриково городище»/Невогард (?) – с середины IX в.) и на Сяси («городище у с. Городище»/Алаборг (?) – с конца VIII в.).

Следы интенсивного взаимодействия скандинавов и славян в добыче пушнины и торговле ею на севере Европы с середины VIII в. отражены в проникновении в германские языки славянского слова «соболь» (др.-в. – нем. zobil, 767 г., др. – шв. sobel) (Назаренко 1984: 92). Археологические материалы Старой Ладоги говорят о непосредственном совместном проживании и взаимодействии скандинавов и славяно-балтов в Поволховье уже с 760-х гг. (Давидан 1974: 15–18; Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986). Однако непосредственное взаимодействие не могло привести к появлению у славян этнонима «русь», возникновение которого было возможно лишь при финском посредничестве, которое реально могло иметь место в более раннее время, до середины VIII в. Само возникновение исходного названия «рос» на базе *roþeR, roþsmæn (гребля, гребцы) как самообозначения некой социотерриториальной группы свеев (шведов) относится, вероятно, ко времени до VII в. н. э., когда в употребление широко входит парус. После этого, в условиях господства на Балтике западных ветров, чисто гребные экспедиции за море становились редкостью, и слово типа *roþsmæn (гребцы) уже не могло стать основным самообозначением у приморских свеев, практикующих постоянные поездки на восток.

Возможно, древнейшей фиксацией существования этого самообозначения является рассказ Иордана (VI в.) о событиях около 350–375 гг., где повествуется о племени rosomani (rosimani, rosomoni), сначала подчиненном готам, а позднее враждующем с королем Германарихом, чьи владения по Иордану достигали Восточной Прибалтики. Этот же эпизод отражен в эддических сказаниях (XIII в.), где герои, соответствующие и практически одноименные героям племени росоманов, живут на берегу моря (по косвенным данным, Балтийского) на значительном удалении от причерноморских готов. Ряд лингвистических и историко-археологических аргументов говорит за то, что в VI–VII вв. резко усилилось колонизационное движение шведов на восток и что не позже этого времени сложилось общее для прибалтийских финнов обозначение шведов (*rōtsi).

Все это, несмотря на некоторые филологические неясности, позволяет предположить, что самообозначение типа *roþez, *roþsmæn возникает у приморских свеев не позже IV в., что прибалтийские финны начинают именовать свеев словом *rōtsi, ruotsi не позже VII в., а к середине VIII в. у славян появляется социоэтноним «русь», обозначающий первоначально скандинавских торговцев, грабителей и колонистов. Видимо, со второй половины VIII в. это название становится (наряду с «рос») обозначением славо-балто-скандинавского этносоциума, возникающего в бассейнах Волхова и Сяси на древних землях финноязычного населения. В 810–830-х гг. в результате социально-экономического развития, обусловленного проложенным не позднее 780-х гг. Балто-Каспийским торговым путем и под давлением возросшей опасности извне (викинги), в Поволховье складывается первое русское протогосударство, глава которого принимает титул «хакан» (Мачинский 1986: 23–28).

Дальнейшее распространение и эволюция этого этносоциума в IX–XI вв., равно как и последующие волны разнородных импульсов с запада проходят в Северной Руси в трех направлениях, соотносимых с тремя озерно-речными системами: Ильменско-Волховской, бассейном Чудского оз. и р. Великой и реками Восточного Приладожья от Сяси до Свири. Все эти области в предшествующее время были заселены преимущественно финноязычным населением. На всех трех путях возникли укрепленные поселения, названия которых образованы по одной модели: Альдейгьюборг (*Aldagia, Ладога) на Волхове; Ысеборг, Исборг, Yseborg на карте Ортелия 1570 г.; Isborg, карта Московии 1613 г.; реконструируемое *Isuborg, славянские формы Изборскъ, Ызборкъ, Изборско, Изборовьскъ (Нерознак 1983; Мачинский 1986: 19–22) – в бассейне Чудского оз. и р. Великой; Алаборг (Алуборг) – в Восточном Приладожье, вероятно, на Сяси (Мачинский, Мачинская 1988: 44, рис. 2 (карта); Джаксон, Мачинский 1988: 24). Во всех трех случаях несомненен скандинавский корень «борг» во второй части названия и вероятен финский – в первой (Попов 1981: 31–32, 91).

Удивительно, что в древнейших слоях Ладоги и в сопках Поволховья при отчетливо уловимом археологическом присутствии скандинавов и славо-балтов слабо чувствуется присутствие финнов (Петренко 1984). Отдельные «финские» вещи из Ладоги имеют аналогии в различных областях огромного финноязычного мира от Финляндии до Прикамья и не образуют в Поволховье «этнографического комплекса». В вещевом комплексе Ладоги не выделены специфические вещи местных, волховско-южноладожских финнов, что отчасти объясняется тем, что на огромной территории к югу от Ладожского озера – от Сяси до Нарвы – финские древности VI–X вв. выявлены чрезвычайно слабо (Рябинин 1986: 29–30, рис. 1, карта). Вообще надо отметить, что невско-ладожские финны (кирьяла/корела, ингери/ингры/ижора, лаппи/лопь), участвующие в жизни Новгородской земли с XII–XIII вв., не включены ни в общий перечень народов Восточной Европы, ни в список народов – данников Руси, помещенные в недатированной части «Повести временных лет» (ПВЛ) и отражающие реальность IX–XI вв. (Мачинский 1986: 8). Объяснение видится в том, что и список, и перечень связаны с даннической деятельностью киево-новгородско-ростовской Руси, в то время как корела, ижора и лопь больше зависели от владетелей Ладоги, обладавших в XI в. относительной независимостью. Возможно, в связи с этим сведения об этих этносах встречаются в западных источниках раньше, нежели в русских (Кирпичников, Рябинин 1982: 51).

Лопь, в отличие от води, корелы и ижоры, ни разу не упомянута как участник каких-либо военно-политических событий новгородской истории, хотя определенно населяла территорию Южного Приладожья, не говоря уж об областях к северу от озер Ладога и Онего (Кирпичников, Рябинин 1982: 51–53). Эта постоянно оттесняемая на север этногруппа бродячих таежных охотников, описанная, видимо, еще Тацитом в 98 г. под именем «фенны», в складывающейся этносоциальной стратиграфии Русского государства IX–XI вв. должна быть в большинстве своем отнесена к слою поставщиков мехов и других «лесных» товаров. Отметим, что при совпадении этнонима и образа жизни южноладожской лопи и северных лопи-саамов пласт собственно саамской топонимики к югу от Ладоги и поречья Свири пока выявлен слабо. Говорила ли местная лопь в V–XV вв. на особых саамо-финских диалектах или уже перешла на язык прибалтийских финнов? На территории Лопского погоста названия рек (Назия и др.) и поселков уже в XV–XVI вв. были прибалтийско-финскими (Попов 1973). Возможно, южноладожская лопь представляла собой не столько этноязыковую, сколько этносоциоэкономическую общность, говорящую на одном из прибалтийско-финских (а не саамско-финских) диалектов. Вопрос об антропологическом облике южноладожской лопи также пока остается открытым. «Археологическая неуловимость» приладожской лопи, возможно, объясняется археологически неуловимым обрядом погребения и отказом от употребления керамической посуды, как это имело место у лопи карельской в IV–X вв.

Ижора могла существовать частично чересполосно с лопью, отличаясь от нее диалектом и хозяйственным укладом и занимая обширную территорию от Среднего Волхова, по рекам Оредеж, Ижора и Нева, до восточных побережий Финского залива (Рябинин 1986: 27–35, рис. 1, карта). В отношении ижоры существует, на наш взгляд, слабо (и лишь филологически) обоснованное мнение, что эта этногруппа стала обособляться от карел лишь в начале II тыс. н. э. (Лаанест 1978: 41–46). Думается, следует со вниманием отнестись к сообщению Иоакимовской летописи, помещенному в той ее части, где она в основном повторяет сведения других списков ПВЛ, а в отдельных оригинальных пассажах находит подтверждение в Раскольничьем списке XIV в. и в сообщениях польских историков Длугоша и Стрыйковского, пользовавшихся не сохранившимися до наших дней списками русских летописей. В переложении В. Н. Татищева это сообщение гласит: «Имел Рюрик неколико жен, но паче всех любляще Ефанду, дочерь князя урманского и егда та роди сына Ингоря, даде ей обесчаный при море град с Ижарою в вено». И далее: «Рюрик <…> начат изнемогати; видев же сына Ингоря вельми юна, предаде княжение и сына своего шурину своему Ольгу, варягу сусчу, князю урманскому. <…> Егда Ингорь возмужа, ожени его Олег, поят за него жену от Изборска» (Татищев 1962: 110–111, 117).

Упомянутая здесь «Ижара» – это, несомненно, ижера/ижора новгородских летописей, самоназвание которой звучит как ингери/инкери, что дало ингер/ингри западных источников, а также название «Ингерманландия», что дословно переводится как «страна людей ингер». Полагаем, что «при море град» – это Ладога (до которой и доходили в VIII–XIV вв. морские суда), а ингери-ижера – это финноязычное и относительно оседлое население домена Ингера-Ингоря-Игоря, получившее свое наименование от его имени и начавшее складываться в особую общность с конца IX в. Имя Игоря Рюриковича в различных источниках имеет формы Ингор, Ингер, Ингорь, Игорь, что, на наш взгляд, и могло породить финскую форму ингери/ингори (сравни с наименованием речки Ингорь в бассейне Волхова), позднее, учитывая обычную в древнерусском языке замену «г» на «ж» (Рогнеда – Рожнедь), давшую утраченную форму инжера/инжора и упрощенную, сохраненную новгородским летописанием форму ижера/ижора. В связи с этим напомним о зафиксированных Ипатьевской летописью параллельных формах «Игорев брод» и «Инжирь брод» (Гедеонов 1862: 201). Тесная связь Игоря-Ингера со своим северным ладожско-ингерманландским доменом, предполагавшая его частое пребывание на севере и частое отсутствие в Киеве, объяснила бы как его «северный брак» на изборчанке Ольге, так и поразительный факт отсутствия имен Игоря и Ольги в договорах Киевской Руси с Византией в 907 и 911 гг.

Дальнейшая история ижеры/ижоры, принимавшей участие в добивании разгромленной ладожанами в 1228 г. еми, несшей в 1240 г. стражу в устье Невы и в 1341 г. вместе с ладожанами и корелой принимавшей участие в походе на Копорье в составе новгородского ополчения, вполне соответствует намеченной выше картине возникновения этой этногруппы. На востоке земли ингери-ижеры, судя по данным ономастики и гидронимии, достигали Волхова. С ижорой, видимо, следует связывать три грунтовых могильника конца XII–XIII в. (Мишкино, Ям-Ижора, Пупышево), дающих сочетание корельских и новгородско-древнерусских элементов в инвентаре, причем ближайший к Ладоге могильник дает минимум корельских и максимум древнерусских элементов (Рябинин 1986: 30–32, рис. 1, карта). В Южном Приладожье ижора граничила и, вероятно, жила чересполосно с лопью, в целом отличаясь от нее в IX–XI вв. более оседлым и развитым хозяйством (скотоводческо-промысловое, а в западных районах – и земледельческое) и занимая иную ступень в социальной стратиграфии Северной Руси (не только данники, но и местами – пограничная стража, поставщики воинских вспомогательных контингентов).

Предложенная гипотеза (восходящая еще к В. Н. Татищеву) нуждается в проверке. Если действительно ингери/ижера/ижора – это финноязычное и родственное кореле население, жившее на контролируемом ладожанами начальном, невском участке речного пути «из варяг» и населявшее в 875–945 гг. северный домен Игоря, то вполне вероятно, что обособление ижоры от корел началось еще в конце IX в., а выделение ижорского диалекта и сложение этнического самосознания ижоры охватывает X–XII вв.

Еще более высокое положение в этносоциальной стратиграфии Руси занимало финноязычное население Повеличья и Верхнего Полужья, именовавшееся (как было показано в отдельной работе) «чудь-нерева» (норова, норома, морева, мерева) (Мачинский 1986: 7–12, 19–23). Видимо, и все население, оставившее культуру длинных псковско-боровичских курганов, обозначалось одним из вариантов этого этнонима. Возникает сложный вопрос о языковой принадлежности того «этнографического массива», который с V–IX вв. охватывал Приильменье с запада, юга и востока, нигде не подходя вплотную к берегам Ильменя (видимо, в V–VII вв., до прихода словен, Приильменье было занято не чудью-неревой, а какой-то другой финноязычной этногруппой, возможно – лопью). Носители культуры длинных псковско-боровичских курганов отличаются относительным единством хозяйственного уклада (подсечное земледелие, скотоводство, рыболовство, охота), сопряженного с предпочтением одинаковых ландшафтов и почв, единством религий, выраженным в сходстве погребальной обрядности, и «этнографическим единством», проявившемся в распространении сходных украшений и керамики. Правда, в керамическом комплексе есть и различия. В западных районах этой культуры, в Причудье и Нижнем Повеличье, встречаются сосуды, имеющие аналогии у эстонской чуди, а в Верхнем Повеличье и восточнее преобладают сосуды, напоминающие керамику днепро-двинской и тушемлинской культур Подвинья и Верхнего Поднепровья.

На территории культуры длинных псковско-боровичских курганов распространена как финская, так и балтская (или прабалтославянская) топонимика и плохо представлена древнеславянская. Чудь-нерева может оказаться либо финнами, либо балтами (прибалтославянами). Некоторые данные, относящиеся к нижнему течению Великой, свидетельствуют о финноязычности неревы. По летописям и житиям, княгиня Ольга была родом либо из Пскова, либо из Изборска, либо из с. Выбуты, т. е. из области Нижнего Повеличья. Весьма показательно, что ее личный посол в договоре 944 г. носит финское имя Искусеви. Вторая упоминаемая в договоре женщина – Передслава, по своему месту в перечне русской знати и по славянскому княжескому имени также, вероятно, принадлежит к возглавляемой Ольгой женской части дома Рюриковичей. Посол Передславы также носит финское имя Каницар (в отличие от скандинавских имен послов мужской части дома). Единственное объяснение столь высокого положения этих представителей финской знати в иерархии южнорусской знати состоит в том, что они были из окружения Ольги, происходившей из Нижнего Повеличья и в течение всей жизни поддерживавшей контакты со своей родиной. Да и в Южной Руси Ольга жила обособленно, в своем собственном городе Вышгороде (городе княжеских жен и наложниц), лишь после смерти Игоря переехав в Киев. Поэтому весьма показательно, что в XI в. некий высокопоставленный «муж» по имени Чудин, с одной стороны, имел в Киеве «двор» на месте «двора» Ольги, а с другой – «держал» Ольгин град Вышгород, куда в 1072 г. были перевезены и помещены там в новую церковь общерусские святыни – мощи Бориса и Глеба – и где, видимо, тогда же была составлена «Правда Ярославичей», провозглашенная от имени трех южнорусских князей, трех их «мужей» и «державшего» Вышгород Чюдина Микулы. Общественное положение этого, судя по имени, чудского аристократа было столь высоко, что его брат, сам знатный «муж» при великом князе Изяславе, именуется лишь как «Тукы, брат Чюдин». Имя этого брата также, вероятно, финское (финск. tuki – «опора»). Видимо, неревско-чудское окружение Ольги занимало сильные позиции в Вышгороде и на княжеском дворе в Киеве, не утраченные и в XI в.

В Повеличье финскую этимологию имеет и один из истоков Великой – р. Иса (финск. isa – «великая»), к названию которой, вероятно, восходит и славянское имя р. Великой, и р. Пскова (ливск. piisk – «смола» Piisk-va) (Попов 1981: 31–32, 69–72). Полагаем, что к неревско-чудскому названию р. Великой – Иса – восходит и скандинаво-финский вариант имени Изборска – Исборг (Ысыборг) < *Isuborg[17]. Да и сам этноним «норова/нерева», по сообщенному нам мнению А. С. Герда, может быть успешно объяснен, исходя из финских языков. Отсутствие же заметного пласта финских заимствований в русских говорах Повеличья должно объясняться (как и ряд аналогичных парадоксов в других регионах), исходя из этнопсихологии славян и из этнической истории края, которую еще предстоит воссоздать.

Видимо, финноязычной была и нерева верхнего Полужья, территориально связанная с Нижним Повеличьем. Та северо-западная часть Новгорода, откуда вел ближайший путь на Лугу, уже в XI в. называлась «Неревский Конец», древнейшие культурные отложения в котором относятся к середине X в. В 1145 г. в Новгороде отмечен верховный воевода с «этническим» именем Неревин (ср. Чудин), убитый новгородцами в 1167 г., что не помешало его сыну Завиду Неревиницю стать в 1175 г. посадником. Полагаем, что эти события XII в. являются продолжением и развитием восходящей к X в. традиции вовлечения чудско-неревской знати в состав социальной верхушки Руси.

Та «чюдь», которая, наряду со словенами и кривичами, выступает в ПВЛ как обязательный член «северной триады» (при заменяемости сопутствующих этногрупп) в рассказах о призвании варягов, о походе Олега на Царьград, о походе Владимира на Ярополка, о «посажении» Владимиром северных «мужей» по южнорусским крепостям, соответствует преимущественно чуди-нереве Повеличья и Полужья, изначально и органично вошедшей в состав Руси и потому довольно быстро утратившей свое самостоятельное этносоциальное бытие.

Население опорных пунктов русского владычества в нижнем Повеличье, видимо, «этносоциально» осознавало себя «русью». «От рода русского» были и Трувор в Изборске, и Ольга в Выбутах на «Ызборщине», и Святослав, зачавший Владимира в с. Будятине (Будник на Черехе), и Судислав. Особенно важное самоопределение населения Повеличья содержится в сообщении новгородских летописей (восходящем, по А. А. Шахматову, к псковским записям) о победе в 1060 г. псковичей и новгородцев, суммарно поименованных «русью», над чудью. Постепенно, по мере расселения русо-скандинавского и русо-славянского населения и вовлечения местной неревы в общерусские связи и процессы, происходило распространение русского самосознания в чисто сельских районах Повеличья и Полужья, хотя отдельные островки «норовы» сохранялись здесь до XV–XVII вв.

В целом, исходя из суммы сведений, нерева/норова Повеличья и Полужья предположительно занимала следующие социальные ступени в структуре Русского государства IX–XI вв.: а) данники, поставляющие меха, рыбу и пр. («норова», платящая дань «руси» в IX–X вв.); б) тягловое сельское земледельческо-скотоводческо-промысловое население, платящее дань продуктами и несущее с X в. разные повинности («норовъскые смерды», обязанные данью и работой «от начала» и «из веков вечных» князю и Пскову, Ольгины «по Лузе оброки и дани», «деревеньки Норововы» по Луге); в) население протогородских и городских центров (Неревский Конец в Новгороде), возможно поставляющее воинов в состав городского войска («норовские стрельцы» в Пскове XV в.); г) участие в общерусском и новгородском ополчении; д) высшая военно-торговая и служилая аристократия в крупнейших городах и крепостях Руси, иногда входящая в «старшую дружину», ощущающая, видимо, себя «русью» (Искусеви, Каницар, Чудин, Тукы, Неревин) и, вероятно, связанная с неревской знатью на местах; е) особой функцией, которой обладали, по мнению славяно-русов, все финны, вся «чудь», считалось колдовство (большинство волхвов и кудесников происходило из финской или финнизированной среды) (ПВЛ 1950: 117–121).

Встает вопрос, была ли также финноязычной и восточная часть носителей культуры длинных псковско-боровичских курганов, называвшаяся, судя по топонимическим данным XIII–XV вв., морева/мерева и жившая по Верхней и Средней Ловати, у истоков Полы, Западной Двины и Волги и почти по всей Мсте? Мощный пласт финской гидронимии, в частности безусловно финская этимология названия «Мста», говорит в пользу финноязычности моревы. Весьма важным свидетельством является также название области у истоков Волги, Двины и Днепра, сохраненное ПВЛ, – «Оковьский лес», т. е. «лес рек», если, как принято считать, «ока» восходит к финскому joki/jogi – «река». Поскольку с юга в эту область проникали славо-балты кривичи, ясно, что подобное название могло быть усвоено русью лишь при движении с севера, где у истоков Волги и Западной Двины и фиксируется морева.

В восточной части массива культуры длинных псковско-боровичских курганов процессы русо-славянизации протекали медленнее, местное население меньше вовлекалось в жизнь немногочисленных административных и протогородских центров «руси», и поэтому здесь возникали такие местные образования, как «рядок Морева-Руса» с центром в городке Морева на р. Моревка, на пути с Полы на верхнюю Волгу (XIV–XV вв.). Образчиком подобной же «финской руси», но уже на мордовских землях, является «Пургасова русь», зафиксированная в XIII в. к востоку от Нижней Оки. Лишь в отношении самой южной группы памятников культуры длинных псковско-боровичских курганов (в Верхнем Повеличье, в верховьях Дриссы и Ловати), насыщенной южными элементами тушемлинской культуры, можно предположить, что ее носители уже в V–VI вв. говорили на прабалтославянских или балтских диалектах.

Совершенно особый пограничный скандинаво-русско-финский этносоциум, культурно связанный с Нижним Поволховьем, составляло обособленно существовавшее с конца IX по начало XII в. население Юго-Восточного Приладожья, оставившее яркую приладожскую курганную культуру и с наибольшей вероятностью отождествляемое с кюльфингами-колбягами письменных источников (Мачинский, Мачинская 1988: 42–45; Мачинский 1988).

Подводя итог, надо отметить, что на «средних уровнях» этносоциальной стратиграфии формирующейся северорусской государственности безусловно доминировало славянское и славобалтское население, которое в силу своих этнопсихических и социально-экономических особенностей, подкрепленных постоянным притоком славянского населения с юга, успешно ассимилировало как субстратные, так и адстратные (и в хронологическом, и в социальном отношении) этносоциогруппы (в частности, социальную верхушку, в которой до середины X в. преобладали потомки скандинавов). Финские же этногруппы северо-запада включались во все уровни формирующейся государственности, доминируя, однако, на нижнем и, местами, на срединном[18]. Какая-то часть финноязычного населения сохраняла, а иногда даже консолидировала в составе Руси свою этническую самостоятельность, другая часть славянизировалась и входила в состав древнерусской народности и, позднее, русского населения северо-запада. Потомки древних финских этногрупп северо-запада Руси вошли и в состав русских, и в состав вепсов, южных карел, ижоры и води, и в состав появившихся здесь в XVII в. ингерманландских финнов.

Русско-шведский «пра-Петербург» [19]

Одновременно с образованием географических и историко-культурных понятий «Европа» и «Азия» в VII–V вв. до н. э. в рамках античной традиции формируется понятие «Скифия» (позднее Сарматия + Скифия), обозначающее огромную территорию на северо-востоке Евразии, ограниченную на западе дельтой Дуная, Восточными Карпатами, Вислой и восточным побережьем Балтики, а на юге – Черным морем, Кавказом, среднеазиатскими пустынями, горами Тянь-Шань и Великой Китайской стеной (Мачинский, Мачинская 1988). Поначалу вся известная эллинам Скифия до гор Алтая (Рипеев) была отнесена к Европе (Геродот), но позднее возобладало мнение, что река Танаис (Дон) делит ее на европейскую и азиатскую Скифию.

Много позднее полным политическим соответствием природному единству евразийской Скифии становится Российская империя со сто-лицей в Санкт-Петербурге, сформировавшаяся на базе политико-культурного и религиозного наследия Древней Руси, первой столицей которой был Альдейгьюборг/Ладога. При этом «идея Петербурга», «функция Петербурга» как своеобразных «ворот», точки преломления импульсов между собственно Европой и Скифией безмерно древнее самого Санкт-Петербурга.

На территории Европейской Скифии в сходных географических условиях двукратно возникает особый политико-экономический и культурный организм, своего рода «пра-Петербург», служащий основными «воротами» между Скифией и ведущими центрами Европы. Первым таким организмом было Боспорское царство на берегах Керченского пролива и особенно его столица Пантикапей (позднее Боспор, ныне Керчь), связанная в V–III вв. до н. э. тесными отношениями с главным центром средиземноморской Европы Афинами и со скифским царством между Дунаем и Доном. В X–XI вв., в эпоху христианизации Руси, Тмутаракань на берегу Керченского пролива становится ее главным морским форпостом в контактах с Византийской империей. В начале своего правления Петр Великий пытается покончить с изоляцией России и выйти на морские просторы именно через территорию древнего Боспорского царства («Азовские походы»).

Существенно, что герулы и готы (германские племена, имевшие скандинавские корни) при своем первом проникновении на территорию Скифии также использовали Боспор как основные «ворота в Европу», начав оттуда свои военные экспедиции в Средиземноморье в 256–270 гг. Видимо, эти исторические воспоминания и контакты с оставшимися в Крыму готами сыграли определенную роль в том, что, когда в VIII–IX вв. скандинавы вновь начинают активно проникать в Скифию и осваивать Черное море, они обозначают часть Скифии от Балтики до Урала новым названием «Великая Швеция» (Svíþjо́ð in mikla), в то время как собственно Швеция именуется Швецией (Svíþjо́ð) или «Малой Швецией». Области, прилегающие к нижнему Дону и Азовскому морю, признаются в «Хеймскрингле» прародиной богов, в том числе Одина, Великая Швеция именуется «Жилищем богов» (Goðheim), а собственно Швеция – «Жилищем людей» (Mannheim). За этой терминологией чувствуется осознание огромности осваиваемой территории, смутное ощущение значительности деяний, к которым она призывает, и «сакрального приоритета» Великой Швеции, ее особой соотнесенности с областью божественного[20]. В пределах Великой Швеции (иногда рядом с ней) скандинавские саги помещают Гардарики/Русию (Gardariki/Rusia), т. е. Русь.

В 1995 г. исполнилось 150 лет со времени выхода книги А. А. Куника, одно время исполнявшего обязанности директора Императорского Эрмитажа, в которой он подвел солидную научную базу под высказывавшуюся и ранее гипотезу о происхождении имени «русь» от финского названия шведов «Ruotsi», в свою очередь восходящего к целому комплексу однокоренных слов и топонимов в древнесеверогерманском и древнешведском языках, в том числе к названию приморского округа севернее Стокгольма и прямо на запад от Петербурга – Рослаген (Kunik 1844; 1845). Этому юбилею была посвящена в мае 1995 г. научная конференция в Старой Ладоге – первой столице Руси, игравшей для нее и для всей Великой Швеции роль «пра-Петербурга».

В раннем Средневековье процесс «европеизации», выраженный в христианизации и распространении европейских историко-культурных представлений и социально-экономических институтов, охватывает побережья Северного и Балтийского морей. С момента зарождения в VIII–IX вв. нового этносоциума «русь» (сначала полиэтничного, а позднее славянизирующегося) возникают новые главные ворота между собственно Европой и Скифией – город Альдейгья/Ладога/Альдейгьюборг – место встречи на земле финноязычных племен двигающихся с юга славянских и с запада – скандинавских поселенцев. Финский топоним со значением «нижняя река» (Alode-jogi) преобразовался в скандинавское название Альдейгья (Aldeigja), от которого, в свою очередь, происходит славянское – Ладога. С возникновением не позднее начала X в. крепости город получает имя Альдейгьюборг (Aldeigjuborg), образованное по той же модели, что имя Петербург, где borg = бург.

Как и Петербург, Альдейгьюборг находился у крайней восточной части Скандинавского Средиземноморья, состоящего из Северного моря и Балтики и включающего на западе Ла-Манш, а на востоке – озеро Нево (Ладожское озеро), которое, по представлениям IX–XII вв., было частью моря, соединенного с ним широким устьем – ныне Невой. Небольшая осадка морских судов позволяла им беспрепятственно проходить до опасных волховских порогов: Ладога/Альдейгьюборг была в VIII–XII вв. крупнейшим морским портом Волго-Балтийского речного пути и центром кораблестроения, так как именно здесь проходила перегрузка товаров с морских судов на речные, на сухопутный транспорт и обратно. С увеличением глубины осадки судов и с возвращением России на берега Балтики в начале XVIII в. подобный порт мог возникнуть лишь на Неве, ниже Ивановских порогов, что и выразилось в основании Санкт-Петербурга (и его шведских предшественников – Ландскроны и Ниеншанца).

Раскопки Е. А. Рябинина в Старой Ладоге в 1973–1985 гг. позволили на основе дендрохронологии (подтвержденной данными нумизматики) определить время основания здесь первого средневекового поселения. Бревна для первых построек были срублены в 753 г., и эта дата считается датой основания Альдейгьи. Таким образом, в 2003 г., когда Санкт-Петербургу исполнится 300 лет, его предшественнику Ладоге-Альдейгьюборгу будет 1250 лет (Рябинин, Черных 1988).

Надо отметить, что древнейший погребальный памятник Ладоги – нижнее погребение по обряду кремации в знаменитой «сопке» № 140, раскопанной в 1883–1884 гг. Н. Е. Бранденбургом – на основании найденных в нем деталей так называемого неволинского поясного набора датируется в пределах середины VII – начала VIII в. н. э. Эти поясные наборы происходят из Приуралья в бассейне Камы и встречаются также на Оке, в Юго-Западной Финляндии, в Эстонии и однажды – в Швеции. Таким образом, весьма вероятно, что начало непрерывной жизни в Поволховье того этносоциального организма, который с какого-то момента стал называться русь/рос, относится к еще более раннему времени. И несомненно, что этот организм возник в важной точке того сакрально-торгово-даннического пути, который вел из Балтики в глубины Великой Швеции вплоть до Урала (Мачинский, Мачинская 1988; Волковицкий 1995; Мачинский 1995).

Ладога в VIII–XII вв. исполняла – в разное время и в разной степени – те же основные функции, которые были присущи Петербургу в XVIII–XX вв. Остановимся лишь на некоторых.

В Ладоге изначально и на протяжении второй половины VIII–IX в. жило полиэтничное славяно-скандинаво-балто-финское население, однако в первые полтора десятилетия ее существования, как показали исследования Е. А. Рябинина, С. Л. Кузьмина и А. Д. Мачинской, доминировал скандинавский компонент. В дальнейшем, вплоть до начала XII в., последовательно сменяют друг друга периоды доминирования скан-динавов и славян, постепенно вырабатывающих общие формы быта и культуры. Археологически и исторически прослеживаются западные импульсы из Фрисландии, с Готланда и Аландов, из Центральной Швеции и Вестеръётланда (Рябинин 1985; 1994; Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986; Мачинский, Мачинская 1988; Кузьмин 1989).

Ладога и тяготеющее к ней нижнее и верхнее Поволховье в 750–860-х гг. становятся областью обитания ряда поколений местных родов, живущих в неукрепленных или слабо укрепленных поселениях, практикующих прогрессивное пашенное земледелие и совершающих захоронения после сожжения в огромных курганах-«сопках». Сама Ладога становится местом концентрации дружин, вооруженных «рейнскими» мечами, центром сбора дани в таежной зоне и торговли от Фрисландии до Багдада, центром кораблестроения и оружейного дела, политическим и религиозным центром. Именно Поволховье начинает обозначаться в IX в. именем Garđar («огражденные хутора», или, учитывая славянские языковые ассоциации, – «городки»). И именно в Поволховье и в Приильменье в VIII–IX вв. складывается новый полиэтничный этносоциум русь/рос с центром сначала в Ладоге, а с последней трети IX в., как показывает сопоставление результатов исследований Е. Н. Носова и Е. А. Рябинина, и на «Рюриковом городище» у истоков Волхова (Носов 1990). С конца IX в. главным центром Руси становится Киев. При смещении центров на юг происходила ее славянизация, однако, как следует из сообщений императора Константина Багрянородного, еще в 950-х гг. основным языком росов/русинов был древнесеверогерманский (или древнешведский?), хотя при сборе дани в пределах Руси и торговле за ее пределами они пользовались более распространенным и понятным славянским. Вероятно, подобная языковая ситуация сохранялась до 970-х гг.

По зафиксированному летописью русскому преданию, основатель великокняжеской династии Рюрик «сидел» в Ладоге только два года (условно 862–864 гг.). Однако едва ли можно сомневаться, что Рюрик лишь продолжил существовавшую до него традицию. Весьма вероятно, что «хакан» народа «Rhos», пославший в 838–839 гг. послов в Византийскую и Франкскую империи, имел резиденцию в Альдейгье. Его послы оказались «свеонами», т. е. шведами, а титул «хакан» говорит об ориентации на волжско-донскую торговлю, контролируемую хаканом хазар, и о зарождении смутных «имперских амбиций» (Мачинский, Мачинская 1988: 47–48). Об Альдейгьюборге как резиденции конунгов говорят исландские «саги о древних временах» (Джаксон, Мачинский 1989а; Мачинский, Панкратова 1996). Смутные воспоминания о существовании Ладоги до Рюрика улавливаются и в русском летописании (Мачинский 1995).

Именно на Волхове, где зона распространения древнейших «сопок» и поселений Руси ограничена с юга святилищем Перынь, а с севера деревнями Велеша и Вельсы, сложилась на базе славяно-балтских верований новая русская языческая религия, основанная на диалектическом противопоставлении и «сотрудничестве» двух главных богов – Перуна и Веласа/Волоса. Эта религия зафиксирована уже как сложившаяся система в рассказе о русско-византийских договорах 907 и 911 гг. после похода на Константинополь князя-воеводы Олега, чьи последние походы связаны с Ладогой, где по летописи и находится его могила. Одновременно на севере Руси, по данным письменных источников и археологии, происходит первое знакомство русинов с христианством и предметами христианского культа.

Суммируя все письменные и археологические источники, можно сказать, что Ладога/Альдейгья в 750–860-х гг. была главным центром этносоциума русь/рос, а с 860-х гг. до начала X в. – одним из трех главных центров державы Рюриковичей. Ладога оказалась местом проникновения в Европейскую Скифию многих европейских ремесел (Минасян 1996), ряда европейских социальных достижений и религиозных представлений. Ладога и Приладожье были важным местом на путях торговли Северной Европы с Арабским халифатом. Ладога была центром развитого кузнечного ремесла, токарного дела, стеклоделия и т. д., морским и речным портом, верфью, местом концентрации дружин. С конца IX в. здесь возникают крепость и деревянный княжеский дворец. Вокруг Ладоги располагались грандиозные «сопки» – погребальные памятники Руси, рядом с ней появился около 860-х гг. единственный на Руси чисто скандинавский могильник в урочище Плакун. Наконец, Ладога тесно связана с формированием древнейших «государственных» преданий и мифов языческой Руси – предания о призвании варягов и мифа о вещем Олеге.

Для понимания этнокультурной и политической обстановки, в которой жила Ладога, нужно помнить, что к востоку от нее в Юго-Восточном Приладожье в 870–930 гг. происходит формирование приладожской курганной культуры, сложение которой стимулировалось появлением в этих местах переселенцев из Скандинавии. Существенно, что расселение здесь скандинавов хронологически совпадает с колонизацией Исландии и, возможно, вызвано сходными причинами. Только, в отличие от незаселенной (если не считать нескольких ирландских монахов) Исландии, в Приладожье пришельцы встречались с местным финноязычным населением, а на Сяси, вдоль и по которой пролегал кратчайший путь на Волгу, и с полиэтничной «русью», поскольку здесь уже не позднее середины IX в. существовал политически связанный с Ладогой городок Алаборг (Мачинский, Мачинская 1988: 38; Джаксон, Мачинский 1989а: 129–135; Богуславский, Мачинская 1993: 121; Мачинский, Панкратова 1996: 47–51).

На базе этих этнокомпонентов в Приладожье складывается своеобразный этносоциум, который убедительно соотносится с кюльфингар (кюльфингами) скандинавских, колбягами русских, кулпингами византийских и келябиями арабских источников. Колбяги в конце IX–XI в. ходили за данью вплоть до Кольского полуострова на севере, торговали в Новгороде, служили в наемных войсках Византии и, видимо, находились в сложных и достойных отдельного исследования отношениях с Русским государством в целом и с Ладогой в частности. Эта северная пограничная полиэтничная (но имевшая скандинавское имя) хорошо вооруженная вольница сохраняла свое имя до рубежа XII–XIII вв. (Мачинский 1988).

Сумма историко-археологических данных убеждает в том, что и после переноса столицы Руси на Рюриково городище и в Киев Ладога и тяготеющая к ней область остаются наследственным доменом великих князей, которым они распоряжаются по собственному усмотрению вплоть до начала XI в. Взаимодействию собственно городской, княжеской и религиозной сфер жизни Ладоги в это время посвящены интересные исследования Г. С. Лебедева (Лебедев 1985).

Историки обычно забывают, что эпохе вооруженного (и по-своему плодотворного для обеих стран) соперничества Швеции и Руси-России за преобладание на Балтике, в Приладожье и Финляндии в 1142–1809 гг. предшествует эпоха преимущественно мирного и плодотворного русско-шведского сотрудничества примерно в 750–1130 гг.

Великий взрыв энергии эпохи викингов предопределил особую роль скандинавов как катализатора процессов образования самого морского и самого континентального из государств Европы (точнее, Европейской христианской цивилизации) – Англии и Руси, дочерними образованиями которых являются Соединенные Штаты и Российская Империя. При этом действия шведов и гаутов на востоке в качестве колонистов (первичная русь) или членов наемных дружин (варяги) были, по-видимому, менее кровавыми, чем действия англов, датчан и норвежцев на западе. Все достоверно известные набеги на район Ладоги до середины XII в. совершались норвежцами, а не шведами.

С 1019 г. наступило совершенно особое столетие интенсивного взаимодействия и сотрудничества Руси и Швеции. В этом году был заключен брак между Ингигерд – дочерью первого шведского конунга-христианина Олофа Шётконунга и Ярославом Мудрым. В виде свадебного дара Ингигерд был отдан «Альдейгьюборг и то ярлство, которое к нему относится», а ярлом-воеводой Ладоги она избирает своего родственника Рёгнвальда (Рагвальда), до того – ярла Вестеръётланда, обязанного выплачивать дань Ярославу и защищать север Руси от «язычников». Как мы знаем из позднейших источников, Ладога контролировала на западе Неву, Карельский перешеек, Ижорскую землю и остров Котлин, а на северо-востоке в XI в. усилиями ярла Рёгнвальда, его наследников и ладожан облагаемая данью территория достигла побережий Северного Ледовитого океана.

Известно, что Ладога дала России династию Рюриковичей, при которой христианство стало государственной религией. Менее известно, что Альдейгьюборг сыграл важнейшую роль в утверждении в Швеции той династии, которая сделала необратимой христианизацию страны. Сыновьями Рёгнвальда от первого брака с Ингеборг, сестрой норвежского конунга Олава Трюгвасона, были Ульв и Эйлив. Последний после смерти отца становится ярлом Ладоги и одним из главных воевод Ярослава. Очень вероятно, что третьим сыном Рёгнвальда от второго брака с норвежкой Астрид был Стенкиль, как считал выдающийся шведский историк Гейер (Geijer 1832: 130–135) и как подтверждается современными исследованиями (Казанский, Мачинский 1996). Стенкиль сначала становится первым ярлом Свитьода, т. е. вторым лицом в государстве, а затем, после смерти брата Ингигерд короля Эмунда Старого, провозглашается королем Швеции. Стенкиль был примерным христианином и проводил политику осторожной христианизации страны. После его смерти около 1066 г. в Швеции начинается борьба за власть и наступает языческая реакция, поразительно совпадающая по времени с языческими восстаниями волхвов на севере Руси, что говорит о тесной связи между двумя странами на всех уровнях.

В 1080-е гг. королем Швеции становится сын Стенкиля Инге Старший, до того проживавший какое-то время на Руси (Geijer 1832: 132). Вероятно, подобный успех в борьбе за власть вестеръётландской династии, политически и родственно связанной с династией Рюриковичей, был невозможен без поддержки из Руси, и в частности из Ладоги. Когда в 1090-е гг. Инге закрепляется на престоле, первым его известным политическим актом становится брак в 1095 г. его дочери Кристин (правнучки Рёгнвальда Ладожского) с Мстиславом-Харальдом (сыном Владимира Мономаха, правнуком Ярослава и Ингигерд). Этот брак закрепил союз между Русью и Швецией и, возможно, разрешил некоторые трудности, связанные с политическим статусом Ладоги и «ярлством Альдейгьюборга» (Мачинская, Мачинский 1995: 8–9; Казанский, Мачинский 1996: 67). Мстислав и Кристин живут, по словам Мстислава в передаче В. Н. Татищева, «в совершенной любви», а Инге Старший неуклонно продолжает христианизацию Швеции и умирает около 1112 г. И хотя в Швеции остаются на престоле его племянники, все же, видимо, опасаясь перемен в русско-шведских отношениях, ладожский посадник Павел, по инициативе Мстислава, в 1114–1116 гг. строит в Ладоге каменную крепость. Кристин умирает в 1122 г., а Мстислав Великий – в 1132 г., являясь к этому времени главой Русского государства.

В 1120-х гг. в Швеции прерывается «ладожская династия» Стенкиля, а с 1140-х гг. появляются первые осложнения в русско-шведских отношениях: шведский флот, возглавляемый князем и епископом, нападает в 1142 г. на суда новгородских «гостей». Наличие епископа говорит о начале политики шведской христианизации прибалтийских финнов. В 1147 г. Генрих Лев предпринимает Первый крестовый поход не против мусульман, а против прибалтийских славян-язычников. К 1155–1157 гг. относится поход шведского короля Эрика Святого в Южную Финляндию, который, несмотря на вторичность сообщающих о нем источников, все же имел некоторый «крестоносный» оттенок. В итоге шведские политические интересы приходят в непосредственное соприкосновение с интересами Руси, которая прочно включает к этому времени в свой состав земли корелы на Карельском перешейке.

Однако даже обостряющееся соперничество дает, как это присуще человеческой истории, и свои «прогрессивные» результаты. Как бы стремясь предотвратить возможные осложнения, новгородский епископ Нифонт строит в 1153 г. в Ладоге церковь Святого Климента, римского папы, равно чтимого и на Руси, и в Скандинавии (в церкви Святого Климента в Норвегии покоились мощи Святого Олафа). В том же 1153 г. Швецию посетил легат папы Николаус Альбано (Pirinen 1952; Шаскольский 1978). Возможно, Нифонт и не знал об этом, но совпадение этих фактов показательно. Новгородское государство и церковь начинают интенсивное строительство в Ладоге, первом городе на пути от Балтики на Русь со сложным славяно-скандинаво-финским этническим составом населения и города, и округи. Это строительство, вероятно, не ограничивалось церквями, хотя сохранились только они. После церкви Святого Климента строится храм Успения Богородицы (Гусева, Воинова 1995), и именно в Ладоге завершается формирование того типа храма, который станет определяющим в новгородско-псковской архитектуре XII–XIII вв. В 1164 г. происходит нападение шведского флота на Ладогу, окончившееся его разгромом. Бурное строительство в Ладоге и ее окрестностях продолжается, и среди ряда других церквей строится сохранившаяся церковь Святого Георгия, шедевр новгородско-ладожской архитектуры и греко-русской фресковой живописи; возникают монастыри, разрастается посад.

После сожжения в 1187 г. Сигтуны карелами, входившими в состав и Новгородской земли, и Ладожской области, шведы, дабы защитить вход в озеро Меларен, строят укрепление, на базе которого и возникает Стокгольм.

Знаменитая Невская битва (1240 г.), в которой участвовали ладожане и новгородцы, несмотря на ее незначительные масштабы (Лурье 1995: 24–27), показывает, сколь важной артерией для Новгорода и Ладоги была Нева, по которой проходила ганзейская торговля. Именно эта битва позволила внести важные для русского самосознания черты в образ князя Александра Ярославича: уже в начале XIV в. он признается святым, в XVI в. при Иоанне Грозном официально канонизируется, а в начале XVIII в., с основанием Александро-Невской лавры становится одним из святых патронов Петербурга. В начале XX в. русский мыслитель В. В. Розанов писал: «В „Петербургском периоде“ (славянофилы) – все строят храмы Александру Невскому, этому Аресу и вместе Ромулу Руси, отодвинув в сторону киевских подвижников» (Розанов 1990: 518). Александр, твердой и жесткой рукой введший Северную Русь в состав Монгольской империи и тем определивший ее судьбу, получил все же прозвище «Невского», а не «Татарского», чем была акцентирована насущная для России необходимость отстаивания невских «ворот в Европу» от любых посягательств и даже известная «святость» этого дела[21].

В рамках темы «пра-Петербурга» значимым событием представляется строительство шведами в 1300 г. крепости Ландскроны (Landskrona) у впадения Охты в Неву. И масштаб предприятия, и размах походов, предпринятых в первый год из Ландскроны, показывают, что она была задумана как центр, контролирующий всю западную часть той области, которую до того контролировала Ладога. Ландскрона могла стать зародышем первого города на территории будущего Санкт-Петербурга. Первая попытка взять штурмом Ландскрону была предпринята в 1300 г. ладожанами, но была отбита. В 1301 г. крепость взята и разрушена новгородцами во главе с князем Андреем. Попытка шведов закрепиться на Неве с помощью Ландскроны, а также их набег на Ладогу в 1313 г. заставили русских в 1323 г. основать наконец свою крепость на Неве, на Ореховом острове, где тогда же и был заключен первый «вечный мир» со шведами.

Несомненно, начиная с конца X в., часть функций, присущих «пра-Петербургу», берет на себя Новгород Великий, как бы разделяя их с Ладогой. Тем не менее в 1333 г., в период первых посягательств московского великого князя Ивана Калиты на свободы Новгорода, новгородцы делают последнюю попытку переложить обязанности охранителя «ворот в Европу» на Ладогу, в известной мере повторяя историю с «призванием» Рюрика и Рёгнвальда. На этот раз призывается литовский князь Наримонт-Глеб, сын Гедимина, великого князя Литвы, столицей его избирается Ладога, а в управление ему и для «кормления» дается бо́льшая часть Ладожской области с Ореховцем, Корельской землей, городком Корелой и половиной Копорья. Свою задачу – надежно защищать торгово-военный путь по Неве, Ладожскому озеру и Волхову – Наримонт выполняет плохо, отсутствуя в Ладоге в тот момент, когда в 1348 г. шведский король Магнус Эриксон, вдохновленный пророчествами святой Биргитты, предпринимает последний шведский Крестовый поход на восток, требуя от новгородцев принять католичество. Магнусу удается взять Ореховец (Nöteborg) и оставить в нем гарнизон, но на обратном пути он терпит большой урон от нападения русских и от бури. «Вся волость Новгородская» (то есть все войска) собираются в Ладоге, откуда атакуют Ореховец и берут его приступом. В 1350 г. в Юрьеве вновь заключается мир, а поход Магнуса становится основой для создания в Новгороде фиктивного «Рукописания Магнуша», в котором король якобы кается за нападение на Русь и нарушение крестного целования и завещает своим потомкам: «Не наступаитеся на Русь на крестном целовании».

С конца XIV в. основным содержанием русской истории становится возвышение Москвы, собирание русских земель вокруг нее, поэтапная утрата Новгородом своей самостоятельности и успешное распространение владений Московской Руси на восток, в пределы древней Азиатской Скифии. При попытках закрепиться на Балтике акцент делается не на невскую, а на куда менее перспективную для России нарвскую торговлю, и предпринимаются малоуспешные попытки овладеть течением реки Наровы (для чего строится Ивангород). Затем в начале XVII в. наступает Смутное время, когда все приневские земли на 90 лет отходят во вла-дения Швеции, и на территории древней Ландскроны, в пределах будущего Петербурга, возникает крепость и город Ниеншанц (Nyenskans), который становится административным и экономическим центром шведской Ингрии. Развивается финско-шведская колонизация приневских земель. Ореховец переименовывается в Нотеборг. А после Смутного времени, при первых Романовых, Россия устремляется в свой таинственный «поход на Восток», осваивая за короткий срок земли всей Скифии вплоть до Тихого океана. И лишь когда освоение земель в восточном направлении достигает своих географических пределов – океана и Амура, Россия, заключив в 1689 г. Нерчинский договор с Китаем, волей судеб в этом же году избирает своим единоличным правителем Петра I, что и выражает назревшую потребность вновь вернуться в Европу.

Первые попытки Петра выйти на морские просторы носят полуинстинктивный характер – Азовские походы в направлении Боспора (первого «пра-Петербурга») и поход под Нарву. И лишь после плодотворного шока, пережитого после поражения под Нарвой от Карла XII, Петр осознает необходимость заново проложить древнейший и важнейший для России путь в Европу по Ладожскому озеру и Неве. В 1702 г. войска и флот Петра концентрируются в первой столице Руси – Ладоге и ее окрестностях, откуда и предпринимается поход на Нотеборг, взятый штурмом. Вслед за этим капитулирует Ниеншанц, и в 1703 г. Петр закладывает крепость и основывает Санкт-Петербург, одновременно становясь кавалером ордена Святого Андрея Первозванного, апостола, который, по русской легенде, прошел через Киев, Новгород и Неву в Рим. В 1704 г. Петр упраздняет Ладогу как город (видимо, не ведая, что это первая столица Руси) и переносит город ближе к озеру (Новая Ладога), после чего древняя Ладога принимает имя Старой Ладоги. В этом же году Петр в письме Меншикову впервые называет Петербург столицей: упразднение первой «приморской» столицы Руси совпадает по времени с возникновением новой.

Итак, столица России после длительного странствования вновь вернулась к исходной точке, а Россия снова вошла в систему объединяющей земной шар европейской цивилизации. Вернулась, приведя с собой в Европу целую гигантскую «Скифию». С этого момента Россия со столицей в Санкт-Петербурге играет в системе европейской и мировой цивилизации особую, труднопостижимую, нуждающуюся в новом осмыслении, великую и отчасти трагическую роль.

Вся предыстория Санкт-Петербурга, этого детища древней истории России и важнейшего центра ее новой истории, обнаруживает огромную роль скандинавских народов и государств, особенно Швеции, в процессах вовлечения и сохранения Скифии, Руси, России в системе европейской цивилизации. Россия же, победив Швецию в Северной войне, избавила ее от обременительной и непосильной роли циркумбалтийской империи, обеспечив этим ее последующее процветание. Имея в виду все вышеизложенное, было бы вполне естественным включить в программу празднования 300-летия Санкт-Петербурга в 2003 г. и 1250-летний юбилей его исторического предшественника Ладоги/Альдейгьюборга, изыскав средства для исследования и восстановления его разрушающихся исторических памятников (сопок, курганов, церквей). Представляется, что спасение и сохранение этого уникального историко-культурного и религиозного комплекса важно не только для России, но и для всех стран Скандинавского Средиземноморья, в первую же очередь – для Швеции.

Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии Северной Руси и сопредельных областей в IX–XI вв. [22]

Рассматриваемая сага (Hálfdanar saga Eysteinssonar – исландский текст: ASB. 1917. Ht. 15; русский пересказ и отдельные фрагменты саги в русском переводе см.: Тиандер 1906: 284–287; Глазырина 1984: 200–208) принадлежит к числу так называемых саг о древних временах (т. е. саг о событиях до заселения Исландии в конце IX в.), многие из которых наполнены вымышленными событиями и лишены исторической основы. Однако, по авторитетному мнению М. И. Стеблин-Каменского, «более ранние из этих саг явно основаны на древней (и часто – несохранившейся) эпической поэзии», а «во всякой эпической поэзии всегда наличествует <…> та или иная историческая основа, т. е. историческая правда» (Стеблин-Каменский 1978: 19). Это высказывание в полной мере может быть отнесено к «Саге о Хальвдане», которую ряд исследователей отчетливо выделяет как наиболее достоверную из числа тех «саг о древних временах», где повествуется о событиях, происходивших «на востоке», – в Гардарики или в Руссии (Тиандер 1906: 283–284; Рыдзевская 1945: 64).

Центром, вокруг которого развиваются описанные в саге действия, является Альдейгьюборг, чье тождество с Ладогой (ныне Старой Ладогой) не вызывает сомнения (Глазырина, Джаксон 1987: 17, 42–43). Наряду с этим, «Сага о Хальвдане» – это единственный источник, в котором говорится о прямом пути между Альдейгьюборгом и Бьярмаландом (Рыдзевская 1945: 64; Джаксон 1988). Местоположение Бьярмаланда на побережье Белого моря также не вызывает сомнений (Джаксон, Глазырина 1986). Путь между Поволховьем и Беломорьем географически и экономически естествен, документально засвидетельствован с XIII в. и позднее, а сведения о нем в саге уникальны и явно отражают историко-географическую реальность, датируемую временем не позднее конца эпохи викингов (середина XI в.) и не возводимую ни к какой из известных нам письменных традиций.

Таким образом, приступая к географо-исторической «расшифровке» саги, мы имеем две бесспорные географические опоры. Заметим, однако, что также уникальным и не возводимым ни к какой известной традиции является и ряд топонимов саги – Алаборг (Álaborg)[23], Кракунес (Krákunes), Кирьялаботнар (Kirjálabotnar), Хлюнскогар (Hlynskо́gar), Клюфанданес (Klyfandanes), – сюжетно и географически тесно связанных с Альдейгьюборгом и Бьярмаландом. В ряду этих топонимов особое место занимает Алаборг, который еще теснее, чем Бьярмаланд (и географически, и событийно, и политически), связан с Альдейгьюборгом. С определения местоположения Алаборга мы и начинаем наше исследование.

I. Алаборг, Кракунес

Решающую роль в определении местоположения Алаборга играет указанное в саге четырежды его географическое положение относительно Альдейгьюборга. Надо, однако, учитывать, что определение направлений по сторонам света имеет в древнескандинавской традиции свои особенности. Так, направления «на север» и «на восток» иногда обозначают реальные направления «на северо-восток» и «на юго-восток» (например, в рассказе Оттара о его плавании в Бьярмию) (См. также: Stefán Einarsson 1953; Sköld 1966). Кроме того, зачастую имеют место известные «географические штампы», закрепляющие за определенными местностями их однозначную приуроченность к какой-то одной стороне света вне зависимости от реального направления движения (см.: Джаксон 1985: 217–218; ср.: Einar Haugen 1957: 447–459). Так, в «Саге о Хальвдане» путь Ульвкеля из Ладожского озера в Норвегию определяется как путь «на север, в Норвегию», хотя сначала ему пришлось плыть на юго-запад по Балтике.

На фоне вышесказанного особенно выделяется конкретностью и точностью определение положения Алаборга относительно Альдейгьюборга. Дважды Алаборг помещен «на севере» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 96, 106) и дважды указано направление движения к нему из Альдейгьюборга: один раз – «на север» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 107), один – «на восток» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 96). Исходя из ложного утверждения, что, по «Саге о Хальвдане», «Алаборг лежит к северу от Альдейгьюборга, но ехать к нему надо на восток», Б. Клейбер, а позднее и Г. Шрамм увидели здесь ошибочно произведенную автором саги перестановку и отождествили Алаборг с Белоозером, находящимся к востоку от Ладоги, но путь к которому через Ладожское и Онежское озеро идет поначалу в северном направлении (Kleiber 1957: 218–223; Schramm 1982: 280–282). Г. В. Глазырина взяла за основу «северное» направление и поместила Алаборг в окрестностях Олонца (Глазырина 1984). Однако внимательное изучение текста саги заставляет отвергнуть оба отождествления, равно как и ряд менее фундированных толкований[24].

Сразу после захвата Альдейгьюборга и убийства правившего здесь конунга Хергейра халогаландский конунг Эйстейн (женившийся на Исгерд, вдове Хергейра) сообщает своим сподвижникам, что «на севере в Алаборге правит ярл Скули», который, как «большой герой», несомненно, нападет на него, и потому он посылает своего сына Хальвдана и его побратима Ульвкеля, сына Свипра, «на восток навстречу» Скули, в результате чего происходит, как следует из текста саги, битва на суше (что очень важно!), около укрепленного Алаборга (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 96–99). Естественно думать, что положение Алаборга «на север» от Альдейгьюборга определено не по суше, а (что обычно для викингов) по водному пути и означает лишь то, что начальный участок этого водного пути вел из Ладоги на север и северо-восток; направление же «на восток» явно сухопутное, и путь по нему значительно короче, чем по воде; именно с востока Эйстейн ждет нападения Скули, именно на восток (что реально может соответствовать и юго-востоку) он посылает войско, дабы опередить действия ярла.

Высказанное предположение подтверждается следующим эпизодом саги. После смерти Эйстейна «Ульвкель сидит на севере в Алаборге». Затем он приезжает в Альдейгьюборг дабы предъявить свои права на государство Хергейра (поскольку он женат на Ингигерд, по его мнению, дочери Хергейра и воспитанице Скули, а на самом деле – одноименной рабыне). После отпора со стороны Исгерд Ульвкель отправляется «домой и собирает войско». Брат Исгерд «Сигмунд отправился тотчас на север за ним, и встретились они там, где зовется Кракунес, и вступил тотчас в битву с ним». Из этой битвы на воде (что очень важно!) «Ульвкель бежал на одном корабле… в Норвегию» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 106–107).

Совершенно очевидно, что наречию þegar – «тотчас» (т. е. непосредственно вслед за Ульвкелем, что вынудило бы нас искать Кракунес между Альдейгьюборгом и Алаборгом) нельзя придавать датирующего значения. Из текста следует, что Ульвкелю необходимо было известное время, чтобы собрать войско и выступить с ним против своих преследователей. Двукратное использование наречия þegar в этой фразе является чем-то вроде стилистического приема, способствующего последовательному изложению разновременных событий.

Krákunes означает «Мыс вороны», «Вороний мыс». Издатель саги Ф. Р. Шрёдер считает, что это – вымышленное имя. Но такой мыс и ныне известен как мыс Воронов (Воронок)[25]и расположен в 19 км от устья Волхова на северной оконечности острова Птинов, ограничивающего с запада Волховскую губу и представляющего собой удобнейшую точку для контроля торговых путей и для морских засад[26].

Видимо, у этого-то мыса и разместил свой флот Ульвкель, не смея непосредственно атаковать Ладогу, но угрожая ей «морской блокадой». Здесь-то и произошла его битва с обнаружившим его ладожским флотом, отсюда, проиграв битву, и мог бежать Ульвкель только на запад, так как путь на восток был перекрыт ладожанами, а путь прямо на север, в открытое Ладожское озеро, был, как известно, чрезвычайно опасен.

Итак, Алаборгу должен соответствовать занимающий важное стратегическое положение укрепленный пункт, географически и политически тесно связанный с Альдейгьюборгом – Ладогой, находящийся (по суше) на восток или юго-восток от нее и одновременно связанный с ней более длинным водным путем, направленным на начальном отрезке к северу от Ладоги. Из того, что морские викинги предпринимали нападение на Алаборг по суше, можно заключить, что водный путь к Алаборгу был труднопроходим для дракаров (пороги?). Алаборг должен был располагаться неподалеку от Ладоги, иначе бы Ульвкель не смог за один сезон съездить из Алаборга в Ладогу на переговоры, вернуться домой, выплыть с флотом в Ладожское озеро, сразиться и успеть добраться до Норвегии.

Олонец, отождествленный Г. В. Глазыриной с Алаборгом, не соответствует этой сумме условий. Во-первых, тождество Олонец – Алаборг игнорирует указание саги на сухопутный путь на восток от Ладоги. Во-вторых, сухопутный путь от Ладоги на север к Олонцу крайне неудобен, равен по расстоянию водному и превосходит его по времени. В-третьих, в районе Олонца нет ни одного городища древнерусского времени. В-четвертых, он находился в стороне от основных торгово-военных путей; этот район расположен на периферии приладожской курганной культуры конца IX – начала XII в., погребальные памятники кото-рой появляются на Олонце лишь в середине X в. и не отличаются особой яркостью.

Белоозеро, отождествленное с Алаборгом Б. Клейбером и Г. Шраммом, также не соответствует необходимым условиям. Во-первых, туда не было непрерывного водного пути, а реальный водный путь от Ладоги к Белоозеру проходил через три бурных озера, через пороги и волок и составлял около 420 км. Во-вторых, сухопутный путь от Ладоги к Белоозеру долог и труднопроходим; он пролегал бы через девственные леса Вепсовской возвышенности, где и ныне нет приличной дороги, и составлял бы по прямой 320 км. Главное же, Белоозеро не подходит потому, что, находясь в Волжском, а не в Невском (как Ладога и Новгород) бассейне, оно ни географически, ни экономически, ни политически никогда не было тесно связано с Ладогой и Поволховьем, входя в состав Ростовской (позднее – Владимиро-Суздальской), а не Новгородской земли. Что касается летописного сказания о правившем «на Беле озере» варяге Синеусе, брате ладожско-новгородского князя Рюрика, то здесь речь идет не о поселении, а об озере, о некоей местности около «Белого озера». А «Белым озером» в скандинавской традиции XIII–XVII вв. (и, вероятно, много раньше) называлась вся водная система Ладожское озеро – Свирь – Онего, и в первую очередь само Ладожское озеро (Мачинский 1986: 15–19, карта на с. 13). Так что и ладожско-новгородская легенда «о призвании варягов» ничего не говорит о связи поселения Белоозеро с Ладогой; скорее, можно предположить, что сам Синеус осел где-то в Юго-Восточном Приладожье.

Из саги же следует, что Алаборг социально находился с Альдейгьюборгом в сложном отношении подчинения и соперничества, определяющемся, видимо, его географическим положением. Сначала в Алаборге правил ярл Скули, явно признающий верховную власть Хергейра, конунга Альдейгьюборга, но тем не менее являющийся вторым лицом в го-сударстве, обладающим большой политической самостоятельностью и военной силой (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 93–97). Затем в Алаборге «сажается» Ульвкель, получающий достоинство ярла и обязанный данью конунгу Альдейгьюборга (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 101). После убийства Эйстейна Ульвкель, чувствуя себя вторым лицом в государстве, претендует на все владения Хергейра (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 106). После разгрома и изгнания Ульвкеля все «государство» Гардарики, включая Алаборг, оказывается под властью конунга Хальвдана, сына Эйстейна, а в его отсутствие – под властью вдовствующей королевы Исгерд (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 106, 131–132).

Позднее Хальвдан отдает Исгерд в жены, а все государство – во владение ярлу Скули. Однако, возможно, не случайно Скули после этого едет «домой в Алаборг» (а не в Альдейгьюборг) и продолжает именоваться ярлом, а не конунгом (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 132–133). Похоже, что, несмотря на брак, Исгерд сохраняет какие-то преимущественные права на Альдейгьюборг и на королевский титул.

Всем выявленным выше географическим и социально-экономическим параметрам Алаборга великолепно соответствует древний безымянный городок IX–X вв. на реке Сясь у с. Городище, который расположен в 46 км по прямой на юго-восток от Ладоги и отделен от нее болотистыми лесами. Сухопутный путь к нему от Ладоги (судя по расположению современных дорог) должен был вести сначала на восток, а затем по восточному берегу Сяси на юго-восток. Водный путь к городку пролегал сначала на север по Волхову, затем на северо-восток по озеру, далее на юго-восток по Сяси и составлял свыше 80 км. Для морских кораблей со стороны озера городок был труднодоступен, так как ниже по течению Сяси имелись многочисленные пороги.

Жизнь на городке у с. Городище прекратилась не позже 930 г. (а вероятно, и несколько ранее). Так, в его культурном слое IX–X вв. встречена исключительно грубая лепная керамика, а керамика, изготовленная на круге, становится в Ладоге заметным компонентом керамического комплекса с 930-х гг. Городок же у с. Городище явно входит в ту же, что и Ладога, культурную зону волховско-сясьских сопок. Непосредственно за оврагом, к северу от городка, расположена группа «сопок», грандиозных погребально-культовых сооружений, аналогичных волховским сопкам VIII–X вв. Да и далее на северо-запад (т. е. ближе к Ладоге и озеру) по берегам Ладоги встречаются из памятников курганного типа исключительно «сопки». К югу и юго-востоку от городка, на расстоянии 0,5–1 км, находятся две группы сравнительно небольших курганов, характерных для своеобразной культуры Юго-Восточного Приладожья конца IX – начала XII в. Археологический комплекс у с. Городище – единственный в Юго-Восточном и Восточном Приладожье (от Сяси до Видлицы), где волховские сопки встречены рядом с приладожскими курганами, а городок у с. Городище является единственным укрепленным поселением на всей этой территории в пределах VIII–XIII вв. Городок на Сяси оказывается пограничным пунктом между зоной сплошного домини-рования волховско-ладожских сопок VIII–X вв. и зоной возникающих в последней трети IX в. приладожских курганных могильников, среди которых лишь изредка встречаются группы сопок (Равдоникас 1934а: 26–28, 38)[27]. Путь из Ладожского озера по Сяси с дальнейшим выходом через ее истоки Воложбу или Тихвинку в бассейн Волги являлся кратчайшим водным путем из Балтики в Поволжье и еще в начале XIX в. успешно конкурировал с волхово-мстинским и свирским путями, превосходя их по проценту импорта с запада и уступая им в экспорте (Истомина 1982: 132–167).

О древности торгового пути от одного из истоков Сяси – реки Воложбы – на реку Чагоду в бассейн Волги свидетельствует очень архаичная топонимия этих мест: название реки – Воложба (от слова «волок»), на которой стоят населенные пункты Жилоток (ср. протоку Жилотуг в древнем Новгороде, обязанную названием бурлацкому способу провождения судов) и Колбеки (известный уже в XV–XVI вв. как Колбяги – название, воспроизводящее имя этносоциальной группы, упоминаемой источниками в связи с событиями конца IX–XI в.), а также названия находящихся на волоке сел Волокславинское и Струги.

Устья Сяси и Волхова отстоят друг от друга всего на 10 км, а их истоки разделяет солидное расстояние в 180 км, и поэтому всегда существовали и возможность поставить оба пути под контроль одного хозяина, и тенденция к их обособлению. Наличие рядом с безымянным городком на Сяси погребальных памятников двух типов – волховского и специфически местного – и отражает две намеченные социально-экономические тенденции. Никакого наименования для стратегически важного городка на Сяси ни в русских, ни в западных письменных источниках подобрать не удалось. В целом по сумме признаков представляется высоковероятным, что безымянное городище на Сяси и есть искомый Алаборг.

То, что мыс Кракунес, где сразились флоты Альдейгьюборга и Алаборга, расположен не прямо на водном пути между ними, а несколько в стороне, не должно смущать: алаборгский ярл Ульвкель, зная, что его флот слабее, не хотел быть запертым и уничтоженным в устье Сяси, искал «оперативного простора» и занял позицию в открытом море у мыса, контролирующего путь с запада и на запад.

Итак, на карте (рис. 4) достаточно точно определено местоположение трех из четырех восточноевропейских городков и местностей, где проживали главные герои саги (Альдейгьюборг, Бьярмаланд, Алаборг), а попутно найдена стратегически важная точка – Кракунес.

Уже эти результаты показывают, что в «Саге о Хальвдане» мы имеем дело с поразительной по достоверности историко-географической традицией, отражающей реальность не позднее XI в., а если принять тождество Алаборг = городище на Сяси, то не позднее середины X в. Переходя к географическому определению четвертого местопребывания героев саги – Кирьялаботнара (и связанной с ним группы топонимов), мы будем уже исходить из «презумпции достоверности» саги, внимательно исследуя все ее географические указания.

II. Кирьялаботнар, Хлюнскогар, Клюфанданес

Kirjálabotnar (Карельские оконечности заливов) – это название местности, которая (судя по смыслу наименования) расположена у изрезанного заливами побережья моря или большого озера. Этой местностью правит переселившийся из Алаборга и живущий здесь в крепости главный, по существу, герой интересующего нас раздела саги – ярл Скули (он же Грим), при котором находится «истинная» Ингигерд, дочь королевской пары Хергейр – Исгерд, правившей в Альдейгьюборге; позднее Скули в Кирьялаботнаре ненадолго сменяет Свиди, дружинник Хальвдана. Основной и постоянный географический признак Кирьялаботнара – это его подчеркнутая и неизменная «восточность»: он расположен «к востоку» и от Альдейгьюборга, и от Бьярмаланда, и от Клюфанданеса (см. ниже), которые, в представлении скандинавов, сами находились «на востоке».

Первый фрагмент, где в скрытом виде дается географическое положение Кирьялаботнара, – это рассказ о том, что «большой торговый корабль проплыл с востока в сторону Балагардссиды (юго-западное побережье Финляндии) в непогоду. Тот корабль исчез, <…> и думали люди, что непогода могла разбить этот самый корабль». Из дальнейшего выясняется, что, по мнению автора саги, с этого корабля и высадился Скули, прибывший затем в Ладогу под именем Грима (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 101–103). Поскольку позднее мы узнаем, что Скули имел постоянную резиденцию в Кирьялаботнаре (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 115–120), становится ясно, что Кирьялаботнар может находиться либо у восточных берегов Ладожского озера, либо еще где-то восточнее, откуда мог приплыть «большой торговый корабль». Эта локализация подтверждается позднее, когда Хальвдан из Ладоги направляет Свиди «на восток в Кирьялаботнар» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 133). Однако, когда Ульвкель из Бьярмаланда нападает на Кирьялаботнар, он также движется на кораблях «на восток» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 115–117). Реально на карте невозможно найти точку на водном восточном пути, которая находилась бы одновременно «на восток» от Ладожского озера и от Беломорья (Бьярмия). Наиболее близко соответствовали бы географическим указаниям саги северные заливы Онего, расположенные на северо-восток от Ладоги и юго-восток от западного Беломорья. В целом же, принимая, что путь к Кирьялаботнару по воде действительно в начальной своей части лежал в восточном направлении от устья Волхова, следует одновременно признать, что предельная «восточность» Кирьялаботнара отражает его местонахождение в малоизвестной западным викингам (а следовательно, и автору саги) «глубинке» Восточной Европы (где-то в «восточной половине мира»), хотя и находящейся на берегу неких «окончаний заливов», связанных водных путем с Приладожьем и расположенных недалеко от Беломорья. Содержание саги подтверждает такое понимание: скрывшиеся в Кирьялаботнаре Скули и Ингигерд оказываются вне поля досягаемости норвежцев и гаутландцев, хозяйничавших в Альдейгьюборге и Алаборге.

Наиболее же ярко труднодоступность Кирьялаботнара выявлена в следующем фрагменте саги. Ульвкель из Норвегии на 30 боевых кораблях, из коих 5 – дракары, с грабежами продвигается по Восточному пути. Цель его, по логике сюжета, – Альдейгьюборг и Алаборг. «Они пришли на восток к Хлюнскогар (Кленовым лесам), туда, где зовется Клюфанданес (Раскалывающий мыс); оттуда недалеко от Бьярмаланда. Там выплыло им навстречу 10 кораблей». Это был Хальвдан, «и знал он все о плавании Ульвкеля». В битве Хальвдан ранен, но спасен благодаря помощи подоспевшего флота незнакомого вождя (Скули), который отправляет Хальвдана на берег к своим друзьям на лечение (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 107–114). Оправившись, Хальвдан расспрашивает о спасителе и узнает, что Скули «правит на востоке в Кирьялаботнар» и что туда ведут три пути: очень опасный на кораблях (5 недель), опасный сухопутный «еще восточнее» (водного?) и наиболее короткий и доступный сухопутный (3 недели), идущий через слабо заселенные леса (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 115–120).

Где же искать Хлюнскогар и Клюфанданес? Они явно западнее Альдейгьюборга и Алаборга и, видимо, севернее их, поскольку оттуда «недалеко от Бьярмаланда». Ульвкель до битвы уже прошел с грабежами большую часть Восточного пути и попал в места, которые свободно контролируются военными флотами Альдейгьюборга и Кирьялаботнара. В более позднее время новгородцы и ладожане контролировали водные пути на западе до Котлина на Финском заливе и до Корелы (Кексгольм, Приозерск) на Ладожском озере (Насонов 1951: 120–121, текст и карта). Само название «Раскалывающий (Расщепляющий) мыс» более подходит к высоким берегам Северо-Западного Приладожья, чем к низинной Невской губе Финского залива. Да и путь с запада, пожалуй, более доступный и менее контролируемый из Ладоги, проходил не по Неве, а по Вуоксе (Спиридонов 1988). Наконец, упоминание в саге, что из искомой местности «недалеко до Бьярмаланда», явно указывает на северо-восточное направление пути, что соответствует Вуоксе и Северо-Западному Приладожью (откуда через Сайменские озера и реку Кемь пролегал водно-волоковый путь в Беломорье), а не Финскому заливу и Неве. Итак, можно полагать, что битва произошла на Ладожском озере, на пути от устья Вуоксы к Ладоге, где-то у западного побережья озера.

Место битвы обозначено двояко: «Кленовые леса» (название целого района) и «Раскалывающий мыс» (конкретная точка). Северная граница распространения клена проходит (по данным XIX в.) как раз через северо-западное Приладожье (около г. Лахденпохья) (Брокгауз, Ефрон 1899: карта между с. 48 и 49). Известно, каким впечатляющим становится клен весной и осенью. Сплошных «кленовых лесов», естественно, искать не приходится: клен редко растет сплошняком, да еще у северной границы своего произрастания. Но даже несколько деревьев, хорошо заметных с озера, могут придать акцент пейзажу (особенно весной и осенью, когда походы начинались и заканчивались) и запечатлеваться в названии местности. Известно, что та страна Нового Света, где проходит северная граница произрастания клена, избрала его лист своим гербом. Более того, та единственная североамериканская порода дерева (mösurr), которая отмечена в сагах об исландцах, открывших Америку, является кленом (Сага о гренландцах 1973: 104; примеч. М. И. Стеблин-Каменского на с. 804). И естественнее всего, что «кленовая топонимия» возникала на северной границе распространения клена, где на пути с севера глаз впервые поражало это прекрасное дерево. Кстати, и название поселка Кленовая, отождествленного Б. Клейбером с Хлюнскогаром, и ряд других «кленовых» восточноевропейских топонимов указывают на расположение вдоль северной границы произрастания клена.

Итак, вполне вероятно, что местность «Кленовые леса» располага-лась в Северо-Западном Приладожье, около устья Вуоксы, на пути флота Ульвкеля, плывущего в направлении Волхова и Сяси.

Кстати, топонимия, связанная с лиственными деревьями, особенно характерна для западного побережья Ладожского озера и имеет здесь древние корни. С событий XIII в. известен Пеккинсаари (в русском переводе – Ореховый остров) у истока Невы, до сих пор сохраняющий древнее название; севернее него имеются мысы Осиновец, Черемухин и другие, вероятно, также восходящие к карело-финским топонимам того же значения.

Где-то здесь должен находиться и Klyfandanes – «Раскалывающий мыс»; вероятнее всего, искать его надо там, где и ныне находится мыс со сходным названием и определяющими это название природными особенностями. В 60 км южнее устья Вуоксы на карте конца XIX в. (Брокгауз, Ефрон 1896: карта между с. 240 и 241) помечен сильно выступающий в озеро мыс Терешиннеми, а в нескольких километрах напротив него в озере – Тайпала луда, т. е. подводные камни («луда»), названные по имени впадающей неподалеку реки. Место это было очень опасным для судоходства, о чем говорят два маяка, фланкировавшие в XIX в. опасный пролив, – на мысе Терешиннеми и на каменистой отмели в озере; больше таких сдвоенных маяков у западного, северного и восточного побережий Ладоги не отмечено. Сложность плавания в этом проливе увеличивалась меняющейся конфигурацией дна: на карте середины XX в. (Карта… 1957) между мысом и отмелью помечен еще маленький остров. Флот, плывущий от Вуоксы вдоль берега, не мог миновать это место, и попытка шведского флота в 1300 г. проплыть через озеро едва не кончилась для него катастрофой, по свидетельству «Хроники Эрика», где-то у западного побережья (Рыдзевская 1978: 115).

Все это объясняет название опасного мыса Терешиннеми. Вторая часть композита представляет собой обычный географический термин (финск. niemi – «мыс, наволок»), первая же, скорее всего, связана с финск. terä – «лезвие, острие, резец» (лопасть топора, клинок оружия, острие спицы, лезвие рубанка), либо teräs – «сталь». Не беремся дать точный перевод названия, но примерный его смысл ясен и весьма близок к смыслу топонима Klyfandanes – «Раскалывающий мыс». Видимо, известные трудности возникли и при переводе названия на русский язык после советско-финской войны 1939–1940 гг., когда мыс получил многозначное название «Резной» (Карта… 1957) (по форме он действительно напоминает резец).

Итак, можно с высокой степенью вероятности настаивать на тождестве Клюфанданес (раскалывающий, расщепляющий мыс) – Терешиннеми (режущий мыс) – мыс Резной. Мыс этот в древности был расположен в местности «Кленовые леса», а ныне располагается в местности, до 1940 г. также носившей подчеркнуто «лесное» название – Метсяпиртти («лесная изба, изба в лесу») (Кочкуркина 1981: 13, 21, рис. 3, карта).

Локализация Клюфанданеса позволяет достаточно точно локализовать и лежащий много восточнее Кирьялаботнар. Два сухопутных и один водный пути, соединяющие эти две точки, предполагают некое большое замкнутое водное пространство (озеро, система озер и протоков), разделяющее их, и два соединяющих их пути по двум берегам, северному и южному, причем один путь много длиннее другого. В водном пространстве можно видеть Ладожское озеро или, скорее, учитывая подчеркнутую удаленность Кирьялаботнара, систему озер Ладожское – Онего, соединенных изобилующим разливами широким протоком – рекой Свирью. При этом речь, скорее, идет о северной оконечности Онего, изобилующей заливами, что объяснило бы вторую часть топонима Kirjálabotnar: botnar – «окончания заливов». Это предположение подкрепляется тем, что наиболее длинный сухопутный путь пролегает «еще восточнее» водного: действительно, если с юга огибать систему озер, то для того, чтобы достигнуть северных заливов Онего, придется проходить вдоль его восточного берега. И действительно, при такой локализации более коротким оказывается северный путь. Путь этот, и по саге, и в реальности, идет через сплошные леса, «и когда… выходишь из тех лесов, падает вода с востока с гор; никто не знает, где она возникает; там есть пролив (sund) единственно [для] тех людей, которые лучше [прочих] умеют плавать, чтобы переплыть через ту воду; а оттуда недалеко до той крепости, над которой властвует Скули» (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 119). Это место особенно важно, так как дает описание водопада (или водопадов) на текущей с гор реке, которую Хальвдан должен увидеть непосредственно перед тем, как достигнет крепости Скули в Кирьялаботнар. В Приладожье и Прионежье такая река только одна, и водопады на ней пользуются широкой известностью. Это – впадающая в Кондопожскую губу Онежского озера река Суна, текущая с крупнейшей в бассейне Ладожского и Онежского озер Западно-Карельской возвышенности (свыше 400 м), имеющая наибольшее падение от истока к устью (свыше 300 м) и образующая огромные водопады: Пор-Порог (16,8 м), Гирвас (14,8 м) и знаменитый Кивач (11 м).

Система глубоких заливов северного Онего, побережья которых издавна были заселены карелами и саамами, давала все основания именовать эту местность «Кирьялаботнар». Тема «оконечности» залива или озера до сих пор богато представлена в топонимии этой местности. Так, с первым с юго-запада Петрозаводским заливом соединяется системой неглубоких ручьев озеро Кончезеро, на крайней северной точке которого стоит одноименная деревня, известная с 1563 г. Не исключено, что этот русский топоним воспроизводит саамский с тем же значением. Далее на северо-восток, чуть восточнее устья Суны, находится город Кондопога. Вторая часть его названия «-пога» (карельск. pohd’, вепс. pohg’, финск. pohja) имеет значение «основание, дно, крайняя часть, оконечность залива». Первая часть имеет различные толкования, согласно одному из которых она восходит к карельскому kondu, финскому kontu, вепсскому kond («крестьянский двор, хозяйство») (Керт, Мамонтова 1982: 53–56, 57–58; ср.: 60–61). В таком случае «Кондопога» переводилась бы как «двор (карельский) у оконечности залива». Неплохой аналог «Кирьялаботнар» (карельские окончания заливов), где стояла крепость Скули? Севернее Кондопоги, на берегу озера Сандал, имеется также деревня Сопоха (болотистое окончание залива) (Керт, Мамонтова 1982: 24). Для того чтобы проникнуть в район Кондопоги – Сопохи с запада, необходимо было форсировать Суну неподалеку от водопада Кивач, на что, похоже, и указывает сага – «там есть пролив (sund) <…>, чтобы переплыть через ту воду»[28].

Северо-восточнее описанных мест находится Уницкая губа, а за ней – самая большая и далеко вытянутая на север губа, состоящая из Заонежского и продолжающего его Повенецкого заливов. Отсюда пролегали наиболее короткие водные (хотя и с волоками) пути в Беломорье (Бьярмию). Если «крепость» Скули находилась у «оконечности» Уницкой или Заонежско-Повенецкой губ, то путь сюда пролегал мимо другого водопада (Гирвас) на Суне.

В целом предлагаемая локализация Кирьялаботнара отвечает всем условиям, которые характеризуют его положение в саге. Он удален от Альдейгьюборга и Алаборга, труднодоступен, находится на одной из оконечностей водного «восточного пути» и в непосредственной близости от Бьярмии, откуда и производится (по саге) первое нападение на Кирьялаботнар на кораблях (видимо, по Белому морю, а затем по одной из впадающих в него рек, через волок в бассейн Онего). Одно формальное несоответствие (по саге, вода падает с гор с востока, а реальная Суна в районе Кивача течет с севера) легко снимается, если принять во внимание оговоренное нами выше специфически скандинавское употребление термина «восток».

Итак, «крепость» в местности Кирьялаботнар, где скрывались ярл Скули и Ингигерд, находились где-то у окончаний северных заливов Онего, а время их пребывания там, если доверять сюжетному ядру саги, может соответствовать «эпическому времени» «саг о древних временах» (не позже конца IX в.). Археологические находки в этом районе делают такую датировку вполне вероятной. Так, на поселении местного финноязычного населения Суна VI, расположенном в низовьях реки Суна, обнаружены вещи, попавшие в Заонежье из Приладожья и Приильменья. А. М. Спиридонов осторожно датирует поселение X–XI вв., однако имеются данные в пользу того, что оно возникло еще в IX в. (Спиридонов 1987: 7–8)[29]. Найденные на поселении железный нож типа I, ромбовидный наконечник стрелы, бутылкообразные подвеска и фибула с гранеными головками (Косменко 1978: 136–137) появляются в обиходе восточноевропейского населения лесной зоны уже в IX в. (хотя существовали и в X–XI вв.), а ножи с волютообразной рукояткой характерны для славянских древностей VI–IX вв. и не встречаются в памятниках с преобладанием кружальной посуды, т. е. позднее начала X в. Таким образом, есть основание полагать, что интенсивные связи населения Кирьялаботнара с Приладожьем и Поволховьем восходят ко второй половине IX в.

Конечно, трудно ожидать, что удастся точно локализовать саму «крепость» Скули. Дополнительная сложность состоит в том, что в Прионежье вообще не обнаружено ни одного городища подходящего времени. Однако и здесь нас ожидают радостные сюрпризы. Обратим внимание специалистов на курганы острова Кокорино в Уницкой губе Онего, давшие при их грабительских раскопках серию вещей, аналогичных сканди-навским и приладожским. После грабительских раскопок там побывал (в 1934 г.) А. Я. Брюсов и зафиксировал там еще 7 курганов, расположенных «на крутом северном берегу» острова (Равдоникас 1934б). А. М. Спиридонов относит возникновение могильника к X в. (Спиридонов 1987: 10), однако заметим, что, поскольку ныне по плохим воспроизведениям невозможно установить, к какому типу относятся найденные в курганах «железная гривна» и «бронзовый ладьевидный браслет», следует воздержаться от точного определения начальной даты могильника, так как скандинавские железные гривны известны в Старой Ладоге со второй половины VIII в., а ладьевидные браслеты в Приладожье – с последней трети IX в. (Давидан 1976: 101–108)[30]. Если могильник на острове сопровождался и поселением «на крутом берегу», то его топография вполне может соответствовать «крепости» Скули и Ингигерд, поскольку поселение на острове само по себе несет в себе идею защищенности. Не вызывает сомнения и то, что на острове Кокорино примерно в диапазоне середины IX – середины X в. осели выходцы из Приладожья, в составе которых были скандинавы, в том числе и женщины (найдены две женские черепаховидные фибулы X в.).

О первом проникновении хорошо вооруженных торговцев, собирателей дани и поселенцев из Ладоги в направлении Онего говорит находка «рейнского» меча типа В у деревни Бор на реке Оять, южном притоке Свири, по которой пролегал путь в Онего. Мечи типа В датируются последней третью VIII – первой третью IX в. (Stalsberg 1981: 53–62, fig. 1). Поскольку в курганах приладожской курганной культуры, которая возникла около 865–890 гг., где найдено свыше двадцати мечей, равно как и в синхронных дружинных русских некрополях конца IX–X в., ни разу не обнаружен меч типа В, можно полагать, что этот меч попал в землю не позже 850-х гг., а вероятно, и ранее.

Размеры статьи не позволяют продолжить анализ топографии и сюжета саги. Отметим лишь, что и другие топонимы, упоминаемые в саге, поддаются достаточно точной и достоверной географической привязке. Так, Бьярмаланд, по саге, соседствующий с Кирьялаботнаром, локализуется в Юго-Западном Беломорье (в отличие от Бьярмии Оттара на юге Кольского полуострова). Что касается времени, когда могли происходить события, послужившие поводом для возникновения первичного ядра саги, то, по ряду косвенных признаков, события эти имели место примерно в 840–920 гг., а скорее всего – в 840–870 гг. Обоснованию этих географических и хронологических привязок будет посвящена отдельная статья.

Северная Русь и саги о древних временах [31]

Посвящается памяти выдающегося исследователя Северной Руси, археолога Василия Дмитриевича Белецкого

Истоки настоящего исследования уходят в 1987 г. В этом году была написана статья А. Д. Мачинской и Д. А. Мачинского, в которой Alaborg, 9 раз упомянутый в «Саге о Хальвдане Эйстейнссоне» (Halfdanar Saga Eysteinssonar, далее в отсылках к тексту – HsE), был отождествлен с разрушенным городищем у д. Городище на р. Сясь (Мачинский, Мачинская 1988: 55, рис. 2). В том же 1987 г., после частного разговора В. А. Назаренко, В. А. Булкина и Д. А. Мачинского, начались раскопки остатков этого поселения и соп-ки близ городища (Булкин, Богуславский 1988; Богуславский, Мачинская 1993). Затем тема отождествления Алаборга и городища на Сяси на фоне широкого сопоставления сообщений саги о Хальвдане с данными археологии разрабатывалась в совместных работах Т. Н. Джаксон и Д. А. Мачинского (1988; 1989а; 1989б). Раскопки А. Д. Мачинской на сохранившемся участке древнего поселения у д. Городище, проведенные в 1987–1990 гг., окончательно установили, что оно прекратило свое существование не позже 930 г., поскольку здесь полностью отсутствует древнерусская кружальная керамика, появившаяся в соседней Ладоге в 920-е годы и занявшая заметное место в ее керамическом комплексе только в 930-е годы. Суммарно комплекс древнейших одновременных памятников у д. Городище (включающий городище, два селища и относящиеся к ним сопкообразные насыпи, исследованные В. А. Булкиным и О. И. Богуславским) датируется в пределах VIII – первых десятилетий X в. (Булкин, Богуславский 1988; Богуславский, Мачинская 1993; Богуславский 1994). Результаты раскопок подтвердили правомерность сопоставления этого поселения с крепостью Alaborg в саге о Хальвдане и с безусловно идентичным последней пунктом Aluborg, дважды упомянутым в «Саге о Хрольве Пешеходе» (Gongu Hrolfs saga, далее в отсылках к тексту – GHs), поскольку действие обеих саг о древних временах, как следует из хронологических привязок в их тексте, явно отнесено ко времени до окончательного заселения Исландии и до смерти Харальда Прекрасноволосого, т. е. до 930–933 гг.

Из всех скандинавских письменных источников, содержащих какие-либо сведения о Древней Руси (Gardar, Gardariki, Russia и т. д.), название Alaborg/Aluborg встречается лишь в двух сагах о древних временах – в сагах о Хальвдане и о Хрольве. Существенно, что это название отсутствует в списке древнерусских городов, составленном, как считает Т. Н. Джаксон, в последней трети X–XI в. и включенном в древнеисландское географическое сочинение (Джаксон 1985; 1986; Глазырина, Джаксон 1987: 125); нет его в королевских сагах, достаточно подробно освещающих историю Руси конца X–XI в. Это название не находит сколько-нибудь убедительного соответствия в названиях городов Руси, зафиксированных древнерусской письменной традицией, сложение коей охватывает вторую половину X – середину XI в. (от крещения Ольги до смерти Ярослава). Все это вместе взятое заставляет предполагать, что Алаборг прекратил существование не позже середины X в., а достаточно информативные сообщения о нем в сагах о Хальвдане и о Хрольве отражают весьма древний пласт сведений о Северной Руси.

Необоснованное предположение, что Алаборг в Северной Руси – это лишь продукт литературного творчества, использовавшего название датского города Olborg (древний Алаборг), было отвергнуто одним из авторов этого предположения (Глазырина 1984; Глазырина, Джаксон 1986; Джаксон, Мачинский 1989а: 130). Большинство исследователей признают реальность Алаборга и предлагают различные его локализации в пределах Северной Руси (Kleiber 1957: 222; Holmberg 1976: 176; Ellis Davidson 1976: 41; Schramm 1982: 280–282; Лебедев 1985: 187), наиболее полно аргументировано его отождествление с городищем у д. Городище на р. Сясь (Джаксон, Мачинский 1989а; 1989б).

Обе саги (особенно сага о Хрольве) зачастую рассматриваются в первую очередь как литературные произведения XIV в., испытавшие влияние рыцарского романа и вобравшие в себя многие «бродячие» фольклорные сюжеты (Schroder 1924; Dunninger 1931–1932). Признавая правомерность такого подхода, мы тем не менее хотели бы обратить внимание на выявляющийся в обеих сагах архаичный пласт сведений, восходящих к эпохе викингов.

В исследуемых сагах имеется ряд общих черт, выделяющих их не только из числа саг о древних временах, но и вообще из саг любых разновидностей. Только в этих сагах упоминается Alaborg/Aluborg, причем в обоих случаях в теснейшей географической и политической связи с Aldeigjuborg’oм, однозначно отождествляемым с Ладогой русских летописей. С точки зрения лингвистической Alaborg и Aluborg – две формы одного топонима, причем форма Alaborg – первична (Schramm 1982: 280–282). Только в этих сагах главное деяние главных героев, составляющее стержень сюжета, развертывается в северной части Gardariki и состоит в обретении ими прекрасной и деятельной Ингигерд, дочери конунга Альдейгьюборга.

В сагах о Хальвдане и Хрольве упомянуты уникальные для всего корпуса саг топонимы, достаточно убедительно локализуемые на карте Северной Руси. Так, только в этих сагах упомянут Nogardar, в обоих случаях соотнесенный с одним из скандинавских именований Руси (с уникальной для саг и исландских землеописаний формой Russaland в саге о Хальвдане и с формой Rudzaland в одном манускрипте саги о Хрольве) и перекликающийся с Νεμογαρδάς/Νεβογαρδάς Константина Багрянородного, который соотносит его с Внешней Россией и упоминает в повествовании о ситуации, предшествовавшей 948–952 гг. (Const. Porph. De admin. 9), а также с названием участвовавшего в походах на Византию этноса «nukarda» (не позже 930-х годов), зафиксированным у ал-Масуди. Сходная форма Noagordum имеется в «Саге о Боси…» (Глазырина, Джаксон 1987: 175; ср. с топонимом Neogroda у Балтийского побережья Сарматии на карте Циглера 1532 г.). Вероятно, название, лежащее в основе этих сходных форм, первоначально (в середине IX – середине X в.) соответствовало поселению, известному с XII в. под именем «Городище», а с XIX в. под именем «Рюрикова городища»; позднее оно повлияло на возникновение имени собственно Новгорода, который с конца X в. становится центром христианизации Северной Руси и куда между 1010 и 1015 г. перемещается княжеский двор (Носов 1990). Упоминания Новгорода и новгородцев в русском летописании и Хольмгарда в скандинавских источниках в связи с событиями ранее 940-х гг. относятся к Рюрикову городищу, а между 945 и 1010 г. – то к Рюрикову городищу, то к собственно Новгороду, то к ним обоим. (Кроме тех случаев, когда Хольмгард, Хольмгардия, Хольмгардарики означают и южное побережье оз. Ладоги, включая и город Ладога, – см. об этом ниже.)

Упоминаемая в саге о Хрольве горная цепь или горная ограда (fiallgardr), отделяющая на востоке Holmgardariki от лежащего восточнее Ётунхейма, видимо, соответствует труднопроходимой местности, именуемой в саге о Хальвдане fioll ok eydimork (горы и пустынная пограничная область) и лежащей по контексту восточнее Приладожья (перевод eydimork, по Стеблин-Каменскому (1955: 231). Эти топонимы, как будет показано ниже, обозначали Валдайскую возвышенность в широком смысле – главный водораздел по пути из Балтики в Поволжье, протянувшийся от истоков Ловати и Днепра до южного берега оз. Онего (Мильков, Гвоздецкий 1976: 193, карта) и отмеченный Константином Багрянородным (горы кривитеинов-кривичей), во вводной части ПВЛ («Оковьский лес», откуда текут Двина, Днепр, Волга и где живут кривичи) и среднеазиатским ученым IX в. аль-Хорезми («гора Рус», откуда течет река Др. ус – Данапрос? – см. Новосельцев 1965: 373).

Приведенные примеры дают основание полагать, что саги о Хальвдане и о Хрольве несут в себе элементы одного и того же пласта историко-географических сведений о Северной Руси, сформировавшегося в середине IX – середине X в. и тогда же отложившегося в эпической памяти. Это обязывает нас подойти с позиции «презумпции доверия» к другим уникальным свидетельствам этих «ладожских саг» и проверить их сопоставлением с данными иных письменных источников, а также археологии и топонимики. Кроме того, присутствующий в обеих сагах образ прекрасной и деятельной дочери конунга Ингигерд, женитьба на которой дает право на обладание Альдейгьюборгом (сага о Хальвдане) и Хольмгардом-Ногардом (сага о Хрольве), убеждает в наличии в них пласта сведений, относящихся к периоду от 1019 г. до примерно 1070-х гг., когда Ладогой, полученной в виде свадебного дара Ингигерд-Ириной, управляли ее скандинавскими родичи – Рёгнвальд-ярл и его энергичная жена Ингибьёрг, сестра Олава Трюггвасона, их сыновья Ульв и Эйлив и, вероятно, их потомки (см.: Мачинский, Мачинская 1988: 55, 56).

Два отмеченных пласта сведений содержатся и в двух отдельных эпизодах «Саги о Стурлауге Трудолюбивом» (Sturlaugs saga starfsama), недавно переведенной Г. В. Глазыриной (Глазырина 1996). В этих эпизодах два неглавных (в отличие от саг о Халфдане и о Хрольве) героя сватаются к двум дочерям двух конунгов (конунга Гардарики и конунга Гардов и Альдейгьюборга), причем обеих дочерей зовут Ингибьёрг. Особенно информативен сюжет сватовства Франмара к Ингибьёрг, которая является дочерью конунга Альдейгьюборга по имени Ингвар. Г. В. Глазырина совершенно права, сопоставляя этого конунга с Игорем-Ингорем русских и византийских источников (Глазырина 1996), тем более что имеются основания говорить о существовании северного домена Игоря с центром в Ладоге (Мачинский 1986; Мачинская, Мачинский 1995). Нужно от-метить и редкий для саг о древних временах архаизм географической лексики в этом эпизоде: Русь названа первичным термином Gardar, а не, как обычно, производным Gardariki, Ладога в одном случае названа не Aldeigjuborg, а более древним именем Aldeigia. Однако имя героини – Ингибьёрг – напоминает нам об XI в., тем более что и качества ее – мудрость и прозорливость – вполне соответствуют сведениям об исторической Ингибьёрг, хозяйке Ладоги.

Любопытно, что одна уникальная и потому выглядящая достоверной деталь образа Ингибьёрг саги – то, что она лекарь (laeknir) и содержит больницу, – находит аналогию в одном конкретном и достоверном эпизоде из жизни исторической Ингигерд-Ирины, ближайшей сподвижницей и старшей подругой которой была историческая Ингибьёрг. В эпизоде исцеления королем Олавом Харальдссоном в Гардарики мальчика с нарывом в горле рассказывается, что первоначально мать мальчика «обращается к княгине Ингигерд и просит у нее доброго совета» («Легендарная сага об Олафе Святом», см.: Джаксон 1994: 44), но княгиня посылает ее к Олаву со словами: «Пойди… к конунгу Олаву. И проси у него полезного совета. Но люди не зовут его лекарем» (Джаксон 1994: 44). В «Отдельной саге об Олаве Святом» эта история рассказывается с другими деталями: княгиня говорит, «что она не знает никакого лечения, чтобы помогло», а, посылая женщину к Олаву, говорит, что он здесь лучший лекарь (laeknir)» (Джаксон 1994: 81). Из этого эпизода явствует, что первоначально мать считала естественным обратиться за помощью к Ингигерд как к лекарю (laeknir). Приведенные свидетельства саг об Ингибьёрг и Ингигерд являются редкими (если не единственными) свидетельствами о лекарской деятельности родовитых женщин X – начала XII в. на территории Руси и, вероятно, отражают реальную ситуацию, когда две христианки скандинавского происхождения занимались врачеванием как формой христианского милосердия. Приведенные сопоставления позволяют нам включить эпизоды саги о Стурлауге, связанные с Ингибьёрг, в круг сюжетов «ладожской эпической традиции», сохраненной в сагах о древних временах.

Изданный Т. В. Глазыриной полный комментированный перевод саг о Хальвдане и о Стурлауге и аналогичная работа Т. Н. Джаксон в отношении «восточноевропейских мотивов» в королевских сагах создают совершенно новые возможности в исследовании древнейшего периода истории Руси. Используя также имеющийся у нас еще не изданный перевод саги о Хрольве[32], попытаемся выявить в тексте этих трех саг пласт историко-географической информации, относящейся к периоду от середины IX в. до третьей четверти XI в. включительно[33].

Охарактеризуем основные черты «ладожских сюжетов» в привлекаемых сагах.

1. Главное деяние – женитьба героя-пришельца из Скандинавии на Ингигерд/Ингибьёрг, дочери конунга Альдейгьюборга/Гардарики, что обеспечивает пришельцу право стать законным конунгом в Gardar/Gardariki (или в какой-то ее части).

2. Максимально «положительны» именно «местные» герои, изначально правящие в Альдейгьюборге/Алаборге, даже если они погибают в результате действий «положительных» героев-пришельцев (Хергейр – от действий Хальвдана в саге о Хальвдане, Ингвар – от Франмара в саге о Стурлауге). Зачастую «местный» герой по сумме «положительных» качеств и поступков превосходит главного героя-пришельца (Скули – Хальвдана, Хреггвид и его призрак – Хрольва).

3. Авторы саг не знают предков «местных» героев (Хергейр, Скули, Ингвар) или знают их только в пределах местного рода и одного поколения (Хреггвид), в отличие от героев-пришельцев, чьи скандинавские предки всегда называются. В саге о Хальвдане указано, что Скули – отец Хреггвида (героя саги о Хальвдане), на дочери коего Ингигерд женился Хрольв Пешеход (главный герой саги о Хрольве). Сохранившийся вариант саги о Хрольве Пешеходе начинается с рассказа о Хреггвиде, правящем в Гардарики и, как выясняется в ходе повествования, имеющем резиденцию в Альдейгьюборге, но о его отце, вопреки обыкновению, не говорится ничего. Не исключено, что эта родословная была известна утраченным вариантам саги, о существовании которых говорится в послесловии к саге о Хрольве. В связи с «ладожской темой» может создаваться (и изменяться?) родословная героя-пришельца: так Хрольв в саге о Хрольве называется сыном Стурлауга, главного героя саги о Стурлауге, хотя в других авторитетных вариантах сказаний о Хрольве Пешеходе его отцом назван Рёгнвальд-ярл из Норвегии. Единственное, что особо объединяет Стурлауга и Хрольва – это завоевание ими Альдейгьюборга, где живет Ингигерд/Ингибьёрг, что, вероятно, и подтолкнуло авторов саги о Хрольве к созданию фиктивной родословной последнего.

Создается впечатление, что во всем вышеизложенном обнаруживаются следы особой «ладожской» эпической традиции, родословные героев которой были неизвестны или плохо известны традиции собственно скандинавской.

Учитывая приведенную выше генеалогическую линию: Скули (сага о Хальвдане) – Хреггвид (сага о Хрольве) – Ингигерд (сага о Хрольве), ставшая женой Хрольва (сага о Хрольве), – а также то, что хронологические привязки (частично, вероятно, фиктивные) в тексте саг относят действие саги о Хальвдане ко времени Харальда Прекрасноволосого и ранее, а действие саги о Хрольве только ко времени Харальда Прекрасноволосого, начнем с рассмотрения «политической» и географической ситуации сначала в первой, а затем во второй. Подробный анализ си-туации, обрисованной в саге о Хальвдане, дан в статье Т. Н. Джаксон и Д. А. Мачинского (1989а), выводы которой, лишь в отдельных случаях развитые и уточненные, и излагаются ниже.

Действие саги о Хальвдане начинается в Норвегии, однако это лишь предисловие, а по-настоящему сюжет закручивается лишь после захвата пришельцами Альдейгьюборга. Альдейгьюборг (упомянут 8 раз) – центр всех дальнейших действий, и по отношению к нему прямо или косвенно определяется географическое и политическое положение других крепостей и земель. Алаборг (упомянут 9 раз) занимает по отношению к Альдейгьюборгу и географически, и социально-политически особое и сложное положение. Если двигаться к нему на кораблях, то он расположен к северу от Альдейгьюборга (HsE XI), если же по суше – то к востоку (HsE IV). Поскольку единственное нападение на Алаборг произведено после короткого похода по суше (что необычно для морских викингов), ясно, что он труднодоступен по водному пути и что этот путь длиннее сухопутно-го. У Алаборга отмечено единственное захоронение героя – как все думают, самого Скули ярла, а в действительности – заменившего его в битве Коля (HsE V).

Правящий в Алаборге ярл обязан конунгу Альдейгьюборга военной помощью (Скули: HsE IV) и данью (Ульвкелль: HsE VI); Скули, кроме того, воспитывает Ингигерд, дочь конунга, что также говорит о более высоком общественном положении конунга Альдейгьюборга. Ярл Алаборга могуществен и, в случае гибели конунга, может претендовать на власть во всей Гардарики (HsE XI). В конечном счете этого благородным путем и достигает Скули ярл. Небезынтересно, что, получив во владение Гардарики, Скули вместе с королевой Ингигерд отправляется в конце саги в Алаборг, а не в Альдейгьюборг, что также подчеркивает значение первого (HsE XXIV).

Всем выявленным выше географическим, хронологическим и социально-экономическим параметрам Алаборга великолепно соответствует древний безымянный городок VIII – начала X в. на реке Сясь у д. Городище, который расположен в 45 км по прямой на юго-восток от Ладоги и отделен от нее болотистыми лесами. Сухопутный путь к нему от Ладоги (судя по расположению современных дорог) должен был вести сначала на восток, а затем по восточному берегу Сяси на юго-восток. Водный путь к городку пролегал сначала на север по Волхову, затем на северо-восток по озеру, далее на юго-восток по Сяси и составлял свыше 80 км. Для морских кораблей со стороны озера городок был труднодоступен, так как ниже по течению Сяси имелись многочисленные пороги, около крупнейшего из которых, Рождественского, он и расположен. Около городка на Сяси находится крупнейшее после ладожского скопление сопкообразных погребальных насыпей, среди которых одна выделяется своими размерами.

Тесно связан с обеими крепостями мыс Krakunes (Вороний мыс), около коего происходит решающая битва флотов Альдейгьюборга и Алаборга. Такой мыс и ныне известен как мыс Воронок или Воронов и расположен в 19 км от устья Волхова на северной оконечности острова (временами полуострова) Птинов, ограничивающего с запада Волховскую губу и представляющего собой удобнейшую точку для контроля торговых путей и для морских засад. На Птинове и рядом с ним сохранилась архаичная топонимика: мыс Княжой, островок Соболец напротив мыса Воронок. Как явствует из логики военных действий, вероятно, именно Птинов (и Соболец) под именем «островлец» упоминается в рассказе летописи о нападении еми на Приладожье в 1228 г. (НПЛ 1950а: 65) и под именем «остров» в рассказе «Хроники Эрика» о нападении шведов на Приладожье в 1300 г. (Рыдзевская 1978: 114, 115, 120)[34]. Остров Птинов с мысом Воронов, соответствующим Кракунесу, и лежащий рядом островок Соболец могут быть сопоставлены с сообщением саги о Стурлауге о том, что Франмар, отвергнутый Ингибьёрг, отплывает «на те острова, что лежат недалеко от материка», где он переодевается купцом и снова идет в Альдейгьюборг.

Все эти свидетельства о мысе и островах перекликаются с сообщением «Саги о фарёрцах», относящимся к событиям второй половины X в.: викинги «плывут прочь из Свитьод, и на восток в Хольмгард, и грабят там на островах и мысах» (Джаксон 1993: 230). «Острова и мысы» Хольмгарда, которые легко достигаются морскими кораблями, – это, несомненно, побережье оз. Ладога. Присовокупим, что страна со столицей в Альдейгьюборге названа в саге о Хрольве «Holmgardariki», а в «Истории Норвегии» то обстоятельство, что Олав Харальдссон, занимаясь в юности пиратством, «обычно зимовал вместе со своим многочисленным флотом» в городе, называемом Хольмгардией, говорит, несомненно, о зимовках в Ладоге, так как тащить дракары на зимовку через пороги в Новгород было бессмысленно по многим причинам (Джаксон 1994: 122).

Другой упоминаемый в саге о Хальвдане мыс – Klyfandanes («раскалывающий мыс») – по сумме данных отождествляется с мысом Резным (Терешиннеми) на западном побережье Ладоги. Именно отсюда герой Хальвдан отправляется «на восток в Кирьялаботнар», куда ведут три пути – один водный, длиной в 5 недель пути (через Ладогу, Свирь и Онего?), и два сухопутных. На наиболее длинном и лежащем «восточнее» сухопутном пути от Клюфанданеса в Кирьялаботнар (вокруг озер Ладога и Онего?) и лежат упоминавшиеся выше труднопроходимые «горы и пустынная пограничная область». Хальвдан избирает сухопутный путь (вдоль северного побережья Ладоги?). Локализация топонима «Кирьялаботнар» представляет известные трудности. По тексту саги, Кирьялаботнар (т. е. – окончания или вершины карельских заливов) расположен за большой водной преградой к востоку от Клюфанданес и вообще представляет крайне восточную, т. е. самую удаленную, точку при странствованиях по Аустрвегу. Кроме того, он лежит на пути между Альдейгьюборгом и Алаборгом в Приладожье и Бьярмаландом в Беломорье. По сумме данных, если исходить из «презумпции доверия» к развернутой в саге географической картине, Кирьялаботнар локализуется в районе глубоких северных заливов оз. Онего (Джаксон, Мачинский 1989а: 137–144).

Во всем корпусе древнескандинавских источников этот топоним встречается еще один раз. В «Саге о Скьёльдунгах» Кирьялаботнар помещен у западной границы Гардарики, где погибает (ок. 700–730 гг.?) во время похода знаменитый конунг Ивар Широкие Объятья, т. е. соответствует восточной части Финского залива. Но в саге о Хальвдане подобная его локализация невозможна, тогда как предложенная нами (северные заливы Онего) – наиболее вероятна, соответствует реальности X–XI вв. и находит археологическое подтверждение (Мачинский 1988: 103; Джаксон, Мачинский 1989а: 143–144).

Как давно отмечено (Рыдзевская 1978), в саге о Хальвдане содержатся уникальные свидетельства о прямых и опосредованных через Кирьялаботнар связях Северной Руси (Gardariki, Russaland, Nogardar) с Бьярмаландом. Эти сведения перекликаются с сообщением «Саги об Эгиле» о появлении в Финнмарке (т. е. на севере Скандинавии и на Кольском полуострове) в начале X в. явно связанных с Русью кюльфингов-колбягов, а также с вытекающим из контекста «Саги об Эймунде Хрингссоне» каком-то участии бьярмов в военных действиях на Руси в XI в., с рассказом ПВЛ о походах ладожан на север не позже 1070-х гг. и, наконец, с упоминанием в Иоакимовской летописи (Татищев 1962: 108) о войне восточнославянского князя Буривоя в Бьярмии.

Западные связи Приладожья, кроме неоднократных упоминаний о морском пути в Норег (Норвегию), выявляются в саге о Хальвдане в связи с упоминанием о том, что «купеческий корабль, плывущий с востока возле (мимо) Балагардссиды, попал в сильную бурю» (HsE VII) и разбился, после чего, как явствует из контекста, два плывших на нем человека (Скули ярл и Ингигерд инкогнито) явились в Альдейгьюборг, выдавая себя за купцов «из Руссии». Исходя из описаний ситуации и учитывая, что в сагах оз. Ладога воспринимается как продолжение Балтийского моря, Balagardssida (побережье Балагард) должно бы локализоваться где-то в Юго-Западном Приладожье.

Два других известных нам упоминания Балагардссиды связаны с юношескими подвигами конунга Олава Харальдссона, причем в одном случае (Heimskringla) это побережье локализуется, с опорой на вису Сигвата, в Юго-Западной Финляндии (Снорри Стурлусон 1980: 170), а в другом (Olafs saga hinshelga 9) она помещена в шведском Сьоланде, т. е. в Руслагене (Roslagen)[35]. Последняя связка (Balagardssida – Sjolard – Roslagen) особенно ценна, так как перекликается со связкой (Balagardssida – Russia) в саге о Хальвдане; известно, что этнонимы и хоронимы с корнем ros-/rus- связаны этимологически с названием Roslagen. Полагаем, что авторы саги о Хальвдане допустили ошибку, поместив Балагардссиду слишком близко к Альдейгьюборгу, хотя и сохранили воспоминание, что она находится на пути с востока на запад от последнего, а также о связи ее с неким хоронимом с корнем rus-.

В самом конце основного текста саги о Хальвдане появляются, в явной связке, два топонима: Nogardar и Russaland. Однако на их локализации остановимся после анализа аналогичной связки в одной из рукописей саги о Хрольве, использованной при издании саги.

«Сага о Хрольве Пешеходе» – единственная из саг, где действие сразу начинается с подробного описания подвигов и героических качеств конунга Гардарики и Альдейгьюборга Хреггвида и достоинств его дочери Ингигерд. Это поистине «ладожская сага». Она содержит целый ряд ладожских топографических подробностей. Это единственная сага, в которой упоминаются большое «ровное место» неподалеку от Альдейгьюборга, где происходит битва подошедшего с юга (от Дюны – Западной Двины) Хрольва с захватившим Альдейгьюборг шведским конунгом Эйреком, кончившаяся победой Хрольва и освобождением города; напомним, что именно к югу от Ладоги находится урочище «Победище» – «широкое ровное поле, единственное в окрестностях Старой Ладоги, наиболее удобное место для битвы», как пишет специалист по военному делу Средневековья (Кирпичников, Сарабьянов 1996: 49). При описании битвы упоминается река, видимо большая и глубокая, поскольку в ней сразу тонет упавший в нее огромный богатырь (Волхов?) родом из соседнего Алуборга, а также гавань, куда корабли входят на веслах (что может соответствовать служившей гаванью р. Ладожке, добраться до которой вверх по Волхову и войти в нее возможно было преимущественно на веслах) (GHs 30). Около Альдейгьюборга, по саге, располагаются курганы героев, причем один из них, обладающий магической силой (Хреггвида, исконного конунга Гардарики и Альдейгьюборга), расположен, по контексту, к северу от города (как огромнейшая из ладожских «Полая сопка», так называемая «Олегова могила»), а другой (змееобразного антигероя Эгира, убийцы Хреггвида) – ближе к морю (т. е. к озеру, в направлении к которому расположена д. Велеша и куда тянутся цепочки сопок по правому берегу Волхова) (GHs 3, 15, 16, 32, 34). Во всех скандинавских и древнерусских источниках, вместе взятых, не содержится столько сведений о топографии окрестностей Ладоги эпохи викингов, сколько в саге о Хрольве, в которой они постоянно возникают в процессе изложения сюжета. Создается впечатление, что на некоем этапе своего формирования сага исполнялась теми и для тех, кто хорошо знал окрестности Ладоги.

Если сага о Хальвдане сохранила уникальные свидетельства о связи Приладожья с северным Бьярмаландом, то сага о Хрольве сохранила столь же редкие свидетельства о его южных связях – с областями по реке Dyna (Западная Двина). В самом начале саги о Хрольве сообщается, что конунг Хреггвид (по саге о Хальвдане, внук ярла Скули из Алаборга) в юности «подчинил себе долину реки Дюна, которая протекает по Гардарики» (GHs 1), где он добыл себе чудесного коня и чудесный меч, которые потом попадают в руки Хрольва и играют решающую роль в битвах. Это сообщение, обозначающее «южные пределы» владений конунга Альдейгьюборга, поразительно совпадает с сообщениями ПВЛ о том, что севший сначала в Ладоге, а потом в Новгороде (т. е. на «Рюриковом городище») Рюрик имеет южным пределом своих владений Полоцк на Западной Двине, где живут кривичи (Смоленск на Днепре уже оказывается за пределами его владений).

Насколько хорошо сага о Хрольве осведомлена о реальном местоположении Дюны, показывает рассказ о походе Хрольва из Ютландии к Альдейгьюборгу, когда он с огромным войском (в составе которого и подкрепление из Виндланда, т. е. поморские славяне) плывет сначала по морю, а потом, войдя в реку Дюну, грабит население ее берегов, подчиняет его, пополняет им свое войско и лишь затем двигается к Альдейгьюборгу (GHs 28, 30). Существенно, что в рассказе о первом прибытии Хрольва в Альдейгьюборг из Швеции «ничего не известно о том, каким путем они шли» (GHs 13).

Все это соответствует распространенному представлению о том, что двинский путь в Восточную Европу был освоен скандинавами раньше, чем невский. Еще больше это сообщение о движении скандинавов через Западную Двину к Ладоге перекликается с фактом поразительного совпадения женского убора населения Днепро-Двинского междуречья (кривичи) и Ладоги во второй половине VIII–IX в., причем «кривичские» вещи появляются и существуют в Ладоге совместно со «скандинавскими» (Давидан, Мачинская, Мачинский 1985; Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986; Мачинская 1990).

Рассмотрение других географических пассажей саги о Хрольве начнем со сведений об Алуборге. Aluborg упомянут в саге дважды, как и Aldeigjuborg, вокруг которого и раскручивается сюжет. Однако в отличие от саги о Хальвдане, где Alaborg, наряду с Альдейгьюборгом, является местом пребывания и действий главных героев в Gardariki, здесь Aluborg не играет никакой роли в развитии основного сюжета. Его упоминание может быть объяснено тем, что Алуборг, бывший некогда географической реальностью Приладожья, сохранился в саге о Хрольве лишь рудиментарно. Судя по контексту, это известный эпической традиции пункт, несколько восточнее Альдейгьюборга и Хольмгардарики, и его упоминание некогда позволяло информированному слушателю саги лучше ориентироваться в географии событий.

Ниже предлагается приближенный к тексту подлинника перевод тех мест саги о Хрольве, где упомянуты Алуборг и соотнесенные с ним местности, персонажи и события.

1. Один из главных «антигероев» Грим Эгир говорит своему конунгу Эйреку после захвата последним Альдейгьюборга: «Я хочу получить какие-нибудь земли в управление и звание ярла» (GHs 3).

2. «Грим Эгир управлял Эрмландом, одним из мест пребывания конунгов в Gardariki. И все, кто ему служил, были недовольны своей участью. Они с Тордом Лысиной с острова Хлес имели постоянно большие сражения с теми <кто были> сверху из населенной области Ётунхейма из Алуборга» (GHs 3). Позднее Эгир присылает на помощь Эйреку 12 колдунов из Ормаланда (Ормаланд = Эрмланд) (GHs 28).

3. «Хрольв повел войско против конунга Эйрека. Они встретились недалеко от Альдейгьюборга. У конунга было большое и сильное войско. С ним были многие знатные люди. Одним из них был ярл Ими, высокий, смелый, воинственный человек родом из Gardariki. Вместе с ним был его сводный брат Рендольв, которого но праву можно было назвать троллем из-за его роста и силы. Родичи его матери были из Алуборга, который расположен в Ётунхейме. Там он и вырос. Вместо оружия у него была дубина длиной в 6 локтей с толстым концом» (GHs 30).

4. «Хрольв был выбран конунгом над всей Гардарики. Треть Gardariki называется Kaenugardar, она лежит у той цепи гор (букв. «горной ограды»), которая разделяет Ётунхейм и Holmgardariki <…>. В Holmgardaborg есть главное <место> сидения конунга Гардов, которые теперь всеми называются Nogardar и Rudzaland. Хрольв правил теперь своим государством, пользуясь большим уважением» (GHs 38; перевод по рукописи AM 589f, 4, дающей наиболее полно вариант этого отрывка).

Судя по тексту 2, Алуборг тесно связан с Ётунхеймом (страной великанов), который в скандинавской мифопоэтической традиции помещался к востоку или к северу от областей, населенных скандинавскими германцами. Однако, когда речь идет о поездке в страны, расположенные за Балтикой, Ётунхейм локализуется определенно на востоке, как это имеет место в рассказах о поездках Тора в Ётунхейм и в расположенный на востоке Ётунхейма высоко сакрализованный центр Utgardr (в Прикамье?) (Мачинский 1997: 57–63; см.: Снорри Стурлусон 1970: 41–43, 64–65). Так же, т. е. к востоку от Гардарики, должен локализоваться Ётунхейм по данным саги о Хрольве, поскольку Гардарики в северном эпосе – это часть скандинавской ойкумены, и Хрольв прибывает сюда из Скандинавии, т. е. с запада. Положение Ётунхейма «сверху» по отношению к приморской части Гардарики, захваченной Эйриком и Эгиром, означает его положение в глубине материка, вверх по течению рек от побережья моря, в данном случае от оз. Ладога, которое представлялось частью моря. Рядом с Гардарики (точнее, с входящим в ее состав Ормландом/Эрмландом) находится «населенная часть Ётунхейма» с центром в Алуборге, т. е. Алуборг расположен около границы Гардарики. Создается впечат-ление, что существует некая «ненаселенная» часть Ётунхейма, расположенная еще дальше (восточнее?). Эти предположительные локализации подкрепляются текстами 3 и 4. По тексту 3, Алаборг расположен в Ётунхейме, однако определенным образом связан с Альдейгьюборгом в Гардарики: на помощь конунгу Альдейгьюборга Эйреку приходит знатный богатырь Рендольв родом из Алуборга вместе со своим братом ярлом Ими родом из Гардарики.

Текст 4 уточняет положение всего Ётунхейма (и, следовательно, Алаборга) относительно Хольмгардарики, т. е. северо-западной Руси (и, следовательно, относительно Альдейгьюборга): Ётунхейм отделен от последней «цепью гор», «горной оградой» (fiallgardr), у которой расположена другая часть Гардарики – Kaenugardar (часть Руси, непосредственно подчиненная Киеву). Последняя «треть» Гардарики не названа, но, по аналогии с «Прядью об Эймунде Хрингссоне», это, несомненно, Полоцкая земля по Западной Двине (которая, по саге, тоже подчинилась Хрольву). Такое «трехчастное деление» Руси отражает реальность последней тре-ти X – середины XI в. Однако в саге о Хрольве акцент сделан на двучастном делении, что более соответствует реальности второй половины IX – начала X в. Архаизм географической традиции саги о Хрольве выражен и в уникальном соседстве Хольмгардарики и Ётунхейма, который рассматривается как вполне реальная «населенная область».

Поскольку при двух- или трехчастном делении Руси Смоленская земля в верховьях Днепра тяготела к Киеву, постольку Кэнугардар, если смотреть с севера, действительно лежит около Валдайской возвышенности – тех единственных в Древней Руси «гор», которые разные источники обозначают разными именами (см. выше). Валдайская возвышенность в широком смысле, включающая в себя и собственно Валдайскую возвышенность, и Тихвинскую гряду, и Вепсовскую возвышенность, простирается от истоков Ловати и Днепра до озера Онего. Эта холмистая гряда, усыпанная валунами и отделенная от Приильменской и Приладожской низменностей Валдайско-Онежским уступом – остатком последнего оледенения. Этот водораздел между бассейнами Балтики и Каспия и был для освоивших к началу IX в. земли по Волхову и Сяси скандинавов (и составивших костяк местной «руси», и грабителей-викингов) пределом их доминирования вплоть до времени около 870 г. Далее к востоку начинался враждебный Ётунхейм, западным рубежом которого был fiallgardr – горная ограда, Валдайско-Онежский уступ, а восточным, видимо, fiallgardr mikill – великая горная ограда, Южный Урал (Heimskringla. Ynglinga saga I, V).

Выше fiallgardr саги о Хрольве сопоставлялся с fioll ok eydymork (горы и пустынная пограничная местность) саги о Хальвдане. Полагаем, что эту восточную границу ойкумены скандинавов и западную границу обитания великанов-ётунов можно без натяжек сопоставить с лежащим на востоке «рубежом у каменных оград», где великан Хрунгнир предлагает Тору биться с ним («ad landamaeri a grjottunagordum») и где после битвы из обломков точила Хрунгнира образовываются каменные горы («Младшая Эдда») – покрытая валунами Валдайская возвышенность.

Итак, fiallgardr, разделяющая входящую в скандинавскую ойкумену Гардарики и чуждый Ётунхейм (сага о Хрольве), соответствует grjottunagardr («каменная ограда»), разграничивающей область, подвластную скандинавским богам, и Ётунхейм («Младшая Эдда»), а также труднопроходимым fioll ok eydimork (горам), лежащим на самом востоке «Восточных путей» (сага о Хальвдане).

Ётунхейм и Алуборг, по данным саги о Хрольве, располагаются восточнее Хольмгардарики и Альдейгьюборга, что соответствует положению Алаборга относительно Гардарики и Альдейгьюборга по саге о Хальвдане. Расположение Ётунхейма «сверху» от прибрежных районов Приладожья подтверждается тем, что обращенная к оз. Ладога и к Хольмгардарики западная граница Ётунхейма начинается около возвышенности fiallgardr.

Если в саге о Хальвдане Алаборг – постоянное место пребывания того или другого ярла, то Алуборг саги о Хрольве сохранил лишь некую неопределенную соотнесенность с «темой ярла». Так, Грим Эгир, получающий звание ярла, управляет областью Ermland/Ormaland («змеиная земля»), соседствующей с Алуборгом, начиная от которого он ведет боевые действия в Ётунхейме. Ярл Ими является братом героя Рендольва, происходящего и приходящего из Алуборга. «Политическое положение» Алуборга в саге о Хрольве лишь отчасти напоминает соотношение Алаборг – Альдейгьюборг в саге о Хальвдане. Иными словами, если доверять относительной хронологии событийной основы двух саг, то получается, что к моменту реальных событий, составляющих подоснову сюжета саги о Хрольве, конунги Альдейгьюборга утратили прямой контроль над Алаборгом/Алуборгом, превратившимся в пограничную крепость, связанную особыми отношениями с конунгом Альдейгьюборга, но входящую в состав некой соседней «населенной области Ётунхейма».

Вопрос о доверии к хронологии первичных событий, лежащих в подоснове сюжета двух саг, тесно связан с вопросом о тождестве первичного Хрольва Пешехода, прообраза Хрольва из одноименной саги, и Rollo – основателя династии нормандских герцогов, которых Heimskringla считает безусловно одним лицом (Снорри Стурлусон 1980: 54, 55). Мы никоим образом не можем согласиться с утверждением, что «кроме сходства двух имен, не имеется исторических точек соприкосновения между этими образами» (Naumann 1993). Как указывается в заключении саги о Хрольве, к моменту ее записи (начало XIV в.) существовали и другие саги, расходившиеся с ней в именах героев и в описании событий, а также некие «древние песни и саги мудрецов», на которые опирались составители данной саги (GHs 38). Действительно, по трем источникам известны три различных отца Хрольва Пешехода: (сага о Хрольве, Heimskringla-Landnamabok и Laxdoela saga). Наиболее авторитетна версия (Heimskringla-Landnamabok), где отцом Хрольва назван Рёгнвальд, ярл из Мёре в Норвегии, и рассказана биография Хрольва и его братьев.

Именно с этой версией сага о Хрольве имеет ряд существенных, хотя отнюдь не бросающихся в глаза совпадений. Так, в Heimskringla рассказывается, что Хрольв в молодые годы «много воевал на Восточных путях» (в Аустрвегах), а позднее направился «на Южные острова» (т. е. на Гебридские острова у шотландского побережья Британии). В саге о Хрольве описаны два похода Хрольва на восток в Гардарики, а в конце саги рассказывается о его походе в Англию и сражениях с шотландскими и английскими конунгами. О пребывании Rollo в Англии до завоевания Нормандии косвенно известно и из других источников, в связи с этими событиями упоминаются его дочери (Douglas 1942). Авторы саги о Хрольве признают, что им ничего не известно о старости и смерти Хрольва, но какой-то намек на другие события, не связанные с Гардарики и Ингигерд, содержится в сообщении о том, что его дочери, возможно, не были дочерьми Ингигерд (GHs 38). В Heimskringla рассказывается, что «однажды летом» Хрольв «пришел из викингского похода с востока в Вик» (т. е. вернулся в Норвегию). По остроумной догадке Т. Н. Джаксон, из этого следует, что он зимовал где-то на «Восточных путях» (Джаксон 1993: 80, 83, 246, 247). А в саге о Хрольве при описании обоих походов Хрольва в Гардарики дважды без всякой сюжетной необходимости сообщается, что он прибыл туда «в начале зимы», т. е. в расчете на зимовку.

Относительно соотношения терминов Gardariki и Austrvegr/Austrvegir (Восточный путь/пути) в Heimskringla, развивая основополагающие наблюдения Т. Н. Джаксон в этом вопросе (Джаксон 1993: 246, 247), заметим следующее. Термин Gardariki употребляется один раз в самом начале «Саги об Инглингах», в рассказе о переселении Одина и асов из Тюркланда в Скандинавию, а затем – в «Саге об Олаве Трюггвасоне» и в последующих сагах, т. е. начиная с рассказа о событиях последней четверти X в. и позднее. Таким образом, в рассказе о всех конунгах Швеции, ходивших походами на восток с незапамятных времен (не позднее чем с VI в. н. э.) до третьей четверти X в., для обозначения области Северной Руси, которая как самостоятельный этносоциум Rhos/Rus уже существовала в 830-х годах, в «Круге Земном» употреблялся другой термин. Этим термином является чаще всего употребляемое обозначение земель к востоку от Балтики – Austvegr/Austrvegir, географическое понятие, которое для указанного времени охватывало и Восточную Прибалтику, и Северную Русь. Так что сообщение Heimskringla о походах Хрольва в Austrvegir около рубежа IX–X вв. вполне сопоставимо с рассказом саги о Хрольве о его походах в Гардарики.

Версия Heimskringla и Landnamabok о норвежском происхождении Хрольва-Rollo, как известно, вступает в противоречие с версией о его датском происхождении, которая содержится в панегирике нормандской династии в Нормандии, составленном Дудо из Сен-Кантена между 1015 и 1026 г. (Douglas 1942: 418–420). Немаловажно, что в саге о Хрольве обе версии «примирены»: Хрольв родился в Норвегии, но свои походы на восток и в Англию он предпринимает из Дании. Не исключено, что и топоним Alaborg/Aluborg, имеющий единственный аналог в известном с XII в. датском городе Alaborg, говорит о каких-то древних и особых связях Приладожья с Данией. Все это, а также содержащаяся в саге о Хрольве непротиворечивая информация о географии древнейшей Руси IX – середины X в. склоняет нас к тому, что в основе этой саги лежат действительные события, связанные с походами в Восточную Прибалтику реального исторического лица – Хрольва-Rollo.

Принятие этой гипотезы позволяет ставить вопрос о том, когда Хрольв-Rollo мог совершить свои походы в Austrvegir и Gardariki? Это могло иметь место не позднее 911 г., когда Rollo прочно закрепился в Нормандии. Наиболее вероятно, что он появился там между 905 и 911 г. Однако нельзя игнорировать поздние интерполяции в одной хронике XI в., относящие его прибытие в Нормандию к 896–900 гг. Умер Rollo между 925 и 933 г. (Dauglas 1942: 424–436). Учитывая все это, следует относить его походы в Восточную Прибалтику к промежутку между 870 и 905 г., а вероятнее к 880–900 гг.

В связи с этим обратим внимание на особый образ Ётунхейма в саге о Хрольве: повествуя о сражениях в Ётунхейме, автор саги ни разу, при всей своей склонности к чудесному, не говорит, что война идет с великанами-ётунами. Ближайшая к Гардарики часть Ётунхейма предстает как «населенная область», где находится Aluborg, крепость с вполне скандинавским названием. Единственный реальный представитель Ётунхейма в саге – это огромного роста и силы Рендольв, имеющий, однако, вполне человеческое происхождение. Правда, оружием Рендольва является подробно описанная огромная, особой формы «kylfa» – дубина. Дубина в скандинавской мифоэпической традиции – по преимуществу оружие великанов-ётунов.

Еще в 1988 г. была подробно обоснована гипотеза о локализации в Юго-Восточном Приладожье колбягов «Русской Правды» (они же «kylfingar» скандинавских и «κούλπιγγοι» византийских источников) и об их соотнесенности с приладожской курганной культурой (Мачинский 1988: 90–103). Древнейшие могильники этой культуры возникают в нижнем течении Паши и Ояти в 860–890 гг., а на Сяси у с. Городище появляются около рубежа IX–X вв. (Богуславский 1997). Древнейшие сведения о колбягах содержатся в «Саге об Эгиле» (Egils saga Skallagrimssonar) и приурочены к годам, непосредственно следующим за битвой при Хавсфьорде, т. е. к рубежу IX–X вв. Полагаем, что kylfa Рендольва имеет прямое отношение к предыстории возникновения социоэтнонима kylfingar («дубинщики») и хоронима Kylfingaland. Кюльфинги – это несколько ироничное обозначение «чистыми» скандинавами тех скандинавских же и «русских» колонистов, которые, смешиваясь с финнами, заселяли с последней трети IX в. лежащую на границе с Ётунхеймом область Приладожья между реками Сясь и Свирь, занимая обособленное положение по отношению к складывающейся государственности Руси. В сагах о Хальвдане и о Хрольве кюльфинги-колбяги еще прямо не упоминаются; видимо, серьезной силой они стали лишь с X в. Только Рендольв с его «kylfa» может рассматриваться как обобщенный образ первых кюльфингов, а его связь с Алуборгом может объяснить, какой новый этносоциум способствовал отторжению Алуборга от Гардарики.

Отметим, что Юго-Восточное Приладожье было колонизировано сначала в нижнем течении Паши и Ояти, а затем и полностью заселено «скандинаво-русским» населением в те же годы, когда была заселена и Исландия (860–930-е гг.), и существовало как обособленная область (по археологическим данным) до 1260-х гг., так же как и относительно свободная Исландия (до 1262 г.) (Богуславский 1997; Бельский 1997). Различие лишь в том, что Исландия до заселения была пустынна (если не считать нескольких ирландских монахов), в то время как Юго-Восточное Приладожье было заселено, видимо, неким финноязычным населением, с которым смешивались пришельцы, а на нижней и средней Сяси – «сопочным» населением, тесно связанным с «русью» из Поволховья и имевшим центром Алаборг (Сясьское городище).

Все сообщения саг о Хальвдане и о Хрольве, об Алаборге/Алуборге прекрасно коррелируются с результатами исследования городища, селища, сопок и курганов приладожской курганной культуры около с. Городище на р. Сясь (Богуславский, Мачинская 1993; 1995; Богуславский 1994; Богуславский, Щеглова 1998; Щеглова, Богуславский, Сениченкова 1997). По данным археологических раскопок, поселение здесь возникло не позднее конца VIII в. и прекратило свое существование не позже 930 г., что совпадает с временем существования Алаборга по сагам о Хальвдане и о Хрольве. Первично погребальными памятниками жителей городка на Сяси были огромные сопки, весьма напоминающие волховские сопки в окрестностях Ладоги/Альдейгьюборга.

Реки Волхов и Сясь впадают в один и тот же залив Ладожскою озера, устья их отстоят лишь на 10 км, но их истоки разделяет солидное расстояние в 180 км. Вверх по течению этих рек и вдоль их берегов располагались два различных военно-торгово-сакральных пути, один из которых (по Сяси) был кратчайшим путем в бассейн Волги и далее на Передний Восток, а другой (по Волхову, Ильменю и Ловати) был основной магистралью, ведущей на Киев и в Константинополь, хотя и оставлял возможность для более долгого, чем по Сяси, пути на Волгу по Мсте и Тверце. Поэтому сама «экономическая география» предоставляла возможность поставить оба пути под контроль одного хозяина и одновременно стимулировала тенденцию к их политическому обособлению.

Около рубежа IX–X вв. сопки в окрестностях городка на Сяси сменяются меньшими по размерам и иными по конструкции курганами приладожской курганной культуры (Богуславский 1997). В это время или двумя десятилетиями позже прекращается жизнь на городище и селище (Богуславский, Мачинская 1993). Однако северо-западнее городища у д. Городище курганы приладожской курганной культуры по Сяси не распространяются, что подчеркивает пограничное положение этого пункта, также совпадающее с данными саги о Хрольве, об Алуборге.

Кратко остановимся на еще одном укрепленном пункте, упоминаемом в саге о Хрольве и отличном и от Альдейгьюборга, и от Алаборга. Это замок Ингигерд, в который она удаляется, когда конунг Эйрек захватывает резиденцию ее отца Альдейгьюборг (GHs 3). Выбрав Хрольва защитником своих интересов, Ингигерд везет его в замок и усаживает на трон. Оттуда они оба и бегут в Данию. Конунг Эйрек ищет Хрольва три дня и обыскивает замок (GHs 20–22). Последнее обстоятельство может косвенно указывать на то, что замок находился в трех днях пути от Альдейгьюборга, резиденции Эйрека. Позднее, в разгар борьбы Хрольва с Эйреком за Альдейгьюборг, мертвый конунг Хреггвид пророчествует в стихотворной форме, сидя у своего кургана, что Хрольв станет конунгом в Хольмгарде (GHs 32). Наконец, в последней главе (GHs 38) сообщается, что Хрольв стал конунгом над всей Гардарики, а главная резиденция конунга находится в Хольмгардаборге в Gardar, которые теперь называются Nogardar (форма множественного числа от Nogardr) и Rudzaland (последний топоним упомянут лишь в одном списке саги о Хрольве). Упоминается Nogardar и в концовке саги о Хальвдане, и опять в связке с Rudzaland.

Не вдаваясь в подробный анализ, заметим, что если в основе сюжета действительно лежат события 870–905 гг., то в саге о Хрольве (и косвенно в саге о Хальвдане) речь идет о переносе столицы из Ладоги в другую крепость, менее доступную для набегов с моря (куда скрылась Ингигерд после захвата Альдейгьюборга морским конунгом Эйреком), которая, исходя из ее названия и времени действия, вряд ли может быть чем-то иным, чем древнейший Новгород-Невогардас, т. е. Рюриково городище. Этот восстанавливаемый по рудиментам историко-эпический сюжет напоминает рассказ ПВЛ о переносе Рюриком столицы из Ладоги в Новгород в 860-х годах. Отметим, что Хрольв, как и Рюрик, был «призван», в частности, чтобы изгнать, выражаясь языком летописи, «заморских варягов-находников».

Связка Nogardar – Russaland/Rudzaland неслучайна. Нам не известны ни письменные источники, ни топонимы, которые позволили бы утверждать, что Нижнее Поволховье с центром в Ладоге в IX–XI вв. именовались «Русью» в первичном, узком смысле слова. Видимо, этот социоэтноним и хороним, имеющий скандинаво-финно-славянское происхождение, стал впервые обозначением некоей территории к востоку от Балтики именно в окрестностях оз. Ильмень, где имеются топонимы типа Русса/Руса/Русыня и т. п. Топоним же Holmgardarborg мог бы восприниматься как результат позднейшего «географического словотворчества», но от поспешных выводов удерживает то, что он образован по той же весьма архаичной модели x+borg, что и названия Aldeigjuborg, Alaborg/Aluborg, Isaborg/Isuborg (последнее восстанавливается на основании текстов и карт XIV–XVII вв., дающих формы Isborg, Iseborg, Isuborg, Eysenburk) (см.: Schramm 1982; Мачинский 1986; Белецкий 1993; 1996а; Плоткин 1993).

Предполагаемое время действий Хрольва-Rollo в Северной Руси в основном приходится на период, когда, по условной датировке ПВЛ, основные действия Игоря и Олега были связаны с Южной Русью, с Константинополем и с хазарами. Не исключено, что в это время предприимчивый норвежско-датский викинг мог действительно захватить один из городков Северной Руси и кратковременно закрепиться в нем.

О поражающем совпадении комплекса мифоэпических сюжетов, связанных с конунгом Ладоги Хреггвидом (вещий конь, волшебный щит и копье, культ его кургана) и его убийцей Эгиром (превращение в змея, владение Ормаландом, т. е. страной змей, связь с миром мертвых и морем), с подобным же комплексом, связанным с Олегом Вещим и Волосом/Велесом, мы уже писали (Мачинский, Панкратова 1996: 54–55; Панкратова 1997: 7–12). Есть основания предполагать определенную историческую реальность и за рассказом о захвате шведским конунгом Эйреком Альдейгьюборга, но для выявления ее необходимо обратиться к ситуации начала XI в.

Как рассказывается в «Круге Земном», Торгнир-лагман напоминает шведскому конунгу Олаву, отцу Ингигерд, что некогда его предок, конунг Эйрик Эмундарсон, «покорил Финнланд и Кирьяланд, Эйстланд и Курланд и много земель в Аустрлёнд. И можно видеть те земляные укрепления и другие великие постройки, которые он возвел» (Джаксон 1994: 73). Об этом же говорит отцу и Ингигерд, предлагая ему «сражаться лучше в Аустрвеге за то государство, которым владели раньше конунги свеев и которое недавно подчинил себе Стюрбьёрн, наш родич» (Джаксон 1994: 72). То, что позднее Ингигерд соглашается на неприятный для нее брак с Ярославом при условии, что получит «в свадебный дар себе Альдейгьюборг и то ярлство, которое к нему относится», и что управлять этим ярлством охотно едут из Швеции такие личности, как Рёгнвальд и Ингибьёрг, позволяет предполагать, что Ладога и ее округа входили в число тех земель в «Аустрлёнде» и «Аустрвеге», которые примерно в 850–870-х гг. захватывал Эйрик Эмундарсон, старший современник Харальда Прекрасноволосого, ко временам которого и отнесено действие саги о Хрольве. He исключено, что к числу заброшенных к XI в. «земляных боргов» мог относиться и Алаборг – городище на р. Сясь, и Любшанское городище на Волхове, которые, судя по отсутствию на них кружальной керамики, прекратили свое существование до 930 г.

Однако похоже, что первичный образ некоего шведского конунга, захватившего Альдейгьюборг во второй половине IX в., в дошедшем до нас варианте саги о Хрольве перекрыт более поздними образами и событиями. И здесь мы обращаемся ко второму этапу формирования «ладожской эпической традиции» в XI в.

Единственная виса, где сохранилось архаичное название Aldeigja, происходит из поэмы «Бандадрапа» исландского скальда Эйольва Дадаскальда (ок. 1010 г.). Герой поэмы – Эйрик ярл, получивший «большие пожалования» от конунга Швеции Олава и живший там «внутри страны» (Круг Земной); жена его – Гюда. Он шел войной в землю Вальдмара, «убивал людей и жег постройки» («drapp mann folkit en brendi bygdir»), а в 997 г. взял и сжег Альдейгьюборг. В той висе Эйольва, где упомянута Aldeigja, Эйрик назван эпитетом aeghir/oeghir – «устрашающий людей» (Джаксон 1993: 158, 163, 174, 184, 244–245).

В «Саге о Хрольве» Альдейгьюборг захватывает Эйрек, конунг из Гестрекланда, что лежит «во владениях конунга Швеции»; сестра его – Гюда. По пути к Альдейгьюборгу его люди «убивали людей, жгли постройки» («drepa menn, brenna bygdir»). Главный сподвижник Эйрека – изрыгающий огонь Грим, по прозвищу Aegir, тождественному aegir/oegir – эпитету Эйрека ярла в висе. Ввиду этих параллелей связь между висой Эйольва и сподвижниками Эйреком-Эгиром в саге о Хрольве кажется несомненной. На каком-то этапе своей трансформации сага, видимо, использовала один из сюжетов поэмы Эйольва, а эпитет aegir стал прозвищем главного антигероя саги, образ которого вобрал в себя многие «бродячие» и собственно «ладожские» черты – змееобразный убийца конунга Ладоги, драконообразный «хозяин зверей» (наподобие Велеса?), способный принимать их образы и т. д.

Введение в сюжет персонажей и событий конца X – начала XI в. обнаруживается и в саге о Хальвдане. Имя главного антигероя саги (Ульвкелль Сниллинг), погибающего в конце от руки норвежского героя Хальвдана, полностью повторяет имя правителя области в Англии, во владениях которого молодой Олав Харальдссон (будущий жених, а затем тайная любовь Ингигерд-Ирины) вместе с конунгом Адальрадом разбивает войско данов, о чем упоминается в висах скальда Сигвата (Снорри Стурлусон 1980: 173). Позднее сам Ульвкелль Сниллинг погибает в сражении с тем самым норвежским Эйриком ярлом, о котором шла речь выше, а сразу после этого умирает ок. 1012 г. и сам Эйрик (Снорри Стурлусон 1980: 177–178). Возможно, отголосок реальности XI в. имеется и в саге о Стурлауге, где герои «посылают Сигхвата Высокого на восток сватать Ингибьёрг, дочь конунга» (Глазырина 1996: 165). Известно, что одноименный скальд Сигват участвовал в подготовке сватовства Олава к Ингигерд и что он сыграл ведущую роль при заключении брака Олава с Астрид, сестрой Ингигерд, причем решающие переговоры проходили в доме Рёгнвальда ярла и Ингибьёрг (Снорри Стурлусон 1980: 230–234). Можно также допустить, что в имени «дублера» Хрольва, антигероя саги о Хрольве Вильхьяльма, отразилось имя правнука Хрольва/Ролло Вильяльма Незаконнорожденного (так называет его Снорри) – завоевателя Англии, отношение к которому в скандинавском мире, судя по «Кругу Земному», было столь же отрицательным, сколь положительным было отношение к Хрольву/Ролло.

В заключение необходимо ответить на вопрос, каким образом в сагах поздней записи сохранилась архаическая (сложившаяся не позднее X в.) топонимика и мифоэпическая традиция Северо-Западной Руси? В качестве ответа предлагаем следующую гипотезу.

1. В основе отмеченного архаического пласта лежат действительные события, разыгравшиеся в Приладожье (а также к северу, востоку и югу от него) в IX – начале X в., запечатленные эпической традицией и вписанные в мифологический контекст сказаний о Свитьод Великой.

2. Как известно, при дворах принцессы Ингигерд и Ингибьёрг, жены Рёгнвальда ярла, еще в Швеции находили хороший прием и подолгу жили исландские и норвежские скальды (Снорри Стурлусон 1980: 207, 208, 211, 231, 233). Можно не сомневаться, что с переездом обеих на Русь ситуация не изменилась, и при их дворах в Ладоге и Новгороде скла-дывалась среда, благоприятная для развития эпической традиции, ко-торая, судя по роли в ней образов прекрасной Ингигерд и мудрой Ингибьёрг, а также но наличию в рассмотренных сагах имен современных им исторических персонажей и отголосков их судеб, пережила в 1020–1070-е гг. второй расцвет. Древние сказания заново привязывались к приладожским топонимам, этносоциальные отношения IX в. отчасти воспроизводились в «ладожском ярлстве» XI в., а место разрушенного Алаборга еще было хорошо известно, так как, по археологическим данным, преемственность жизни в его ближайшей округе не прерывалась до XI в. Несомненно, в древнюю мифопоэтическую традицию вплавлялись образы и события, порожденные реальностью XI в. Эта обновленная «ладожская» (или «волховская») традиция в разных вариантах разносилась на запад скальдами, викингами, купцами и скупо и фрагментарно фиксировалась (в «русино-словенском» варианте) в русском христианском летописании. Ее укоренению в Скандинавии способствовали особо тесные связи между королевскими дворами Руси, Швеции, Норвегии и Дании в XI в., осуществлявшиеся в основном через Ладогу.

3. В дальнейшем «ладожская» (волховская) мифопоэтическая традиция на западе была включена в сюжетно-образный фонд «саг о древних временах» и в их составе проходила все дальнейшие этапы развития. На Руси отголоски этой традиции прослеживаются в летописании, былинном эпосе, в иллюстрациях Радзивилловского списка ПВЛ, в одной новгородской летописной легенде, а также, возможно, в некоторых акцентах фрески «Чудо Св. Георгия о змие» в соборе Святого Георгия в Старой Ладоге.

Хочется обратить внимание на то, что летописные рассказы о начале Руси, о Рюрике, Олеге, Игоре и Ольге до ее крещения, если исключить договоры с греками, являются не более чем отрывками из несохранившихся целиком русских саг о древних временах, сведения которых, однако, в основных чертах подтверждаются разнообразными источниками: договорами с греками, свидетельствами иных письменных традиций, данными филологии, археологии, нумизматики, топонимики. Полагаем, что введение в научный оборот еще недооцененных сведений скандинавских саг о древних временах, касающихся событий, происходивших в Гардарики в VIII–X вв., расширит базу дальнейших исследований по древнейшей истории Руси, и данная статья – один из первых шагов в этом направлении.

Уже после завершения статьи нам удалось ознакомиться с монографией М. Мундт (Mundt 1993), в которой делается вывод о том, что саги о Хальвдане, Хрольве и многие другие саги о древних временах, хотя и записаны в XIV в., содержат в себе пласт «восточных» сюжетов и образов, проникавших в Скандинавию в XI–XII вв. через Русь. В отношении саги о Хрольве M. Мундт полагает, что ее «концепция» сложилась самое позднее в середине XIII в., а возможно, она принадлежит и к еще более раннему времени, но к какому именно – сказать пока невозможно. По результатам проделанного нами исследования можно предполагать, что «восточные» и многие «русские» сюжеты включались в ткань саг о Хальвдане, Хрольве и Стурлауге не только «через Русь», но и попросту в Северной Руси, где в VIII – начале XII в. полноценно развивалась своя двух- или трехъязычная мифоэпическая традиция, интенсивно взаимодействовавшая с общескандинавской.

Ладога – древнейшая столица Руси и ее «ворота в Европу» [36]

В 1986 г. в устной беседе Е. А. Рябинин сообщил мне, что дата древнейшей порубки дерева для строительства на Земляном городище Старой Ладоги ныне, по результатам раскопок 1981–1985 гг., определяется специалисткой в области дендрохронологии Н. Б. Черных как 753 г., а не 754 г., как считалось ранее по материалам из раскопок 1973–1975 гг. (Рябинин, Черных 1988). В том же году у меня и А. Д. Мачинской возникла идея, что если исходить из этой даты начала непрерывного строительства в Ладоге, то в 2003 г., когда Россия будет праздновать 300-летие Петербурга, Ладоге, первой столице Руси, исполнится 1250 лет. Об этом символическом совпадении я вскорости сообщил Е. А. Рябинину и другим археологам, предположив, что под такую дату можно получить средства для исследования и реставрации археологических и архитектурных объектов Ладоги. Далее идея пошла гулять уже без ссылки на ее авторов и приобрела всероссийский размах, став, в частности, аргументом в различных предвыборных, политических и экономических кампаниях. В 1995 г. я озвучил ее на шведско-российском симпозиуме в Гос. Эрмитаже и опубликовал в научных изданиях (Мачинский 1995; 1997; 1998). В 1998 г. А. Н. Кирпичников энергично высказался в печати за празднование в 2003 г. 1250-летия Ладоги. По его инициативе, в том же году Президиум СПбНЦРАН принял два постановления, поддерживающие проведение юбилея (Кирпичников 1998).

Ныне, памятуя о впечатлении от празднования 850-летия Москвы, я с грустью ожидаю 1250-летия Ладоги, поскольку подобные праздники неизбежно сопряжены с большим количеством пошлости, шумихи и лжи, а это может нарушить и оскорбить тихое и достойное бытие древней Ладоги. Однако недавно я был ознакомлен с текстом, в котором высказывались сомнения не только в достоверности приведенной выше даты основания Ладоги, но и в том, что Ладога, по зафиксированному летописью преданию, была первой столицей Руси. При этом автором текста «О 1250-летнем юбилее г. Старая Ладога» является не дилетант, а известный московский историк В. А. Кучкин. Поэтому пришлось взяться за перо, дабы напомнить несомненные факты и несколько прояснить спорные ситуации в истории Ладоги VIII–X вв. Некоторые опорные факты, излагаемые ниже, в силу определенных исторических обстоятельств остаются неизвестными даже отдельным ведущим специалистам, не говоря уж о широком круге читателей, интересующихся историей России.

В 1702 г. Ладога была базой, где концентрировались русские войска перед походом на Нотебург (Орешек), взятие которого открывало путь вниз по Неве, что и привело к основанию в 1703 г. Петербурга. В 1704 г. Петр I перенес г. Ладогу ближе к Ладожскому озеру, где основал г. Новую Ладогу, и с этого момента и вплоть до настоящего времени древняя Ладога утратила статус города, превратилась в село и со временем стала именоваться Старой Ладогой. <…> Таким образом, уже в заголовке своего текста В. А. Кучкин допустил одну ошибку и одну неточность: населенный пункт под названием Старая Ладога никогда не был и сейчас не является городом (Кучкин именует его «г. Старая Ладога»), а 1250-летие отмечает не только и не столько современное село Старая Ладога, сколько древняя Ладога/Aldeigja с ее мощным «культурным слоем», с курганами, крепостями, церквами и монастырями, которая и ныне продолжает свое непрерывное, достоверное и таинственное бытие в пределах Староладожского музея-заповедника (Мачинский 2002: 5–6).

В последней трети 2-го тыс. до н. э. произошел (по данным естественных наук) прорыв вод переполненного Ладожского озера (15–18 м над уровнем моря у его южного берега) в Балтику на месте современной Невы. Падение уровня озера могло растянуться на несколько веков, но не позднее середины 1-го тыс. до н. э. он приблизился к современному состоянию (ок. 4–5 м над уровнем моря). Тогда-то и Волхов и Нева приобрели тот облик, в котором они предстали перед глазами первых славян и скандинавов, появившихся еще тысячелетие спустя на их берегах. На Волхове возникли каменистые пороги, ранее перекрытые высокой водой, а теперь отчетливо отделявшие от остальной реки его нижнее течение, где со временем возникла Ладога, первая столица Руси. Нева превратилась в полноводную протоку, воспринимавшуюся как устье великого озера Нево (Ладожское), которое «внидеть в море Варяжское». Постепенно сформировалась промывная дельта Невы, где судьбой и природой предуготовлялось место для Санкт-Петербурга, позднейшей (по времени возникновения) столицы России. «Невы державное теченье» властно несло ладьи и корабли на запад, а господствующие в этих местах западные ветры естественным образом гнали парусные суда на восток.

Реки бассейна Ладожского озера в трех местах сближаются своими истоками с истоками рек Волжско-Каспийского бассейна, и, таким образом, вся Восточная Европа, именовавшаяся у античных авторов (в широком смысле) Скифией или Сарматией, получала после прорыва Невы то место, где наиболее естественно могли возникнуть некие «ворота», ведущие в Европу Западную, т. е. в собственно Европу в пушкинском смысле этого понятия.

Путь торговых и культурных контактов между Приуральем и Южной Финляндией существовал уже во 2-м тыс. до н. э., до прорыва Невы, однако он становится более отчетливым и достигает Скандинавии после прорыва, в конце 2-го – 1-м тыс. до н. э. Очарование античного мира, однако, делало более притягательным южное направление, и, начиная с последней трети 1-го тыс. до н. э. до VI–VII вв. н. э., галлы, затем германцы и, наконец, славяне последовательно устремляются и переселяются на берега Дуная, Средиземного и Черного морей. И лишь с конца VII в., а особенно в веке восьмом, когда многочисленные группы славян, получив отпор от Византии и почувствовав удары новых тюркских кочевников (болгар и хазар), мигрируют на север, когда у скандинавов на Балтике получает широкое распространение парус (VI–VII вв.), когда возникают новые мощные государства – очаги культуры, центры производства и рынки сбыта одновременно (Франкское королевство, позднее империи, и Арабский халифат), лишь тогда на берегах Ильменя, Волхова и Невы начинается новая эпоха.

В это время на землях, занятых ранее финноязычными племенами, происходит расселение двигавшихся с юга славян и, видимо, балтославян, встречавшихся здесь с приходящими с запада относительно малочисленными, но весьма напористыми группами скандинавов (северные германцы). Христианская и исламская цивилизации, довольно жестко противостоявшие друг другу на юге, в Средиземноморье, одновременно опосредованно соприкасались и обменивались многими экономическими и культурными импульсами через торговые пути на севере, наиболее мощные из коих пролегали по Волго-Балтийскому пути через земли, заселенные более веротерпимыми язычниками – финнами, славянами и скандинавами. И в важнейшей точке этого пути, в нижнем течении Волхова, к северу от порогов, возник контролирующий этот путь центр – протогородское поселение Ладога/Альдейгья, ставшее столицей древнейшего раннегосударственного образования, господствующий этносоциум которого именовался русь/рос. С помощью воздвигнутых на Волхове и Сяси крепостей, опираясь на свой флот, правители Ладоги могли контролировать все три речные ветви Волго-Балтийского пути (по Волхову, Сяси, Свири), замыкавшиеся на Ладожское озеро и Неву.

Таким образом, древнейшая Ладога возникла как некий контрольный пункт и одновременно – широкие ворота, ведущие из Восточной Европы в Западную и обратно. Судя по свидетельствам письменных источников и археологическому материалу, Ладога может быть уподоблена именно воротам. Широко и необдуманно используемый ныне пушкинский образ «в Европу прорубить окно» – весьма двусмыслен и содержит горький для «невыездного» Пушкина подтекст: через окно нельзя ни ходить, ни ездить, можно только смотреть и лазить тайком. Недаром этот образ возник в вводной части «Медного всадника», рассчитанной на высочайшее одобрение, в единственной части поэмы, которую Пушкину было разрешено напечатать еще при жизни. К этому образу Пушкин сделал многозна-чительное примечание: «Альгаротти (итальянец, побывавший в России в 1739 г. – Д. М.) где-то сказал: „Петербург – это окно, через которое Россия смотрит в Европу“».

Итак, древняя Ладога – это «ворота в Европу», и такие ворота, которые «прорубались» одновременно и приплывавшими с запада скандинавами, и расселявшимися с юга на север славянами. «Варяжское море» русской летописи, простиравшееся на западе «до земли Агнянски и до Волошьски», т. е. до Англии и Франции, – это не просто Балтика, а все Скандинавское Средиземноморье, включающее Балтику и Северное море до Ла-Манша на западе. И неотъемлемой частью этого Северного Средиземноморья были, как явствует из летописи, озеро Нево и, прибавим, нижнее течение Волхова, до которого по XIII в. свободно доходили морские суда. Так что древняя Ладога/Альдейгья одновременно принадлежала и к континентальному единству, известному в разные времена под именами Скифия, Сарматия, Гардарика, Русь, Россия, Восточная Европа, и к единству морскому: Варяжскому морю, Скандинавскому Средиземноморью, «Циркумбалтийскому культурному ареалу».

История освоения славянами и скандинавами прилегающих к Волхову земель отчетливо выражена в истории сложения самих названий Ладога и Русь. Исходным для названия первой столицы Руси является убедительно реконструируемый лингвистами прибалтийско-финский гидроним *Aladjogi – «нижняя река», где ala означает «низ, нижний», а jogi (диалектное djogi) – «река». Из этого гидронима происходит скандинавское название поселения на берегу этой «Нижней реки» – Aldeigja, а из него – славянское Ладога. С момента построения здесь крепости поселение приобретает названия Aldeigjuborg и город Ладога.

Обычно считается, что Нижней рекой называлась речушка, ныне именуемая Ладожка или Еленка, при впадении которой в Волхов и возник город Ладога. Полагаю, что в действительности название *Aladjogi – Нижняя река относилось к нижнему течению Волхова севернее порогов, куда беспрепятственно могли входить морские суда, а Ладогой первоначально называлось не только центральное поселение Северного Поволховья, но и все нижнее течение Волхова вместе с его берегами, освоенными разноэтничным населением.

Как было установлено независимо друг от друга русским ученым А. А. Куником (одно время исполнявшим обязанности директора Императорского Эрмитажа) в 1844–1845 гг. и знаменитым датским ученым В. Томсеном в 1879 г., название «русь», первоначально обозначавшее господствующий этносоциум, сложившийся в Поволховье и Приильменье, восходит к финскому наименованию шведов «ruotsi» (с праформой rotsi), из которого фонетически безупречно выводится славянская форма «русь». Само финское слово возводится к древнескандинавскому глаголу со значением «грести» и отражает самоназвание тех приморских групп шведов, которые еще на гребных кораблях достигали восточных финских берегов Балтики (современное название побережья Швеции на широте Петербурга – Roslagen). От этой древнескандинавской основы «roth» и ее производных, вероятно, и произошли греческие «ros» и «Rosia», обозначавшие в Византии этнос «русь» и страну «Русь»; позднее, после женитьбы Ивана III на византийской принцессе Софье Палеолог, этот вариант возобладал и на Руси, приобретя форму «Россия». Таким образом, двувариантный корень «русь/рос», лежащий в основе именований России и русских, имеет скандинаво-финско-славянско-греческое происхождение. Этот этноним первоначально обозначал скандинавских переселенцев, затем двуязыкий славяно-скандинавский этносоциум, являвший ядром складывающегося государства с последовательными центрами в Ладоге, Новгороде и Киеве, и, наконец, славяноязычный этнос и государство.

Самые ранние и дополняющие друг друга сведения о Ладоге и Северной Руси IX–X вв. содержатся в двух древнейших (из частично сохранившихся) русских летописных сводах.

Наиболее полный и логичный рассказ о начале русской государственности содержится в «Повести временных лет» (далее – ПВЛ), общерусском летописном своде, составленном в Киеве в начале XII в. и вобравшем в себя летописные и иные записи (как новгородские, так и киевские) конца X–XI в., а также устные предания о событиях IX–XI вв. как северного (ладожско-новгородского), так и южного (киевского) происхождения. В этом своде используются сведения, почерпнутые из византийских хроник, и впервые вставляются в текст летописи договоры Руси с Византией. ПВЛ отражает в основном столичный, великокняжеский взгляд на события древнейшей истории Руси. В ней сделана попытка увязать эпические предания с датированными данными хроник и договоров, что и привело к появлению пусть условных, но, как увидим, не слишком отличающихся от истинных дат вокняжения Рюрика, Олега и Игоря в Ладоге, Новгороде и Киеве. ПВЛ представлена рядом списков, из которых семь являются наиболее достоверными и постоянно используются в комментариях при издании летописи в целом или ее отдельных списков (далее Лаврентьевский список – Л, Троицкий – Т, Ипатьевский – И, Московско-Академический – А, Радзивилловский – Р, Хлебниковский – Х). К ним следует прибавить «Летописец Переяславля Суздальского» (далее – ЛПС), близкий в ранней части к А и Р и содержащий некоторые существенные разночтения и дополнения.

Нужно отметить, что древнейшие события русской истории изложены в летописи в основном на базе сокращенного пересказа устных преданий и что в этом отношении соответствующие тексты как ПВЛ, так и летописей новгородской традиции сопоставимы со скандинавскими «сагами о древних временах» или наиболее ранними «королевскими сагами» (вернее – с краткими пересказами саг): и в летописях и в этих сагах эпическая традиция слабо увязана с датированными событиями, извлекаемыми из западноевропейских или византийских хроник и документов.

Еще В. Н. Татищев, пользовавшийся как сохранившимися, так и утраченными списками ПВЛ, не сомневался, что первой столицей Руси и Рюрика была Ладога, он же предположил, что она была столицей и до Рюрика (Татищев 1962: 218, 284, 352). Н. М. Карамзин, с 1803 г. официальный «историограф» Российской империи, в основном тексте своей «Истории» уверенно говорит: «Рюрик прибыл в Новгород», вообще не упоминая про Ладогу (Карамзин 1989: 94–95). Однако из примечания явствует: ему было известно, что в списках Р, Х, И говорилось о прибытии Рюрика в Ладогу и что в списке Л «название места, где княжил Рюрик, пропущено; в Троицком (что достойно замечания) также, но вверху приписано над именем Рюрика: Новг… По всем иным известным спискам, Рюрик пришел в Новгород» (Карамзин 1989: 241). Какие это «известные списки», Карамзин не сообщает. Никаких списков ПВЛ более древних, чем Л, Т, И, у него не было. Возможно, он имел в виду некоторые более поздние списки, где в соответствующем месте сведения ПВЛ заменены данными, восходящими к традиции местного новгородского летописания. Вероятно, знаменитого историка более устраивал в качестве первой столицы Руси знаменитый город Новгород, а не село Старая Ладога. Впрочем, поблагодарим Н. М. Карамзина за то, что в этом же примечании он предположил, что Ладога оказалась в тексте летописей «по народному преданию», и сообщил, что в ней доныне есть место, называемое «Рюриковым домом».

С. М. Соловьев и В. О. Ключевский в своих курсах русской истории уверенно писали о Ладоге как первой столице Руси. «По известному правилу, что труднейшее чтение предпочитается легчайшему, особенно если оно находится в большем числе лучших списков, мы должны признать известие о Ладоге» (Соловьев 1894; I: 101–102). «С этим согласно и уцелевшее известие, что Рюрик не прямо уселся в Новгороде, но сперва предпочел остановиться вдали от него, при самом входе в страну, в городе Ладоге…» (Ключевский 1956: 140).

В советский период упоминание о Ладоге как первой столице Руси, где «сел» Рюрик, не только постепенно вытесняется из общих курсов истории в связи с общим гонением на всяческих «варягов», но и изгоняется из основного текста летописей при их публикации. Впрочем, эта тенденция намечается еще в XIX в. Так, при издании списка Л в 1846 г. с легкой руки Карамзина после имени «Рюрик» было напечатано «седе в Новгороде» (ПСРЛ 1846: 8); в подстраничных примечаниях, однако, указано, что «„седе в Новегороде“ пропущено в Л» и прибавлено по каким-то другим спискам, а «в списках древнего текста кроме Л» на этом месте упомянута Ладога, причем к этим спискам кроме И, Х, Р причислен и Т, что ошибочно. К сожалению, при переиздании Лаврентьевского списка в 1926 г. эта неточность была усугублена: в основном тексте имеем: «Рюрик [седе в Новегороде]», а в примечании к этому месту стоит: «„седе в Новегороде“ из Т» (ПСРЛ 1926: 20).

К еще большему сожалению, эта ошибка была повторена в 1950 г. уже для массового читателя при издании текста ПВЛ, в основу которого был положен Лаврентьевский список (подготовка текста и комментарии Д. С. Лихачева). В соответствующем месте этого издания имеем в древнерусском тексте: «Рюрик седе в Новегороде», в разночтениях: «Добавл. из Т», а в переводе (который в основном и читает массовый читатель) попросту: «сел старший Рюрик в Новгороде» – без всяких разночтений (ПВЛ 1950а: 18, 214; 1950б: 183, 241). В комментариях к тексту эта ошибка усугублена: там утверждается, что текст «Рюрик седе в Новегороде» был не только в Т, но и «в Московско-Академическом списке» (т. е. в А).

В том же 1950 г. М. Д. Приселков издал свою тщательную реконструкцию Троицкого списка ПВЛ, того самого списка Т, на который ссылаются издания 1926 г. и 1950 г. Этот список, который держали в руках и делали из него выписки обнаруживший его Г. Ф. Миллер в 1760-х гг. и Н. М. Карамзин, как известно, исчез при пожаре 1812 г. в Москве. М. Д. Приселков и во «Введении» (которое редактировал Д. С. Лихачев), и в комментариях к тексту, на основании сопоставления данных Миллера и Карамзина убедительно показывает то, что было ясно уже Карамзину: никакого «седе в Новегороде» в тексте Т не было, после имени Рюрика было опущено название города, где он «сел» (что явно нарушает логику текста), а над словом «Рюрик» другим почерком и позднее было написано «Новг.» (Приселков 1950: 8, 9, 36, 49, 58).

А. Г. Кузьмин, отзываясь на издания ПВЛ 1926 и 1950 гг., резонно резюмирует: «Поправка (т. е. замена Ладоги на Новгород. – Д. М.) <…> совершена издателями произвольно и никакого текста не отражает» (Кузьмин 1967: 45).

В 1982 г. Д. А. Мачинский отметил две кардинальные ошибки в Академическом издании ПВЛ 1950 г., обратив внимание на то, что в основном тексте Т нет фразы «седе в Новегороде», а по Московско-Академическому (А) списку Рюрик первоначально приходит не в Новгород, а в Ладогу. Таким образом, «ни в одном из списков ПВЛ не содержится указания на то, что Рюрик сел в Новгороде, и в трех из них первым его местом пребывания названа Ладога» (Мачинский 1982: 20). К этому ныне добавлю, что речь идет лишь об авторитетных списках и что Ладога названа в пяти из них.

В 1989 г. была вновь издана Радзивилловская летопись (Р), а в разночтениях к ее тексту был широко использован Московско-Академический список (А), и из этих разночтений явно следовало, что и по Р, и по А Рюрик «седе» в Ладоге (ПСРЛ 1989). Однако когда в 1996 г. появилось второе, «исправленное и дополненное» издание ПВЛ по списку Л в переводе и с комментариями Д. С. Лихачева, в нем опять были повторены (и в тексте, и в разночтениях, и в переводе, и в комментариях) все ошибки относительно прибытия Рюрика в Новгород, а не в Ладогу. Невозможно объяснить, почему опытный историк М. Б. Свердлов, готовивший это издание, в своих объемистых «Дополнениях» не заметил, не оговорил и не исправил отмеченные ошибки, касающиеся узлового события в истории Руси, чем дополнительно дезориентировал коллег и читателей (ПВЛ 1996: 13, 131, 149, 404, 597, 598).

Наконец, в первом томе «Библиотеки литературы Древней Руси» текст ПВЛ был издан не по более древнему (1377 г.), но содержащему ряд сокращенных или явно неверных чтений Лаврентьевскому (Л) списку, а по также довольно раннему (ок. 1420 г.), но содержащему исправные чтения Ипатьевскому (И) списку с отдельными коррекциями по Хлебниковскому (Х) списку (XVI в.); в этих списках местом первичного княжения Рюрика названа Ладога (И), или Лагода (Х). Однако и в этом издании ПВЛ в 1950 г. и в 1996 г. утверждается, что в Московско-Академическом списке (обозначенном в издании 2000 г. буквой М) написано, что Рюрик «седе в Новегороде» (Библиотека литературы… 2000: 493), что полностью опровергается уже упомянутым изданием 1989 г.

Из семи наиболее достоверных списков ПВЛ в пяти (И, Р, А, Х, ЛПС) сказано, что Рюрик первоначально «седе» в Ладоге (Лагоде). В двух (Л, Т) название города, где сел Рюрик, намеренно опущено, чем нарушена логика текста. На самом деле и эти два списка свидетельствуют в пользу того, что в общем протографе упоминалась именно Ладога. Если переписчик, писавший в Северо-Восточной Руси, увидел бы в исходном тексте хоть что-то похожее на хорошо ему известное название «Новгород», о котором как о месте первичного вокняжения Рюрика сообщали летописи новгородской традиции, то он несомненно начертал бы это название в своей рукописи. А имя Ладоги, к концу XIV–XV вв. ставшей маленьким городком на окраине Руси, не вызывало у летописцев московско-суздальской ориентации ни особых ассоциаций, ни особых симпатий и, скорее всего, в качестве названия первой столицы Руси могло породить лишь недоумение, что и выражалось в опущении его в тексте или в неправильном написании («в Лагоде» – Х).

На переписчиков Л и Т, вероятно, оказывала влияние знакомая им по текстам и в устном пересказе традиция новгородского летописания, принимавшего в качестве первой столицы Рюрика только Новгород (об этом – ниже). Однако ни в одном из авторитетных списков ПВЛ Новгород в качестве первой резиденции не назван. Кроме того, в ныне утраченных древних списках ПВЛ, которые успел использовать в своей «Истории Российской» В. Н. Татищев, в качестве первой столицы также упоминалась только Ладога (Татищев 1962: 218, 284; 1963: 33; 1964: 112). Среди опорных для Татищева списков на первом месте стоит пергаментный Раскольничий манускрипт (далее – РАСК), в подлинности и древности которого не сомневался ни один серьезный и объективный исследователь, а также близкий ему Голицынский список (далее – Г). Привлекая данные Татищева по древнейшей истории Руси, надо опираться не на том II его «Истории» (как делает большинство исследователей), где помещен поздний, отредактированный и переведенный на осовремененный язык вариант его труда, а на том IV, где в 1964 г. впервые был опубликован первоначальный вариант, представляющий собой свод бывших у Татищева летописей, на-писанный на древнем наречии самих источников (Мачинская, Мачинский 1995). Поскольку и в само название ПВЛ В. Н. Татищев уверенно внес имя Нестора (как автора ПВЛ), читавшееся и в РАСК и в Г, а дату рождения Игоря, сына Рюрика (875 г.), также извлек из РАСК и вообще считал эти списки древнейшими и достоверными, постольку можно не сомневаться, что безвариантная версия о приходе Рюрика именно в Ладогу (и в томе II, и в томе IV) читалась и в древнейших списках РАСК и Г, чем число авторитетных списков ПВЛ, излагающих эту версию, увеличивается до семи.

Однако отмеченные выше странные ошибки в пользу Новгорода, допущенные издателями различных вариантов ПВЛ, сделали свое дело. Многие ведущие историки Древней Руси, не разобравшись в источниках, до сих пор считают, что в одних древних списках ПВЛ первой резиденцией Рюрика названа Ладога, а в других Новгород, и это позволяет им рассматривать обе версии как равновероятные. Так Е. А. Мельникова и В. Я. Петрухин убеждены, что в древнейшем из сохранившихся Лаврентьевском списке (Л) ПВЛ читается «Рюрик седе Новегороде» (Мельникова, Петрухин 1991: 221–224; Мельникова 2000: 143, 146; Петрухин 2000: 102). К. Цукерман в своей интересной проблемной статье также ошибочно утверждает, что в неком «другом списке ПВЛ Рюрик сразу приходит в Новгород»; правда, из его сносок на издание ПВЛ 1950 г. невозможно понять, какой список он имеет в виду: Л, Т или А[37]. К сведениям «Истории» Татищева, сохранившей свидетельства древнейших утраченных списков, эти авторы и вовсе не обращаются. Правда, сравнительно недавно В. Я. Петрухин, не ссылаясь на работы своих предшественников ранее статьи О. В. Творогова 1997 г., все же признал, что Ипатьевский список (И) с его развернутой «ладожской» версией, «как ныне считается, и представляет собой первоначальную сохранившуюся редакцию ПВЛ» (Петрухин 2000: 15, 117).

Приведем наиболее полный текст эпического сказания по этому списку, помещенный под 862 г., выделяя в нем хронологически последовательные блоки событий. После рассказа о варягах, приходящих «из заморья» и взимающих дань «на чюди, на словенех, и на мерях, и на всех кривичах», в нем сообщается следующее:

В лето 6370 (862 г.). И загнаша варягы за море, и не даша имь дани, и почаща сами в собе володети. И не бе в них правды. И въста родь на род и быша усобице в них, и воевати сами на ся почаша.

И ркоша: «Поищем сами в собе князя, иже бы володелъ нами и рядил по ряду, по праву». И идоша за море к варягам, к руси. Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же оурмани, аньгляне, инеи и готе, тако и си. Ркоша русь, чюдь, словени, кривичи и вся: «Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нет. Да поидете княжит и володеть нами».

И изъбрашася трие брата с роды своими и пояша по собе всю русь, и придоша к словеном первее, и срубиша город Ладогу. И седе старейший в Ладозе Рюрикь, а другий Синеусь на Беле озере, а третей, Труворь в Изборьсце. И от техъ варягь прозвася Руская земля.

По дъвою же лету умре Синеусь и брат его Труворь. И прия Рюрикь власть всю одинь, пришед кь Илмерю, и сруби город надь Волховом, и прозваша и Новьгород, и седе ту княжа (ПСРЛ 1998: 14)[38].

Продолжение рассказа ПВЛ о Рюрике завершается сообщением о его смерти в 879 г. и о передаче им княжения своему родичу Олегу, под покровительство которого он отдает малолетнего сына Игоря.

Перед нами явно запись эпического предания, передававшегося устно и обладающего внутренней логикой, соразмерностью и ритмом. Из всего текста определенно выпадает лишь фраза «Сице бо звахуть…», представляющая собой краткую «справку о разных варягах», данную эрудированным летописцем. Если выбросить эту фразу, то оказывается, что все четыре блока, соответствующие четырем хронологически последовательным этапам, имеют примерно одинаковые размеры. Три первых блока ритмически организованы многократными созвучиями глаголов множественного числа («и изгнаша…, и не даша…, и почаша…, и быша»), в ритмику коих дважды вставлена прямая речь, а четвертый, повествующий о возникновении «единодержавия Рюрика», – энергичными повторами глаголов первого лица единственного числа («и прия…, и пришед…, и сруби…, и прозва…, и седе»). Текст логичен и непротиворечив, хотя излагаемый комплекс событий уникален, по меньшей мере в истории Европы.

Отметим в приведенном тексте три не вполне ясные темы, привлекшие внимание и вызвавшие споры, но ныне, на мой взгляд, проясняющиеся в свете данных Татищева и археологии.

1. В пяти списках (Л, Т, И, Х, ЛПС – из них три древнейшие) некая «русь» названа первой среди этносов, приглашающих варягов-русь. То же имеет место и в списках В. Н. Татищева. В двух вместо «русь» написано «руси», т. е. как бы имеются в виду заморские варяги-русь, к которым обращаются послы. Первое чтение, по большинству списков и по смыслу, представляется более вероятным: некая русь (но не «вся русь») уже находится к началу событий в Восточной Европе и вместе с другими этносами приглашает заморскую «всю русь». С этим согласуется и то, что во вводной части ПВЛ русь также названа дважды: среди варягов и среди народов Восточной Европы, причем в последнем случае в той же связке «русь, чудь», в которой она выступает и в сказании о призвании. Кроме того, выражение «поищем сами в собе князя» предполагает, что князь ищется в пределах того круга этносов, которые его призывают, т. е. поиски князя у заморской руси означает, видимо, что она сохраняла определенное единство с местной русью, соседствующей с чудью и словенами. То, что эта русь не перечислена ранее среди этносов, платящих дань заморским варягам, вполне понятно: все, что мы знаем об этой руси из других источников, говорит о том, что дань на этносоциум, носивший это имя в IX–X вв., наложить было крайне трудно. Его можно было или уничтожить, или с ним договориться. Таким образом, высока вероятность, что в первоначальном сказании речь шла о некоей руси, уже находившейся в Восточной Европе к моменту появления здесь Рюрика.

2. То, что Рюрик первоначально «седе» (сел) в Ладоге, означает, что в Ладоге он «седе на столе», т. е. на том особом сидении конунга или князя, которое символизировало его власть и от коего и происходит слово «столица». Фраза «срубиша (т. е. срубили. – Д. М.) город Ладогу» означает, что эту деревянную крепость в земле «словен» совместно построили все три брата «с роды своими» и со «всей русью», т. е. она, по преданию, строилась как главный «город» всей трехчастной северной «Русской земли», как место «стола», на котором «седе старейший в Ладозе Рюрикь». Кроме того, как отмечал еще С. М. Соловьев, сказание утверждает, что Рюрик дал имя «Новьгород» укреплению, которое он «сруби» у Илмеря, но ничего не говорит о том, что Рюрик дал имя Ладоге или (позднее) Олег – Киеву, который, по ПВЛ, существовал задолго до Олега. Из этого с высокой вероятностью следует, что поселение Ладога существовало и до Рюрика, а при нем было лишь укреплено или дополнено крепостью.

Это предположение подтверждается безвариантным чтением в «Истории» В. Н. Татищева, опирающимся в первую очередь на Раскольничий манускрипт, представляющий собой прототип цитированного выше Ипатьевского списка, или «особый список летописи, предшествовавшей Ипатьевскому своду» (Тихомиров 1962: 48). Вот это, возможно, древнейшее чтение сказания: «и утвердиша город Ладогу» (вместо «срубиша»), с возможным переводом «и укрепили город Ладогу», что предполагает и более раннее существование здесь поселения, а может быть, и первичного укрепления (Татищев 1964: 112). В ЛПС имеем «и съделаша град Ладогу», что допускает создание как деревянного, так и частично каменного «града» (ЛПС 1851: 5).

3. Отметим «топографическую точность» сообщений ПВЛ. Рюрик и Трувор садятся, соответственно, «в Ладозе» и «в Изборьсце», а Синеус «на Беле озере», т. е. в некой местности у озера, где не было «города» и где он, видимо, и не был построен. Первоначальное сказание в его скандинавском варианте, вероятно, имело в виду не город Белоозеро, никогда и позднее не входивший в состав Новгородской земли, а побережье озера Ладога, которое у скандинавов и называлось «Белым озером» (Мачинский 1986). Именно в последней трети IX в. появляются курганные могильники со скандинавскими элементами в обрядности и инвентаре в низовьях Ояти и Паши, впадающих в Свирь в непосредственной близости от залива Ладожского озера. Никаких укрепленных поселений здесь в отличие от Поволховья нет.

Также топографически точно и описание второй резиденции Рюрика, который «пришед къ Илмерю, и сруби город надъ Волховом, и прозваша и Новьгород». Давно уже отмечено, что это описание подходит только к Рюрикову городищу у истоков Волхова (исконному владению новгородских князей, а позднее московских великих князей и царей), с вершины коего отлично просматривается Ильмень. Раскопки Е. Н. Носова убедительно доказали, что это и был древнейший «Новгород», именовавшийся у скандинавов «Хольмгардом», а у местной «руси» финно-скандинавским именем «Невогард», восстанавливаемым из испорченного переписчиками «Nemogardas» (Const. Porph. De admin. 9; Мельникова, Петрухин, Зализняк 1989: 310, 311). Позднее эти имена перешли на собственно Новгород (Носов 1990; Мачинский 1984а: 21; Nosov 2000).

Сводный текст В. Н. Татищева вводит дополнительные оттенки и в вопрос о соотношении Ладоги и первичного Новгорода (Рюрикова городища). Если Ладога в списках Татищева именуется городом, то о Новгороде сказано «сруби городок (курсив наш. – Д. М.) над Волховом» (Татищев 1964: 112–113). Достоверность такого соотношения подтверждается текстом ЛПС, где Ладога обозначена как «град», а Новгород как «градок над Влъховым». Любопытно, что такое соотношение, явно не в пользу Новгорода, показалось не очень удобным самому Татищеву: редактируя свой летописный свод и переводя его на осовремененный язык, он изменил летописный текст на «построи Новград над Волховом» (Татищев 1963: 33). После рассказа об уходе на юг Аскольда и Дира в списках Татищева значилось: «Рюрику же княжащу в Велице городе» (в И, А и др. «в Новегороде»). Не ясно, что имелось в виду под названием «Великий город» в списках Татищева: построенный ли в земле «словен» усилиями трех братьев и «всей руси» город Ладога, или построенный Рюриком «городок над Волховым»?

Итак, все древние и авторитетные списки ПВЛ, сохранившие полный вариант «Сказания о призвании», единогласно свидетельствуют о приоритете Ладоги, двукратно упомянутой в качестве центра возникающего государственного образования и резиденции Рюрика. В двух списках (Л, Т) текст «Сказания» сокращен и приближен к варианту новгородского летописания за счет неумелого изъятия двукратного упоминания Ладоги, но даже в них нет имени Новгорода, как первой резиденции Рюрика. При этом полный вариант «Сказания» отнюдь не игнорирует Новгород, называя его второй по времени столицей Рюрика. Подробный анализ свидетельств большинства списков позволяет также считать высоко вероятным, что некое поселение «Ладога» и некий этносоциум «русь» существовали в Поволховье и до прихода Рюрика. Свидетельства некоторых списков позволяют допускать, что в первоначальном «Сказании» Ладога рассматривалась как более значимый «город», чем первичный «городок» Новгород, и, возможно, сохраняла в некоторых отношениях это значение и какое-то время после создания «Рюрикова городка» у истоков Волхова.

Теперь обратимся ко второй, «новгородской» версии зарождения русской государственности и возникновения первой столицы Руси. В чистом виде «новгородская» версия присутствует только в Новгородской первой летописи младшего извода (далее – НПЛм), представленной несколькими списками, из коих древнейшим является Комиссионный (около середины XV в.). Все списки – на бумаге, в то время как три списка ПВЛ (Л, Т, РАСК) – пергаментные. НПЛм имеет определенно новгородскую ориентацию, выраженную уже в ее заголовке, где утверждается приоритет Новгородской земли по отношению к земле Киевской в деле строительства первых «градов»: «и грады почаща бывати по местом, преже Новгородчкая волость и потом Кыевская». Это не помешало включению в текст летописи рассказа о том, что первый по времени «градок» именовался «Кыев»; это, как и ряд других «киевских» сведений, говорит о знакомстве автора НПЛм с киевской летописной традицией. А уменьшительное «градок» (В ПВЛ первичный Киев назван «град») говорит о несравнимости его с настоящими «градами» или «городами», впервые возникшими якобы в Новгородчине.

Вот как выглядит версия НПЛм:

Во времена же Кыева, и Щека, и Хорива новгородстии людие, рекомии словени, и кривици, и меря: словене свою волость имели, а кривици свою, а мере свою; кождо своимь родомь владяше; а чюдь своимь родом; и дань даяху варягом от мужа по белей веверици; а иже бяху и них, то ти насилье деяху словеномь, кривичемь, и мерямь и чюди. И вьсташа словене, и кривици, и меря, и чудь на варягы, и изгнаша я за море; и начаша владети сами собе и городы ставити. И вьсташа град на град, и не беше в нихь правды.

И реша к себе: «князя поищем, иже бы владел нами и рядил ны по праву». Идоша за море к варягомь и ркоша: «земля наша велика и обилна, а наряда у нас нету; да поидете княжить и владеть нами».

Изьбрашася 3 брата с роды своими, и пояша со собою дружину многу и предивну, и приидоша к Новугороду. И седе старейший а Новегороде, бе имя ему Рюрикь; а другый седе на Белеозере, Синеусь, а третей в Изборьске, имя ему Труворь.

И от тех варягь, находникь тех, прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля; и суть новгородстии людие до днешнего дни от рода варяжьска.

И по двою же лету умре Синеусь и брат его Труворь, и прия власть единь Рюрикь, обою брату власть, и нача владети единь. И роди сынь, и нарече ему имя Игорь. И вьзрастьшю же ему Игорю, и бысть храборь и мудрь. И бысть у него воевода, именем Олегь, муж мудрь и храборь. И начаста воевати… (НПЛ 1950а: 106–107).

Весь рассказ о начале Руси в НПЛм носит явные следы сокращения, нарушающего логику эпического предания, более полно представленного в ПВЛ. Здесь не упомянуты ни русь в числе этносов, приглашающих Рюрика, ни «вся русь», которую привели с собой братья. Последняя заменена на «дружину многу и предивну», от второго эпитета попахивает сказочностью. В итоге малопонятна концовка, почти дословно совпадающая с «ладожской» версией ПВЛ: «И от тех варяг <…> прозвашася Русь». Зато вместо опущенной «руси» на первое место в самом начале рассказа выпячены «новгородстии людие», как будто Новгород уже существовал до того, как словене и прочие, изгнав варягов, стали «городы ставити». Да и выражение ПВЛ «въста родь на род» выглядит архаичнее, чем «въсташа град на град» НПЛм, от которого веет более поздней реальностью.

Рассказ НПЛм сокращен настолько, что из него совершенно выпало упоминание о смерти Рюрика. Не сказано в НПЛм и о родственных свя-зях Олега с Рюриком, тогда как в большинстве списков ПВЛ Олег назван родичем Рюрика, а в архаичном Раскольничьем обозначен как «вуй Игорь», т. е. брат жены Рюрика (Татищев 1962: 117; 1963: 208). По НПЛм Синеус, которому предстоит править на далеком «Беле озере», сначала прибывает в Новгород, дабы отсюда «получить распределение». Да и про первичный Новгород не сказано, что для строительства его надо прийти «к Илмерю».

«Новгородская» версия явно возвеличивает Новгород и новгородцев и уменьшает или игнорирует роль местной «руси» и Ладоги, заморской «всей руси» и Рюрика с Олегом. Это более поздний, новгородский вариант легенды, преследующий чисто новгородские политические цели. Однако, утвердив Новгород в роли первой и единственной столицы Рюрика, НПЛм в дальнейшем невольно проговаривается об особой и важной роли Ладоги в системе складывающегося Русского государства. Пересказывая под 922 г. легенду о походе Олега на Царьград (реально имевшем место в 907 г.), НПЛм сообщает, что после победоносного похода, проехав через Киев и Новгород, Олег возвращается именно в Ладогу, где после укуса змеи его и хоронят: «есть могыла его в Ладозе». Создается впечатление, что здесь НПЛм как бы кратко пересказывает концовку саги о деяниях вождей, пришедших с Рюриком, которая начиналась и кончалась двукратным упоминанием Ладоги. Можно допустить, что Ладога еще в начале X в. оставалась резиденцией (столицей домена?) родичей Рюрика и главным местом их захоронения. Вероятно, Олег был похоронен в Ладоге в том числе и потому, что там ранее был погребен или сам Рюрик, или другие их родичи. Эта мысль подкрепляется тем фактом, что авторитетные списки и ПВЛ и НПЛм не сохранили никакой памяти ни о месте и обстоятельствах смерти, ни о могиле Рюрика, что было бы невозможно, если бы он был похоронен в окрестностях Новгорода. Стоит обратить внимание на сообщение одной компиляции из летописных данных, составленной в 1492 г. и сохранявшейся до конца XVIII в. в одном бесценном списке: «В лето 6387 (879 г.) умре Рюрик в войне в Кореле». С карельского перешейка проще довезти тело вождя до Ладоги, чем до «Рюрикова городка» у истоков Волхова.

Сообщение НПЛм о могиле Олега в Ладоге (предполагающее наличие рядом с ней погребений его родичей и сподвижников) находит археологическое соответствие в варяжском могильнике на Плакуне напротив Ладоги (об этом – ниже). При этом никаких достоверных следов дружинного могильника в окрестностях «Рюрикова городища» и Великого Новгорода пока не обнаружено.

Таким образом, предпринятое сравнение двух летописных традиций позволяет заключить, что предание о начале «Русской земли», отразившееся в обоих древнейших летописных сводах, представлено в «Повести временных лет» в своем более древнем, достоверном и логичном варианте, в соответствии с которым древнейшей столицей Руси была Ладога.

Вполне вероятно, что рассказ о двух братьях Рюрика включен в текст сказания в соответствии с каноном фольклорной троичности. Однако, как показал немецкий лингвист Г. Шрамм, имена всех братьев представляют лингвистически достоверную информацию о славяно-финской среде трех конкретных скандинавских имен, которые, видимо, носили конкретные вожди, оставившие свой след в локальных эпических преданиях «в Изборьсце» и «на Беле озере». Само имя «Рюрик» безупречно выводится из скандинавского Hroerekr («Рёрек»), вызывая в памяти имя знаменитого Рёрека Фрисландского из рода датских конунгов – личность либо современную русскому Рюрику, либо тождественную с ним. А все три брата олицетворяют представление о трех путях проникновения скандинавов из Финского залива в Восточную Европу: по Неве, Ладожскому озеру и Волхову (Рюрик), по Нарве, Чудском озеру и Великой (Трувор в Изборске) и из Ладожского озера по Паше и Свири (Синеус на Беле озере).

Древность столичного статуса Ладоги находит подтверждение в трех скандинавских сагах о древних временах, повествующих (как явствует из приведенных в них родословных) о событиях середины IX – начала X в. и во многом родственных древнейшим сказаниям, сокращенно изложенным в летописи. Несмотря на изрядную долю фантастики и поздние наслоения, вызванные влиянием рыцарских романов, эти саги сохранили некое ядро, отражающее реальность времен их первичного возникновения. Так, во всех трех сагах резиденцией конунга (т. е. столицей) Гардов/Гардарики (т. е. Руси) всегда является Альдейгья/Альдейгьюборг (Ладога), а не Хольмгард/Ногард (Рюриков городок), также упоминаемый в них (Мачинский, Панкратова 1996). Более того, в сохранившей реалии конца IX – начала X в. «Саге о Хрольве Пешеходе» (прототипом коего послужил знаменитый Ролло, основатель герцогства Нормандии) рассказывается о его длительной борьбе за обладание столицей конунга Альдейгьюборгом, а в конце сообщается, что сам он «сел на столе» в Хольмгарде. Таким образом, сага подтверждает реальность намеченной летописью тенденции к переносу столицы в глубь страны, от низовьев Волхова к его истокам. В одном из списков саги имеется термин, переводимый как «главное место сидения конунга», т. е. столица. Фантастические сюжеты, связанные в саге с конунгом Альдейгьюборга (волшебный конь, предчувствующий смерть конунга, змееобразный противник, волшебный щит, культ кургана конунга), чрезвычайно напоминают летописные сказания об Олеге, также связанном в новгородском летописании с Ладогой (Мачинский, Панкратова 1996).

И в саге о Хрольве, и в двух других сагах, вобравших ладожскую эпическую традицию, присутствует серия уникальных или редких топонимов, убедительно привязываемых к местностям и поселениям Северо-Запада Руси (Джаксон, Мачинский 1989а; Мачинский, Панкратова 1996).

В «Саге о Хальвдане Эстейнссоне», повествующей, по данным родословных ее героев, о более ранних временах (850–870-е гг.), сообщается о преклонного возраста конунге Альдейгьюборга по имени Хергейр (Herrgeirr), защищающем город от нападения норвежских викингов и гибнущем в сражении. Хотя это имя ранее XIV–XV вв. в норвежских и исландских письменных памятниках не встречается (Глазырина 1996: 99), оно упоминается в «Житии преподобного Ансгария», первого крестителя свеонов (шведов), прибывшего к ним после того, как послы свеонов в 829 г. попросили императора Людовика Благочестивого прислать в их страну священников для проповеди христианства. Главным успехом Ансгария было крещение в торговом городе Бирке второго после короля человека в государстве свеев по имени Херигар (Herigar). Имя Herigar в латинском тексте жития святого Ансгария представляет лишь несколько измененное в иноязычной среде скандинавское имя Herrgeirr. Когда в 850–851 гг. на Бирку напали датчане, обороной крепости, расположенной рядом с Биркой, руководил именно Херигар, уже постаревший и вскоре после этого умерший. Не взяв крепость, датчане около 851–852 гг. напали на «далекий город в пределах славян» и разграбили его. По предположению А. Н. Кирпичникова, которое можно подкрепить дополнительной аргументацией, этим городом была Ладога/Альдейгья (Кирпичников, Сарабьянов 1996: 83). Таким образом, примерно в одно и то же время обороной Бирки в Швеции и тесно связанной с ней прямым торгово-военным путем Ладоги/Альдейгьи руководят престарелые вожди, носящие одно и то же, редкое в это время имя. Враги их – западные скандинавы, в первом случае – датчане, во втором – норвежцы, причем главный герой последних носит имя Хальвдан («полудатчанин»). Высоко вероятно, что ядром саги о Хальвдане является эпическое предание о действительных событиях, происходивших на Балтике и в Приладожье в 850–860-х гг.

Данные рассмотренных саг убеждают в том, что Рюрик, «садясь» в Ладоге, лишь продолжал существовавшую задолго до него традицию, в соответствии с которой Альдейгья была постоянным «главным местом сидения» (столицей) конунгов (князей), борющихся за обладание военно-торговым путем по Волхову, который вел на юг к Днепру и через Ильмень и Мсту – на восток и юго-восток. По археологическим данным, присутствие в Ладоге и славян (или балтославян), и скандинавов прослеживается еще начиная с 750–760-х гг. (Мачинский, Мачинская 1988).

Есть серьезные основания полагать, что глава Волховско-Ильменской Руси уже за поколение до вокняжения Рюрика претендовал на титул более высокий, чем князь или конунг. Во франкских «Бертинских анналах» сообщается, что в 839 г. к императору Людовику Благочестивому вместе с послами византийского императора Феофила прибыли из Константинополя послы «хакана» народа «Rhos», оказавшиеся при проверке этническими «свеонами» (шведами). Посольство «хакана» выехало из Руси не позже 838 г. и возвращалось назад через Рейн по пути, ведущему в Варяжское море, т. е. на север Руси. Как явствует из всей суммы археологиче-ских источников, никакого другого достаточно крупного военно-торгового центра, кроме Ладоги, где бы уже к 830-м гг. скандинавы составляли значительную часть населения, особенно в верхних слоях общества, на территории Руси не существовало. В частности, в 830-х гг. еще не существовал единственный серьезный конкурент Ладоги на титул столицы Руси в это время – Рюриков городок у истоков Волхова. Так что резиденция «хакана» народа «рос» в 830-х гг. могла находиться лишь в районе современной Ладоги.

Сам титул «хакан» говорит об ориентации народа «рос» на контролируемые каганом хазар волжско-донские торговые пути, ведущие в страны Арабского халифата, а также о зарождении смутных «имперских амбиций» у русов уже в первой трети IX в., поскольку этот титул со времени Тюркского каганата VI–VII вв. был иерархически сопоставим с титулом «император». Позднее титулом «каган» арабские авторы последней трети IX–X в. именовали владыку северной «руси», княжившего на болотистом острове, окруженном озером, – т. е., видимо, в древнейшем Новгороде (Рюриковом городке). Еще позднее, в XI в., титулом «каган» русский митрополит Илларион именовал и Владимира Святославича, и Ярослава Мудрого, княживших в Киеве.

Примерно к этому же времени (830–850-е гг.) восходит сообщение арабоязычного писателя Ибн-Хордадбеха о том, что русы, «вид славян <…> из отдаленнейших земель славян», через земли хазар привозят в Багдад лучшие меха и мечи и торгуют там, выдавая себя за христиан. «Отдаленнейшие земли славян» при взгляде из Багдада – это, несомненно, Поволховье, а лучшие меха, как известно, происходят из таежной зоны, в которую входит Приладожье. Что же касается высококачественных мечей, ценившихся в исламском мире, то единственное достоверно известное место находки в Восточной Европе древнейшего меча типа В (VIII–IX вв.) находится в Приладожье (дер. Бор на Ояти). Кроме того, многочисленные деревянные модели мечей (для игр и тренировок мальчиков) происходят из культурного слоя Ладоги второй половины VIII в. и позднее, при этом некоторые из них явно воспроизводят настоящие мечи типа В и производного от него типа Н (Старая Ладога… 2003: № 306–310). Мечи эти франкского (рейнского) производства; викинги и скандинаво-славянские русы покупали или захватывали их и перепродавали на арабский Восток.

Однако не только отдельные детали, но и весь комплекс письменных источников, освещающих историю Северной Руси, находит убедительное подтверждение в археологических исследованиях и находках в Ладоге, Приладожье и Поволховье. Ядром древней Ладоги и одновременно местами давних археологических исследований являются территория каменной крепости, расположенной на мысу, образованном Ладожкой и Волховом, и Земляное городище, расположенное южнее, где земляные укрепления (датируемые разными исследователями в диапазоне конца XV – на-чала XVII в.) перекрыли и законсервировали более ранние культурные слои. Раскопки Н. Е. Бранденбурга в каменной крепости, Н. И. Репникова, В. И. Равдоникаса, Г. П. Гроздилова и Е. А. Рябинина на Земляном городище были этапными в археологическом изучении древней Ладоги, которое ныне продолжается экспедицией под руководством А. Н. Кирпичникова. При раскопках Е. А. Рябинина в 1973–1975 и 1981–1985 гг. на Земляном городище в самом основании культурных напластований обнаружены древнейшие деревянные постройки, бревна из которых Н. Б. Черных датировала дендрохронологическим методом 750–760-ми гг. Два древнейших бревна срублены в 753 г., и с этого момента прослеживается нарастающая по количеству ежегодная рубка деревьев и строительство вплоть до 780-х гг., а с небольшими перерывами – и далее до 970-х гг.

Древнейшая дендродата (753 г.) на Земляном городище (где были открыты и разнообразные мастерские VIII–X вв., и «аристократические» дома знати IX–X вв., занимавшейся сбором дани и торговлей, где в 1153 г. был заложен главный храм Ладоги – собор Святого Климента) ныне обоснованно считается начальной вехой в истории Ладоги, важнейшего поселения Поволховья, а позднее – столицы изначальной Руси. Однако начало сложения культуры волховской «руси» относится ко времени еще более раннему, чем 753 г. Характернейшей чертой этой культуры являются своеобразные культово-погребальные сооружения – сопки, сооружавшиеся иногда сразу, а иногда в несколько приемов на высоких коренных берегах Волхова и Сяси (а позднее – и других рек Северо-Запада) и достигавшие в законченном виде 6–10,5 м в высоту. Первоначальная культово-погребальная площадка наиболее сложных по конструкции сопок сооружалась на специально подрезанном возвышенном основании, обычно окруженном венцом из камней. На плоской площадке размещались разнообразные вымостки, стенки, очаги и другие конструкции из камней, рядом с которыми совершались одно-два погребения по обряду сожжения, сопровождаемые чрезвычайно скудным набором вещей. Позднее над первоначальной площадкой возводились земляные насыпи, также содержащие остатки погребений и иногда каменных конструкций. Всего в насыпи сопки обычно совершалось не более четырех-пяти погребений, остальные располагались у подножия сопки, за пределами каменного венца.

Эти высокие крутобокие насыпи, вытянутые вдоль реки и хорошо видные с воды, явно связаны с некой языческой религией, складывающейся в Поволховье. Скорее всего, это была принесенная позднее с севера в Киев варяго-славянской дружиной Вещего Олега религия двух противостоящих и взаимодополняющих божеств: Перуна – бога верха, неба, молнии, воинов, оружия, золота, и Волоса/Велеса – «скотьего бога», бога низа, воды, животных, возможно мыслившегося в образе змеи или медведя. На Волхове сопки простираются по левому берегу от древнего святилища Перынь в его верховьях до дер. Велеша в его низовьях, сохранившей в своем названии (по догадке Г. С. Лебедева) память о втором святилище.

В нижнем ярусе одной из сопок, раскопанной Н. Е. Бранденбургом в урочище Победище к югу от Ладоги, было обнаружено захоронение сожженных костей человека и коня, когтевые фаланги лапы медведя, а также части пояса так называемого неволинского типа, характерного для погребений Прикамья конца VII – первой половины VIII в. (Старая Ладога… 2003: № 316–320); встречаются такие пояса и в Южной Финляндии, и в Эстонии, а один раз – и в Центральной Швеции. В северной части нижнего яруса была обнаружена треугольная каменная вымостка, имеющая аналогии и истоки в подобных более ранних и синхронных древностях Швеции; такие вымостки встречены только в сопках Нижнего Поволховья, и всегда в нижнем ярусе. Таким образом, в древнейшем ярусе древнейшей сопки обнаружено сочетание предмета финноугорского культурного круга и каменной конструкции круга скандинавского, что вполне соответствует истории сложения наименования Aldeigja/Ладога. В Южной Финляндии такой пояс встречен в одном погребальном комплексе с застежкой-фибулой, аналогичной той, которая найдена у подножия группы сопок к северу от Ладоги (Старая Ладога… 2003: № 313), и с наконечником дротика, подобным тому, что найден в грандиозной Полой сопке, известной ныне как «Олегова могила» (Старая Ладога… 2003: № 311). Дротик может датироваться VIII – началом IX в., такие фибулы в Скандинавии встречаются в VI в., а в Финляндии существуют еще дольше, но не позднее рубежа VII–VIII вв.

Таким образом, начало сложения культуры «руси» Поволховья, в том числе обряда захоронения в сопках, относится не позднее чем к первой половине VIII в., и уже в это время фиксируются сакрально-культурные связи, простирающиеся от Приуралья на востоке до Швеции на западе. Как уже отмечалось, сопки отличаются грандиозностью размеров и каменных конструкций, но чрезвычайно бедны вещами, а в культурном слое поселений вещи (кроме обломков керамики и бус) обычно немногочисленны. Поэтому многие типы вещей в Поволховье представлены единичными экземплярами, являющимися как бы символами стоящих за ними процессов, тем более что эти единичные вещи зачастую оказываются и единственными представителями данного класса предметов на территории всей Руси.

К отголоскам очень ранней традиции вещей с выемчатой эмалью (III–V вв.) относится уникальная формочка, найденная на Земляном городище в слое середины IX в., предназначенная для отливки лунницы, уже лишенной земли и датируемой в пределах VI–VII вв. (Старая Ладога… 2003: № 75). Отдаленные более ранние аналогии этой вещи обнаруживаются на юге, на Днестре и Днепре. Возможно, к этому же кругу вещей относится круглая бронзовая фибула, найденная в основании культурного слоя при раскопках Н. К. Стеценко в Каменной крепости; в ней, по мнению автора раскопок и Д. А. Мачинского, чувствуются поздние отголоски композиционных схем вещей с эмалями.

Однако некие существенные сдвиги в жизни Нижнего Поволховья начинаются, несомненно, около середины VIII в. В это время заселяется территория Земляного городища, где сразу же возникает кузнечно-ювелирная мастерская, в которой найден клад скандинавских инструментов (Старая Ладога… 2003: № 91–109), навершие (Старая Ладога… 2003: № 368) с головкой Одина (?) и одновременно кривичское женское височное кольцо, вероятно изготовленное в этой же мастерской (Старая Ладога… 2003: № 125). Начиная с 750–760-х гг. в домостроительстве Ладоги и в наборе украшений отчетливо чувствуются две основные традиции: восточно-европейская, преимущественно славяно-балтская, и скандинавская. Финский компонент заметен в древнейшем погребении в сопкообразной насыпи в урочище Плакун на другом берегу Волхова, где, наряду с фризским гребнем VIII в., обнаружены деревянные носилки – предметы, свойственные погребальному обряду финноязычных народов. Древнейшая в Ладоге арабская монета 699/700 г. (Старая Ладога… 2003: № 232) встречена уже в культурных отложениях 760-х гг., а мощный поток арабского серебра, распространявшегося по Волго-Балту, достигает Ладоги в последней четверти VIII в. Тогда же в Ладоге появляются импорты с территории Хазарского каганата – салтовские синие стеклянные лунницы (Старая Ладога… 2003: № 190) и перстни. Из Передней Азии и Западной Европы в Ладогу и ее окрестности привозятся стеклянные бусы, служившие «колониальным товаром» при скупке мехов у таежных финноязычных охотников. С 750–760-х гг. появляются детские деревянные модели мечей (Старая Ладога… 2003: № 306–310), говорящие о широком распространении их «взрослых» прототипов. С этого же времени в Ладоге встречаются заклепки (Старая Ладога… 2003: № 218–222, 316–364) и доски от морских и речных судов, говорящие о том, что Ладога была крупным торговым портом и перевалочным пунктом, где товары перегружались с морских судов на речные (и обратно), хотя иногда морские суда в IX–X вв. доходили и до Рюрикова городка у истоков Волхова.

Раскопки Е. А. Рябинина в городище Любша, расположенном на правобережье Волхова, в двух километрах по прямой к северу от Ладоги, показали, что в первой половине VIII в. здесь гибнет в огне пожара древоземляное укрепление местного финноязычного населения и на месте его в середине VIII в. возникает уникальная каменно-земляная крепость, видимо имеющая ближайшие аналогии в славянских крепостях Подунавья и Польши. В кладе на городище Холопий городок у истоков Волхова и в сопке на правом берегу Волхова против каменной крепости обнаружены уникальные для Восточной Европы удила с псалиями, увенчанными зооморфными головками, имеющие прямые аналогии в славянских могильниках VIII в. в Среднем Подунавье (Старая Ладога… 2003: № 342).

Возможно, во второй половине VIII в. заселяется (и укрепляется?) территория каменной крепости в Ладоге. Об этом, кроме описанной выше фибулы, говорит находка в крепости в районе церкви Святого Георгия уникального для Руси золотого арабского динара 738/39 гг. или хазарского подражания ему. Подобные динары встречаются в Восточной Европе только на территории Хазарского каганата, в том числе в кладе, зарытом на рубеже VIII–IX вв. К рубежу VIII–IX вв., кроме поселения в собственно Ладоге и сопок Нижнего Поволховья, уже существует городище Любша, прикрывающее Ладогу от набегов с севера, сопки и городок на р. Сясь у села Городище (Алаборг скандинавских саг), контролирующий кратчайший водный путь на юго-восток, а также естественно укрепленные городки – Дубовики у северной границы порогов и Холопий городок в верховьях Волхова, обеспечивающие путь к Ильменю и далее по рекам на юг и юго-восток. В целом, к началу IX в. в Поволховье и на Сяси археологически выявлены все необходимые элементы, позволяющие допускать, что правитель этой области, контролирующий важнейшие торговые, военные, даннические и сакральные пути, мог в подражание и «в пику» хазарскому кагану гордо именовать себя тем же титулом.

Начавшаяся в 790-х гг. на западе, в Северном море, эпоха грабительских походов скандинавов (эпоха викингов) дает о себе знать и на востоке, в Поволховье, хотя и несколько позднее. Первый ладожский клад арабских серебряных дирхемов имеет позднейшую монету 786 г., а затем следует целый «залп» кладов: четыре клада с последними монетами 804–810 гг. зарываются практически одновременно на коротком водном пути от истоков Волхова до Невской губы. При том один из этих кладов зарыт около Ладоги, а другой, из Петергофа, содержит дирхемы с прочерченными на них отдельными скандинавскими и тюркскими рунами и греческую надпись «Zaharios». Примерно в это же время (ок. 810 г.) на Земляном городище Ладоги фиксируется сильный пожар, в котором гибнут сооружения, построенные в 775–790 гг.

Вслед за кратким периодом военных обострений наступает длительный период стабилизации, соответствующий верхнему строительному ярусу горизонта Е3 (по О. И. Давидан и Е. А. Рябинину) или строительному ярусу IV (по С. Л. Кузьмину и А. Д. Мачинской). Как установили эти исследователи, в комплексе вещей яруса IV наблюдается появление серии бронзовых и костяных украшений, свойственных славяно-балтскому населению (кривичам?) Подвинья и Верхнего Поднепровья (Старая Ладога… 2003: № 122, 123), что явно свидетельствует о притоке населения с юга. В 810-х гг. в Ладоге создается мастерская по производству стеклянных бус, столь необходимых для обмена на пушнину, сбывавшуюся на рынках Арабского халифата.

Среди сооружений этого яруса преобладают малые дома славянской традиции домостроительства, но наряду с этим открыто и более крупное жилище, в котором сочетаются скандинавская и славянская традиции. Позднейшие дендродаты сооружений яруса IV находятся в диапазоне 809–839 гг., причем последняя дата совпадает с датой прибытия к Людовику Благочестивому послов народа Rhos, по происхождению свеонов, посланных правителем, именуемым «хакан»[39]. В 830–840-х гг. расширяется заселенная площадь Ладоги: дома появляются, как установил В. П. Петренко, и на другом берегу Ладожки, на сохранившей древнее название Варяжской улице.

Выше яруса IV на Земляном городище залегает ярус V, он же горизонт Е2, фиксирующий краткий, но яркий период в истории Ладоги. Почти все сооружения этого времени гибнут в сильном пожаре, в том числе и сооружение IIБ, воздвигнутое прямо над постройкой IIВ. Дендродаты постройки IIБ (845–863 гг.) заставляют полагать, что она появилась не ранее 863 г. Конечно, другие постройки Е2 могли воздвигаться и ранее, но вряд ли раньше 850-х гг. В таком случае данный горизонт хронологически соответствует отмеченному в Житии св. Ансгария набегу датчан из Бирки в начале 850-х гг. на «далекий город в пределах славян», в котором естественно видеть Ладогу, а также сообщениям летописи о «варяжских данях» и «призвании Рюрика», условно помещенным под 859–862 гг.

У жителей этого периода продолжаются традиции изготовления и ношения «кривических» украшений и славянского домостроительства, однако на поселении строится большой длинный дом с очагом в центре, явно скандинавской традиции, и в этом доме обнаружена деревянная палочка с древнейшей в Восточной Европе рунической надписью-заклинанием (Старая Ладога… 2003: № 377). К этому горизонту относится каменная формочка для отливки, на одной стороне которой вырезана описанная выше форма для лунницы VI–VII вв., а на другой – форма для трехрогой лунницы (Старая Ладога… 2003: № 75), подобные кото-рой встречены в IX в. как у славян Великой Моравии в Подунавье, так и у скандинавов Балтики. Однако наиболее близкая к ладожской форма для отливки подобной лунницы найдена в шведской Бирке, что свидетельствует о тесных связях между двумя торгово-ремесленными центрами.

Целый ряд археологически фиксируемых событий в Ладоге, Приладожье и Поволховье падает на период 865–880 гг., сопоставимый со временем появления Рюрика по летописи и с сообщениями арабских авторов о болотистом «острове русов» на озере, т. е. о Рюриковом городище у Ильменя. В самой Ладоге это время отмечено чрезвычайно сильным пожаром в диапазоне 865–871 гг., после которого, как первая отметила Г. Ф. Корзухина, фиксируется снижение интенсивности строительства в следующем горизонте Е1 и некоторое запустение территории Земляного городища. В 860–870-е гг. зарывается новая серия кладов в Поволховье, а у истоков Волхова возникает военно-торговое поселение, известное как Рюриково городище, т. е. древнейший Новгород летописей и первоначальный Хольмгард («Островная усадьба») скандинавских саг.

Примерно в это же время производятся первые захоронения на низкой надпойменной террасе правого берега Волхова в урочище с печальным названием «Плакун», прямо напротив каменной крепости Рюрика в Ладоге. Типично скандинавские погребения этого могильника, некоторые по обряду сожжения в ладье, а также богатое погребение со скандинавскими чертами на вершине сопковидной насыпи южнее некрополя заставляют вспомнить сообщение летописи о могиле Олега в Ладоге, предполагающее, что его хоронили неподалеку от его родичей и сподвижников. Самое эффектное и выделяющееся погребение (курган № 11) могильника содержит несожженное тело знатного воина шестидесяти лет (вождя дружины?), положенное в просторный гроб, помещенный в обширную яму, перекрытую настилом из досок, затем камнями и еще выше – остатками сожженной ладьи. Дендродата этого сооружения – 890–895 гг. Насыщенная влагой почва прекрасно сохранила дерево, но полностью уничтожила многочисленные металлические вещи, дошедшие до нас лишь в виде окислов. Дело в том, что это погребение расположено в болотистой низине на окраине могильника и явно совершено тогда, когда возвышенная гривка, вытянутая вдоль Волхова, уже была занята более древними курганами. И действительно, на этой гривке находится курган № 7 – женское погребение, сопровождаемое обломками двух сделанных на круге кувшинов типа «Tating», орнаментированных накладками из олова, в том числе в форме креста (Старая Ладога… 2003: № 366). Эти сосуды датируются в пределах IX в. Прежде считалось, что они производились в низовьях Рейна, во Фрисландии, но находки в аббатстве Сен-Дени под Парижем позволяет допускать их производство в центральных областях Франкской империи. Полагают, что такие кувшины предназначались для применявшегося в литургии вина, а их появление в Швеции (в частности в Бирке) связано с христианской деятельностью святого Ансгария и его преемников. Бусы, найденные в этой могиле, позволяют ограничить время захоронения 870–900 гг.

Также в возвышенной части могильника обнаружен самый крупный курган-святилище № 6 без следов погребения. В центре кургана – остатки вертикального столба, к югу от него в яме лежал пустой деревянный ящик, а в кострище над ним была обнаружена уникальная серебряная подвеска в виде двурогой лунницы со сканным орнаментом (Старая Ладога… 2003: № 346), который находит полную аналогию в сканном орнаменте на круглых золотых подвесках из знаменитого монетно-вещевого клада в Хоне (Норвегия). Позднейшие монеты этого клада отчеканены около 850 г., часть содержащихся в нем вещей была изготовлена во Франкской империи; а окончательное формирование его состава связывают с набегом викингов на аббатство Сен-Дени в 858 г. Отличие подвески (лунница вместо диска), вероятно, связано с влиянием подвесок-лунниц, распространенных в Прибалтике (Хедебю, Бирка, Ладога) и воспроизводящих великоморавские прототипы; а среди последних известны и двурогие лунницы. Напомним, что ладожская форма для отливки лунницы найдена в горизонте Е2 (850-е – середина 860-х гг.). Таким образом, курган № 6 датируется в пределах 860–900 гг.

Некоторые вещи варяго-русского могильника Плакун говорят о его функционировании и в X в. Однако, поскольку все местные сосуды из могил (Старая Ладога… 2003: № 360, 367) сделаны вручную, его верхнюю дату следует ограничивать 930-ми гг., когда распространяется круговая посуда, или 950 г., после которого лепная посуда в Ладоге почти исчезает. В целом, хронологические рамки могильника, тщательно раскопанного В. И. Равдоникасом, Г. В. Корзухиной и В. А. Назаренко, определяются в пределах 870–950 гг., а скорее всего, между 880 и 940 г. Что касается раскопанного Е. Н. Носовым погребения воина с конями на вершине сопковидной насыпи, то оно совершено около 950 г. Весь обрядовый и вещевой комплекс могильника на Плакуне говорит об усиливавшихся в последней трети IX в. западных связях Ладоги.

Судя по находкам вещей из разрушенных погребений и по старым планам Ладоги, в ее окрестностях существовало еще несколько курганных могильников. Но неизвестно, были ли они аналогичны по обряду могильнику на Плакуне или же повторяли обрядность многочисленных кладбищ Юго-Восточного Приладожья к востоку от Волхова. Там, сначала в низовьях Паши и Ояти, неподалеку от Свирской губы Ладожского озера, а потом и на всей территории от Олонки до Сяси распространяется особая культура военизированного населения, явно сложившаяся в результате появления скандинавских колонистов в среде местных финноязычных племен (Старая Ладога… 2003: № 382–428). Древнейшие погребения этой культуры следует датировать, опираясь на работы О. И. Богуславского, 870–890 гг. Население Юго-Восточного Приладожья, вероятно, соответствует колбягам русских и кюльфингам скандинавских источников и представляет собой нечто вроде древнейшего казачества (только на северном пограничье Руси), возникшего здесь из слияния финских аборигенов и скандинавских пришельцев и постепенно славянизирующегося и христианизируемого в течение XI–XII вв.

Наряду с этими новыми типами погребальных сооружений, возникшими в связи с включением в местные процессы новых скандинавских пришельцев эпохи Рюрика, в Поволховье вплоть до начала XI в. продолжают возводиться грандиозные сопки, культово-погребальные памятники местной древней славяно-скандинавской Руси. Обряд захоронения в сопках распространяется в последней трети IX–X в. и в областях, занятых преимущественно славянами ильменскими и финноязычным населением, – в Приильменье, на Ловати, Мсте и Луге.

В 890-х гг. в Ладоге наблюдается активизация домостроительства, в частности, около 894 г. возводится огромный по тем временам (17 × 10 м) дом, принадлежавший, возможно, богатой купеческой артели, возглавляемой удачливым вождем. Отметим, что время его строительства, по данным дендрохронологии, практически совпадает со временем совершения описанного выше погребения в кургане № 6 (предводителя дружины?) на Плакуне. Дом этот стоит до 920-х гг., когда он сменяется другим подобным сооружением. В конце IX в. воздвигаются некие древо-земляные укрепления на Рюриковом городище. Возможно, к X в. относятся древние каменно-земляные укрепления, обнаруженные при раскопках в каменной крепости Ладоги. Все эти археологические реалии хронологически соответствуют эпохе Олега Вещего. Видимо, в это время и начинает складываться та ладожско-новгородская эпическая традиция, отголоски которой мы находим в русских летописях, и в скандинавских сагах.

Дальнейшие этапы истории Ладоги наметим пунктирно.

В 977 г. Ладогу, принадлежащую непосредственно князю Владимиру, берет штурмом и сжигает норвежский ярл Эйрик в отместку за то, что у Владимира ранее жил в большом почете юный Олав Трюгвассон, позднее первый христианский конунг Норвегии и соперник Эйрика в борьбе за престол.

В 1019 г. был заключен брак между Ингигерд-Ириной – дочерью первого шведского конунга-христианина Олава Свенского, и Ярославом Мудрым. Этот брак обеспечивал мир на Балтике. В виде свадебного дара Ингигерд был отдан «Альдейгьюборг и то ярлство, которое к нему относится», а ярлом-воеводой Ладоги княгиня избрала своего родича Рёгнвальда, до того ярла Вестеръётланда (Юго-Западная Швеция), обязанного выплачивать дань Ярославу и защищать север Руси от язычников. Видимо, Ладога и Южное Приладожье считались личным доменом великого князя, которым он мог распоряжаться по своему усмотрению.

Ингигерд была первой женщиной на Руси, которой были посвящены поэтические произведения – висы короля Норвегии Олава Харальдссона (святого Олава), когда-то ее жениха, с которым и позднее ее связывала любовь на расстоянии. Видимо, при дворе Ярослава и Ингигерд, а также их сына Владимира в Новгороде и при дворе Рёгнвальда в Ладоге происходило дальнейшее развитие ладожско-новгородского эпоса. Недаром, когда после смерти Владимира его сын Ростислав вступает в борьбу за новгородский стол со своим дядей Изяславом, он называет своего старшего сына, рожденного около 1056–1060 гг., именем Рюрик, чем, видимо, заявляет свои права на Новгород и Ладогу. Сама Ладога в последней трети XI в. опять переходит под непосредственное управление русских князей, а в области церковной жизни подчиняется киевскому митрополиту и новгородскому епископу.

Шведские королевские родословные и саги позволяют утверждать, что сыном Рёгнвальда был Стейнкель, ставший около 1056 г. королем Швеции и начавший осторожную христианизацию страны. В 1080-е гг. королем Швеции становится сын Стейнкеля Инге Старший, продолживший дело отца. В 1095 г. был заключен брак между дочерью Инге Кристин и князем Мстиславом-Харальдом (правнуком Ярослава и Ингигерд и сыном Владимира Мономаха), тогда новгородским князем, а позднее великим князем киевским. Около 1112 г. умирает тесть Мстислава конунг Инге, и, видимо опасаясь перемен в русско-шведских отношениях, Мстислав и ладожский посадник Павел строят в 1114–1116 гг. каменную крепость в Ладоге.

Около 1120-х гг. в Швеции прерывается дружественная по отношению к Руси династия, восходящая к Стейнкелю, а с 1140-х гг. появляются заметные осложнения в отношениях и со шведами, и с воинственным финским племенем емь. Контроль за торговой и военной обстановкой в восточной части Финского залива, на Неве и в Ладожском озере лежал на ладожском посаднике и на подчиненном ему флоте и дружине. Только в том случае, если ладожскому флоту не удавалось перехватить врагов на дальних водных подступах и враг подходил непосредственно к самой Ладоге, ладожане обращались за помощью к новгородцам, что и произошло в 1164 г. Шведы прорвались к Ладоге на 55 кораблях. Ладожане затворились в крепости с посадником Нежатою, а все дома вокруг крепости выжгли, чтобы противник не имел укрытия. Шведы пошли на приступ, но были разбиты так сильно, что отступили в Ладожское озеро к устью реки Воронаи. На пятый день (поразительная скорость!) после прихода шведов подоспел призванный ладожанами князь с новгородцами. Шведы были окончательно разбиты и потеряли 43 ладьи.

В новой ситуации функция Ладоги как морских «ворот в Европу» сохраняется, но при этом усиливается еще более ее функция военного форпоста Новгорода. Город начинает расти: увеличивается посад, возникают монастыри. Наиболее яркое свидетельство расцвета – бурное церковное строительство в Ладоге. В 1153 г. новгородский архиепископ Нифонт закладывает в Ладоге на Земляном городище соборную церковь Святого Климента, папы римского, равно чтимого и на Руси, и в Скандинавии. Но, судя по всему, еще раньше, в 1140-х гг., закладывается сохранившаяся доныне церковь Успения Богородицы. Около 1160–1180 гг. строится шедевр новгородско-ладожской архитектуры и греко-русской фресковой живописи – воинская церковь Святого Георгия в каменной крепости. Именно в Ладоге происходит сложение того типа храма и того стиля фресковой росписи, которые станут определяющимися в новгородско-псковской архитектуре и живописи конца XII–XIII в. В дьяконнике храма Святого Георгия создается первая на Руси живописная композиция на тему «Чудо св. Георгия о змие» – сюжет, который позднее, в петербургской период русской истории, становится составной частью государственного герба России. Однако на большинстве русских икон и позднее на гербе этот сюжет трактуется как беспощадная расправа святого с поверженным и поражаемым копьем гадом. В Ладоге же за основу взято апокрифическое сказание, известное на Руси в переводе с греческого уже в XI в., в котором рассказывается, что святой Георгий явился Божиим соизволением в город Гевал и спас царевну, отданную на съедение змею, которого святой усмиряет не силой оружия, но молитвой. Фресковая композиция, решенная в гармоничной золотисто-серебристой красочной гамме, в которую органично включен и усмиренный змей, словно убеждает в том, что мировое и земное зло должно побеждаться не беспощадным воинским натиском, а верой, молитвой и милосердием. Важное место в композиции занимает и женское начало – царевна, ведущая на своем пояске усмиренного змея к освобожденному от него городу. К сожалению, подобная христианская трактовка языческого мифологического сюжета в дальнейшем не получила развития в русской иконописи и не повлияла на трактовку образа святого Георгия на российском гербе.

В XIII в. в сферу военных действий между ладожанами и новгородцами, с одной стороны, и шведами и финским племенем емь – с другой, все более вовлекаются земли по обоим берегам Невы, причем центр этих действий постепенно смещается от истока Невы к ее устью, вплотную подходя к тем местам, где позднее возникнет Санкт-Петербург. При анализе письменных источников обнаруживается особая роль ладожан в противостоянии шведскому вторжению в приневские земли в 1240 г., завершившемуся знаменитой Невской битвой, в которой ладожане также составляли значительную часть русского войска. Не менее существенно участие ладожан в приостановке шведской агрессии в Приладожье в 1300 г., которая окончилась взятием и разрушением в 1301 г. построенной шведами крепости Ландскруны при впадении Охты в Неву.

В 1323 г. русские строят крепость на Ореховом острове у истока Невы и заключают «ореховецкий вечный мир» со шведами. Сооружение Ореховца отчасти лишает Ладогу функции военного форпоста. Одновременно увеличение осадки морских судов с XIV в. делает затруднительным их прохождение через невские Ивановские пороги, что уменьшает и роль Ладоги как «морских ворот».

Во время очередного наступления шведов в Приладожье в 1610–1617 гг. они строят на Неве, на месте разрушенной Ландскруны, крепость Ниеншанц, обрастающую городским посадом, и захватывает Ореховец, переименовывая его в Нотеборг.

В 1702 г. Ладога была базой, где концентрировались русские войска перед походом на Нотеборг (Орешек), взятие которого открывало путь вниз по Неве, что и привело к основанию в 1703 г. Петербурга. В 1704 г. Петр I перенес г. Ладогу ближе к Ладожскому озеру, где основал г. Новую Ладогу, и с этого момента и вплоть до настоящего времени древняя Ладога утратила статус города, превратилась в село и со временем стала именоваться Старой Ладогой. Видимо, Петр не ведал, что творит, не знал, что он лишает статуса города древнейшую столицу Руси, хотя можно предположить, что царь пожалел о своем решении, когда в 1713 г. ознакомился в Кенигсберге с Радзивилловским списком «Повести временных лет», с которого он велел сделать для себя копию и где он мог прочесть, что Рюрик первоначально «сел» в Ладоге.

Таким образом, столица Руси – России в 1703 г. вернулась почти на то же самое место, где она была еще 840 лет назад, только слегка сместившись поближе к морю. Ныне, в 2003 г., исполнилось 1250 лет непрерывной жизни Ладоги, и память о бурных событиях первоначальной истории Руси обрела некое иное, полное покоя, свободы и достоинства бытие в сохранившихся курганах и сопках, городищах и селищах, в их таинственном «культурном слое», в живущих особой жизнью пустующих, полуразрушенных или восстановленных храмах. И так естественно, что именно в этот год Ладога представлена выставкой в Государственном Эрмитаже, в самом центре своего юного потомка – Санкт-Петербурга, отмечающего свое 300-летие.

Колбяги [40]

В 1988 г. появилась статья Д. А. Мачинского, в которой на базе анализа и сопоставления данных русских, скандинавских и византийских письменных источников, топонимики и археологии обосновывалась соотнесенность приладожской курганной культуры с этносоциальной и территориальной группой населения, именуемой колбяги/kylfingar/κούλπιγγοι (Мачинский 1988). Это исследование впервые давало археологическую «плоть и кровь» ушедшему в небытие этносоциуму, просуществовавшему более трехсот лет и сыгравшему определенную роль в становлении Русского государства. За прошедшие годы не появилось ни одного серьезного отклика, ни одного системного подтверждения или отрицания, не говоря уже о дальнейшем развитии концепции. Особняком стоят работы Г. С. Лебедева, который сразу же – еще до публикации этого открытия – принял его как достоверность (Лебедев 1985: 216)[41].

Остановлюсь лишь на отзыве о моей гипотезе в появившейся недавно статье о Юго-Восточном Приладожье. Отстаивая предложенный ранее В. А. Назаренко для населения этого района термин «приладожская чудь», авторы ее пишут: «Особенности развития, направленность культурных, экономических и политических связей при отсутствии в письменных источниках безусловных указаний на имя упомянутой общности позволяют условно называть ее приладожской чудью <…>. Использование этого достаточно нейтрального этнонима призвано подчеркнуть исторически сложившуюся обособленность и отличие формирующейся в Приладожье народности <…>. Существует и иная социально-культурная интерпретация этой общности, предлагаемая Д. А. Мачинским. Им предложен и другой термин для наименования этого населения – «колбяги» [Мачинский, Мачинская 1988]» (Назаренко, Селин 2001: 236).

К сожалению, основные положения этого текста дезориентируют читателя. Прежде всего в нем нет ссылки на какую-либо работу В. А. Назаренко, в которой была бы подробно и обстоятельно обоснована позволительность именования носителей приладожской курганной культуры «приладожской чудью»[42]. В ссылке же на статью Д. А. Мачинского «[Мачинский, Мачинская 1988]» указана не та «базовая» работа, где достоверность его концепции подробно доказывается (Мачинский 1988), а другая, где о соотнесенности «колбяги ~ приладожская курганная культура» говорится лишь вкратце. Далее, интерпретация Мачинского – не «социально-культурная», а историческая, археологическая, топонимическая, этносоциальная и территориальная. Кроме того, термин «колбяги» не «предложен» Мачинским, а взят из многочисленных источников и давно вопиет о своей этносоциотерриториальной непривязанности. Наконец, этот «термин» – не просто «колбяги», а «колбяги/kylfingar/κούλπιγγοι», т. е. засвидетельствован он в трех языках.

К этому необходимо добавить, что концепция Мачинского – не «иная… интерпретация», а единственная системно обоснованная, поскольку отождествление приладожской курганной культуры с «приладожской чудью» (да и с весью) – это не «интерпретация», а отсутствие таковой и уход от проблемы – в частности, от признания ведущей роли скандинавского этнического компонента в формировании этой культуры. Письменные источники, прямо или косвенно освещающие события VIII–XII вв., никакой «приладожской чуди» не знают, не отражена она на территории приладожской курганной культуры ни в топонимике, ни в фольклоре. А чудь – далеко не «нейтральный термин»: для него в русских источниках есть четкая территориальная привязка – и она не в Приладожье.

Об «отсутствии в письменных источниках безусловных указаний на имя упомянутой общности». Во-первых, такие «безусловные» указания крайняя редкость для древних археологических общностей: нет таких «письменных» указаний, например, и на общепризнанное тождество поселений Ладога и Aldeigja. Во-вторых, задача историка – анализировать и сопоставлять разнородные источники: если Kylfingaland в скандинавском географическом сочинении отождествляется с Gardaríki (Русью), то это, очевидно, означает, что «земля колбягов» находилась у самого начала пути скандинавов в глубь Руси: по Волхову в Новгород или по Сяси в Волжскую Русь, – тем более что это подтверждается топонимами Колбяги, погост в Колбегах (XV–XVII в.) на втором из этих путей (на р. Воложбе, притоке Сяси), а о ее расположении на севере Руси косвенно говорит и рассказ «Саги об Эгиле» о kylfingar, собирающих дань на севере Фенноскандии! И наконец, хорошо известно, что на Сяси и севернее в X–XII вв. есть только одна археологическая «общность» – приладожская курганная культура.

Отметим, что до появления памятников этой культуры в конце IX в. никакой культурной общности I–IX вв. в Юго-Восточном Приладожье археологически пока не выявлено[43]. Гипотеза В. А. Назаренко о том, что один из типов погребальных сооружений приладожской курганной культуры восходит к «домикам мертвых» предшествующего финноязычного населения, весьма плодотворна (Назаренко 1988), но какой-либо «культуры домиков мертвых», предшествующей приладожской культуре, здесь не известно – хотя, несомненно, население здесь было.

Тех немногих, кто пожелает вдумчиво ознакомиться с аргументацией Д. А. Мачинского относительно соотнесенности приладожской курганной культуры с этносоциумом колбяги/kylfingar/κούλπιγγοι, мы отсылаем к следующим работам и страницам в них: Мачинский 1988: 90–103; Мачинский, Мачинская 1988: 52–55; Мачинский, Панкратова 1996: 52–54; Мачинский, Панкратова 2002: 38–40, 44, рис. 1, карта; Мачинский 2002а: 14. В этих работах есть неизбежные неточности, но в целом концепция и аргументация отражены в них адекватно. Аргументация, содержащаяся в указанных работах, естественно, не повторяется в настоящей статье (кроме нескольких кратких отсылок-напоминаний)[44].

Ниже речь пойдет об этимологии слова колбягъ, известного, как уже было сказано, из текста «Русской Правды». Разнообразие точек зрения на определение места и роли колбягов в этносоциальной структуре древнерусского общества и множество версий их происхождения, высказанных в литературе, впечатляет (специальный обзор см. в: Вилинбахов 1972). Наиболее значительный вклад в изучение «колбяжской проблемы» внесли П. А. Мунк, Ф. Миклошич, В. А. Брим, Е. А. Рыдзевская, М. Р. Фасмер, А. Стендер-Петерсен, Р. Экблом[45].

Не подлежит сомнению тесная связь древнерусского колбягъ с древнеисландским kylfingr, производным от основы kylfa «дубина, палка». Однако при сопоставлении приладожской курганной культуры с kylfingar/колбягами бросается в глаза одно странное обстоятельство. В соответствии с собственной этимологией древнеисландское kylfingar должно переводится как «дубинщики, „дубиноносцы“», – но в то же время носителей приладожской курганной культуры, живших в маленьких неукрепленных поселках, вдали от военно-торговых центров типа Ладоги, Смоленска/Гнёздова или Киева, из числа «сельских» жителей территории формирующейся Руси выделяет необычайно большое количество мечей эпохи викингов, обнаруженных в их курганных могильниках. Судя по этому, естественнее было бы именовать их «меченосцами».

Для понимания глубинных истоков этого противоречия обратимся к «Германии» Тацита (98 г. н. э.). После подробного рассказа о свионах в Скандинавии Тацит, описывая жителей юго-восточного – «янтарного» – побережья Балтики эстиев (aestii), сообщает: «Они редко пользуются железным оружием (ferrum „железо, железное орудие, острие стрелы, меч“), часто же дубинами (fustis „дубинка, палка“)». Вариант перевода: «Меч у них – редкость, часто пользуются дубинами» (Tac. Ger. 45). Описание Тацита отражает реальность второй половины I в. н. э., когда был проложен «янтарный» торговый путь от Карнунта на римской границе в Среднем Подунавье через земли германцев к эстиям. По данным археологии, эстиям в это, равно как и в более раннее, время было отлично известно железное оружие, в большом количестве представленное в погребальных памятниках западнобалтийских культур. Видимо, в тексте Тацита проявляется стереотип отношения германцев (в том числе и скандинавов) к своим восточным соседям, представлявшимся им невоинственными и более примитивными народами, чем те реально были – отсюда и возникновение образа «народа, вооруженного дубинами».

Напомним, что имя эстиев в I–IX вв. обозначало у германцев предков пруссов и других западнобалтийских народностей, но к концу I тыс. оно распространилось и на финноязычное население восточной Прибалтики вплоть до Финского залива, за которым и закрепилось вплоть до наших дней (ср. эстонское eestlased «эстонцы»).

А. Йоханнессон (автор этимологического словаря исландского языка) не находит для kylfingr иного толкования, нежели «keulenträger || дубинщик, „дубиноносец“», сопровождая его похожей на поговорку фразой: «die bauern und angehörigen der niederen volksschichten trugen keulen, die übrigen schwerter (sverðberendr) || крестьяне и люди низших сословий носили дубины, остальные – мечи (древнеисландское sverðberendr „меченосец“)» (Jо́hannesson 1951–1956: 369). По-видимому, противопоставление «дубины» и «меча» в древнесеверной культуре имело определенное символическое значение, без которого было бы невозможно и появление уничижительного прозвища austkylfa (дословно: «восточная дубина») «mann aus dem östlichen Norwegen || человек из Восточной Норвегии» (Jо́hannesson 1951–1956: 369) или даже «easterling || восточный житель» (Cleasby, Vigfusson 1957: 35b). Несомненно, подобное отношение к восточным соседям сложилось на берегах Балтики и лишь затем – при расселении скандинавов в Норвегии и Исландии – распространилось на собственных сородичей, живущих восточнее.

Как уже многократно отмечалось в литературе, помимо древнерусской и исландской традиций, колбяги/kylfingar известны также и в византийской, где они представлены формой κούλπιγγοι – произносившейся по-среднегречески как [kúlbiŋgi]. Чтобы синхронизировать обе формы, В. А. Брим и А. Стендер-Петерсен в качестве источника греч. κούλπιγγοις рассматривали германскую праформу древнеисландского kylfingr – *kulb-ing-az, идеально соответствующую κούλπιγγοις (Брим 1929: 280; Stender-Petersen 1933: 181–182). Такой подход абсолютно правомерен, и мы его разделяем.

Чрезвычайно значим вывод о связи названия кюльфингов с типом их вооружения: помимо сопоставления с kylfa «дубина, палка», предлагалось еще сопоставление с kolfr/kо́lfr «стрела». В авторитетных словарях данные лексемы толкуются следующим образом:

kylfa «I. club; II. the club-formed beak on a ship’s stem || I. дубина; II. вытянутый в виде дубины нос корабля» (Cleasby, Vigfusson 1957: 366a); «keule || дубина» – соответствует норвежскому диалектному kylla, восточношвед. kyla, датскому kølle, древнедатскому kölve, kylve (Jо́hannesson 1951–1956: 368); «1. Keule; 2. oberes Stück des Vorderstevens || 1. дубина; 2. верхняя часть форштевня» (Baetke 1976: 353).

kylfi «= kylfa II» (Cleasby, Vigfusson 1957: 366a); «= kylfa» (Jо́hannesson 1951–1956: 368); «= kylfa 2» (Baetke 1976: 353).

kо́lfr «club; the tongue in a bell || дубина; язык в колоколе» (Cleasby, Vigfusson 1957: 353b); «stumpfer Pfeil, Bolzen; Klöppel (einer Glocke) || тупая стрела, болт; язык (колокола)» (Baetke 1976: 333).

kolfr «pflanzenknollen, bolzen, glockenschwengel, stumpfer pfeil || расти-тельный клубень, болт, язык колокола, тупая стрела», соответствует нор-вежскому kolv, древнедатскому kolv, шведскому kolv[46] (Jо́hannesson 1951–1956: 368).

Приведенные для основы kolfr/kо́lfr толкования не оставляют сомнения в производности всех ее значений от семы «удлиненный тупой предмет», поэтому ошибочно приписывать термину kylfingr особые семантические компоненты типа «стрела» или «язык колокола», как это предлагал А. Стендер-Петерсен: kylfingar «люди, созванные ударами колокола» (Stender-Petersen 1933: 190–191; см. об этом также в справке Е. А. Мельниковой 1986: 209–210). В то же время, учитывая взаимную этимологическую связь kylfa и kolfr/kо́lfr (обе основы восходят к представленному во всех германских языках архетипу *kulb-/*klub– «дубина»[47]– Falk, Torp 1910: 536–537, 560; Hellquist 1922: 337; OED: club), сопоставление kylfingr < *kulb-ing-az с рефлексами основы *kulb- – несомненно, правильно.

И все же ключевым для выяснения происхождения русского названия кюльфингов – колбяги – для нас является финское слово kalpa «меч» (Suomen sanojen… 1992: 289), сопоставление с которым в литературе еще не предлагалось.

Фин. kalpa на прибалтийско-финском фоне выглядит изолированно: во всех прочих прибалтийско-финских языках для выражения значения «меч» употребляется только ранний германизм *mēkka «меч» – из готского mēki. По данным финского этимологического словаря (Suomen sanojen… 1992: 289), ближайшими этимологическими соответствиями финского kalpa являются, с одной стороны, прусское kalabian, kalbīan и литовское kalavìjas «меч», с другой – шведское glav «меч», датское glavind «копье; меч» и французское glaive «меч». Последнее, вопреки (Gamillscheg 1969: 481a), явно связано с германским источником: ср. древнеисландское glefja «копье, пика», древнешведское glæfia, glavia «копье; меч», средненижне- и средневерхненемецкие glevie, glavie, glave «наконечник пики, копье», английское glaive «меч; копье». О заимствовании всех этих форм (закономерно продолжающих прагерманское *glabiō– «меч; копье»!) из латинского glǎdius «меч», близко родственного кельтским обозначениям – древнеирландскому claideb, валлийскому cleddyf, корнуольскому klethe, бретонскому kleze «меч» (Walde, Hofmann 1982: 603–604), не может идти и речи: для такого утверждения – к сожалению, повсеместно распространенного в этимологической литературе – нет ни фонетических, ни историко-культурных оснований. Очевидно, нужно констатировать существование еще одного – помимо готского mēki, древнеанглийского heoru и немецкого Schwert – реликтового германского обозначения «меча», тесно связанного с кельтским и италийским (кстати, такая связка сама по себе уже очень многозначительна). Что же касается эволюции «меч» > > «копье», осуществившейся в германском ареале, то она естественна[48].

Самостоятельность балтийского – прусского и литовского – наименования «меча», предполагаемая авторами этимологических словарей (Fraenkel 1962: 207; Топоров 1980: 164–166), на кельтско-италийско-германском фоне весьма сомнительна: исторический контекст развития европейских культур I тыс. до н. э. – I тыс. н. э. указывает на его заимствованный характер. Ожидаемый германский источник, общий для балтийских форм (прусского kalabian, kalbīan и литовского kalavìjas) и финского kalpa, имел бы вид *kalbiō– «меч». Как видно, от обозначения «дубины» – *kullbiō– он отличается минимально: меньше, чем от собственного варианта *glalbiō-. Вероятно, термин *kallbiō– «меч» возник где-то в областях, расположенных на самом побережье Балтики.

Заметим далее, что во многих работах, в которых к рассмотрению привлекается древнерусское название кюльфингов, допущена неточность, последствиями которой нельзя пренебречь. Дело в том, что написание *кълбягъ, позволившее бы перейти непосредственно от *kulb-ing-az к единственно засвидетельствованному написанию колбягъ, не известно ни в одном из списков «Русской Правды», поэтому в указанных выше работах оно либо реконструируется «под звездочкой», либо принимается как самоочевидное. Появление о в форме колбягъ Стендер-Петерсен, Брим, Фасмер и другие трактуют единственным образом – как результат прояснения редуцированного «ъ». Не говоря о том, что форму *кълбягъ нельзя давать без «звездочки», отметим существование полногласной (гиперкорректной?) формы колобягъ в новгородской берестяной грамоте № 222 (Зализняк 1995: 366), как будто бы ставящей под сомнение возможность развития формы колбягъ из *кълбягъ; есть и иная точка зрения (Зализняк 1995: 624, строка колбягъ). По-видимому, следует все же опираться на форму колбягъ, прямое выведение которой из *kulb-ing-az как минимум спорно.

Если изложенные в предыдущем абзаце соображения верны, то наиболее вероятным источником древнерусского «колбягъ» оказывается германское *kalb-ing-az – так же относящееся к kalbiō– «меч», как *kulb-ing-az (давшее исландских kylfingar) – к *kulbiō– «дубина». Тем самым два предельно близких названия одного и того же этносоциума – колбягов древнерусской традиции и kylfingar исландской – находятся друг по отношению к другу в резком противоречии: в рамках первой и, вероятно, исходной традиции они являются «мечниками, меченосцами», в рамках второй, культивировавшей уничижительное отношение к населению Восточного пути – «дубинщиками»!

Эта парадоксальная на первый взгляд ситуация становится понят-ной, если вспомнить важный для германской картины мира «стереотип меча и дубины», проявления которого мы отметили выше в тексте Тацита и в исландской поговорке о sverðberendar. К сожалению, мы не можем проследить истоки этого, по-видимому, очень древнего стереотипа и, как следствие, не можем идентифицировать тот язык и ту культурную среду, в которой была порождена и употребительна форма *kalb-ing-az «мечник, меченосец». Скорее всего, она находится за пределами собственно Скандинавии – может быть, в Финляндии (на что может косвенно указывать наличие несомненного германизма kalpa «меч» в финском языке), на территории которой, как известно, кроме прибалтийско-финской, всегда звучала и германская речь.

Резюмируем теперь наш основной вывод: происхождение засвидетельствованного «Русской Правдой» названия одной из этносоциальных групп Древнерусского государства – колбягов, в основе своей являвшихся носителями приладожской курганной культуры, с большой вероятностью связано с понятием «меча» – *kalbiō-. Исландское же (и общескандинавское?) название этой группы – kylfingar – связано с созвучной и вместе с тем противопоставленной «мечу» «дубиной» – *kulbiō-, как бы говоря: «Какие же у них мечи! У них – дубины!»

* * *

В заключение остановимся на трех существенных моментах.

1. О насыщенности мечами погребений приладожской курганной культуры. Не вникая детально в современное состояние вопроса, обратимся к итоговым сводкам А. Н. Кирпичникова, несколько устаревшим, но отражающим проблему в целом. В своде 1966 г. (Кирпичников 1966: рис. 2, каталог) на незначительную территорию приладожской курганной культуры приходится 18 мечей из найденных на огромной территории Руси 102 мечей середины IX – первой половины XI в. (мы здесь исключаем нижнеднепровские находки за пределами Руси). Показательно соотношение количества находок из могильников этой культуры, расположенных близ сельских неукрепленных поселений и из Гнёздовского могильника древнего Смоленска с его ярко выраженным дружинным компонентом. По А. Н. Кирпичникову, в Приладожье известны 18 мечей на 700 раскопанных курганов, в Гнёздово – 19 на 800 (Кирпичников 1966: 22). Даже при таком приблизительном подсчете Приладожье выигрывает.

Именно в Приладожье найден единственный на Руси меч древнейшего типа B, место находки которого известно достаточно точно – д. Бор на Ояти. Второй меч типа В (из Новоселок в Смоленской области), по А. Н. Кирпичникову, не может быть с уверенностью отнесен к типу В из-за сильной поврежденности навершия (Кирпичников 1966: 26, 74–75)[49].

К 1989 г. на Руси и в Волжской Булгарии, по А. Н. Кирпичникову, было известно 19 высококачественных мечей с клеймом ULFBERHT (Кирпичников, Назаренко 1989: 338). Из этого количества следует вычесть 2 таких меча из Булгарии и 4 из Нижнего Поднепровья, относящихся к предметам экспорта за пределы Руси, – тогда из 13 мечей экстракласса, обнаруженных в пределах территории Руси к 1989 г., 4 экземпляра (т. е. каждый третий) обнаружены в Юго-Восточном Приладожье, в центральном районе приладожской курганной культуры – бассейне р. Паши (Кирпичников 1966: 38–39, рис. 8; Кирпичников, Назаренко 1989: 336–338). Добавим, что из 9 скрамасаксов, найденных на Руси к 1966 г., 2 происходили из курганов приладожской курганной культуры. И скрамасаксы, и мечи мастерской ULFBERHT встречаются у нас только в погребениях последней трети IX–X в., не позже.

Следует отметить, что в хорошо документированных погребальных комплексах курганов приладожской курганной культуры мечи не встречаются позднее 980-х гг. (Богуславский 1991а: рис. 2, табл.; 108–109, 113), а самый поздний экземпляр с этой территории условно датируется XI в. (Кирпичников 1966: 90). Видимо, позже начала XI в. мечи, это престижное оружие, в погребения не помещаются и, возможно, выходят из употребления. Почти исчезают из погребений и копья – зато практически в каждом мужском захоронении обнаруживаются встречавшиеся и ранее топоры, имевшие и боевое значение (Богуславский 1991а: рис. 2). Черты языческой погребальной обрядности доминируют в Приладожье вплоть до первой половины XII в. (Лесман 1995: 208).

Делая все возможные поправки на степень исследованности различных территорий, на особенности погребального обряда в разных местах, мы тем не менее заключаем: территория приладожской курганной культуры по насыщенности мечами и другим оружием далеко превосходит все другие «сельские» районы Руси, лишенные выраженных военно-торговых протогородских и раннегородских центров, и оставляет позади все районы Северной Руси, где такие центры были: районы Ладоги, Новгорода/Рюрикова городища, Пскова/Изборска и, видимо, древнего Смоленска/Гнёздова. Юго-Восточное Приладожье от Сяси до Свири в конце IX – начале XI в. было занято однородным по культуре сельским населением, в составе которого профессиональные воины составляли значительный и, видимо, доминирующий социальный слой. Подобная картина в известной степени сохранялась и позднее.

2. Уточнения о колбягах. Как уже было сказано, вся основная аргументация в пользу соотнесенности «колбяги ~ приладожская курганная культура» содержится в указанных выше статьях Д. А. Мачинского, к которым мы и отсылаем читателя.

Несколько слов о погосте Колбяги/Колбеги (ныне д. Колбеки). Он расположен на притоке р. Сяси – р. Воложбе, собственно, за пределами основных границ приладожской курганной культуры, на древнем и самом коротком водном пути из Прибалтики в Поволжье, который в конце IX–XII в. контролировался «среднесясьской» группой населения этой культуры, оставившей могильники в с. Городище и его окрестностях. Однако около погоста Колбяги ранее существовал курганный могильник (Кочкуркина 1989: 9). Был ли он выдвинувшимся на юг форпостом приладожской курганной культуры, ныне сказать невозможно.

В 3 км на юго-юго-восток от современных Колбек в 1971 г. В. А. Кольчатовым был раскопан курган (Кочкуркина 1989: 9–10), который, ввиду нахождения в нем, наряду с другими погребениями-ингумациями, двух отдельных захоронений черепов, вполне может быть отнесен к приладожской курганной культуре, – этому не противоречит и ровик шириной 1 м, окружавший курган. Найденная там западноевропейская монета – видимо, XI в. (Кочкуркина 1989: 9, 296) – может датировать курган XI – первой половиной XII в. Еще далее на юго-восток расположен могильник у д. Мозолева с вещами, типичными для славянских погребений Новгородчины XI–XII вв. Так что весьма вероятно, что древнее поселение Колбяги находилось на самом пограничье приладожской курганной культуры.

Широкая деятельность кюльфингов по скупке пушнины и собиранию дани на севере Фенноскандии, отраженная в «Саге об Эгиле», находит подтверждение в направлении колонизации и расселения носителей приладожской курганной культуры во второй половине X–XI в.: на север по берегу Ладоги к реке Олонке (и далее) и на северо-восток к северным берегам озера Онего (могильники Кокорино и Чёлмужи), ближе к местам добычи пушнины, сбываемой, вероятно, на запад через Балтику и на юго-восток по Волге.

Получает удовлетворительное объяснение и то́, что колбяги, фиксируемые «Русской Правдой» около 1016 г. на севере – в Новгороде и его окрестностях, и кюльфинги, фиксируемые «Сагой об Эгиле» в начале X в. еще севернее, не отмечены летописью в составе русских ополчений, ходивших на Царьград в 907, 941, 944 и 1043 гг. Исключение составляют лишь походы Святослава, в отношении которых нет данных об этни-ческом составе войска, – но некоторый приток византийских монет и вещей паннонско-дунайского круга середины – второй половины X в. в Юго-Восточном Приладожье позволяет допускать участие колбягов в этих походах. Видимо, в X в. колбяги были тесно «завязаны» на разнородные контакты на берегах Балтики и прямую торговлю с Поволжьем, а с 1020 г. они не могли не войти в состав несколько обособленного от остальной Руси «Ладожского ярлства» гаутского ярла Рёгнвальда и его потомков, так же тесно связанного с западом и существовавшего до времени около 1070 г. (Мачинский, Мачинская 1988: 55–56). Именно к этому периоду относится двукратное увеличение притока вещей, связанных с активностью скандинавов (Богуславский 1997: 102) и первые археологические признаки христианизации (Лесман 1995: 208) в Юго-Восточном Приладожье.

Какие-либо данные о кулбингах для X – середины XI в. отсутствуют и в византийских источниках. Показательно, что кулбинги не названы в числе иноэтничных вспомогательных войск в хрисовуле 1060 г., где названы «варанги, росы…», но отмечаются сразу после «варангов» в хрисовулах 1075, 1079, 1088 гг. (Васильевский 1908; Мачинский 1988: 91). Видимо, между 1060 и 1075 г. наблюдается интенсивный приток кулбингов в Византию, где они становятся заметной силой во вспомогательных войсках. И именно на середину 1060-х гг. падают заметные изменения политической ситуации на севере Руси. После смерти Ярослава (1054 г.) начинается борьба за обладание Новгородом между его внуком Ростиславом и его сыном, великим князем Изяславом, которая завершается победой последнего около 1064–65 гг. (Мачинский 2003а: 218–223). После этого, судя по данным сфрагистики, Ладога из рук потомков Рёгнвальда переходит в руки киевского князя, и носители приладожской курганной культуры (~ колбяги) более определенно включаются в социально-экономический контекст Киевской Руси: для них открывается заманчивая возможность службы в византийских войсках. Это вызывает отток наиболее активного населения, – и с этого момента и начинается затухание внешних связей приладожской курганной культуры после 1070-х гг. (Богуславский 1991б: 17–18).

3. Проблема возникновения приладожской курганной культуры. Кратко остановимся на тексте Иордана, который, будучи использован без надлежащего анализа, и ввел в соблазн лучшего современного полевого исследователя этой культуры в вопросе о «приладожской чуди» (Назаренко 1983: 16) – да и не его одного (Богуславский 1991б: 12–13). Подробный анализ этого текста сделан нами в другом месте (Мачинский, Кулешов 2004). Вот вкратце один из содержащихся в ней выводов: наиболее вероятно, что в списке «северных народов» Иордана слово Thiudos (Iord. Get. 116) является отражением готского piudōs «народы» и означает некие безымянные «народы» в межозерье Ладоги и Онего. Это или близкое к нему германское слово позднее послужило основой для возникновения у продвинувшихся с юга славян этнонима чудь, ставшего у них обозначением различных групп финноязычного населения.

Маловероятно, но все же возможно, что первично славяне, появившиеся в Поволховье в конце VII–VIII в., обозначали словом чудь и финноязычное население Юго-Восточного Приладожья, хотя никаких следов этого ни в свидетельствах летописи, ни в топонимике рассматриваемой территории не сохранилось. Данное обстоятельство может объясняться тем, что после середины IX в. – в период, события которого в эпической памяти словен и руси сохранились – эта территория была занята (с 870-х гг.) другим населением с другим именем – колбягами. По данным летописи, этноним чудь применялся славянами лишь к населению современной Эстонии и летописного «Заволочья» – бассейна Северной Двины. По другим источникам и по данным топонимики мы знаем и о более широком употреблении этого этнонима, но только не по отношению к территории, занятой приладожской курганной культурой в конце IX–XII в. А этноним колбяги был актуален еще в конце XII – первой четверти XIII вв. (новгородская берестяная грамота № 222) и – судя по названию Колбякского погоста (Колбаской погост, ныне д. Колбеки) – даже позднее, и связан он был с территорией приладожской курганной культуры на Сяси.

Надо честно сказать, что достаточно изученная археологами территория, занятая этой культуры, для предшествовавшего времени (I – середина IX в.) пока представляет собой «зону археологической пустоты». Эта «зона» впервые начинает заполняться археологическими памятниками с юга, когда после середины VIII в. на Сяси появляются сопки и крепость Алаборг/Алуборг; но севернее, вплоть до Свири, не обнаружено никаких памятников ранее последней трети IX в. Возможно, здесь существовало население, подобное феннам Тацита, – бродячие собиратели и охотники, и, кроме того, с этими местами связывались рассказы о жутковатых звероподобных полулюдях (Tac. Ger. 46). Во всяком случае, по «Саге о Хрольве Пешеходе», пространство к северу и востоку от Алуборга (Городища на Сяси) именуется Йотунхеймом «землей великанов». По той же саге, из Йотунхейма, расположенного рядом с Алуборгом, происходит огромный звероподобный богатырь, вооруженный только дубиной (kylfa) – т. е. первый kylfingr (Мачинский, Панкратова 2002); ср. это известие с рассказом ал-Гарнати о подобном же великане, вооруженном огромной дубиной, которого писатель видел в 1135–1136 гг. в Булгаре (Путешествие… 1971: 61).

Что касается феннов Тацита, то подобным именем скандинавские германцы первоначально обозначали саамское население Фенноскандии и, видимо, Восточной Европы. Следы более древней, чем прибалтийско-финская, топонимии, этимологизируемой на саамском языковом материале, наличествуют в северной части Юго-Восточного Приладожья – на Ояти и Свири (Муллонен 2001а: 344; 2001б: 250), не говоря уже о более восточных и более северных территориях. В частности, к названиям саамского происхождения относится и топоним Чёлмужи (из саамского *ćōlmē «пролив», ср. также русское диалектное чёлма «пролив») на северо-восточном берегу озера Онего, известный археологам по расположенному там могильнику приладожской курганной культуры. В южной части Юго-Восточного Приладожья – на Сяси и Тихвинке – эта древнейшая топонимия могла быть «смыта» в связи с ранней славянизацией этих важных торговых магистралей[50].

Наряду с этим, как бы прорезая эту слабо заселенную зону с археологически трудно уловимыми древностями, через нее уже в IV–VI вв. проходят преимущественно водные пути торговли мехами – по Свири на севере и по Сяси, Тихвинке и Воложбе на юге с выходом на Чагоду-Чагодощу-Мологу и далее по Волге и Каме. В конечном счете эти пути ведут в богатое высококачественным соболем Прикамье (Мачинский, Кулешов 2004). Нет никаких оснований полагать, что торговля на этих путях затухла в VII–VIII вв. Более того, судя по распространению вплоть до Волхова, Южной Финляндии и Эстонии прикамских «неволинских» поясов второй половины VII – середины VIII в., имевших и сакральномагическое значение, связи с Прикамьем активизируются. В середине VIII в. возникает торгово-ремесленное поселение Ладога/Aldeigja, к первой половине IX в. становящееся главным центром этносоциума русь/rōs, также активно участвующего в торговле мехами.

Дальнейшее развитие событий падает на вторую половину IX в. Отметим, что период становления приладожской курганной культуры как особой территориально-культурной общности охватывает 870–920-е гг. и поразительно совпадает по времени с общепризнанным периодом «заселения Исландии» (870–930 гг.), когда часть норвежцев бежала на пустующие земли крайнего запада от жесткой политики принудительного подчинения и объединения Норвегии Харальдом Хальфагром. Не менее жесткую объединительную политику проводил в близкое время (около 850–870-х гг.) и конунг свеев Эйрик Эмундарсон, покоривший к тому же «Финнланд и Кирьялаланд, Эстланд и Курланд и много [земель] в Аустрлёнд» и воздвигший там «земляные укрепления» («Сага об Олаве Святом», по: Джаксон 1994: 73).

Видимо, в это время какие-то группы скандинавов (возможно, уже исходно смешанные с финноязычным населением Финнланда и Кирьялаланда) начинают заселять ранее слабо обжитые земли между Сясью и Свирью. Древнейшие погребения приладожской курганной культуры в нижнем течении Ояти и Свири говорят о проникновении поселенцев через Свирскую губу на востоке Ладоги, удаленную от освоенных раньше Волхова и – отчасти – Сяси. Затем новые поселенцы появляются южнее – на Сяси, где встречаются с ранней русью/rōs, оставившей археологам сопки и Городище на Сяси (Алаборг/Алуборг ранних саг). Расселение новых «колонистов» преимущественно в местностях, занятых ранее «примитивными» народами (~ феннами?) и, по представлениям древних, великанами, использующими в качестве оружия дубину, породило именование их кулбингами и позднее (в ходе фонетической эволюции исландского языка) кюльфингами. Первично оно обозначало, видимо, новых поселенцев на Сяси, но затем было перенесено на всех носителей приладожской курганной культуры и принято как этноним, применявшийся к ним в Скандинавии и в Византии. Определение конкретных исходных территорий, откуда проникали в Юго-Восточное Приладожье пришельцы с запада, вероятно известные на Руси под именем *кальбингов (колбягов) «меченосцев», – задача будущих исследований. Можно тем не менее предположить, что движение *кальбингов было вызвано, скорее всего, бегством от жесткой политики Эйрика (как и в аналогичном случае с колонизацией Исландии).

Скандинавский компонент образующейся территориальной этногруппы отчетливо выступает как в археологических материалах, так и в письменных источниках, однако исследователи приладожской курганной культуры особенно подчеркивают «местный», «финский» компонент их культуры. Тем не менее он никак не может быть назван «местным», потому что никаких уловимых археологических древностей на бо́льшей части Юго-Восточного Приладожья, как уже говорилось, до последней трети IX в. нет, а там, где они появляются после середины VIII в. – на Сяси, – они явно не «финские». Вообще комплекс «финских» элементов материальной культуры приладожской курганной культуры имеет смешанный облик: часть вещей имеет западное – прибалтийское – происхождение, а другая заимствована от финноугорского населения более восточных областей на «меховых путях» – вплоть до сакрально приоритетного Прикамья. Так, пресловутые «домики мертвых» более раннего времени, чем таковые в приладожской курганной культуре, известны в позднедьяковской культуре и в последние десятилетия открыты А. Н. Башенькиным на ее крайней северной периферии – в Юго-Западном Белозерье (Башенькин 1995). Не оттуда ли был заимствован этот тип погребального сооружения? И не вошло ли частично финноязычное население более восточных по отношению к основному ареалу приладожской курганной культуры областей в состав ее носителей?

Скандинавы, оказавшиеся в окружении различных финноязычных этносов, несомненно, воспринимали их обычаи, языки и верования. Кроме того, такой этносинтез мог приводить к возникновению совершенно новых религиозных представлений, отразившихся в уникальных чертах погребальной обрядности приладожской курганной культуры. Скандинавские и западноевропейские вещи в погребениях этой культуры часто называют «импортами» или «привозными». Но, учитывая, что скандинавское или скандинаво-финское население, появление которого и привело к возникновению приладожской курганной культуры, пришло явно с запада и, несомненно, сохраняло свои западные связи и позднее, надо полагать, что многие из этих вещей прибывали сюда вместе с первыми и новыми поселенцами, являясь частью их одежды и обихода. И надо помнить, что заселение глухих таежных, окруженных огромными болотами пространств на восток от озера Ладога – пользовавшегося «дурной славой» Йотунхейма – требовало повышенной жизненной активности от решившихся на это; а такой «пассионарностью» в IX–X вв. отличались именно скандинавы «эпохи викингов».

Не исключено, что в «легенде о призвании варягов/руси» отражено это колонизационное движение к дальнему побережью Ладоги. Как известно, Рюрик оседает сначала «в Ладозе» (и позднее строит Новгород), Трувор садится «в Изборьсце», а вот Синеус – «на Беле озере», т. е. как бы в местности, где никакого городка не было раньше и не было построено Синеусом. Поскольку озеро Ладога в скандинавской традиции называлось Белым (Мачинский 1986: 15–17), вероятно, что в первичном скандинавском варианте легенды и имелось в виду расселение пришельцев у Ладоги/Белого озера – в низовьях Паши и Ояти (Мачинский 2002а: 14).

Авторы настоящей статьи отнюдь не считают, что кюльфингами/колбягами на севере Европы могли называться только носители приладожской курганной культуры и что каждый из последних твердо считал себя кюльфингом/колбягом: такого полного совпадения археологических и этнических реальностей просто не может быть. Ясно, что часть колбягов могла оседать в Новгороде (и, судя по данным топонимики, под Псковом и Киевом – Рыдзевская 1934; Мачинский 1988) и даже в Византии. Могли существовать одноименные этногруппы и в других местах Восточной Прибалтики и Озерного края. Так, неясно, где локализуется Kalbakssida «побережье Калбак», упоминаемая в Боса-саге. Свидетельство арабского писателя Димашки (XIV в.) о келябиях, живущих на берегах моря Варанк, наряду с варанками и сакалиба, может относиться как к берегам Ладоги, рассматривавшейся скандинавской и арабской традицией как часть моря, так и к собственно Балтике.

Тем не менее соотнесенность приладожской курганной культуры с этнотерриториальной и этносоциальной группой колбяги/kylfingar/κούλπιγγοι представляется нам наиболее достоверной и доказуемой. Если принять это сопоставление, то возникают перспективные возможности для комплексного исследования вопроса о месте этого этносоциума в становлении и ранней истории Русского государства IX–XI вв. Многозначительно отождествление Kylfingaland’а с Gardaríki в скандинавских географических сочинениях. В связи с этим встает вопрос о соотношении хоронимов Kylfingaland и Gardar (раннего и исходного для Gardaríki). Последний, буквально переводимый как «усадьбы, хутора», обычно связывают с Поволховьем. Не перекрывались ли взаимно эти хоронимы при проекции их на конкретные территории? В бассейне Сяси, видимо, так оно и было.

Возникает вопрос о присутствии kylfingar/колбягов и в Aldeigja/Ладоге. К слову, наличествующее в работах В. А. Назаренко и О. И. Богуславского представление, что скандинавский этнический компонент приладожской курганной культуры (неточно именуемый ими «норманнами») проникал на ее территорию исключительно через Ладогу, ничем не обосновано; другое дело – вопрос о поездках в Ладогу и проживании там носителей этой культуры ~ колбягов. К сожалению, многочисленные малые курганы в окрестностях Ладоги исчезли почти бесследно, и мы не знаем, не были ли некоторые из них захоронениями выходцев с территории приладожской курганной культуры. Во всяком случае, отдельные предметы, происходящие, судя по всему, из этих курганов, допускают такую возможность.

Несомненно, население, оставившее приладожскую курганную культуру, было очень важным компонентом в составе отдельного «владения» княгини Ингигерд/Ирины, управляемого Рёгнвальдом и его потомками в 1020 – около 1070 г. Не исключено, что тесные связи между Юго-Восточным Приладожьем и Ладогой существовали и ранее, около 977–986 гг. – в период, когда Ладога была вассальным владением Олава Трюггвасона в составе Руси времен Владимира Святославича (по гипотезе С. В. Белецкого и Д. А. Мачинского: Белецкий 1996б; Мачинский, в печати). Но все это пока лишь наметки для новых исследователей.

Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения Русского государства в середине VIII – середине XI в. [51]

Посвящается моему другу Марку Борисовичу Щукину – уникальному и незаменимому исследователю «варварского мира» Европы

Данная статья представляет собой попытку обрисовать в основных чертах проблематику, намеченную в названии прошедшей в 2007 г. конференции, а также выразить то ви́дение процессов, приведших к сложению древнерусской[52] государственности и этнической общности, которое мне представляется наиболее объективным и соответствующим разнообразным источникам (письменным, археологическим, лингвистическим и др.).

Кратко намечу те исходные принципы, коими руководствуюсь в настоящей работе. Они основаны на личных мировоззренческих и историософских позициях, интуитивно предчувствованных уже в юном возрасте, постепенно дооформлявшихся в течение всей жизни, проверявшихся и уточнявшихся логикой, фактологией и всеми жизненными коллизиями и событиями – в первую очередь занятиями историей (для меня – преимущественно историей Скифии, Сарматии, славянства и Руси), а также знакомством с мыслями, открытиями и прозрениями некоторых историков, мыслителей и образотворцев прошлого и современности.

Вот эти опорные положения, следующие по нисходящей – от более общих к более частным и конкретным.

1. Следует постоянно помнить, что суммарное знание всего человечества о мироздании и своем месте в нем, не говоря уже о знании отдельной личности, ничтожно по сравнению с безмерной областью непознанного. Дело не только в еще не известных нам закономерностях и фактах нашего среза бытия, но и в непознанности (и даже в отказе академической науки от познания) жизни Живой Вселенной и наполненного различными формами сознания околоземного пространства и самой Земли, где несомненно бытийствуют образы, отражающие реальности прошлого, а также предначертания и «проекты» (неизбежные и вероятностные) Будущего. Некоторые цивилизации древности – например, эллинская и древнееврейская – умели и учились вслушиваться в голоса прошлого и будущего, и в итоге, пройдя через многие трагические коллизии, мы все же имеем такие общечеловеческие ценности, как Европейская цивилизация и Библия. А нам следует помнить об ограниченности наших методов познания и скудости информации и учиться, по возможности, целостно (т. е. фактологично, логически, образно и интуитивно, бескорыстно и отважно) постигать и воскрешать прошлое, в котором предугадано или предопределено будущее.

2. При возникновении каждой обретающей длительное (в земных масштабах) бытие этнической или государственной общности, помимо всех предшествующих и сопутствующих обстоятельств ее рождения (временны́х, природно-территориальных, экономических и пр.), ей таинственно дается некое задание, некая роль в общечеловеческой драме, которая во многом определяет ее дальнейшую судьбу и характер ее «инстинктета», постепенно и не всегда дорастающего до «менталитета». Если эта изначально заданная и многократно репродуцируемая в новых исторических условиях роль начинает казаться носителям ее формирующегося самосознания в чем-то негативной, трагической и нуждающейся в коррекции, то попытка скорректировать инерцию первоначального импульса должна опираться на отважное и полное осознание всей доступной нам, зачастую горькой правды о начальном и поворотных этапах развития изучаемой общности. Зачастую в свидетельствах письменной традиции, иногда подтверждаемой данными археологии и лингвистики, можно уловить некую словесную формулу или образ, предвосхищающие многое в дальнейшей истории той или иной общности. Все сказанное в полной мере относится к истории славянства и Руси-России.

3. Историческое бытие и развитие этнических и государственных общностей определяется на глубинном уровне не религией, экономикой, политикой, интересами и волей отдельных социальных слоев или личностей и т. д., а единым потоком жизненной энергии, с ее приливами и отливами, закономерности коих трудноуловимы. Для отдельных эпох прошлого наиболее действенным проявлением этой энергии представляется один из перечисленных (или иных) факторов, что иногда соответствует действительности, а иногда является лишь проекцией в прошлое тех или иных представлений историков нового и новейшего времени о «движущих силах истории».

Трудноуловимы для историков и причины (неожиданные и для современников) мощных «взрывов» энергетики в недрах отдельных этносов, вроде Великого расселения славян во второй половине V–VIII в., возникновения и распространения ислама или походов викингов – явлений, имеющих прямое отношение к феномену возникновения этносоциума русь/ρώς и протогосударственного образования Русь/Ρωσία.

Лишь изредка, для отдельных эпох, мы можем соотнести такие «взрывы» (например, Великую греческую колонизацию VIII–VI вв. до н. э.) с резкими и длительными взаимосвязанными изменениями в интенсивности космического облучения, солнечной активности и напряженности магнитного поля Земли, имеющими глобальный характер и отражающимися в концентрации радиоуглерода в атмосфере и в годовых кольцах деревьев. Определение точного возраста таких изменений достигнуто на стыке радиоуглеродного и дендрохронологического методов. Наиболее яркий пример – так называемое «Гальштат-плато», фиксируемое на калибровочной кривой и обычно датируемое 800–400 гг. до н. э. (Impact of the Environment 2004; Радиоуглерод 2007).

Название крайне неудачно: во-первых, этот интервал не вполне совпадает с хронологическими рамками гальштата, во-вторых, такое название преуменьшает глобальные масштабы воздействия отмеченных факторов на историю человечества. На самом деле внимательное изучение калибровочной кривой показывает, что собственно «плато»[53]фиксируется в пределах 760–410 гг. до н. э., но оно обрамлено с двух сторон периодами резкого подъема калибровочной кривой, и в целом суммарная датировка отмеченных аномалий охватывает приблизительно 840–340 гг. до н. э. Этот временной промежуток поразительно совпадает с той охватывающей обширные и весьма различающиеся по уровню социально-политического развития области Старого Света[54] эпохой в диапазоне около 820–320 гг. до н. э., которую я условно называю так: «эпоха мощной интенсификации мироосмысления и самоосознания человечества и его жизнетворчества на всех уровнях бытия» (Мачинский 2001).

Эта эпоха соответствует ранней части того поворотного периода в истории человечества, которую философ и историософ К. Ясперс выделил исключительно для «зоны цивилизаций Старого Света» и назвал «осевым временем» (VIII–II вв. до н. э.). Период VIII–V вв. до н. э. о. Александр Мень называл «эпохой великих пророков» (иудейских и эллинских, а также Заратуштры, Шакья Муни, Лао-цзы и Конфуция). В хронологических пределах означенной эпохи оказываются и Великая греческая колонизация VIII–VI вв. до н. э., и первое отчетливо уловимое движение кочевых этносов Евразии[55] с востока на запад в VIII–VII вв. до н. э., и, по мнению лингвиста В. Мажюлиса, поддержанному В. Н. Топоровым, начало выделения приблизительно с V в. до н. э. праславянского языка из прабалтопротославянского языкового массива (Топоров 2006: 20). В VIII–V вв. до н. э. кристаллизуется общеэллинское самосознание, а в VI в. до н. э. возникает археологическая ясторф-культура, соответствующая, как считают, ядру формирующегося германства.

Еще несколько эпох отмечены отчетливо выраженным «плато» на калибровочной кривой с обрамляющими его участками резкого подъема. Это, во-первых, время около 3400–2850 гг. до н. э. (собственно «плато» 3300–2950 гг. до н. э., см. Zaitseva, Geel von 2004: fig. 2). Правда, позднее М. А. Кулькова убедительно продемонстрировала, что непосредственно рядом с отмеченным «плато» существует второе, чуть менее выраженное, судя по графику, соответствующее ≈ 2850–2500 гг. до н. э. (Кулькова 2007: 316–333, рис. 3). В целом эпоха непрерывных космо-солярно-магнитных аномалий, группирующихся вокруг двух соседствующих «плато», по принятым мною критериям, охватывает период ≈ 3400–2450 гг. до н. э., а по более широким критериям, применяемым М. А. Кульковой, ≈ 3500–2350/2250 гг. до н. э. Автор этого открытия (Кулькова 2007: 324–330, табл. 2), а также автор этих строк (Мачинский 2002б: 52–55) обратили внимание, что на эту эпоху падает возникновение и развитие цивилизаций и письменности в Египте и Двуречье, в частности, строительство пирамид и сооружение царских могил Ура, расцвет кикладской культуры со скульптурами «дев» и ритуальными «сковородками», Троя эпохи «клада Приама», появление в афанасьевской культуре Южной Сибири уникальных скульптур трехглазых «дев» и «мужей» (до 4,68 м в высоту) – свидетельство древнейшей эзотерической традиции, прокладывание сакральных и одновременно многофункциональных путей между Сибирью и Эгеидой и многое другое.

Также на калибровочной кривой, по тем же критериям, выделяется период 1500/1600–1950 гг. н. э., а собственно «плато» охватывает 1700–1950 гг. н. э. (позднее 1950 г. калибровочная кривая не строится). Эта эпоха отмечена беспримерным «прогрессом» европейской цивилизации во всех областях и мощной, жесткой экспансией, объединившей почти все человечество в системе ее колониальных империй, равно как мировыми войнами, и, наконец, созданием ООН и Совета Безопасности. Для России это время колонизации Сибири и Дальнего Востока, присоединения Кавказа и Средней Азии и имперского государственного строительства, сопровождаемого расцветом и подавлением культуры – от реформ Петра до создания ГУЛАГа и Варшавского пакта.

Некоторые исследователи предполагают, что «пики» подобных эпох повторяются с периодичностью около 2400 лет.

Обычно связь между изменениями космического и солнечного излучения и магнитного поля, с одной стороны, и интенсификацией духовной и материальной жизни – с другой, объясняют примерно по следующей схеме: космо-солярно-магнитные изменения влияют на климат (например, увлажняются полупустыни), это влияет на растительность, что, в свою очередь, ведет к изменению хозяйства, после чего начинаются крупные социальные сдвиги и миграции и возникают новые этнополитические образования и государства. Вероятно, подобная цепочка, соответствующая жизни трех- четырех поколений, в ряде случаев действительно имеет место[56].

Однако некоторые факты, засвидетельствованные археологией и имеющие точные калиброванные радиоуглеродные даты, показывают, что иногда кардинальные социально-политические и религиозно-мировоззренческие новации происходили сразу же после начала радикальных космо-солярно-магнитных изменений, в пределах жизни одного-двух поколений. Так, в пределах 822–781 гг. до н. э., т. е. рубежом IX–VIII вв. до н. э., датируется ныне курган Аржан 1 в Туве (Зайцева, Чугунов, Алексеев и др. 2007) – не имеющее прямых аналогий в более раннее время грандиозное погребение-святилище «царя», возглавлявшего древнейшее мощное объединение ранних кочевников и «полукочевников», возникшее в межгорных и предгорных степях Центральной Азии во второй половине IX в. до н. э. Сам «царь», судя по костным остаткам, человек преклонного возраста, родился не позднее 850 г. до н. э. На обнаруженных в Аржане 1 сравнительно немногочисленных предметах (курган ограблен в древности) присутствуют, однако, почти все основные образы складывающегося «звериного стиля», выражающего мировоззрение ранних кочевников. Напрашивается предположение, что резкие космо-солярно-магнитные изменения воздействовали не только на климат и растительность, но и непосредственно и немедленно на человеческие популяции и на их лидеров, возможно, еще во внутриутробный и детский периоды формирования индивидуумов новых поколений, сообщая им дополнительную энергию, что при других способствующих обстоятельствах приводило к возникновению новых экономо-социополитических структур и мировоззренческих систем.

Однако для VI–IX вв. н. э., времени Великого расселения славян, возникновения и экспансии ислама, начала эпохи викингов, возникновения Франкской империи, а затем и сложения ранних русских протогосударств, подобные космо-солярно-магнитные изменения и резкие изменения климата отсутствуют. Попытки связать те или другие миграции и социально-экономические сдвиги со сравнительно незначительными постоянными колебаниями солнечной активности и климата пока малоубедительны. По-видимому, различные этносы и ранние государства на примерно одинаковые «вызовы» (термин А. Тойнби) природного и человеческого характера отвечают совершенно по-разному – каждый в соответствии со своим этнопсихологическим складом, а также с состоянием в данный исторический момент своей таинственно изменяющейся энергетики.

Отмечу, что и эпоха жизни уникальной личности – Иисуса из Галилеи, а также формирования первоначального христианства и гностицизма, возникновения и расцвета Римской империи и первых достоверных сведений о славянах античных авторов (суммарно 27 г. до н. э. – 180 г. н. э.) также лежит вне пределов резких космо-солярно-магнитных и климатических изменений. Какими путями разнородная энергетика таких эпох связана с пульсациями разноуровневых энергий космоса, Солнца и Земли (или здесь действуют иные, еще не понятые нами импульсы Живой Вселенной), пока можно только предполагать (или постигать на образно-интуитивно-религиозном уровне).

В целом через всю историю человечества неуклонно проходят действующие (то быстрее, то медленнее) тенденции к увеличению численности населения Земли, усложнению и совершенствованию всех технологических процессов, познавательно-информационных возможностей и экономо-социополитических структур, а также к установлению устойчивых, все более дальнодействующих, а позднее и глобальных связей и объединению всего человечества в единый организм (что предполагает и необходимые противоречия внутри него). Некоторые из этих доминирующих тенденций (иногда в замедленном, иногда в резко убыстренном варианте) отчетливо выявляются в процессах, предшествующих (I–VIII вв.) и сопутствующих (середина VIII – середина XI в.) сложению древнерусской государственности.

4. Не следует чрезмерно преувеличивать значение «экономики» (в современном смысле слова) в истории Руси-России, особенно в начальный период – в VIII–X вв., во всяком случае, не следует рассматривать ее в традициях марксизма как пресловутый «базис». Как известно, при формировании Русского государства огромную роль играло освоение этносоциумом «русь» речных, морских и сухопутных путей Европы и Юго-Западной Азии, обычно неточно именуемых «торговыми путями». Мне уже приходилось писать о том, что эти пути и поездки по ним в VIII–X вв. (как и подобные им в более ранние эпохи) в целом были и сакральными, и торговыми, и военно-завоевательными, и военно-грабительскими, и данническими, и дипломатическими, и познавательно-воспитательными – с преобладанием в каждом конкретном случае той или другой комбинации функций (Мачинский 1998; 2002а: 38–44; Мачинский, Кулешов 2004).

Для Руси VIII–X вв. (а отчасти и позднее) актуально то отношение к получаемому в результате войн, даней и торговли «богатству», которое прекрасно охарактеризовано в книге А. Я. Гуревича применительно к скандинавам VII–XI вв. (Гуревич 1970: 28, 65–81). Имущество в ту эпоху не представляло богатства в современном понимании, не было базой для дальнейшего накопления и чисто экономического могущества; получение прибыли, стяжание, постоянное накопление были чужды тому обществу. Наоборот, постоянное отчуждение приобретенного богатства повышало общественный престиж; обмен дарами, раздача даров – по сути магичны, это приобщение к дарованной свыше счастливой судьбе конунга – (князя) – дарителя. Стремление к обретению серебра и золота имело религиозный характер, в них материализовались удача, счастье и слава.

Древнейшие многофункциональные пути, по которым передвигались и русы, и часто примыкавшие к ним скандинавы, были направлены в сакрально приоритетные места – в Прикамье, в Константинополь, в Багдад. «Мучительное и страшное, невыносимое и тяжкое» (Константин Багрянородный) ежегодное плавание русов по этим путям являлось, наряду с его практическими целями, выражением и сбросом колоссального запаса энергии, проявившегося и в Великом расселении славян, и в «эпохе викингов». Эти поездки и походы и для отдельных вождей, и для спаянных вокруг них военно-торговых сообществ были одновременно и способом постижения предназначенной им судьбы, и испытанием своих возможностей корректировать ее.

5. Само собой разумеется, что следует опираться на проверенные временем и научной критикой письменные источники, археологические и лингвистические данные. Но необходимо сделать несколько оговорок.

Парадоксально, когда опытные исследователи отказываются использовать данные, содержащиеся в письменных источниках, фиксирующих скандинавскую эпическую традицию, будь то саги о древних временах, или даже «Сага об Инглингах», и при этом с огромным доверием и без должной критики текста относятся к содержащемуся в летописях «сказанию о призвании варягов», обнаруживая в нем даже юридически полноценный договор некой «конфедерации племен» (сведения о которой отсутствуют в сообщениях летописей) с приглашенными князьями, договор, который они на равных сопоставляют с договорами Альфреда Великого с Гутрумом, предводителем датского войска в Англии, и Карла Простоватого с Ролло, вождем викингов, обосновавшихся на нижней Сене, не замечая, что ранние сообщения летописей – это те же саги о древних временах, только, в отличие от скандинавских, крайне сокращенные (Мачинский, Панкратова 2002). Критика такой позиции дана в статье П. В. Шувалова (2009).

Несомненно, фрагменты эпической традиции, содержащиеся и в скандинавских, и в древнерусских записанных текстах, после тщательной критической проверки становятся чрезвычайно ценным источником. Готская эпическая традиция о событиях I–IV вв. н. э., зафиксированная Аблабием – Кассиодором – Иорданом в VI в. (и отчасти отраженная в сказаниях «Младшей Эдды» и песнях «Старшей Эдды», записанных в Исландии в XIII в.), нашла блестящее подтверждение в данных археологии, в том числе и в той своей части, где речь идет о древнейших славянах – венетах и антах. То же можно сказать о русской летописной и скандинавской «саговой» эпических традициях о событиях в Восточной Европе в VIII–IX вв., подтвержденных в основных чертах данными других письменных источников, археологией и лингвистикой.

В последние годы я с меньшим доверием, чем прежде, стал относиться к абсолютным датам, основанным на дендрохронологии. Дендрохронология Ладоги и Рюрикова городища для середины VIII – конца X в. построена на основе новгородской дендрохронологической шкалы, достоверность которой, к сожалению, в ранней своей части вызывает сомнения[57]. Достаточное доверие может вызывать лишь относительная, а никак не абсолютная датировка вещей и событий на базе дендрохронологической шкалы Северо-Запада России середины VIII – середины XII в. Необходимо продолжить работу по уточнению нашей шкалы, сопоставив ее с дендрохронологической шкалой Северной Европы, в частности Хедебю, Треллеборга и т. д. Хорошо бы соотнести дендрохронологию Северо-Запада с глобальной калибровочной кривой, как это было сделано для скифских памятников IX–III вв. до н. э. Пока же, ви-димо, можно пользоваться дендродатами Северо-Запада ранее середины XII в. с большой осторожностью, допуская возможную ошибку от нескольких до 20–30 лет.

6. В ряде статей я, чуть ли не впервые, обратил внимание исследователей на то, что не существует ни одного списка «Повести временных лет» (ПВЛ), в котором было бы написано, что Рюрик первоначально «сѣде… в Новѣгородѣ», а в пяти из семи наиболее древних и достоверных сообщается, что все три призванных от варягов-руси брата совместно «срубиша (съдѣлаша) городъ Ладогу и сѣде старейший въ Ладозѣ Рюрикъ». Такое же чтение имелось в утраченных списках В. Н. Татищева с вариантом «утвердиша городъ Ладогу». Рассказ Новгородской первой летописи младшего извода (НПЛм) о первоначальном приходе Рюрика в Новгород является вторичной и «проновгородской» обработкой исходного предания, обнаруживающей ряд внутренних противоречий и пропусков (Мачинский 1982; 2002а; 2003а; Müller 1967; Мюллер 2000).

Наиболее полно исходный текст устного эпического сказания сохранен в Ипатьевском (И) и Хлебниковском списках ПВЛ (Творогов 1997)[58]. Как и прежде, я опираюсь на некоторые драгоценные сведения, сохраненные в «Истории Российской» В. Н. Татищева, в частности на Раскольничью летопись (Р)[59].

Я избегаю употреблять для обозначения первичных русских этно-социо-политических образований середины VIII в. – 988 г. ныне принятые термины «вождество», «стратифицированное общество», «потестарное общество/государство», поскольку первый звучит как-то не по-русски, а все три, по буквальному смыслу своему (potestas «сила, власть»; «потестарное» – основанное на силе власти) могут быть применены к весьма различным сообществам – от «стратифицированных» стад высокоразвитых обезьян до некоторых современных государств, возглавляемых, по существу, «национальными вождями». Не использую я и термин «предгосударственное образование», декларирующий некий несовершенный, подготовительный характер обозначаемого, ценного как бы только тем, что из него позднее выросло настоящее «государство». Каждая эпоха в развитии этносоциополитической общности обладает своей особой самодовлеющей ценностью и неповторимостью и заслуживает достойного имени.

Посему изучаемые образования, из коих позднее преемственно выросли и Древняя Русь, и Российская империя, я предпочитаю называть «русскими протогосударствами». Πρῶτος – «первый, первоначальный», отсюда – «протогосударство» (так же как «протограф» – первичный текст, к которому восходят позднейшие тексты). Полагаю, что дорюриково севернорусское политическое единство, возглавляемое этносоциумом русь/rōs, глава которого уже в 830-х гг. смел именовать себя на международной арене «имперским» титулом «хакан» и посылать послов-шпионов к ромейскому и франкскому императорам, а его «русы» ездили торговать в «Румское море», в Багдад и Хазарию и проявляли хорошее знакомство с мировыми религиями, хотя имели и собственную (выраженную в погребально-сакральных сопках высотой до 12 м и т. д.), такое единство имеет право называться «русским протогосударством».

7. Статья представляет читателю сугубо авторское видение начальной русской истории. За редкими исключениями, я отказываюсь от полемики с коллегами и опираюсь только на те системные фактические данные (письменных источников, археологии, нумизматики, лингвистики), которые я считаю доказанными или наиболее вероятными. Преобладание ссылок на собственные статьи и, в меньшей степени, на работы некоторых петербургских авторов, опубликованные не в центральных изданиях и потому малоизвестные, связано с необходимостью обратить внимание на те работы, где используемые мною данные уже приведены и/или проанализированы. Несмотря на некоторые наивности и неточности в моих ранних статьях, я ссылаюсь на них, если согласен с их основными выводами и ныне. Ссылки на труды большинства моих предшественников и современников минимальны, поскольку затрагиваемые проблемы обсуждались столь долго и интенсивно, что ссылочный аппарат мог бы превзойти по объему основной текст. Я совершенно не претендую на приоритет в том или ином утверждении или высоковероятной гипотезе, и если я опираюсь на них, то это означает, что либо я пришел к ним независимо и иным путем, чем другие, либо проверил их всеми доступными мне способами и включил в собственные построения.

В отдельных случаях я пользуюсь не изложением бесчисленных фактических данных и не «научными дефинициями», а емкими образами и «символическими фактами», обнаруженными в письменных источниках и доосмысленными мной и иногда более точно выражающими суть происходившего, чем невместимая в сжатый текст фактологическая аргументация. Следует помнить, что многое из того, что историки считают установленными фактами, является лишь «высоковероятностями», проверяемыми их логичной соотнесенностью с другими «высоковероятностями», в результате чего возникает логически и образно непротиворечивая картина, которую честные исследователи принимают как наиболее адекватно отражающую действительный ход и причинную связь событий.

Место действия

На западе суперконтинента Евразия находится не отмеченный в учебниках географии огромный «Европейский полуостров», омываемый незамерзающими морями, в южной части которого у эллинов и римлян и зародилось, и развивалось само понятие «Европа». Его восточной границей является широкий перешеек в месте максимального сближения Черного и Балтийского морей между Вислинским заливом и Днестровским лиманом. К востоку от перешейка и севернее Черного моря, Кавказа, Каспийского и Аральского морей, среднеазиатских пустынь, Тянь-Шаня, Нянь-Шаня и Китайской стены лежит монолитная, с суровым континентальным климатом северо-восточная часть Евразии, которую античная географическая традиция, постепенно расширяя свой кругозор, к I–II вв. н. э. обозначила именем «Скифия» (подробнее: Мачинский 1986; 1988; 1993; 2001). Иногда западная часть этой Скифии – от Волги до Вислы – именовалась Сарматией, а западнее Вислы помещалась Германия (Кл. Птолемей). На самом деле границей зоны доминирования сарматов была, по данным того же Птолемея, а также Плиния Старшего и Тацита, не Висла, а расположенная восточнее нее область «обоюдного страха» (Tac. Ger. 1) между германцами и сарматами (Мачинский 1976; 2012; Мачинский, Тиханова 1976). С привлечением данных археологии можно утверждать, что «энергетическая» и этнокультурная восточная граница доминирования германцев во II в. до н. э. – II в. н. э. проходила примерно по среднему и верхнему течению Западного Буга и верхнему Поднестровью (рис. 3. 7, 3. 8).

Географическая, климатическая и этнокультурная граница, отделяющая Европейский полуостров от Скифии (или Скифии + Сарматии), чутко улавливалась растениями и… славянами. Западной границей «славянской прародины» является установленная в основном по данным XIX – начала XX в. знаменитая «буковая граница», восточная граница распространения бука, идущая от побережья Балтики между устьем Вислы и Кёнигсбергом, пересекающая Западный Буг в его нижнем и верхнем течениях, выходящая на средний Днестр и поворачивающая на запад к Карпатам чуть южнее Кишинева. Неподалеку от этой границы проходят и восточные рубежи произрастания ряда других центральноевропейских деревьев, названия коих отсутствовали в общеславянском языке до Великого расселения славен-склавенов и были заимствованы ими при миграции на запад из германских и иных языков. Все виды деревьев, произрастающие восточнее, между Западным Бугом и Днепром, имеют в славянских языках исконные наименования (Rostafiński 1908; Moszyński 1925; 1957; 1962; Godłowski 1979). Данные палеоклиматологии показывают, что в I–IV вв. климат в Европе был несколько теплее, нежели в XIX в., и «буковая граница» могла пролегать даже несколько северовосточнее. Важны и данные палеоихтиологии, указывающие на первичную прародину славян западнее Березины и Днепра и севернее Припяти (Коломиец 1983).

В пределах огромной Скифии античная традиция выделила особую область на западе, расположенную в бассейнах рек, впадающих в Черное море и Балтику (на которых издревле господствовали европейцы – эллины и северные германцы) и прямо или опосредованно сближающихся друг с другом своими верховьями. Восточной границей этой территории, получившей название Европейской Скифии (Сарматии), был выбран Танаис (Дон), а также линия, идущая от его истоков прямо на север до Ледовитого океана. Далее за Доном начиналась Азиатская Скифия (иногда Сарматия + Скифия), простирающаяся до Северного и Восточного (Тихого) океанов и Китая (Мела, Плиний Старший, Кл. Птолемей).

Гениально намеченное эллинами и римлянами членение Северной Европы, когда собственно Европа в основном соотносилась с территорией Европейского полуострова, а прилегающая с востока континентальная область именовалась Европейской Скифией, являясь и частью Европы, и частью Скифии, – такое членение предопределило многое в дальнейшей судьбе этносов, населявших Европейскую Скифию, и в первую очередь наиболее динамичного и энергозаряженного из них – славянства.

Греко-римскому миру I–VI вв. были доступны какие-либо знания об этносах, реках и горах Европейской Скифии лишь не севернее Финского залива, озера Ладога и Верхнего Поволжья. Область, лежащая южнее, и является собственно реальной Европейской Скифией, о которой имелись хоть какие-то конкретные сведения. И вот в срединной части этой реальной Европейской Скифии (далее просто Европейская Скифия), однако тяготея и примыкая к западной ее границе, между средней Западной Двиной, верхним и средним Днепром, средним Неманом, Западным Бугом и северной лесостепью, и располагалась в I–IV вв. «прародина славян», несколько меняющая свои границы и смещающаяся к югу и юго-западу. А вся Европейская Скифия является областью сложения Русского государства и этноса, «прародиной» и ядром Российской империи. Столицы (даже кратковременные) русских протогосударств и Древней Руси – Ладога, Невогард, Полоцк, Киев, Чернигов – расположены в Европейской Скифии. До настоящего времени две столицы России – Москва и Санкт-Петербург – также расположены в ее пределах (рис. 7, 8).

Само название «Европейская Скифия» и ее географическое положение предполагали различные конкурирующие, сменяющие друг друга или совмещающиеся и актуальные до сих пор варианты самоидентификации: быть органичной частью Европы; быть частью всей Скифии с ее пространственно (а иногда и политически) доминирующими азийскими просторами; быть чем-то связующим между собственно Европой, Азиатской Скифией и лежащей южнее ее собственно Азией; быть чем-то неопределенно промежуточным между ними; или, наконец, быть самой собой, Европейской Скифией или Русью, особой цивилизацией и силой.

К северу от Европейского полуострова и к западу от Европейской Скифии лежит Скандинавский полуостров, воспринимавшийся античной географической традицией как отдельный остров. Тацит относил южную часть его, населенную свионами, к Германии, к которой он причислил, правда не без колебаний, и землю эстиев, населяющих «правое», т. е. восточное, побережье Балтики, относимое Плинием Старшим и Кл. Птолемеем к Европейской Скифии (Сарматии). Почти смыкающийся на юге с Ютландией (северным отрогом Европейского полуострова), омываемый с запада Гольфстримом, Скандинавский полуостров и географически, и климатически принадлежит к собственно Европе (в узком смысле). Однако восточное, балтийское его побережье, отделенное от Европей-ской Скифии узким пространством замерзающей в северной половине Балтики, и климатически, и пространственно – через морские пути – сближается с северной частью Европейской Скифии, что отчасти предопределило особое участие скандинавских германцев в ее исторических судьбах (рис. 7, 8).

Предыстория Руси

Базовым этносом в процессе возникновения древнерусской государственности и народности являются славяне. Но поскольку сам праславянский язык некогда отпочковался от прабалтийской ветви индоевропейского языкового древа, необходимо дать сверхкраткий очерк доминирующего уже полвека направления в изучении балтославянской проблематики (подробнее: Топоров 2006; Мачинский 2012).

В срединной части Европейской Скифии, от Балтики до междуречья Оки и Дона, от поречья Западной Двины до бассейнов Припяти и Сейма включительно, судя по данным сравнительного языкознания, топонимики и письменных источников, во II–I тыс. до н. э. доминировало население, говорившее, по терминологии В. Н. Топорова, на прабалтийских диалектах, среди которых был и протославянский диалект, наиболее близкий западным прабалтийским диалектам (Топоров 2006: 20). Одновременно с начавшимся во второй половине I тыс. до н. э. обособлением праславянского языка происходит расхождение западной, срединной и восточной диалектных групп прабалтийского языкового массива и, начиная с V–VII вв., возникают ранние формы собственно балтийских языков (прусский, литовский, латышский, голядский (?) и др.) (Топоров 2006: 16–20, 33–35; Коряков 2006: 220–221, карты 1, 2).

Балтийская языковая стихия, в которой укоренена славянская, является для последней широким протоком, соединяющим ее напрямую с исходной стихией древнего индоевропейского диалектного континуума[60]. Гипотеза о начале выделения праславянского языка из прабалтийского континуума около V в. до н. э. (т. е. еще в «эпоху мощной интенсификации жизнетворчества» IX–IV вв. до н. э.) имеет пока слишком умозрительный характер (Топоров 2006: 34). С большой долей уверенности можно лишь на базе сопоставления письменных, топонимических и археологических источников утверждать, что в середине I в. до н. э. – середине III в. н. э. в бассейнах среднего и верхнего Немана, Березины и Припяти существовал особый этнос, который его германоязычные соседи (бастарны, готы и др.) обозначали именем, передаваемым по латыни как venethi, но который имел и свое собственное, вполне славянское самоназвание (Мачинский 2012; Кулешов 2012).

До недавнего времени общепринятой была реконструкция этого древнейшего имени как *slověne, но в последнее время выдвинута другая аргументированная реконструкция, основанная на формах бытования и транскрипции исходного этнонима в соседствующих иноязычных традициях (греческой, латинской, германской, венгерской), а также на данных топонимики, сопоставляемых со свидетельствами письменных источников и археологии. Согласно с вышеозначенными данными древнейшее самоназвание следует реконструировать для I – середины IX в. как *slavēne (*slavēnai), с вероятным вариантом *slavāne (*slavānai), при возможном существовании краткой бессуффиксной формы *slavai (основа *slav-) (Тохтасьев 1998: 30–31; Кулешов 2012; Мачинский 2012). Лишь примерно с VIII–IX вв. огласовка этнонима стала принимать форму *slověne, которая постепенно возобладала после середины IX в. и адекватно отражена в ранних памятниках славянской письменности и этнониме «словěне» (ильменские).

К началу раннего периода (суммарно последняя треть I – середина II в. н. э.) относятся сведения Тацита об этносе venethi и Кл. Птолемея (восходящие, вероятно, к Марину Тирскому) об этносе Σταυανοί. В этнониме Σταυανοί, после привлечения данных топонимики и археологии, с уверенностью усматривается искаженный выпадением буквы λ этноним *slavēne/slavāne в греческой огласовке и транскрипции со вставным τ между σ и λ (Шафарик 1847; Lowmiański 1964; Иванов, Топоров 1980; Мачинский 1976; 2012; Мачинский, Тиханова 1976). Первоначально он должен был выглядеть как στλαυανοί – форма, близкая к зафиксированным в рукописях, восходящих к текстам VI в., греческим формам вроде Στλαβηνοί, Σθλαυηνοί (Свод 1994: 465) или латинским формам со вставным с во франкских рукописях IX в., восходящих к анналам начала IX в., – sclavani, Sclavania (Свод 1995: 447, 464–466).

Суммарно намеченная Тацитом территория и обитания, и «разбойных» набегов венетов занимает огромную область от певкинов-бастарнов (севернее верхнего Поднестровья) до феннов (южнее Приильменья), от «настоящих» германцев (Западный Буг) до зоны доминирования сарматов (лесостепь и Среднее Поднепровье). Ст(л)аваны занимают на реконструируемых и сопоставленных картах Тацита и Кл. Птолемея срединную часть области доминирования венетов, на неком пути между прибалтийскими балтами (галинды и судины) и аланами-скифами, доминирующими в это время среди ираноязычных степняков, т. е. реально в бассейне сближающихся истоками и притоками Немана, Березины и Припяти (Мачинский 1976; 2012; Мачинский, Тиханова 1976) (рис. 8).

Наиболее полно этим ранним славенам-славанам-ст(л)аванам территориально, хронологически и культурно соответствует культура поздней штрихованной керамики середины I в. до н. э. – середины III в. н. э., а также расположенные восточнее и близкие ей группы памятников, отчасти продолжающие традиции милоградской культуры (суммарно между средней Западной Двиной, средним Неманом, верхним Днепром, а также на севере Припятского Полесья). Уже с I в. до н. э. чувствуется взаимодействие культуры поздней штрихованной керамики с зарубинецкой культурой Полесья, оставленной (как и поднепровские варианты зарубинецкой культуры) бастарнами (Мачинский 1966; Мачинский, Тиханова 1976: 72–76; Каспарова 1977; Щукин 1994: 116–119; Ерёменко 1997), носителями некого германского языка, возможно имевшего элементы, сближавшие его с языками кельто-иллирийского круга (Страбон, Плиний Старший, Тацит, Тит Ливий и др.). Симптоматично существование в середине I в. до н. э. – 70-х гг. н. э. городища Ивань (культура поздней штрихованной керамики) в Северном Полесье, в керамике которого чувствуется влияние зарубинецкой культуры Полесья и возникают формы, типологически переходные к раннеславянским «корчакско-пражским» формам сосудов IV в. н. э. (Егорейченко 1996: 31–34; 2006: 109; Гавритухин 2003: 135–136). Важным рубежом в развитии контактов культуры поздней штрихованной керамики с зарубинецкой культурой Полесья является гибель последней как самостоятельного культурного явления в середине – третьей четверти I в. н. э.

После этого в Полесье и Подляшье, к югу от культуры поздней штрихованной керамики, возникают поселения и могильники конца I – начала III в., несущие черты обеих культур (Хабищи, Курадово, Радость-2, Красное село и др.), а элементы зарубинецкой культуры распространяются на основной части территории культуры поздней штрихованной керамики. Эти недавно исследованные памятники (группа Курадово) частично заполняют ту «зону археологической трудноуловимости», которую я когда-то выделил на территории Полесья, будучи уверенным, что именно здесь будут обнаружены базовые древности славян конца I–V вв. (Мачинский 1976; Мачинский, Тиханова 1976).

На базовую, хотя внешне мало заметную роль славено-балтской культуры поздней штрихованной керамики в сложении культуры древнейшего славянства и на участие в этом традиций зарубинецкой культуры Полесья я также обращал внимание давно и многократно (Мачинский 1976; 1981; 2012). Теперь к этой же мысли пришли и другие исследователи, которые, однако, склонны акцентировать в этом взаимодействии ведущую роль более яркой, бастарнской зарубинецкой культуры (Гавритухин 2003; Белявец 2004; Белiцкая 2006; Белявец, Вяргей 2005).

Рубежным событием в истории славянства и всей Европейской Скифии является проникновение в ее лесостепную и степную черноземные зоны около рубежа II/III – начала III в. н. э. готов, вандалов и других германских племен. В сфере археологии это отражается в появлении здесь гото-гепидской вельбаркской культуры, на базе которой с участием местных и провинциально римских культурных элементов возникает черняховская культура, соответствующая готским протогосударствам.

В это же время (конец II – середина III в.) на территории Белоруссии и Восточной Литвы прекращает свое существование большинство памятников культуры поздней штрихованной керамики и, возможно, группы Курадово. При этом в отношении первой речь идет не о насильственном прерывании развития культуры, а, скорее, об уходе ее носителей (Ушинскас 1989; Егорейченко 2006: 110–112). Западная часть ее территории занимается в конце II–III вв. в результате этнокультурного импульса с запада балтской культурой восточнолитовских курганов, а восточная часть заселяется к IV в. носителями банцеровской культуры, распространяющейся с северо-востока. Из этого следует, что выселяться носители культуры поздней штрихованной керамики могли лишь на юг, в Припятское Полесье и прилегающие к нему территории.

Именно на территории восточной Литвы, там, где балтская культура сменяет «славенскую» культуру поздней штрихованной керамики, обнаруживается мощный пласт топонимов (преимущественно гидронимов) с корнем šlav-, соответствующий той западной части ст(л)аванов Кл. Птолемея, которая в первой половине II в. и граничила с западными балтами-судинами. С середины III в. н. э. и до настоящего времени эта территория занята доминирующим балтским населением, и поэтому возникновение этого пласта «славенских» балтских топонимов не могло произойти позднее III в. н. э. (река Šlavanta, озеро Šlavantas, река Šlavė, на которой расположена деревня Šlavėnai – т. е. река Слава и деревня Славены, поле Šlavintai и городище культуры поздней штрихованной керамики Славичи в соседней Белоруссии и т. д.). Лингвистический анализ этого гидронимического пласта показывает его исконную связь с этнонимом *slavēne/slavāne (Vanagas 1981; Мачинский 2012; Кулешов 2012). Очень сходный сгусток гидронимов с корнем slav-/slov- наблюдается к югу от Припяти, на территории, насыщенной и иными архаичными славянскими и балтославянскими гидронимами (Трубачев 1968: 282–285, карты 11 и 16) и соответствующей более поздней «славянской прародине» середины III – конца IV в.

Таким образом, можно считать доказанным, что носители культуры поздней штрихованной керамики (или какая-то часть их) в середине I в. до н. э. – середине III в. н. э. уже имели самоназвание *slavēne/ slavāne, которое было хорошо известно их западным соседям и родственникам по языку – балтийским галиндам, судинам и эстиям. Тацит, подходящий к описанию населения срединной части Европейской Скифии с юго-запада, со стороны германцев, знает их германское имя – venethi, а Кл. Птолемей, перечисляющий этносы с запада на юго-восток, со стороны западных балтов, знает собственное имя славен в западнобалтской огласовке, переданной и транскрибированной в соответствии с нормами греческого языка как Στ(λ)αυανοί, соответствующее и территориально, и хронологически, и лингвистически пласту восточнолитовских гидронимов с корнем šlav-.

Сам этноним *slavēne, возможно, говорит о выраженном самосознании его носителей. Он восходит (с наибольшей вероятностью) к балтославянскому *šlau- «звать, называть», продолжающемуся в общеславянском slovo «слово», sluti «слыть, быть тем, о котором говорят, быть знаменитым», slava «слава, хвала», а также в латышском slava «слава, хвала», литовском šlovė «слава, хвала». Таким образом, самоназвание *slavēne могло означать либо «обладающие речью (словом)», в отличие от неких иноязычных соседей (например, бастарнов и сарматов), либо «те, о ком говорят» (Тохтасьев 1998; Кулешов 2012; Мачинский 2012).

Возникновение подобного этнонима маловероятно в период и в обстановке прабалтопротославянского языкового континуума II–I тыс. до н. э., когда языковые различия были лишь на уровне разных диалектов. Возможно, толчком послужило появление в Полесье и на средне-верхнем Днепре в первой половине II в. до н. э. новых соседей: германцев-бастарнов. Но также надо отметить, что сама культура поздней штрихованной керамики возникает, как убедительно показал А. А. Егорейченко, на базе культуры ранней штрихованной керамики в результате «пассионарного взрыва», датируемого в южной части культуры поздней штрихованной керамики не ранее середины I в. до н. э., а севернее, вероятно, рубежом эр (Щукин 1995; Егорейченко 2006). Очень быстро орудия труда и оружие из кости и камня, доминирующие в культуре ранней штрихованной керамики, сменяются железными; в культуре поздней штрихованной ке-рамики увеличивается количество укрепленных городков («городищ» в археологической терминологии), защищенных более мощными и сложными фортификационными сооружениями; она сильно распространяется в южном направлении по сравнению с территорией культуры ранней штрихованной керамики, что говорит о захвате и заселении новых земель на юге; явно усиливается общая военизация жизни. В целом начиная с середины I в. до н. э. до середины III в. н. э. в Белоруссии и Восточной Литве существует та единая культура, на территории которой в последней трети I в. н. э. фиксируются «venethi» Тацита и в первой половине II в. – st(l)avani Кл. Птолемея (рис. 7, 8).

После гибели зарубинецкой культуры Полесья, совпавшей с вторжением в европейские степи аланов и движением на запад аорсов и роксоланов, на территории Припятского Полесья возникают поселения и могильники, в которых особенности этой культуры совмещаются с чертами культуры поздней штрихованной керамики, что говорит в пользу того, что носители последней (venethi-slavēne) также принимали участие в захвате территории бастарнской зарубинецкой культуры Полесья в последней трети I в. н. э., т. е. в период, когда и были получены сведения о венетах, сообщаемые Тацитом (Мачинский 2012).

Столь подробное повествование об этом периоде обусловлено тем, что на базе взаимно коррелирующихся письменных источников, археологии, топонимики и сравнительного языкознания удается установить, что многие характерные черты древнерусской и даже всей российской истории в узловые ее периоды предвосхищены и заложены в первоначальном славянстве середины I в. до н. э. – середины III в. н. э. Перечислю их, краткости ради и надеясь на эрудицию и ассоциативное мышление читателей, не указывая на конкретные ситуации в истории Руси/России, которые в общих чертах повторяют намеченное изначально (об этом см.: Мачинский 2012).

а) По крайней мере, южная часть территории доминирования венетов-славен – Припятское Полесье и Волынь – расположена в зоне «обоюдного страха» между германцами и сарматами (Tac. Ger. 1), т. е., упрощая, между Европой и Азией.

б) Однако среди народов, помещаемых в этой зоне и вообще на восточной границе Германии (пассивные певкины-бастарны, мирные фенны и эсты), только венеты являются самостоятельной военной силой. «Венеты многое усвоили из образа жизни (сарматов), а именно: они обходят с целью разбоя все, что возвышается лесами и горами между певкинами и феннами (Tac. Ger. 46).

в) Венеты – единственный этнос среди всех описанных Тацитом в «Германии», для которых «разбой» отмечается как форма жизни. Судя по тексту историка, подтверждаемого археологией, эти «разбойные» нападения были направлены не только против соседей, но постоянно практиковались и внутри этого праславянского мира. Повышенная и иногда почти немотивированная «разбойность» и «междоусобность» прослеживается и позднее в истории части славянства (Шувалов 2001) и Древней Руси.

г) Вероятно, тот этнокультурный массив, который Тацит обозначает этнонимом «венеты», включал не только славен, но и родственных им балтов на севере – носителей днепро-двинской культуры. Однако общая направленность набегов венетов в сторону певкинов на юг и в сторону феннов на север подчеркивает меридиональную, картографически «вертикальную» направленность активности славен на юг и на север, предвосхищающую такую же направленность основной структурирующей оси Руси – из варяг в греки и обратно. До этого времени все основные миграции и завоевания в Скифии западнее Урала имели «горизонтальное» направление по оси восток – запад, соответствующее природной зональности.

д) Тацит впервые ставит проблему: причислять ли венетов (славен) к германцам («европейцам») или к сарматам (выходцам из Азии), и отнюдь не по лингвистическому критерию. Он склонен зачислить их в (условные) германцы, но их склонность к набегам, заимствованная у сарматов (вероятно, во время совместных акций), протестует против этого. Сомнения Тацита в известной мере разрешает Певтингерова карта (в интересующей части – не позднее начала III в.), где к северу от «Бастарнских Альп», т. е. Карпат, примерно между верховьями Днестра и Вислы, помещены уже прорвавшиеся сюда с севера venadisarmatae.

е) На той же карте севернее низовьев Дуная помещены venadi, проникшие еще южнее, к границам античного мира. Это иллюстрирует важнейшую черту славянства, позднее сохранившуюся лишь у восточных славян, – их врожденный миграционизм, перерастающий в колонизацию, порыв на юг и запад (до Эгеиды и Эльбы), а позднее – обратно на северо-восток (и так до Колымы и Магадана). В известной мере можно сказать, что славянами становились те из прабалтов, которые выбирали миграцию, трудное освоение новых природных зон, связанное с изменением уклада жизни, а балтами – те, кто оставался в родной зоне лиственных и смешанных лесов и там эволюционно совершенствовал тради-ционные способы жизни. Соответственно и балтские языки сохраняли (и сохраняют до сих пор) архаичность, сближающую их с реконструируемым исходным индоевропейским состоянием, а общеславянский отличался убыстренным развитием и удалением от этого исходного состояния, что продолжалось затем и в отдельных славянских языках. Таким образом, балтийские языки принадлежат к более раннему «поколению», нежели славянские, и являются по отношению к последним как бы «дядюшками».

ж) Отметим ярко выраженную способность уже этих ранних славян к кардинальной трансформации уклада жизни, военно-производственной оснащенности и обычаев (взрывообразное возникновение культуры поздней штрихованной керамики на рубеже эр; появление на «смешанных» памятниках конца I – начала III в. в Полесье и Подляшье могильников, отсутствовавших и в культуре ранней штрихованной керамики, и в культуре поздней штрихованной керамики; до сих пор таинственное возникновение монолитной корчакско-пражской культуры после середины III в.). Это уравновешивается традиционностью, прослеживаемой отчасти и позднее, до VI в. (довольно примитивный и небогатый быт, малое количество «национальных» украшений, бедная формами и орнаментацией керамика, исключительно пешее войско, вооружение дротиками и щитами, крайне слабая социальная дифференциация, отсутствие или зачаточное состояние знати).

з) В срединной части территории венетов-славен I – середины III в. находится система речных путей, образованная сближающимися истоками Березины, Немана, Вилии и северных притоков Припяти, связывающая северногерманский и западнобалтский «миры» Прибалтики с миром ираноязычных кочевников и с античной цивилизацией Северного Причерноморья. Эти пути, проложенные еще в эпоху эллинизма, особо активизируются в I–III вв. (Мачинский 1981; Гороховский 1982; Мачинский 2012) и обеспечивают ранним славенам роль ключевого, срединного этноса на важнейших дорогах торговых и этнокультурных контактов между Балтикой и Черным морем в области севернее «зоны обоюдного страха».

и) Наконец, отметим изначальную роль контактов славен и с ираноязычным степным, и с лесным германским миром, с попеременным преобладанием влияния то первого, то второго.

Начальная история славен («праславян») с ее отмеченными выше особенностями укоренена в определившей столь многое в жизни человечества «провиденциальной» эпохе середины I в. до н. э. – конца II в. н. э., эпохе сложения и расцвета Римской империи, объединившей все Средиземноморье и большую часть Европейского полуострова и начавшей мощное и многостороннее воздействие на германский мир, что со временем стало основой сложения германо-романского ядра Европы. В это же время происходят рождение и развитие раннего христианства, еще не ставшего государственной религией, и формирование недолговечного гностицизма, в космическом мировоззрении и образотворчестве которого содержится многое, становящееся актуальным в наши дни и в ближайшем будущем.

Следующий и решающий этап в истории еще единого славянства хронологически охватывает середину III – середину V в. Территориально ядром, второй «прародиной» его около середины IV в. была область всего Припятского Полесья и примыкающих с юга районов, ограниченная на востоке Днепром от устья Березины до Киева, на юге – верхним Тетеревом около Житомира, с неопределенной северной границей (рис. 8). Эта территория, очерченная по распространению поселений пражской культуры фазы 0, выделенной И. О. Гавритухиным (Гавритухин 1997; 2000; 2003), полностью соответствует той «зоне археологической трудноуловимости», которую ранее выделил Д. А. Мачинский (1976) и которая тогда не была заполнена какими-либо памятниками III–IV вв. В конце IV – середине V в. (фаза 0/1) пражские памятники появляются на верхнем и среднем Днестре, верхнем Западном Буге и верхнем и среднем Повисленье. Наличие проблемной статьи И. О. Гавритухина (2009) избавляет меня от углубления в тему. Отмечу немногое.

В отличие от И. О. Гавритухина, лучшего специалиста по пражской культуре, я упорно продолжаю называть ее корчакско-пражской культурой. Дело в том, что в окрестностях села Корчак на левобережье верхнего Тетерева, неподалеку от Житомира, зафиксировано не менее пяти поселений этой культуры, возникших около середины IV в., в то время как под Прагой памятники более позднего этапа этой же культуры появляются около середины VI в., – разница в 200 лет. И поэтому термин «пражская культура» дезориентирует читателя в важнейшей проблеме генезиса и «прародины» этого феномена и неправомерен хронологически.

Корчакско-пражская культура фазы 0 и 0/1 отличается цельностью, простотой и таинственностью. Ее признаки – открытые (возможно, изредка укрепленные) поселения, подквадратные землянки с печью в углу и простейшая глиняная посуда, где доминируют горшки пражского типа в форме матрешки без головы, главный признак которых – отсутствие ярких признаков (нет выраженного венчика и плечика, отсутствует орнаментация). При этом сосуды отличаются цельностью и выразительностью формы, плавностью очерчивающих ее линий. В ранней корчакско-пражской культуре почти отсутствуют свои особые и импортные украшения, что может быть связано с тем, что пока не обнаруженны принадлежащие этой культуре могильники.

Истоки культуры можно искать в сдвигающейся на юг и трансформирующейся культуре поздней штрихованной керамики, в прекращающих существование в начале III в. смешанных памятниках типа Курадово, в которых особенности последней сочетаются с элементами зарубинецкой культуры, в других группах «лесных» памятников; не исключено и влияние отдельных элементов вельбаркской готской культуры. Но в целом появление корчакско-пражской культуры – это результат еще одной трансформации предшествующих культурных групп славянского круга, вызванной неким потрясением.

Хронологически древнейшие поселения корчакско-пражской культуры пока достоверно относятся к середине – третьей четверти IV в. Однако сформировалась она раньше. На черняховско-вельбаркском поселении Лепесовка – уникальном культурно-сакрально-производственном центре на верхней Горыни, раскопанном М. А. Тихановой, датируемом второй четвертью III – второй четвертью IV в. (ок. 240–340 гг.), в слое уничтожившего его пожара обнаружен корчакско-пражский горшок (Тиханова 1971; Щукин 1988; Tikhanova и др. 1999). Т. е. к моменту гибели этого в основе готского и одновременно полиэтничного центра в составе его населения были славянки («кухонная» лепная посуда – продукт женского труда). Значит, и характерные горшки корчакско-пражской культуры уже существовали ко второй четверти IV в. Посуда, близкая корчакской, обнаружена и на черняховских верхнеднестровских поселениях III–IV вв., и на пшеворских (лугийско-вандальских) могильниках типа Спецымеж второй половины II – середины III в. в междуречье Вислы и Западного Буга. Видимо, в эти места не позднее середины III в. уже проникали славене-венеты с элементами корчакско-пражской культуры.

Но где-то же была та базовая территория, где в чистом виде, в этнооднородной среде вырабатывались ее характерные признаки? Таковой и была территория корчакско-пражской культуры фазы 0, где вскоре должны быть обнаружены более ранние памятники, относящиеся к середине III – второй четверти IV в. Тем потрясением, которое способствовало кристаллизации корчакско-пражской культуры, было вторжение в причерноморские лесостепи и степи в начале III в. готов, носителей вельбаркской и основных создателей черняховской культуры и готского протогосударства (Щукин 2005). Под воздействием этих событий в поречье и на левобережье Днепра на базе предшествующих групп памятников, безосновательно именуемых «постзарубинецкими» (Мачинский, Кулешов 2004; Мачинский 2012), около середины III в. возникает киевская культура. В западной части ее территории, между Березиной и Сожем, «у истоков Борисфена», еще ранее, в I – начале III в., фиксируются некие nevri/nervi (Плиний Старший; Аммиан Марцеллин), судя по всему, бывшие «балтийским племенем периферийной зоны» (Топоров 2006: 21)[61]. Позднее на территории киевской культуры готская эпическая традиция, переданная Кассиодором – Иорданом, знает балтский по наименованию этнос Golthescytha, первый из «северных народов», покоренных ок. 340–375 гг. готским королем Херманариком и локализуемый на пути в Волго-Окское междуречье (Merens) и Приладожье (Thiudos) (Мачинский 1976; Топоров 1979; 1983; Мачинский, Кулешов 2004). На пути же к прибалтийским эстам, т. е. к западу от Днепра, Иордан помещает этнос venethi (написание такое же, как у Тацита).

Ввиду путаницы, возникающей в связи с термином venethi, вынужден вновь обратить внимание на узловые свидетельства Иордана, раскрывающие значение этого этнонима. Вот фрагмент «каталога народов», как называет этот текст Иордан, т. е. словесной этнокарты, отражающей реальность начала VI в.:

…Дакия, укрепленная наподобие венца крутыми Альпами (Карпатами). У их левой стороны, которая склоняется к северу, от истока реки Вистулы на огромных пространствах обитает многочисленный народ (natio populosa) венетов. Хотя теперь их названия (nomina) меняются в зависимости от различных родов и мест, преимущественно они называются (nominantur) склавенами и антами.

Склавены живут от города Новиетуна и озера, которое называется Мурсианским, вплоть до Данастра и на север до Вислы <…> Анты же – самые могущественные из обоих [племен] – распространяются от Данастра до Данапра, там, где Понтийское море делает дугу, простираются от Данастра до Данапра (Iord. Get. 34–35).

Ни о какой отдельной территории венетов, имя которых является общим названием и склавенов, и антов, у Иордана, как видим, речи не идет.

Далее в сочинении Иордана, в расказе о событиях времен Херманарика (ок. 340–375 гг.), имеется второе свидетельство о венетах, в котором содержится прямая отсылка к приведенному выше тексту:

После избиения херулов Херманарик также двинул войско на венетов, которые, хотя и достойные презрения из-за [плохого] вооружения, но могучие численностью, сперва пробовали сопротивляться. Но ничего не значит множество негодных для войны, особенно когда с попущения Господня наступает многочисленное [хорошо] вооруженное войско. Они же [т. е. венеты], как мы сказали в начале [нашего] изложения или в каталоге народов, произошедшие от одного корня, ныне (nunc) три названия (nomina) произвели, т. е. венетов, антов и склавенов; эти, хотя, по грехам нашим, ныне (nunc) свирепствуют всюду, тогда (tunc), однако, все подчинились власти Херманарика (Iord. Get. 119).

Термин nomina, несомненно, нужно переводить как «названия, имена», как и в первом пассаже[62]. Далее в тексте Иордана идет рассказ о покорении Херманариком эстов, живущих, судя по контексту, непосредственно за венетами и на побережье Балтики.

Из этого явствует, что ок. 340–375 гг. venethi, живущие к северо-западу от королевства Херманарика (в срединной части той области, где в последней трети I в. venethi фиксируются Тацитом), были в результате войны подчинены готами. К началу VI в. потомки этноса, известного германцам как venethi, стали известны античному миру под собственными именами – sclaveni (славене) и anti. И позднее, в VII–VIII вв., в германо-романских латинских сочинениях термины veneti, winidi и т. д. прилагаются только к славенам, живущим от Эльбы до нижнего Дуная.

Кассиодор и излагающий и дополняющий его Иордан были прекрасно знакомы с готской эпической традицией и знали восходящее к готскому языку и вообще к германской традиции именование славен venethi, которое для них (и только для них среди авторов VI в.) оставалось в первой половине VI в. общим этнонимом для обозначения и склавенов, и антов. Никакого сколько-нибудь заметного третьего этноса venethi, родственного славенам и антам и занимавшего особую территорию, в VI в. не существовало (подробнее – Мачинский 2012). И поэтому попытки связать имя venethi с колочинской культурой Верхнего Поднепровья бессмысленны.

Территория и хронология корчакско-пражской культуры фазы 0 на данном этапе изучения поразительно соответствуют тому, что сообщает о венетах в связи с событиями 340–375 гг. Иордан. На этой «второй прародине» славянства, в бассейне Припяти и на Днепре, обнаруживается серия гидронимов, напрямую соотносимых с этнонимом славен/словен (Славута, Случь, Славечна/Словечна, Славутич/Словутич), здесь же отмечен сгусток наиболее древних славянских и самых южных балтских и балтославянских гидронимов (Трубачев 1968; Кулешов 2012; Мачинский 2012).

Из всех народов, покоренных Херманариком, только венеты охарактеризованы как «могучие численностью» и способные оказать сопротивление готам. Учитывая естественную тенденциозность готской эпической традиции, усиленную проготски настроенными Кассиодором и Иорданом, следует полагать, что сопротивление было серьезным. И неожиданная гибель в пожаре ок. 340–350 гг. готского многофункционального центра у с. Лепесовка (из гончарных горнов не успели вынуть обжигавшуюся в них посуду), вероятнее всего, связана с контрударом венетов-славен. А вскоре и сами готы ок. 376–378 гг. потерпели сокрушительное поражение от хуннов, и славене получили новые возможности для миграций на юг и запад, разнося свою корчакскую культуру в V–VI вв. до южного берега Балтики, до Эльбы и Влтавы, до нижне-среднего Дуная, до пограничья лесостепи и степи и инкорпорируя в себя иные, родственные и чужеродные этнические и культурные компоненты.

Включение в состав славен одного такого родственного этнокомпонента, вероятно, и привело к возникновению особой славяноязычной ветви – антов. Все письменные источники знают это этнополитическое образование рубежа IV/V – начала VII в. лишь западнее Днепра, неподалеку от низовьев Дуная и черноморского побережья (Мачинский 2012). Однако один из этнокомпонентов антов имеет истоки на среднем и верхнем Днепре и на его лесном и лесостепном левобережье. Вот сверхкраткая археолого-историческая родословная этого компонента.

Группы расположенных здесь так называемых постзарубинецких памятников конца I – начала III в. находятся преимущественно в зоне доминирования балтской гидронимии и территориально частично соотносимы с этносом nevri/nervi (Плиний Старший, Аммиан Марцеллин), а возникшая на их базе киевская культура соотносится с golthescytha (Iord. Get. 116). После разгрома готов и исчезновения черняховской культуры в конце IV – первой половине V в. киевская культура порождает, по мнению археологов, около середины V в. в лесной зоне колочинскую культуру, а в лесостепи – пеньковскую. При переводе на реальную геогра-фическую карту весьма подробного «каталога народов» начала VI в. у Иордана оказывается, что в днепровской левобережной лесостепи доминируют степняки-акатциры, которые не могут быть носителями пеньковской культуры, однако присутствие здесь последних археологически все же улавливается. На северо-западе, в направлении к Балтике, т. е. в верхнем Поднепровье, акатциры (по Иордану) соседят с балтами-эстами, с которыми можно соотносить ряд балтских культур от Балтики до Верхнего Поднепровья, в том числе и колочинскую культуру. Подозрение в умозрительности такой этнокарты нейтрализуется аналогией: венеды Плиния Старшего (по источникам III–I вв. до н. э.) и продолжающего его архаичную традицию Кл. Птолемея локализуются на побережье Балтики (Мачинский 1976; Мачинский, Кулешов 2004), а позднее венеты (тот же этноним в иной огласовке) Тацита и Иордана в I–IV вв. обитают вдали от моря, к западу от Березины и Днепра. С уходом славен на юг и запад в лесной зоне севернее Полесья и Посеймья могла образоваться сплошная область балтоязычного населения, на которое перенесли название знаменитейших балтов – эстов. Ничто не мешало Иордану сделать северо-западными соседями левобережных акатциров «многочисленный народ венетов», обитающий «на огромных пространствах» и помещаемый им на «этнокарте» IV в. между готами и эстами, или же этногруппу golthescytha, локализуемую к северу от готов. Однако он не сделал этого, так как, видимо, имел информацию именно об эстах. В любом случае в Верхнем Поднепровье, находящемся в зоне сплошной балтской гидронимии, письменные источники последовательно фиксируют в I–VI вв. этнонимы nevri/nervi, golthe-scytha, aesti и не знают здесь этнонимов venethi, sclaveni и anti.

В осмысление хорошо известной лингвистам балтийской языковой общности от Балтики до Оки издавна внесена терминологическая путаница: восточнобалтийскими языками называются современные литовский, латышский, латгальский, а западнобалтийскими – исчезнувшие прусский и ятвяжский, и эти термины проецируются в прошлое, вплоть до первой половины I тыс., когда возникали эти и родственные им языки. Ясность в ситуацию внесли исследования В. Мажюлиса и В. Н. Топорова, зафиксировавшие срединное положение литовского и родственных ему языков, имевших на западе (пруссы, ятвяги) и востоке (нервы, голты, голядь) периферийных, ныне исчезнувших родственников (Топоров 2006: 21–22; Мачинский 2012). Таким образом, балтийские диалекты и языки Верхнего Поднепровья до верхней Оки включительно должны вплоть до VI в. именоваться периферийными восточнобалтийскими. Другое дело, что соседство восточных балтов на юго-западе с собственно славенами, родственными им по языку, а также проникновение их на юг, в лесостепную германо-славяно-иранскую контактную зону могло приводить к известной «славизации» южных восточнобалтийских говоров. Приведу фразу В. Н. Топорова, автора концепции тома «Балтийские языки» и ключевой статьи в нем: «…Исторически сложившееся единство балтийских языков обусловлено их общим происхождением и общими или очень близкими условиями существования – в пределах двуединого (хотя и со временем смещающегося) ареала, т. е. собственно балтийского локуса и отпадающего от него и славизирующегося пространства» (Топоров 2006: 14). Поэтому надо признать, что получающее широкое распространение среди археологов именование всех памятников I–VII вв. в очерченной зоне «памятниками славянского круга» или «раннеславянскими древностями» (Гавритухин, Лопатин, Обломский 2004) является ошибочным и некорректным. В соответствии с данными лингвистики и письменных источников и из уважения к сошедшим с «арены истории» старшим родственникам их следует именовать как минимум памятниками восточного балтославянского круга. Тем более что различные балтские и балтославянские этногруппы (нерева, кривичи) сыграли заметную роль в формировании древнерусской государственности и народности.

Самой южной культурой этого восточнобалтославянского круга является пеньковская культура в лесостепном левобережье. Отдельные памятники и элементы этой культуры распространяются в лесостепи и западнее Днепра вплоть до впадающего в Дунай Прута. И только здесь, и чем ближе к нижнему Дунаю, тем с большей вероятностью, они могут соотноситься с известным из письменных источников этнополитическим объединением, носящим явно неславянское имя anti. Но дело в том, что и в междуречье Прута и Днестра, и на среднем Южном Буге, и даже на Тясьмине пеньковская культура существует в теснейшем и разнообразном симбиозе со славенской корчакско-пражской культурой (Шувалов 1998; Гавритухин 2000). И если искать в археологическом материале соответствие общему, «единому корню» склавенов и антов (Иордан), то таковым является корчакско-пражская культура. После похода аваров на антов в 602 г. их имя более никогда не упоминается в связи с какими бы то ни было событиями, и лишь по инерции титул «Антский» сохраняется в титулатуре императора Ираклия до 612 г. Не сохранилось оно и в эпической памяти восточных славян, которые знают лишь «словѣн, словѣньскъ языкъ» как единый корень всего славянства. Как же именовали себя носители «чистой» пеньковской культуры на левобережье Днепра в середине V – начале VIII в., нам пока неведомо. Их жизнь постоянно осложнялась соседством и симбиозом с агрессивными степняками – акатцирами, болгарами, хазарами.

Выдающуюся роль в истории славянства сыграло пребывание наиболее активных его группировок в Подунавье и на Балканах в VI в., в основном на северном берегу Дуная, а в VII в. и на южном, вплоть до Эгеиды (Мачинский 1976; 1981; Шувалов 1998). Отметим еще один пример трансформации славянской культуры. Те славене к северу от Дуная, которых чаще всего упоминают письменные источники под именем sclavene, sclavi и т. д., уже не были носителями «чистой» корчакско-пражской культуры, а оставили разнообразные памятники, на нижнем Дунае условно объединяемые в группу Ипотешть-Кындешть-Чурел, а на среднем Дунае – в другие группы. У этих славян наличествуют лишь отдельные элементы корчакско-пражской культуры, смешанные с элементами культуры населения Восточной Римской империи, местного романоязычного населения, соседних германцев и аваров. Поразительно, как в этом «этнокультурном состязании» северные лесные славене сумели победить, сохранив и язык, и особенности социальной организации, и особенности своей этнопсихики. В этом можно видеть последствия той культурно-языковой консолидации, энергетического и демографического «взрыва», который славене пережили еще на севере, в бассейне верхнего и среднего Немана, Припятского Полесья и Тетерева.

Дальнейшая история восточного славянства связана с постепенным движением южных и частично западных групп славен начиная со второй половины VII в. из Прикарпатья, Волыни, Подунавья и Поднестровья, а возможно, и из областей между Эльбой и Западным Бугом обратно на северо-восток в области своих первых «прародин» и далее, вплоть до Ильменя и Волхова. В этом движении много неясного. На пути южане встречали и оставшихся на месте «чистых» славян, группы родственного населения, условно – балтославян, и балтов. Но в итоге имя *slavēne, трансформировавшееся к IX в. в slověne, было донесено до Ильменя, и от Волхова до нижнего Дуная в VIII – середине IX в. возникла та близкородственная по языку и происхождению славянская и балтославянская этническая среда, внутри которой и стали кристаллизоваться первые протогосударства и «вертикальные» многофункциональные пути в направлении север – юг и обратно.

Надо отметить, что, кроме венетов в I–III вв. и славен/словен в I–VIII вв., подобную же «меридиональную» устремленность проявили и готы в III–IV вв. В 256–275 гг. они вместе с другими германскими племенами предприняли серию морских и сухопутных походов, достигая на юге Греции и Эгеиды, а в середине IV в. Херманарик начинает завоевания (скорее, вероятно, прокладывание контролируемых готами путей) на север, через земли golthescytha.

Реальной целью этих северных походов было установление контроля над «горизонтальным» путем запад – восток, проходящим через Приладожье (thiudos in aunxis) и Верхнее Поволжье (vas, merens, mordens) и далее в Прикамье, т. е. путем «меховой торговли» через земли финно-угорских племен, который, видимо, еще до готов контролировали свионы центральной Швеции с их великолепным гребным флотом (Мачинский, Кулешов 2004). Путь этот приобрел особую актуальность с рубежа IV–V вв., когда в Римской империи возникла мода на меха (Шувалов 2004), но существовал и ранее, поскольку еще Тацит отмечает спрос на «отборные» меха у «отдаленных» от империи (т. е. северо-восточных) германцев (Tac. Ger. 17), а готская эпическая традиция определенно говорит о существовании этого пути уже в середине IV в.

В связи с этим напомню, что единственным народом, покоренным при Херманарике готами, но не упоминаемым среди побежденных ими народов Скифии и Германии, являются rosomoni (gens rosomonorum, в некоторых списках – rosomanorum, rosimanorum). Эти rosomoni, скорее всего, являются жителями Балтийского побережья Скандинавии, которую Иордан не включает ни в Скифию, ни в Германию. Их имя восходит к готскому эпосу, записанному по-гречески Аблабием и пересказанному по-латыни Иорданом. Оно состоит из двух германских корней, первый из которых *rōs- является определением ко второму – герм. *man- «человек», транслитерированному в соответствии с греч. μόνος «один, единственный» – *Ῥωσομόνοι. Полагаю, что rosomoni/rosomani IV в. являются формой передачи этносоциального термина, отраженного в шведских источниках с XIII–XIV вв. в словах roþsmæn/rođsmæn «гребцы, мореплаватели», обозначающих жителей приморской области Швеции Roðen/Roden, Roslagen, название коей выводится из древнесеверогерманского *roð(e)R, *roþ(e)R «гребля, гребной поход, плавание между островами». Древнейшее название этой области *Rōþ(r)-s-land – «земля рос», или «росская земля», – зафиксировано в рунической надписи XI в. (Мельникова 2001: 265–270). Вероятно, росоманы были прибрежной группировкой свионов (свеев), наиболее тесно связанной с поездками на гребных судах, так ярко описанных еще Тацитом. Судя по данным Иордана, северный меховой путь из Швеции в Прикамье существовал и в VI в. Предание, связанное с росоманами, отражающее события второй половины IV в. и излагаемое Иорданом в VI в., в основных сюжетных линиях, с сохранением лишь слегка измененных имен героев, но без упоминания этнонима rosomoni/rosomani, излагается в скандинавских по происхождению «Старшей Эдде» и «Младшей Эдде», записанных в XIII в. (Мачинский 1990: 110–112; Мачинский, Кулешов 2004: 64–65).

Таким образом, к VII–VIII вв. на пересечении «вертикального» пути юг – север и «горизонтального» запад – восток, в Приладожье, Приильменье и Верхнем Поволжье существовали уже все «энергетические» и экономические предпосылки и этнические компоненты для возникновения здесь русского протогосударства.

* * *

Переходя к главной части статьи, напоминаю, что ввиду предпринимаемой попытки вместить в ее рамки невместимое, я в крайне сжатой форме излагаю то понимание некоторых узловых проблем исследуемого периода, которое представляется наиболее достоверным.

Хронологические границы периода

Нижняя граница возникновения русского протогосударства определяется в первую очередь началом бурного строительства в Альдейгье-Ладоге, датируемого, по данным дендрохронологии и нумизматики, 750–760-ми гг., а также отчетливыми археологическими свидетельствами присутствия в ней и во всем Поволховье во второй половине VIII в. и пришедших с запада скандинавов («руси»), и продвинувшихся с юга славян и балтославян («словен» и «кривичей»), и, в меньшей мере, финноязычного населения. К 760-м гг. относится появление в Ладоге первых арабских серебряных дирхамов, а в 770–780 гг. их поступление становится систематическим.

Несколько ранее этого времени, после похода Марвана в Хазарию в 737 г., прекращаются интенсивные арабо-хазарские войны, и наступает период полного мира между Арабским халифатом и Хазарским каганатом в 738–762 гг., сопровождаемого кратковременным принятием хазарами ислама и закрепленного в 759 г. браком Язида, эмира Армении, и Хатун, дочери кагана. После смерти Хатун в 762 г. вновь происходят военные столкновения 763–764 гг., но они носят лишь локальный характер. В это же время, в 750 г., династия Омейядов сменяется династией Аббасидов, а в 762 г. столица халифата переносится в Багдад, где начинается интенсивная чеканка дирхамов, превосходящая продукцию других монетных дворов. Все это способствует налаживанию торговли между Арабским халифатом, с одной стороны, и Хазарским каганатом и лежащими севернее него землями – с другой.

В тот же период происходят кардинальные трансформации и в Западной Европе, во многом предопределившие ее судьбу в последующие эпохи. В 732 г. Карл Мартелл в битве при Пуатье остановил накатывающуюся на Европу волну арабского завоевания. В 751 г. его сын Пипин Короткий был провозглашен королем и помазан на царство папой, а в 762 г. королем франков стал Карл Великий, получивший в 800 г. в Риме от папы Льва III высший титул императора. В этот же временной промежуток были полностью подчинены фризы, а их торговый город Duurstede/Dorostat, расположенный в низовьях Рейна, стал важнейшим франкским торговым центром и портом Dorestad. В начале VIII в. возникает важнейшая фризская торговая фактория Хедебю/Хайтабу в южной части Ютландии, на месте короткого волока между максимально сближающимися водными системами Северного и Балтийского морей. На рубеже VIII–IX вв. Хедебю становится крупным поселением на кратчайшем торговом пути от нижнего Рейна, Везера и Эльбы в Балтику и далее вдоль ее побережий на восток и север.

Синхронность кардинальных изменений в Арабском халифате и Франкском государстве (как внутренних, так и в отношениях с соседями) поражает: как будто некий дирижер взмахнул палочкой. Но при этом возможность торговых и иных контактов между ними в Средиземноморье парализовывалась непримиримым религиозным противостоянием. В этих условиях опосредованные торговые и иные контакты начинают развиваться на севере, на Балто-Волжском и Балто-Донском путях. Огромную роль в почти одновременной с вышеочерченными событиями активи-зации этих путей сыграло существование уже в предшествующее время, в IV–VI вв., торгово-сакрального водного пути между Средней Швецией и Прикамьем через озеро Ладогу (Мачинский 1997; Мачинский, Кулешов 2004; Шувалов 2004) (рис. 9).

Этот путь продолжал существовать, как это явствует из данных археологии и эпической традиции, сохраненной в сагах, и в период, непосредственно предшествующий 750–760-м гг. (время оформления Багдадского халифата Аббасидов, Франкского королевства Каролингов и возникновения поселения Aldeigja/Ладога).

К середине VII – рубежу VII–VIII вв. относится распространение «неволинских» поясов (имевших магическое значение: Мачинский 1997) из Прикамья в Южное Приладожье, Южную Финляндию, Эстонию и Центральную Швецию. Во встречном направлении – из Швеции, через Южную Финляндию в Южное Приладожье – распространяются во второй половине VI – до рубежа VII–VIII вв. бронзовые равноплечные фибулы особого типа. В могильнике Юлипяя (Финляндия) такая фибула найдена в одном комплексе с неволинскими поясными накладками и дротиком-ангоном, подобные которым встречены и в сопках нижнего Поволховья. Эти находки убедительно маркируют для середины VII – рубежа VII–VIII вв. путь между Средней Швецией и Прикамьем. Опорным фактом является сочетание в нижнем горизонте сопки № 140, раскопанной Н. Е. Бранденбургом, фрагментов прикамского неволинского пояса с треугольной каменной вымосткой, имеющей более ранние и синхронные аналогии в погребальной обрядности Швеции. Это доказывает, что традиция сооружения своеобразных нижневолховских сопок, неразрывно связанная с возникновением торгово-ремесленной Альдейгьи-Ладоги, зарождается не позднее начала VIII в. (Мачинский 1997; Волковицкий 1995; 2001). В близкое время возникают, видимо, и первые серьезные укрепления Любшанского поселения на нижнем Волхове.

Присутствие в этих местах и в это время скандинавов, контролировавших путь, пролегавший через земли финно-угорских народов, подтверждается скандинавской эпической традицией, лучше всего представленной в «Саге о Скъёльдунгах», сохранившейся в виде «Фрагмента о некоторых древних конунгах (в мире данов и свеев)». Сохранилась она также в пересказе исландского историка XVII в. Й. Арнгрима, видимо еще читавшего сагу в более полном ее варианте, и в «Обзоре саг о датских конунгах» (Джаксон 2000: 246–248). Согласно этой традиции, конунг данов и свеев из «божественного» рода Скъёльдунгов Ивар Широкие Объятья (ок. 650 – ок. 700, см. Джаксон 1993: 70) идет морским похо-дом на конунга Гардарики Радбарда, у которого укрылась дочь Ивара Ауд (по «Саге о Скъёльдунгах»), или Унна (по «Обзору саг…»). Достигнув Kirjalabо́tnar (Карельские заливы) – вероятно, Финский, а точнее, Выборгский залив, где начинались владения Радбарда, Ивар неожиданно гибнет. От брака Радбарда и Ауд (Унны) рождается сын с редким именем Рандвер (имя сына конунга готов Германариха, чьи владения, по Иордану, простирались до Приладожья), который, согласно эпической традиции, был родоначальником всех шведских уппсальских (по «Обзору саг…» – и датских) конунгов, уверенно заявлявших о своем божественном происхождении (оно, однако, не могло основываться лишь на происхождении по женской линии от Скъёльдунгов через Ауд, дочь Ивара Широкие Объятья: он считался в эпической традиции Скандинавии отрицательным, отверженным богами персонажем).

Согласно некой эпической традиции, зафиксированной, насколько мне известно, только у шведского поэта и историка XVIII в. Улофа фон Далина, сам Радбард был сыном Скиры, сына конунга Ингвара из «божественной» династии Инглингов, погибшего после морского похода на восток, в землю эстов. Невозможно допустить, что Далин, издавший свою «Историю Шведского государства» в 1756 г., вскоре после победоносной для России Русско-шведской войны 1741–1743 гг., просто придумал происхождение знаменитой шведской династии из Гардарики, т. е. из России. Только приведенная им родословная объясняет уверенность шведских королей IX – середины XI в. в своем «божественном» происхождении, передававшемся по мужской линии от особой ветви Инглингов, нашедшей пристанище где-то восточнее Финского залива. Судя по всему, в руках у Далина был некий позднее утраченный источник, содержавший фрагмент скандинавского эпоса об особой династической линии Инглингов (Ингвар – Скира – Радбард – Рандвер) (Далин 1805: 488–491, 558, 573; Мачинский 1997: 163; 1998: 133–134).

Таким образом, шведско-камский торгово-сакральный путь IV – первой половины VIII в. со второй половины VIII в. включается в западной его части в систему торговых путей между Франкским государством и Халифатом (от Дорестада до Багдада). В узловой точке этих путей, в Южном Приладожье, и зарождается первое протогосударственное образование с центром в Альдейгье-Ладоге, убедительно соотносимое, как покажем ниже, с этносоциумом русь/ῥῶς.

Значение древнерусского летописания XI – начала XII в. для воссоздания начальной истории Руси

Более поздние летописные своды в значительной части сохранили то, что сообщалось в начальных недатированных и погодных записях относительно событий VI – начала XI в. (от появления славян на Дунае до княжения Владимира). Изъятие и искажение некоторых важных сообщений прослеживается в основном для времени после смерти Владимира в 1015 г.

Свидетельства русского летописания о ранних временах (VI–X вв.), лучше всего сохраненные в ПВЛ и НПЛм, в основных чертах блистательно подтвердились сообщениями иноземных письменных источников, данными археологии, лингвистики, нумизматики и дендрохронологии. Косвенное подтверждение получила в стержневой линии, связанной с Рюриком и Олегом, и легенда о призвании варягов-руси. Но значение этой легенды заключается не только в содержащемся в ней фактическом материале, но и в ее уникальной образности, уловившей и предвосхитившей многое в особенностях истории Руси-России.

Легенда эта (и стоящая за ней реальность) во всем ее объеме уникальна (по крайней мере, в индоевропейской традиции). Обычное сопоставление ее с эпическим сказанием о призвании королем бриттов Вортигерном англосаксов во главе с братьями Хенгестом и Хорсой обнаруживает расхождения двух сказаний в существенных сюжетных линиях. В Британии приглашение для помощи против чужеземных врагов – пиктов и скоттов – направляет конкретный король, стоящий во главе уже сложившегося государства. На Руси же речь идет о приглашении на княжение варягов-руси, вызванном непрекращающимися междоусобицами местных этносов, т. е. Рюрика с братьями приглашают, чтобы спастись от самих себя. Приглашающих историки почтительно называют «конфе-дерацией племен», хотя ни о какой «конфедерации» нет и речи, – можно говорить лишь временном соглашении для устранения раздоров, и каждый приглашенный брат, видимо, должен был возглавить один из приглашающих этносов под общим верховенством Рюрика. Другое дело, что должны были быть достаточные причины, чтобы приглашающие племена жаждали примирения, – и именно под главенством руси и должна была возникнуть некая консолидирующая сила среди приглашающих, – но об этом ниже. Так же немного оснований для прямого сопоставления нашей легенды с договорами между Альфредом Великим и вождем данов Гутрумом в 878–890 гг., Карлом Простоватым и Ролло (Хрольвом) в 911 г., а также с приглашением Рёрика Ютландского Людовиком Тевтонским для защиты Дорестада от нападений норманнов.

«Земля наша велика и обильна, а наряда въ ней нет». Не так важно, были ли произнесены эти слова в действительности, но они стали неотъемлемой частью формирующего самосознание национального мифа, который запечатлел и развил в стихотворной форме А. К. Толстой, обладавший редким историософским чутьем.

Обычный перевод емкого слова «наряд» более узким «порядок» обедняет смысл речения. Если сопоставить все значения слов «наряд», «нарядити», «наряжати» в древнейших летописях, то выясняется, что их семантическое поле охватывает всяческое устроение, упорядочение, порядок, благолепие и украшение в государственной, военной, церковной, хозяйственной и личной жизни. Обращу внимание на чрезвычайно близкое сходство этих значений с семантическим полем древнегре-ческого κόσμος (и глагола κοσμέω), в котором первичные значения – порядок, украшение, наряд, воинский строй, государственный порядок – сосуществовали с более поздним значением «мировой порядок» (впервые у Пифагора), т. е. упорядоченный космос, в отличие от бесформенного хаоса. Таким образом, семантическое поле слова «наряд» потенциально содержало в себе значение: «всеобщее устроение», близкое к древнегреческому «мировой порядок». Утверждение, что в нашей земле «наряда… нет», в неявной форме фиксирует отсутствие устроенного «космоса», тоску по нему и предполагает наличие на его месте (столь же неявно)… хаоса («И не бе в нихъ правды, и въста род на род, и быша оусобице в них, и воевати сами на ся почаша» – ПВЛ по Ипатьевскому списку, далее – И).

Заметим, что во многих космогониях хаос предшествует космосу, а космос движется к хаосу; таким образом, хаос – это нечто всепорождающее и неопределенное, и быть его представителем в системе космоса – задача ответственная и неблагодарная[63]. Однако слова «и не бе в нихъ правды» отражают, вероятнее всего, не отсутствие какой-то абстрактной «правды», а жажду получить конкретную «Правду», устный свод законов и обычаев, подобный германским и славянским «Правдам», нечто вроде «Русской Правды» Ярослава, а, возможно, содержат и воспоминание о том, что ранее, до нападения варягов из-за моря и последовавших усобиц, такая общая «Правда» была у чуди, словен, мери, кривичей и… некой местной «руси», упомянутой первой среди призывающих заморскую «русь» этносов.

Чрезвычайно точно (и фактически, и образно) то, что история Руси, по ПВЛ, начинается с рассказа о дани, которую «варязи приходяще из заморья» брали с племен полиэтничного севера будущей Руси, в то время как «козаре» имели упорядоченную дань «по беле и веверице от дыма» на восточнославянском моноэтничном юге («на полянех, на северех и на вятичехъ»). Аналогичная этой ситуация регулярно повторяется у славян и руси в Европейской Скифии. В I в. н. э., на заре славянской истории, славене-венеты жили в области «обоюдного страха» между германцами и сарматами, и в середине XIII в. Русь оказалась между татарами с востока и крестоносцами (и в целом католической Европой) с запада и вынуждена была делать свой выбор.

Другой краеугольный образ ПВЛ возникает из текста: «И бе путь из варягъ в грекы и из грек по Днепру» и всего последующего описания водного пути вокруг Европы по Варяжскому морю до Рима, Царьграда и устья Днепра, а также упоминания волжского пути «в Болгары» и далее в Хорезм, равно как и пути «в жребий Симовъ», т. е. в страны, вошедшие в состав халифата. Утверждение, что варяги сидят по Варяжскому морю «къ западу до земли Аглянскы и Волошькые» (И, Х), т. е. до Англии и Франции, доказывает, что в данном месте под «Варяжским морем» понималась сумма Балтийского и Северного морей, что весьма близко предложенному мной емкому понятию «Скандинавское Средиземноморье» (от Ла-Манша до озера Ладога, от низовьев Темзы и Сены до нижнего Волхова, везде, где в VIII–XI вв. могли свободно проходить крупные морские ладьи) (Мачинский 1998).

«Путь из варяг в греки» на участке между Ладогой и Царьградом является становым хребтом формирующейся русской государственности, на него нанизаны в направлении и временной последовательности с севера на юг все основные столицы (иногда кратковременные) этносоциума «русь» и русских протогосударств – Ладога, Невогард-Новгород, Киев, Переяславец Болгарский. Через эти точки проходит почти прямая линия, упирающаяся на юге в вожделенный, но так и не захваченный русью Царьград (рис. 9). Эта линия выражает меридиональную, «вертикальную» суть русской государственности, предвосхищенную еще в действиях славян и готов, но разница в том, что в данном случае эта вертикаль строится неуклонно и многократно с севера на юг, выражая устремленность «пассионариев» Скандинавии и Северной Руси, лишь включающихся в систему Европейской цивилизации, к древнейшим центрам этой цивилизации на берегах Босфора и в Эгеиде.

«Вертикаль» русской формирующейся государственности в IX–X вв. пронизывает и объединяет все природно-культурные зоны Европейской Скифии – южную тайгу, зону смешанных и лиственных лесов, лесостепь, степь и в отдельных районах самое побережье Черного моря, являющегося частью Эллинского Средиземноморья. В X–XI вв. Русь облагает данью население всей тайги и тундры Восточной Европы. Много позднее Россия Московская, а затем и Российская империя вновь объединят все эти зоны в системе единого государства и одновременно начнут (вначале полустихийно) распространять свое владычество на Азиатскую Скифию, двигаясь «горизонтально» вдоль этих зон на восток, вплоть до Тихого океана. Но некая база этого будущего движения, некий оставшийся в сознании народа и правителей образ «многозонального» и полиэтничного, потенциально имперского государства были заложены уже в IX–X вв.

Полиэтничный север многократно побеждал в IX – начале XI в. более моноэтничный славянский юг, в VIII–IX вв. частично подчиненный Хазарскому каганату (походы с севера на юг Аскольда и Дира, Олега и Игоря, Владимира, Ярослава, по ПВЛ и свидетельствам иных письменных, археологических и других источников). Только с середины X в. начинает действовать и импульс противоположной направленности «из грек в варяги» – в основном в сфере религии и культуры.

Если дополнить эту картину достоверными свидетельствами иноземных письменных источников и археологии о контактах руси/Руси[64] IX–X вв. с различными европейскими центрами и провести линию, очерчивающую эти контакты через Константинополь, Рим, Аахен, Дорестад и Бирку-Уппсалу до Ладоги, то получится дуга, напоминающая сильно изогнутый лук, где соединяющей его концы тетивой и является путь «из варяг в греки», от Ладоги до Царьграда. Если же считать, что сообщение восточных источников о нападении «руси» в 843/844 г. на Севилью в Андалусии с дальнейшим движением к Риму соответствует реальности (как полагаю я), то тогда уже для IX в. мы можем говорить о знакомстве руси с круговым путем вокруг всей Европы, описанным в летописи, путем, по которому созданная на Руси в XI в. легенда отправила Андрея Первозванного. К слову, у ал-Мас’уди и Ибн Хаукала имеются независимые свидетельства о походах руси в X в. в ту же Андалусию.

В наиболее полном варианте «легенды о призвании», сохранившемся в большинстве списков ПВЛ, известных науке, а также в списках, которые использовал лишь В. Н. Татищев, имеется одна странность: варяги из заморья брали дань с чуди, словен, мери и кривичей, а призывают «всю русь» и Рюрика с братьями русь, чюдь, словене и кривичи. Из перечня этносов во втором случае исчезает меря, но зато появляется русь, возглавляющая список приглашающих. Таким образом, некая русь (но не «вся русь») уже находится к началу событий в Европейской Скифии и возглавляет ряд местных этносов, приглашающих заморскую «всю русь». С этим согласуется и то, что во вводной, географической, части ПВЛ русь также названа дважды: среди варягов и среди народов Восточной Европы, причем в последнем случае в той же связке «русь, чудь», что и в рассказе о призвании.

То, что эта русь не названа среди этносов, обложенных данью, вполне объяснимо: все, что мы знаем об этносоциуме, именуемом «русь», в IX–X вв. из других источников, свидетельствует о том, что наложить на него дань было невозможно. Его можно было лишь победить в упорных сражениях, чтобы потом заключить с ним договор. Присутствие мери среди платящих дань говорит о том, что это племя входило в состав некого расположенного на проторенных водных путях политического объединения более раннего времени, на большинство членов коего и наложили дань заморские варяги. Отсутствие мери среди приглашающих, скорее всего, говорит о том, что после усобиц это племя, жившее в Поволжье, вне бассейна Балтики, оказалось в стороне от акта приглашения Рюрика и «всей руси» и договора с ними (если только под «мерей» не скрывается нерева/мерева, жившая от реки Великой до Мсты (Мачинский 1986; 1990).

Скупое свидетельство ПВЛ (восходящее к некоему «сказанию о древних временах») о присутствии некой «руси» на севере Европейской Скифии еще до призвания «всей руси» и о ее лидирующем положении среди местных племен нельзя игнорировать потому, что все иноземные источники, подтвержденные археологией, лингвистикой, нумизматикой и дендрохронологией, кричат о присутствии здесь этносоциума Rhos, ῥῶς, ар-рȳс еще в «дорюриково» время.

Этносоциум русь и возглавляемое им первое русское протогосударство со столицей в Ладоге/Альдейгье

Напомню, что при описании многих приморских племен Тацит только у свионов отмечает наличие флота, причем гребного и беспарусного. Наименование приморской группы свионов, судя по всему, отражено в латинской транскрипции названия племени rosomoni/rosomani[65], упоминаемого у Иордана (VI в.) в связи с событиями IV в. и близкого известному по документам XIII–XIV вв. названию шведских поморов roþsmæn (гребцы, мореплаватели). Хронологическую лакуну заполняют термины, фиксирующиеся на шведских памятных камнях с того времени, как рунические надписи на них становятся обычным явлением (конец X–XI вв.). Уже с первой половины XI в. появляются надписи: «Он был лучшим из бондов в ruþi (в гребном морском походе/отряде) Хакона» и «Толир, брюти (должностное лицо) в rōþ (в гребном морском походе/отряде)» (Ekblom 1957: 47–58; Мельникова 2001: 268). Можно не сомневаться, что термин ruþ/rōþ употреблялся задолго до того, как он был зафиксирован в надписях, во всяком случае, до широкого распространения паруса на Балтике с рубежа VI–VII вв. (уж не со времен ли Тацита или много ранее?). Этот термин восходит к древнеобщегерманскому глаголу *rōan, давшему др. – англ. rōwan и др. – исл. rо́a «грести»[66]. Небезынтересно, что в «Саге о Хрольве Пешеходе» (герой сопоставляется с Ролло Нормандским), единственном письменном источнике из повествующих о событиях второй половины IX – середины XI в., в котором сообщается о наличии рядом с Ладогой/Aldeigjuborg’ом глубокой реки, гавани и огромных курганов, в рассказе о прибытии в гавань военных ладей употребляется именно глагол rо́a «плыть на веслах»[67](«Сага о Хрольве Пешеходе», гл. 33; Мачинский, Панкратова 1996; 2002).

От глагола rо́a и образовано слово roþ/ruþ, обозначавшее «гребной морской поход/отряд». От этого слова, а также от др. – швед. roþer «гребля, гребной поход, пролив между островами» и образованы различные композиты вроде roþsmæn, roþskarlar «гребцы, жители шхер» (ср. норвежское rossman «рыбак»), roðrar-leiði «спокойное море, штиль», букв. «море, пригодное для гребного похода», и название прибрежной области Средней Швеции, известное с XIII–XIV вв. под именами Roþin, Rodhrinh, позднее – Roslagen (Руслаген < *Roþslagen). Возможно, к этому же ряду относится восстанавливаемый на основе рунической надписи середины – второй половины XI в., оставленной свеями на каменном льве в Гаване Пирея топоним roþ(r)slanti, читаемый как *Roþ(r)sland (Brate 1914; Мельникова 2001: 266–268), а вероятнее – *Rōþsland, поскольку на месте (r) находится просто выбоина в камне, возможно возникшая еще до нанесения надписи.

Этот *Rōþsland назывался также Sjoland (Сьоланд) – букв. «Поморье, морская земля», что расположена в Швеции «на востоке у моря» (Снорри Стурлусон 1980: 216). О таких отдельных областях сообщается, что «в те времена (по контексту – на рубеже VI–VII вв. – Д. М.) по всей Швеции в каждой области правил свой конунг», и даже в начале XIII в. в каждой из них был свой лагман, «свой тинг и во многом свои законы» (Снорри Стурлусон 1980: 29, 216). Напомним, что и в Бертинских анналах послы от хакана народа Rhos оказываются свеонами. В ПВЛ «звахуть ты варяги русь, яко се друзии зовутся свее, друзие же оурмани, анъгляне, инеи готе», т. е. опять русь поставлена в наиболее тесную связь со свеями.

Возможно, в первичном варианте ПВЛ эта связь была выявлена еще определеннее, но после 1142 г., когда начались частые военные столкновения со шведами, это место было отредактировано. Однако во времена мирных дипломатических контактов России и Швеции в XVI–XVII вв. выяснилось, что и сами Рюриковичи (в лице Иоанна Грозного), и новгородцы (послы, а возможно, и сам архимандрит Киприан) знали сохранявшиеся изустно предания о том, что Рюрик с русью пришли именно от шведов (Петрухин 2001). Таким образом, русь могла считаться и свеями, и особой этносоциальной группой прибрежных мореходов и была как бы «лицом Швеции», обращенным на восток.

Происхождение социоэтнонима «русь» от rōþ/ruþ, rōþer, rōþsmæn либо через посредство приб. – фин. *rōtsi «шведы», *Rōtsi «Швеция», либо, как впервые предложил Г. С. Лебедев (Лебедев, Жвиташвили 1999: 71; Лебедев 2005: 532), непосредственно от ruþ – несомненно.

Видимо, к rōþ восходит и византийское ῥῶς. Анализ источников показывает, что ни латинское Rhos (839 г., Бертинские анналы), точно передающее греческую форму ῥῶς, ни упоминания этого этнонима в «Житии Георгия Амастридского» (до 842 г.), в «Окружном послании» Фотия (867 г.) и у Порфирогенета (948–952 гг.)[68]не содержат никаких отсылок к ветхозаветному тексту, где упоминается «князь-рош (глава) Мешеха и Фувала» (Иез 38–39), трактуемый в Септуагинте как «архонт Рос». Сопоставление этого «архонта Рос» с этнонимом «росы» у Льва Диакона (986–990) показывает, что ветхозаветные ассоциации могли скорее усиливать угрожающее значение нападения руси на Константинополь в 860 г. Не будем забывать, что ряд упоминаний росов у Льва Диакона свидетельствует о том, что речь идет о конкретном историческом этносе. Так упоминание тавроскифов, «которых в просторечии называют росами» (Leo Diac. Hist. IV. 6; IX. 6), показывает, что «тавроскифы», по Льву Диакону, – это высокий стиль, а «росы» – просторечие. Кроме того, сам Святослав, по сведениям этого автора, называет своих воинов росами (Leo. Diac. Hist. IX. 7).

В итоге можно не сомневаться, что этноним ῥῶς передает средствами среднегреческого языка то его звучание, которое реально слышали греки от самих росов. К такому же мнению склоняется лучший исследователь источников, повествующих о походе росов в 860 г. (Кузенков 2003: 77–79). Выведение ῥῶς непосредственно из rōþ оставляет под вопросом возможность передачи звука þ буквой и звуком ς в среднегреческом, при наличии θ, которая, казалось бы, точнее передает звук þ. Допускаю, что на произношение последнего звука в др. – сканд. rōþ у переселившихся в Европейскую Скифию скандинавов и их потомков мог повлиять славянский вариант этого этнонима (русь).

То, что в конце этнонима во всех вариантах слышался звук [с], подтверждается араб. ар-рȳс, тем более что этот этноним арабы узнали не от греков, а благодаря непосредственным контактам с торгово-военной русью, которая во второй половине VIII в. состояла (в мужской ее части) преимуще-ственно из выходцев из Скандинавии и их потомков, в первой половине IX в., судя по сообщению Ибн Хордадбеха о русах и данным археологии, – из потомков скандинавов, а также из славян и балтославян, а с 850–870-х гг. в составе этой руси вновь усиливается скандинавский этнокомпонент.

Полагают, что слово víkingr «морской разбойный поход» породило слова víkingr, víkingar «участник, участники таких походов». Аналогичным образом слово rōþ/ruþ «гребной поход» должно было породить социоэтноним, обозначающий участников этих гребных походов, при этом возникший не позже IV–VI вв., до широкого распространения паруса. Эпоху викингов в Северном море обычно начинают с 793 г. Мне уже приходилось писать, что все признаки эпохи викингов проявляются на Балтике к рубежу VII–VIII вв. (Мачинский 1998: 130–139), однако здесь аналогичные проявления можно назвать «эпохой походов rōþ/ruþ». Полагаю, что в VII–VIII вв. эта rōþ/ruþ/русь, сохранив свое название, в основном пересела на парусные ладьи для походов за море, однако навыки гребных походов по морю сохранились до XI в. и чрезвычайно пригодились «свеонской» (по происхождению) части руси при торгово-военных, частично гребных экспедициях по рекам Восточной Европы. О возможностях гребного флота говорит сражение при Гангуте, когда гребной флот уже другой, славяноязычной Руси-России разгромил парусный флот шведов.

Переходя к древнейшим письменным источникам, свидетельствующим о существовании протогосударства, возглавляемого русью, отметим три ключевых для исследуемого периода слова-понятия:

словене (σκλάβοι, ас-сакāлиба) – олицетворяющее местные, «евроскифские» корни;

русь (ῥῶς, rhos, ар-рȳс) – свидетельствующее о североевропейском и – опосредованно – западноевропейском импульсе;

каган/хакан (титул верховного владыки руси/Руси) – юго-восточный, тюркский, степной, азийский импульс.

О соотношении этих слов-понятий ранее всего дает представление сопоставление свидетельств о Rhos в Бертинских анналах и об ар-рȳс в «Книге путей и стран» Ибн Хордадбеха. В первом источнике рассказывается о людях, называвших себя и свой народ Rhos и посланных их королем (rex), называемым chacanus, к императору Феофилу «с целью дружбы». Последний в 839 г. направил этих послов к императору франков Людовику Благочестивому в Ингельгейм на Рейне, дабы тот отправил их на родину, «так как пути, которыми они прибыли в Константинополь, пролегали через варварские, чрезвычайно дикие и свирепые народы, и он (Феофил) не желал, чтобы они возвращались этим путем, дабы не подверглись при случае какой-либо опасности». Людовик, «тщательно расспросив прибывших, узнал, что они из народа свеонов (gentis esse Sueonum), и, сочтя их скорее разведчиками, чем искателями дружбы, счел нужным задержать их у себя»; впрочем, он сообщил Феофилу «в поддержание взаимной любви», что если эти люди «окажутся достойными доверия», он готов дать им возможность «без опасности вернуться на родину».

Исследователи согласны в том, что посольство было отправлено хаканом в 837–838 гг. Предполагаемая отправка их на родину через Рейн явственно говорит об их обратном североморско-балтийском пути через Хедебю. В свою очередь, археологические материалы свидетельствуют о том, что к 830-м гг. выходцы из Скандинавии (преимущественно из Швеции и Готланда) присутствовали на территории Восточной Европы только в Альдейгье/Ладоге и ее окрестностях, где они находились уже 70–80 лет. В районе Киева (который отдельные исследователи считают исходным пунктом посольства) присутствие скандинавов в это время не зафиксировано ни по данным археологии, ни в эпической традиции славян или скандинавов. Кроме того, в районе Киева до рубежа IX–X вв. неизвестны клады арабских монет, что говорит об отсутствии значимых торговых контактов с халифатом через земли Хазарского каганата, а ведь только в результате таких контактов у владыки русов мог появиться титул «хакан». И наконец, крайне странным было бы возвращение послов из Константинополя в Киев через Рейн, тогда как прямой водный путь от устья Рейна до устья Волхова был хорошо известен.

Д. Шепард и С. Франклин, рассмотрев все возможные варианты локализации пункта отправления посольства и пребывания хакана, колебались в выборе между Ладогой и Рюриковым городищем, но в итоге остановились на последнем (Франклин, Шепард 2000: 56–65). Мне уже приходилось писать об ошибке уважаемых исследователей (Мачинский 2002а). Во-первых, они путают два варианта «легенды о призвании» – из ПВЛ и НПЛм. Из первого они берут «всю русь», а из второго – изначальное появление Рюрика в Новгороде. По первому варианту, Рюрик со «всей русью» сначала обосновывается в Ладоге, и этот вариант – древнейший и достовернейший, в чем меня не поколебали слабые возражения А. А. Гиппиуса (Гиппиус 2007). Во-вторых, Рюриков городок как резиденция хакана или князя не может датироваться по данным археологии, нумизматики, радиокарбона и дендрохронологии ранее середины 860-х гг. (Мачинский 2002а: 23–27).

До этого времени высокое всхолмление в окружении заливных лугов и водных проток могло – теоретически – служить местом временного или постоянного обитания рыбаков из числа неревы или словен; впрочем, археологических следов этого пока не обнаружено. Кроме того, оно могло использоваться весной как место сбора ладей для торговых или военных походов, а также посольско-разведывательных экспедиций на восток по Мсте или по Ловати на юг. Но местом постоянного проживания воинов, купцов и хакана оно, по сумме данных, стало не ранее означенной выше даты, которая, как ни удивительно, хорошо соответствует неизвестно как вычисленной дате основания Рюриком городка над Волховом по ПВЛ (864 г.).

В третьих, титул «хакан» предполагает хорошее знакомство его носителя с Хазарским каганатом и его социальным устройством. А древнейшие монетные клады (в которых позднейшая монета – не позже 840 г.) первого и начала второго периодов монетного обращения в Северо-Западной Руси сосредоточены именно в Ладоге и ее окрестностях, а также на морском пути из Ладоги на запад (Петергофский клад) и на речном пути на юг (клад на Холопьем городке у слияния Волхова и Волховца). Эти клады доказывают, что основным опорным центром (столицей) русо-балтославянского протогосударства на Волхове и нижней Сяси в первой половине IX в. была именно Aldeigja-Ладога, а не Рюриков городок (которого просто еще не существовало).

Древнейший в Восточной Европе монетный клад (позднейшая монета – 786 г.) из Ладоги настолько отличается по составу от более поздних, отражая самый ранний этап поступления дирхамов, что Т. Нунан даже не включает его в свои исторические построения, основанные на нумизматическом материале. На Земляном городище Ладоги в груде шлаков, связанных с кузнечной и медеплавильной мастерской 750–760-х гг., найдена древнейшая в Восточной Европе куфическая серебряная монета – омейядский дирхам 699/700 г., а в Каменной крепости Ладоги обнаружен единственный на территории Руси и один из немногих в Восточной Европе золотой омейядский динар 738/739 г. Находки таких динаров известны лишь на самом юго-востоке Восточной Европы, причем не менее пяти подлинных динаров, в том числе динар 738/739 г., а также золотое хазарское подражание динару того же года, происходят из клада с позднейшей монетой 780–792 гг. (Семенов 1995; Мачинский 2002а; Кулешов 2009). Другое золотое подражание динару 773/774 г. создано в Англии для короля Оффы не позже 796 г. (Франклин, Шепард 2000: 27–28). Таким образом, ладожский динар, пусть и единственный, говорит об особом социальном статусе людей, населявших естественно укрепленный мыс между Ладожкой и Волховом не позднее рубежа VIII–IX вв. Все это свидетельствует о давних особых связях именно Альдейгьи-Ладоги с Хазарским каганатом, осуществлявшихся не только, а возможно, и не столько по Волхову-Мсте с выходом в Поволжье, сколько по наиболее прямому водному пути между озером Ладога и Волгой: по Сяси – Воложбе – Чагоде/Чагодоще – Мологе. Именно на Сяси исследовано и самое крупное после Ладоги скопление сопок и находящееся рядом с ним единственное в Юго-Восточном Приладожье городище (Богуславский, Мачинская 1993), убедительно отождествляемое с крепостью Alaborg/Aluborg, упоминаемой только в сагах о древних временах, и возникшее не позже конца VIII в. (Джаксон, Мачинский 1989а; Мачинский, Панкратова 1996; 2002).

Итак, титул «хакан» у владыки росов-свеонов и балтославян, имевшего резиденцию в Ладоге, возник в результате подражания титулу «каган» у владыки хазар из желания сравниться с ним по значимости и/или противопоставить себя ему. Однако сохранение этого титула у славянизирующейся руси в конце X – середине XI в. наводит на мысль, что он с пониманием воспринимался и славянами, особенно переселенцами из Карпато-Дунайского региона, которые были хорошо знакомы с аварскими каганами, под чьим предводительством славяне как союзники авар неоднократно участвовали в войнах с Византией.

Необходимо отметить невероятно доброжелательное отношение византийского императора к этим послам и отчетливое противопоставление их (и, следовательно, народа Rhos) «варварским, чрезвычайно диким и свирепым народам», живущим на прямом пути послов из Константинополя на их северную родину. С другой стороны, сам хакан народа Rhos отправил послов «с целью дружбы», и Феофил явно доверяет этому. Таким образом, Rhos – это ищущий дружбы с империей народ, который император явно исключает из числа «варварских народов» и противопоставляет им. Такая благосклонность могла быть вызвана тем, что эти послы проявили (искренно или нет) какой-то интерес к знакомству с христианством и к принятию его. Это тем более вероятно, что еще летом 829 г. к франкскому императору Людовику Благочестивому прибыли послы свеонов из Швеции, целью которых было сообщить императору о же-лании своих соплеменников принять христианство, в результате чего в 829–830 гг. в их страну с христианской миссией прибыл будущий святой Ансгарий. Заинтересованность византийского императора в принятии хотя бы частью росов христианства, кроме того, можно объяснить желанием обеспечить надежность мирных договорных отношений с ними, что было весьма актуально ввиду предпринятого росами во время правления Феофила нападения на Амастриду около 810–840 гг.

Эти данные дополняются и корректируются тем, что сообщается о русах в сочинении Ибн Хордадбеха, которое в основной своей части было создано, вероятнее всего, в середине 840-х гг. (не позднее 848 г.) и дополнялось примерно до 870 г., а отдельные сведения вносились вплоть до 886 г. (Велиханова 1986: 3–42).

Если говорить о купцах ар-рус, то это одна из разновидностей [джинс, одно из сословий? – Д. М.] ас-сакалиба. Они доставляют заячьи [бобровые? – Д. М.] меха, меха черных лисиц и мечи от самых отдаленных ас-сакалиба к Румскому морю. Владыка ар-Рума взимает с них десятину. Если они отправляются по Танису, реке ас-сакалиба, то проезжают мимо Хамлиджа, города хазар. Их владыка также взимает с них десятину. Затем они отправляются по морю Джурджан и высаживаются на любом берегу <…>. Иногда они везут свои товары от Джурджана до Багдада на верблюдах. Переводчиками для них являются слуги-евнухи из ас-сакалиба. Они [ар-рус. – Д. М.] утверждают, что они христиане, и платят подушный налог [джизью. – Д. М.] (Ибн Хордадбех 1986: 124).

Термин джинс в книге Ибн Хордадбеха при описании Индии употребляется в значении «каста» (Ибн Хордадбех 1986: 82, 233). Это значение напрямую неприменимо к русам, но ясно, что речь идет не о территориальной группе, а об особом сословии купцов. «Самые отдаленные от Багдада ас-сакалиба» – это славяне и балтославяне Приильменья, Поволховья и Верхнего Поволжья, откуда возможен речной путь (весной, по высокой воде) с волоком на Дон (Танис), а затем, через другой волок – на Нижнюю Волгу, где и находился Хамлидж (или вниз по Днепру и через Понт и нижний Дон – на Волгу). Пути распространения арабских монет на север Руси через Подонье и Верхнее Поволжье особенно хорошо документированы ранними (до 840 г.) кладами монет. Поэтому можно полагать, что Ибн Хордадбех как начальник почты и разведки использовал и более ранние, чем 840-е гг., записи о путях купцов.

Существенно, что русы, дабы успешно вести торговлю, объявляли себя христианами, а не язычниками. Однако у русов, имевших в своем составе (судя по всему корпусу разнообразных источников) выходцев из Швеции и их потомков, сколько-нибудь основательное знакомство с христианством можно предполагать не ранее 829/830 гг., с начала проповеди христианства Ансгарием у свеонов, в частности в Бирке, имевшей, по археологическим данным, особо тесные связи с Ладогой. Примечательно, что именно в Ладоге, в раскопе на Варяжской улице, в слое, датируемом 840–850-ми гг. (никак не позднее середины 860-х гг.), была обнаружена костяная рукоять (ножа?), на которую при ее первичной орнаментации были нанесены два изображения христианских крестов, позднее дополненные рисунком «молота Тора», противопоставленного одному из крестов, а также скандинавскими рунами. Это – древнейший на территории Руси предмет с явно христианской символикой, доказывающий знакомство русов из Альдейгьи с христианством уже в середине IX в. (Мачинский 2004: 184–206).

Текст Ибн Хордадбеха о русах – единственное из всех свидетельств, отражающих реальность IX–X вв., где ар-рȳс рассматриваются как часть самых отдаленных ас-сакалиба, а не противопоставлены им, как в большинстве свидетельств восточных авторов. Это также соответствует археологической реальности: в Ладоге, в раскопе на Земляном городище, вещи и постройки, связываемые со славянами или балтославянами (кривичами), фиксируются (наряду со скандинавскими) с 760-х гг., но особенно они многочисленны в строительном ярусе IV (Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986; Мачинский, Мачинская 1988; Кузьмин, Мачинская 1989; Мачинская 1990), датируемом по уточненным данным дендрохронологии 810 – концом 840-х гг. (Мачинский 2002а: 17–18; Мачинский 2003б: 29), а не 810 – концом 830-х гг., как полагает С. Л. Кузьмин (Kuz’min 2000: 131–133). Соответственно и вышележащий ярус V датируется не 840–865 гг. (по Кузьмину), а около 850–865/870 гг.

После пожара, уничтожившего часть построек яруса IV, в ярусе V вновь наблюдается увеличение скандинавских построек и вещей; среди них – знаменитая деревянная палочка с магической рунической надписью. Этот ярус V (он же – горизонт Е2), возникший в начале 850-х гг., гибнет в другом пожаре, происшедшем, по данным дендрохронологии, между 865 и 871 г. Возникновение этого яруса около 850 г. можно связать с сообщением «Жития святого Ансгария» о набеге данов, до этого безуспешно осаждавших Бирку, на некий город «у границ славян» или «в пределах славян», которым может быть лишь Ладога. Этот набег, датируемый 851–852 гг., и его последствия могли отразиться в эпической памяти славян и древнейших русов как период даней, наложенных варягами «изъ заморья на чюди и на словѣнех…» (по условной хронологии ПВЛ – 859–862 гг.). Дендрохронологические даты можно принимать лишь условно, однако в данном случае они подтверждаются и датировкой вещей, и выпадением в конце 860 – начале 870-х гг. ряда монетных кладов в Поволховье.

Однако если Ладога после междоусобий в руках у словен, а сообщение летописи о том, что Рюрик с братьями «придоша к словѣнамъ пѣрвее и срубиша город Ладогу», – это не позднейшая редакция легенды, то где же тогда находилась русь, возглавившая список приглашающих Рюрика и «всю русь»?

Возможно, кое-что проясняет в этой связи викингская «Сага о Хальвдане Эйстейнссоне» (по данным родословных ее героев, отражающая события 850–870-х гг.), в которой рассказывается, как норвежские викинги (Хальвдан означает «полудан») захватили Альдейгьюборг и убили местного конунга Хергейра (Hergeirr), прервав этим мужскую линию тамошних правителей (Глазырина 1996: 51–82). Редкое имя конунга, не встречающееся в скандинавских исторических источниках ранее XIV в. (Глазырина 1996: 99), повторяет имя правителя Бирки, второго после короля человека в государстве свеонов, принявшего крещение от Ансгария и умершего в 850-х гг. (Мачинский, Панкратова 1996; 2002; Мачинский 2002а: 16–17). Все это позволяет реконструировать ситуацию, когда первое русское протогосударство, возглавляемое русами (в мужской половине – преимущественно потомками выходцев из Швеции) и включающее словен, чудь, кривичей и мерю (?), пережило сильнейший удар в результате набегов норвежско-датских викингов, приведший к прерыванию династии по мужской линии. Однако остатки местной руси, тесно связанной со «всей русью» в прибрежной Швеции, оказались необходимы для переговоров и призвания Рюрика. Отсюда следует, что некий «наряд» и «правду» чудь, словене и кривичи познали в составе этого протогосударства (а отнюдь не «конфедерации племен»), возглавлявшегося русью и контролировавшего торгово-даннические пути и центры еще до «варягов из заморья» и междоусобиц.

Если же опираться не на эпическую (русскую и скандинавскую) традицию, а лишь на достоверные источники – Ибн Хордадбеха, Бертинские анналы и археологию, то вырисовывается следующая картина. В Поволховье не позднее конца VIII в. возникает протогосударство с центром в Ладоге, окруженной крепостями на речных путях (Алаборг, Любша, Холопий городок и др.), глава которого не позже 830-х гг. принимает титул «хакан». Этнокомпонентами этого образования являются русь, словене, чудь и кривичи. На международной арене как купцы и послы выступают русы, живущие в окружении подчиненных им и союзных с ними славян, балтославян и финнов, составляющих социально-экономическую базу протогосударства. Эти северные русы проявляют знакомство с христианством, проникающим к ним с запада из Франкской империи через Швецию.

Выявляется достойная внимания ситуация, когда глава самого северо-западного европейского компонента будущей Руси, правящий на севере ее, принимает принесенный из степного азийского юго-востока титул, воспринимавшийся с VI в. как равный титулу «император», и велит именовать себя этим титулом даже послам, отправляемым им к двум европейским императорам. И впоследствии, несмотря на прерывание мужской линии династии, этот титул сохраняется как наивысший у правителей руси/Руси вплоть до середины XI в.[69]

Впервые титул «каган» фиксируется в III в. н. э. у сянбийцев, протомонгольской народности в Манчжурии и восточной Монголии, но означает он лишь главу племени и рода. Имперский характер титул принимает у полиэтничного объединения, возглавляемого монголами жуаньжуанями (аварами) в Монголии и Внутренней Монголии в IV–V вв. В 551 г. авары терпят поражение в битве с тюрками, глава которых Бумын и принимает титул кагана. В результате завоеваний последующих каганов возникает Тюркская империя, каганат, простирающийся в 570-х гг. от Корейского залива на востоке до пролива Боспор Киммерийский на западе и имеющий в числе своих данников даже северокитайские государства. Титул «великий каган» (улух-каган) приравнивается в международных отношениях к титулу «император». Появляющиеся в Европе в 550-х гг. авары, потомки двигающихся на запад жуаньжуаней, первыми приносят сюда титул «каган» и знакомят с ним подчиненных ими антов и то союзных с аварами, то враждебных им склавинов от Днепра до среднего Дуная. Тюркский каганат, распадающийся на западный и восточный, переживает в VII в. ряд метаморфоз и к середине VIII в. прекращает свое существование. На западной окраине Тюркского каганата в начале VIII в. возникает хазарское государство, владыка которого, происходивший предположительно из «каганского» рода Ашина, принимает титул кагана (Кляшторный 2005)[70].

Русские протогосударства и Русь IX – середины XI в. – это единственный случай, когда титул «каган» был принят за пределами степных государственных образований, причем далеко на север от них. Титул «хакан руси» (араб. хāкāн-рȳс) соединял в себе северо-западный и юго-восточный импульсы и одновременно как бы предрекал дальнейшую судьбу Руси-России: ее подчинение ханам Монгольской империи и Золотой орды, а затем распространение ее владений на восток вплоть до Манчжурии, где когда-то и зародился этот титул, и в итоге – превращение в империю. Словообраз нередко предвосхищает и предопределяет будущую судьбу этносов и государств, возникая много ранее, чем создадутся конкретные условия для ее реализации[71].

Где проходит хронологическая граница между первым русским протогосударством со столицей в Ладоге-Альдейгье и вторым русским протогосударством Рюрика и Рюриковичей со столицей (первоначально кратковременно) в той же Ладоге, затем в Невогарде/Хольмгарде/Новгороде, а позднее – в Киеве и (чрезвычайно кратковременно и номинально) в Переяславце Болгарском?

Знаменитый набег росов в 860 г. на Константинополь, в отличие от походов Олега, Игоря и Святослава, не оставил никаких следов в эпической памяти руси эпохи ранних Рюриковичей. По времени его организатором мог быть (с большой натяжкой) разве что сам Рюрик, но тогда память о таком походе основателя династии не могла бесследно исчезнуть. В ПВЛ этот набег, о котором на Руси узнали из византийских источников, был приписан Аскольду и Диру, предшественникам Олега в Киеве. Остается предположить, что этот поход был предпринят еще «дорюриковой» русью и, возможно, был последним ее крупным предприятием. Или же поход могли возглавить «варяги из заморья», предпринявшие общий поход вместе с местной русью.

По данным дендрохронологии, между 865 и 871 г. происходит большой пожар в Ладоге. Имено около этого времени и возникает Рюриков городок у истоков Волхова и зарывается ряд кладов в Поволховье. В это же время улавливается некий «шов» между двумя эпохами при сопоставлении одного западноевропейского и двух византийских письменных источников. В «Окружном послании» (конец 866 – середина 867 г.) Фотий сообщает, что росы, напавшие на Константинополь в 860 г., «ныне переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан» и что «при этом столь воспламенило их страстное влечение и рвение к вере <…>, что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием предаются христианским обрядам» (Кузенков 2003: 75).

Договор с росами и отправка к ним епископа произошли между 861 и 866 г. (Кузенков 2003: 83) при императоре Михаиле III. Однако в 867 г. Михаил III был убит, Фотий смещен, на престоле оказался Василий I Македонянин, основатель новой династии[72], а патриархом стал Игнатий. Внук Василия I Константин Багрянородный в «Жизнеописании» своего деда сообщает: «Народ росов, неодолимейший и безбожнейший, он, склонив к соглашению обильными подношениями <…>, и заключив с ними мирный договор, убедил также приобщиться к спасительному крещению и уговорил принять получившего рукоположение от патриарха Игнатия архиепископа. <…> когда архонт этого племени собрал подданных на сход и воссел во главе со своими старейшинами, более других преданными суеверию из-за долгой привычки <…> иерей и был подвергнут расспросам, что он проповедует». Далее росы требуют чуда, и следует рассказ о не сгоревшем в огне Евангелии. После этого «варвары без колебаний приступили ко крещению» (Кузенков 2003: 126–127).

Второе русское протогосударство со столицей в Невогарде/Рюриковом городке

Если доверять приведенным сообщениям, то создается впечатление, что во втором случае мы имеем дело с какими-то иными росами, чем в первом, – чуждыми христианству и впервые обсуждающими возможность его принятия. Это второе крещение росов происходит при патриархе Игнатии (867–877 гг.), а прибытие архиерея к росам предположительно датируют 874 г. Предварительные переговоры происходили, видимо, ранее, в начале 870-х гг. Кто же этот «архонт», о котором в обеих гомилиях и в «Окружном послании» Фотия, сообщающих о набеге 860 г., не говорится ни слова и который, по описанию Константина VII, для проповеди христианского епископа созывает народное собрание и присутствует на нем во главе старейшин около 868–874 гг., что весьма напоминает то, как протекала санкционированная конунгом и народным собранием деятельность папского посланника Ансгария у свеонов, как это описано в «Житии святого Ансгария»? (Кузенков 2003: 127–129)?

Ко времени переговоров с росами, предшествовавших принятию ими – как бы заново – христианства при Василии I и Игнатии, относится и письмо самого Василия I, отправленное в 871 г. восточнофранкскому королю Людовику II Немецкому, содержание которого реконструируется на базе сохранившегося ответа Людовика II, последовавшего в том же 871 г. Василий I писал Людовику, что тот не имеет права называться императором, а должен довольствоваться титулом rex, и упоминал, что титул кагана (chaganus) имеют владыки аваров, хазар и норманнов (поскольку Людовик II в ответном письме пишет, что знает лишь кагана авар, но не кагана хазар и норманнов). Едва ли можно сомневаться, что под норманнами в письме Людовика (nortmanni) подразумевался народ ῥῶς, вероятно так и названный в письме Василия, но переименованный Людовиком в соответствии с западной, латиноязычной традицией (Иоанн Диакон, позднее Лиутпранд). Этот каган норманнов по времени соответствует тому архонту росов, о котором упоминается в «Жизнеописании Василия I». В письме к Людовику II Василий I намеренно называет владыку росов-норманнов не архонтом (как это было принято в византийской официальной традиции), а его действительным титулом «каган», дабы показать адресату, что он, подобно властителю варваров-росов, претендует на титул явно более высокий, чем титул «rex».

После сопоставления документальных и археологических сведений с данными дендрохронологии представляется высоко вероятным, что титул «каган» в письме Василия I относится к более поздней, другой руси, которая заняла место прежней после военных катаклизмов второй половины 860-х гг., т. е. что это титул Рюрика, имеющего резиденцию уже у истоков Волхова, на «Городище», где найдена редкая на Руси серебряная монета Василия I (Носов 1990: 94).

Следующее по времени упоминание того же титула у русов содержится в так называемой Анонимной записке. При описании болотистого «острова русов» отмечается, что «у них есть царь, называемый хāкāн-рȳс». Также рассказывается, что русы везут пленников из ас-сакалиба «в Хазаран и Булкар и там продают». Для датировки той реальной ситуации, что отражена в этом источнике, наиболее важно упоминание в нем вла-стителя волжских болгар Алмуша, сына Шилки, исповедующего ислам, т. е. того самого царя, которого Ибн Фадлан застал во главе государства болгар в 922 г. Из «Книги Ахмеда ибн Фадлана» и исследования А. П. Ковалевского следует, что Алмуш принял ислам еще до прибытия посольства, а к 922 г. он уже имел взрослых детей, но еще не был старым; в итоге его возраст – где-то около 50 лет (Ковалевский 1956). Ясно, что такую ответственную акцию, как принятие ислама, явно враждебную по отношению к иудеям-хазарам, от коих он находился в политической зависимости, Алмуш мог предпринять, только будучи вполне взрослым и уверенно возглавляющим Болгарию человеком, т. е. старше 20 лет. Из этого следует, что наш источник отражает ситуацию не ранее 892–894 гг., а возможно, и несколько позже, но, вероятно, не позднее 913 г., которым ряд специалистов ограничивают время создания текста Ибн Русте, наиболее раннего автора, пересказавшего «Анонимную записку» около 903–913 гг.

Близкую и чрезмерно точную дату создания этого текста, опираясь на локализацию и историю венгров в конце IX в., дает Д. Е. Мишин – 889–892 гг. (или 889–895 гг.), но она основана на целой цепочке допущений (Мишин 2002: 51–58).

Вот перевод интересующего нас отрывка (с вариантами):

Что же касается ар-Русийи, то она находится на острове (полуострове), окруженном озером (малым морем, большой рекой). Остров, на котором они живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр до того, что стоит человеку ступить ногой на землю, как она трясется из-за обилия в ней влаги. У них есть царь, называемый хāкāн-рȳс. Они нападают на ас-сакалиба, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. Они не имеют пашен, а питаются тем, что привозят из земли ас-сакалиба. <…>. Единственное их занятие – торговля соболями, белками и прочими мехами. <…>. У них много городов и живут они привольно. Гостям оказывают почет… (Новосельцев 1965: 397)[73].

Еще в 1984 г. я настаивал на том, что для последней трети IX – начала X в. ранний Hо́lmgarðr = ранний Νεμογαρδάς < *Νεβογαρδάς, упоминаемый Порфирогенетом, = раний Новгород, основанный Рюриком = Рюриково городище и что этот многоименный пункт является политическим центром болотистого «острова русов» и, возможно, района Hо́lmgarðar («островные огороженные усадьбы»), а также предположил, что сообщение о «трех днях пути» по острову соответствовало занимающей 3–4 дня поездке на легкой ладье от Рюрикова городища до Ладоги (ок. 200 км вниз по Волхову). Топоним Хольмгард я рассматривал как чисто скандинавский – «огороженная усадьба на острове», а Невогард – как финно-скандинавский, объясняемый из финск. neva «болото, болотистое озеро или река» и сканд. garðr «усадьба», что в итоге дает «усадьба у болотистого озера» – название, подходящее к Рюрикову городищу у Ильменя (Мачинский 1984: 18–22).

О подобной соотнесенности этих топонимов и стоящих за ними реальностей я писал и позднее, переводя топоним «Невогард» как «болотная усадьба» и обращая внимание на обозначение болотцев на Новгородчине диалектным словом невьи и на наличие огромного болота Невий мох к востоку от Ильменя. Там же я утверждал, что «финно-скандинавское название „Невогард“ имело соответствие в славянском „Новгород“» и оба они первоначально обозначали городок, основанный Рюриком. «Новгород времен Рюрика, Олега, Игоря и первых лет жизни Святослава – это Городище» (Мачинский 2002а: 14–15, 25–27; 2003а: 22). Лингвистическую достоверность подобной трактовки с некоторыми уточнениями обосновал Вяч. С. Кулешов (Кулешов 2003: 34).

В комментарии к слову Νεμογαρδάς < *Νεβογαρδάς в издании текста и перевода «Об управлении империей» 1989 г. (Мельникова, Петрухин, Зализняк 1989: 310–311) утверждается, что интерпретация его как Новгорода Великого «общепринята», первая часть названия интерпретируется как славянское nov-, novo-, а вторая – как отражение архаичного славянского неполногласия гард (град) при одновременном влиянии скандинавского Hо́lmgarðr (Мельникова 1977: 199–210). Там же упоминается и явно неверное отнесение А. Н. Кирпичниковым этого названия к Ладоге (Кирпичников 1988), отмечается, на основании работы Е. Н. Носова 1987 г., что «резиденцией новгородских князей и их дружин» было Городище, но никаких выводов из этого не делается, а уравнение «ранний *Νεβογαρδάς = ранний Новгород = ранний Hо́lmgarðr = Рюриково городище», предложенное в 1984 г. Д. А. Мачинским, не упоминается и не рассматривается[74].

В 1990 г. в итоговой главе монографии, посвященной Рюрикову городищу, Н. Е. Носов, игнорируя мою статью 1984 г., ему хорошо известную, расплывчато соглашается с мнениями разных исследователей, что городище в древности могло называться Холмгород (?) и что отсюда – сканд. Hо́lmgarðr, или Словенск, аналогичный городу Слава из восточных сообщений о «трех группах руси», а топоним «Невогард», скорее всего, обозначал Новгород-Северский или Новгород Волынский (???) (Носов 1990: 184–199). Насколько мне известно, ни в одной из своих более поздних работ Е. Н. Носов не отказался от этого не имеющего основания и смысла «предположения». Более того, в его же проблемной статье 2005 г. читаем: «Возникновение наименования „Hо́lmgarðr“ следует отнести к концу VIII – началу IX в., когда скандинавы начали подниматься вверх по Волхову из Ладоги. Возможно, появление топонима было обусловлено характером местности в истоке Волхова, где на холмах среди низменной поймы располагалось множество отдельных славянских поселков, но не исключено, что главный из них назывался Хълмъгородъ». Однако хорошо известно, что никаких «славянских поселков» рубежа VIII–IX вв. здесь не обнаружено[75]. Кроме того, там же Е. Н. Носов наконец-то определенно сообщает: «Городище – это и есть древнейший летописный Новгород» (Носов 2005: 31–32; ранее об этом же: Носов 1995), не говоря при этом ни слова ни о названии *Νεβογαρδάς, ни об «острове русов». Наконец, в обобщающей статье 2007 г. «Тридцать лет раскопок Городища: итоги и перспективы» также ничего не сказано о древнем именовании Городища и его окрестностей по данным письменных источников, зато категорически заявлено, что «Рюриково городище предшествовало Новгороду», что неточно, если не оговорить, что древнейший Новгород и есть Городище[76].

Поскольку иных «итогов и перспектив» не предвидится, кратко изложу свое видение проблемы, минимизируя аргументацию и ссылки.

В начале IX в. Aldeigja-Ладога-Aldeigjuborg, столица русского протогосударства, была прикрыта с трех сторон целым рядом «боргов» на основных речных путях. Это Alaborg/Aluborg на Сяси у Рождественского порога, контролировавший кратчайший водный путь из озера Нево в Поволжье (Джаксон, Мачинский 1989а; Мачинский, Панкратова 1996; 2002); это Trelleborg (Холопий/Робий городок) ниже слияния Волхова и Волховца (Носов, Плохов 2005). Древние названия последнего реконструируются из немецкого названия этого «городка» Drelleborg/Drelleborch, передающего сканд. Trelleborg в новгородско-ганзейских договорах, и из его славянорусского наименования «Холопий городок». Поселения с названием Trelleborg существовали в скандинавских странах, наиболее известные – укрепленные викингские лагеря на острове Зеландия и в Южной Швеции, причем последний возник лишь в конце X в. Trelleborg означает «крепость рабов». Примерно такое же значение у славянского наименования Холопий городок или, возможно, более раннего Робий городок, сохранившегося в названии ближайшей речки Робейка.

Полагаю, что скандинавские Trelleborg’и могли называться так потому, что они находились на путях работорговли и в них в определенные моменты концентрировались большие группы рабов. Вероятно, такого происхождения и имя нашего Trelleborg’а – Робьего (Холопьего) городка. Он находился в важном торгово-речном узле, через него уже в начале IX в. шел поток арабского серебра (клад 811 г.), здесь же могли временно концентрироваться рабы и пленные, предназначенные для сбыта на Западе и Востоке. Менее вероятно, что его постоянным населением были те ас-сакалиба (славяне и балто-славяне), которых русы рассматривали и как потенциальных рабов для продажи. Наш Trelleborg, возможно, самый ранний из соименных поселений.

Aldeigjuborg, Alaborg и Trelleborg были местами, защищенными самой природой, и требовали незначительных древесно-земляных укреплений. Зато Любшанское городище (древнее имя неизвестно), прикрывавшее Ладогу с севера, не позже конца VIII в. имело мощные земле-каменно-деревянные укрепления и было настоящим borg’ом. Сюда же относится городок Новые Дубовики, контролировавший Волховские пороги. Возможно, к этой же системе относился и Изборск – скандинавский Iseborg < *Isuborg (Мачинский 1986; 1990); возражения моих друзей в этой связи меня не убедили (Джаксон, Рождественская 1988), тем более что появились дополнительные факты в пользу моей гипотезы (Белецкий 1993; 1996а; Плоткин 1993). Не исключено, что в этой «системе borg’ов» позднее появился и еще один – Hо́lmgarðaborg, как назван, видимо, Рюриков городок в одном из списков полуфантастической «Саги о Хрольве Пешеходе», сохранившей тем не менее уникальные данные о топонимике и географии Северной Руси (Мачинский, Панкратова 1996; 2002)[77].

Однако при наличии такой системы «боргов» вся территория протогосударства, видимо, называлась почему-то Гарды (Garðar) – «огражденные дворы», возможно, как предполагают, из-за созвучия со славянским гард/град – «укрепленное место, городок». Само название Hо́lmgarðr (Рюриков городок) – чисто скандинавское – «огражденный двор на острове». На базе слова garðr образован целый ряд названий, которыми именно и только скандинавы обозначали в IX–XI вв. русское протогосударство и государство (Garðar, Garðaríki) и «столичные» протогорода и города на «пути из варяг в греки»[78]. Вариант *Hо́lmgarðar (предположительно реконструируемый на основе упоминаемых в сагах Hо́lmgarðaríki и Hо́lmgarðaborg) мог бы обозначать систему поселений (дворов, хуторов) русов и славян на возвышенных местах среди заливной и местами болотистой поймы в верховьях Волхова, превращающейся весной в сплошной разлив, но, к сожалению, такие поселения пока не обнаружены. В любом случае никакого славянского «*Холмгорода» не обнаруживается ни в письменных источниках, ни в археологическом материале.

Название *Nevogarðr < *Nεβογαρδάς > Νεμογαρδάς (Рюриков городок) – финно-скандинавское и означает «огражденный двор (или дворы) на болоте (в болотистой местности)». Это название, перенесенное позднее на собственно Новгород, сохранило в скандинавско-германской традиции свою вторую часть – garðr (Nо́garðr, Nogardia), а в греческой – первую, nevo. В списке одиннадцати епископий «Великой Росии», составленном в середине XII в., имеем: Πελογράδων (Белоград = Белгород), Νευογράδων (Невоград = Новъград), Τζερνιγόβων (Чернигов), Πολοτζίκων (Полоцк) и т. д. (Бибиков 1981: 62–63). Чрезвычайно интересно, что Νευογράδων (Невоград) назван сразу за Белгородом, где епископия была учреждена так же, как и в Новгороде, еще при Владимире, и перед Черниговом, Полоцком и др., где епископии были созданы позднее. Вероятно, здесь отражено название собственно Новгорода (Νευογράδων), как оно было воспринято греками в 989–990-х гг., когда и учреждалась новгородская епископия. Этот источник доказывает, что первая часть названия устойчиво воспринималась греками как Nevo- (Nεβο-, Νευο-), а скандинавское garðr заменилось в конце X в. славянским градъ. Соединительное о в *Νεβογαρδάς и Νευογράδων соответствует нормам среднегреческого языка, и, возможно, появилось лишь в греческом воспроизведении названия. Но в условиях трехъязычия, существовавшего в Поволховье, нельзя полностью исключать того, что финский корень *nev- и скандинавский *garð- объединило славянское соединительное о. Славянское название сначала Рюрикова городка и, позднее, во второй половине X в., – собственно Новгорода реконструируется как *Nev(ъ, о)gordъ > *Нев(ъ, о)градъ > *Нов(ъ, о)градъ. Чисто скандинавское название реконструируется как *Nevagarðr. Однако, не являясь лингвистом, я буду в дальнейшем в основном использовать только форму, зафиксированную в письменной традиции с учетом принятой всеми замены μ на β: *Nεβογαρδάς = *Nevo-garðr = Невогард[79].

Показательно, что в итоговой статье Е. Н. Носов, старательно обходя темы этнического состава населения и древнейших названий Рюрикова городища, дает два рисунка – «Находки скандинавского происхождения» и «Находки финноугорского происхождения», а вот рисунка «Находки славянского происхождения» нет: не набралось даже на один рисунок (Носов 2007: 29–31, рис 3, 4). Все это вполне соответствует финно-скандинавскому названию поселения.

Именем Hо́lmgarðr и, возможно, Hо́lmgarðar называли Рюриков городок и систему окружающих его «дворов» скандинавы, приезжавшие сюда из-за моря по Волхову, а именем *Nevagarðr и, возможно, *Nevagarðar – местные росы, полиэтничные военно-торговые дружины, в которых лидировали и преобладали потомки скандинавов. Смысл обоих названий – «огражденный двор (дворы) на острове» и «огражденный двор (дворы) на болоте» – суммарно вполне соответствует болотистому «острову русов» «Анонимной записки», где упоминаются «города», и, следовательно, один из них является главной резиденцией (столицей) властителя, именуемого «хāкāн-рȳс». Эта столица и именуется в русских летописях Новгородом при ретроспективном рассказе о событиях 862–970-х гг. Но весьма вероятно, что уже в это время на славянском языке это название звучало как *Нев(ъ, о)гордъ и *Нев(ъ, о)градъ и в такой форме было перенесено в конце X в. на возникший в середине X в. при Ольге другой административно-торговый центр в том же микрорайоне, который стал называться Новгородом/Новъградом лишь тогда, когда в нем был построен укрепленный детинец. Словом garðr скандинавы преимущественно обозначали двор, усадьбу с оградой, тогда как для обозначения крепости преимущественно употреблялось слово borg. Присутствие слова garðr в именовании трех столиц – Рюрикова городка, Киева и Константинополя, вероятнее всего, связано с тем, что в этих городах находились дворы верховных владык (кагана-князя и императора): Miklagarðr «Великий двор (императора)». На то, что garðr понималось и носителями славянского языка скорее как «двор», чем «град», может указывать топоним Ярославово дворище, фиксирующий первый перенос (с Рюрикова городка?) княжеского (вероятно, огражденного) двора на Торговую часть формирующегося собственно Новгорода (рис. 10).

Итак, в городке, построенном (по ПВЛ) Рюриком (по сумме разнородных источников, около 864–870 гг.), позднее, в 890-х, а возможно, и в 900-х гг., уже находилась резиденция хакана руси, как это явствует из сопоставления данных «Анонимной записки», византийских и скандинавских источников. Вероятно, она была здесь уже в 871 г., когда Василий I писал письмо Людовику II. Но каким образом этот титул был унаследован вновь пришедшей «всей русью» от доминировавшей здесь ранее местной «руси»? Возможно, как это часто бывало и как это особо акцентируется в «ладожских» сагах о древних временах, передача власти и титула происходила по женской линии, через брак с женой или дочерью прежнего погибшего властителя. Может удивить, что на рубеже IX–X вв. резиденция хакана была на севере, тогда как по ПВЛ Игорь и Олег осели в Киеве уже в 882 г. Однако обратим внимание на то, что в договорах Олега с Византией в 907 и 911 гг. Игорь вообще не упоминается, а эпическое предание сохранило память о том, что после похода Олег зачем-то едет в Новгород и затем в Ладогу, где он и похоронен. Многое указывает на то, что Олег рассматривал Киев как свое личное «кормление», отобранное у пришедших ранее с севера Аскольда и Дира, а верховный хакан Inger/Ingor/Игорь еще «сидел» на севере как минимум до 912 г.

Таким образом, категорическое утверждение К. Цукермана (Zucker-man 2000) о том, что первый Русский каганат (по его терминологии) прекратил существование «в начале 870-х гг.», а Рюрик появился в Ладоге «около 875 г.» и что ни Рюрик, ни Игорь не именовались каганами, не подтверждается[80]. Рассказ об «острове русов» явно записан со слов побывавших там «гостей» с Ближнего Востока, пораженных его болотистостью и «зловонностью», и доказывает (при сопоставлении с иными источниками), что к середине 890-х гг. центр второго русского протогосударства был у истоков Волхова и возглавлял его хāкāн-рȳс.

Далее я коснусь четырех важных сюжетов.

О топониме Куйяба (Кūyābā) и русском хакане в середине X в.

У Ибн Фадлана (922 г.) имеются сведения, косвенно говорящие об особой сакральности царя (малика) русов. На столбе, помещаемом на вершине кургана, пишется (рунами? – Д. М.) имя погребенного и имя царя русов. Царь почти освобожден от практической деятельности. «Вместе с ним в его очень высоком замке (Вышгород? – Д. М.) находятся 400 мужей со своими девушками; эти мужи днем сидят и пьют с ним, а ночью спят у подножия его ложа». У самого царя 40 (вариант – 400) наложниц, с которыми он прилюдно совокупляется (культ сексуальной силы властителя, позднее отмеченный у «великого кагана» Владимира, имевшего 300 наложниц в Вышгороде. – Д. М.). Кроме того, царь разрешает возникающие ссоры, а в случае непримиримости сторон назначает судебный поединок – так же, как хāкāн-рȳс в «Анонимной записке»[81], наконец, «у него есть заместитель, который командует войсками, нападает на врагов и замещает его у подданных» (Ковалевский 1956: 146)[82]. Сразу после этого рассказа Ибн Фадлан сообщает о высокосакрализованном «большом хакане» хазар, о его 25 женах и 60 наложницах; «его заместителя называют хакан-бек», он командует войсками, управляет государством, ему подчиняются иноземные цари. Хотя царь русов не назван хаканом, но сравнение его с хаканом хазар напрашивается. По мнению А. П. Ковалевского, и начало рассказа о хакане хазар: «Что же касается царя хазар», «указывает на то, что Ибн Фадлан находится здесь под влиянием предшествующего рассказа о царе русов» (Ковалевский 1956: 267).

Отметим, что ни византийские, ни франкские императоры официально не признавали за росами права на титул хакан/хаган, именуя их лишь архонтами. Не признают за ними права на этот титул ни в арабском мире, ни, как видим здесь, в Хазарии и Болгарии. Во всех случаях, включая «Анонимную записку», речь идет лишь о том, что сами росы именуют своего владыку хаканом[83]. Весьма вероятно, что «царь» русов у Ибн Фадлана соответствует хакану «Анонимной записки», только первый фиксируется в письменном тексте несколько позднее второго.

Где-то в диапазоне 923–951 гг. в арабо-персидской географической традиции появляются сообщения о «трех группах руси». Отсылаю читателя к моей статье 1985 г., где есть неточности и наивности, но с основным выводом которой я согласен и ныне (Мачинский 1985а), а также к трудам моих предшественников-единомышленников (Смiрнов 1928; Minorsky 1937). Эти сообщения впервые достоверно зафиксированы в сочинении ал-Истахри, написанном около 930–933 гг., переработанном в 950–951 гг. и известном в последней редакции. У ал-Истахри эти же сведения около 950–960-х гг. заимствует Ибн Хаукал. Предполагают, что сведения ал-Истахри восходят к сочинению ал-Балхи (920-е гг.). Но поскольку местоположение трех групп руси определяется относительно города Булгара, еще не существовавшего во время путешествия Ибн Фадлана (922 г.), ясно, что информация о трех территориальных группах руси была получена позднее этой даты.

Особое внимание привлекает название и местоположение столицы первой группы русов, ближайшей к Булгару, – Kūjābā. Другая группа – Artāniyyah со столицей в Artā, жители которой «спускаются по воде для торговли в Куйабу, вывозя из Artā черных соболей, черных лисиц и олово», и не допускают чужеземцев в свои земли. Ал-Истахри и Ибн Хаукал сохранили также сведения о тех временах, когда Куйаба еще не считалась городом русов: «Русы – варварский народ, живущий в стороне булгар на реке Итиль между ними и ас-сакалиба <…>. И те шкуры бобра, которые везут во все концы света и которых нет нигде, кроме как в северных реках, что в стороне булгар, руссов и Куйабы» (Новосельцев 1965: 404).

Многие исследователи, начиная с А. П. Новосельцева (1965), логично локализуют Artāniyyah и Artā в районе Верхнего Поволжья около Ростова и Белоозера, но при этом город Kūjābā, расположенный на речном пути между Arṯā и Булгаром, эти же и другие современные российские ученые уверенно и однозначно отождествляют с Киевом на среднем Днепре (Коновалова 1995). Я давно уверен, что восточные источники просто кричат о том, что эта Kūjābā – не Киев на Днепре, а некое поселение в верхнем Поволжье. Нашлись у меня и предшественники[84] (рис. 10).

Ситуация еще более проясняется, если обратиться к «Худуд ал-Аалам», персоязычному географическому сочинению (982–983 гг.), в котором также сообщается о «трех городах» русов (здесь они не названы «группами»). Сложность в том, что по традиции сведения о «трех городах» в «Худуд ал-Аалам» считают вариантом текста ал-Истахри о «трех группах», а предшествующее им сообщение о «стране русов» – вариантом текста «Анонимной записки» об острове русов (Новосельцев 1965: 397–414). На самом деле эти два сообщения в «Худуд ал-Аалам» неразрывно взаимосвязаны, и каждое из них в отдельности и оба они в единстве отнюдь не являются прямым заимствованием из более ранних сочинений.

Цитирую наиважнейшие отрывки:

Страна (русов). На восток от нее – гора печенегов (Жигули. – Д. М.), на юг – река Рута (Ока, по В. Ф. Минорскому), на запад – славяне, на север – ненаселенный север. Это большая страна, и народ ее… склонный к ссорам и воинственный <…> Царя их зовут рȳс-хāкāн. Страна эта изобилует всеми жизненными благами.

Вот что думал известный арабист о соотношении этого текста с более ранним сообщением об «острове русов»: «Худуд ал-Аалам от всей темы оставил лишь одну фразу <…>: „Они называют государя рȳс-хāкāн“. Представляется, что замещение в Худуд ал-Аалам термина хāкāн-рȳс на рȳс-хāкāн не случайно и показывает, как и весь окружающий эту фразу текст, на использование „Худуд ал-Аалам“ иного, чем Ибн Русте и Гардизи, оригинала» (Заходер 1967: 79). Если у Ибн Русте хакан живет на болотистом и нездоровом острове, то в «Худуд ал-Аалам» – в большой стране, изобилующей всеми благами. Если у Ибн Русте русы хоронят тела умерших, то в «Худуд ал-Аалам» они их сжигают. Текст «Худуд ал-Аалам» несомненно отражает новые, более поздние данные о русах, чем Ибн Русте, т. е. явно относится к X в.

Уточнить terminus post quem помогает вторая часть этого же рассказа «Худуд ал-Аалам» о «трех городах» Руси:

Река Рус (Верхняя Волга. – Д. М.), вытекающая из страны славян, течет на восток, пока не приходит в пределы русов. Затем она идет вдоль границ Артаб, Слаба и Куйаба, которые являются городами русов, и вдоль границ хифжах идет к югу к пределам печенегов, впадает в реку Итиль (Кама – Волга. – Д. М.).

Итак, городами русов названы Куйа. а (Куйяба), Сла. а и Артаб (по А. П. Новосельцеву). В этом свидетельстве мы вновь имеем дело не с повторением, а с развитием более ранней традиции: здесь впервые говорится, что из «ближайшего к мусульманам» города Куйа. а вывозят меха и ценные мечи, а из Артаба – очень ценные клинки для мечей и мечи. В качестве terminus ante quem для арабских источников «Худуд ал-Аалам» я полагаю возможным рассматривать 968/969 гг., когда, согласно Ибн Хаукалу, русами были разгромлены Булгар и Итиль[85], поскольку это событие не упоминается в «Худуд ал-Аалам» (982/983), где очень подробно описаны народы, государства и города Восточной Европы. Таким образом, сведения о владыке русов с титулом рȳс-хāкāн могут быть отнесены ко времени между началом 930-х и серединой 960-х гг.

Отмечу, что ни один их трех городов верхневолжской руси в «Худуд ал-Аалам» не назван резиденцией хакана. Она как бы находится за границами территорий трех групп где-то в пределах «большой страны», изобилующей «всеми жизненными благами».

В «Худуд ал-Аалам» мы имеем бесспорное свидетельство применения титула «хакан» около середины X в. к верховному владыке Руси, которым мог быть либо Игорь, либо Святослав. В целом мы имеем надежные свидетельства существования у русов титула хакан/каган для 837–839 гг., 870–871 гг., ок. 892–913 гг., ок. 930–967 гг., ок. 978/980–1015 гг. (Владимир в Киеве), в 1019–1054 гг. (Ярослав в Киеве)[86]. Вероятно, титулом «каган» русы обозначали своего «царя» и в 922 г. Несомненна преемственность титула, несмотря на прерывание мужской линии первой династии около 850–860-х гг. и появление новой династии около середины 860–870-х гг.

Как и раньше, я полагаю, что «группа Куйаба» соответствует той группе курганных могильников уже полиэтничной «руси», которая появляется в бассейне Нерли в плодородном Суздальском Ополье не ранее 920-х гг. Сам «город Куйаба» соответствует самому южному и наиболее близкому по речному пути к Булгару археологическому комплексу у д. Васильково на Нерли, состоящему для X в. из городища, селища и трех курганных могильников (Мачинский 1985а; Лапшин 1981; Лапшин, Мухина 1988).

Этот городок и открытое поселение с могильниками, где еще в XIX в. сохранялось около 300 курганов, находились в стратегически и экономически важнейшем районе, около впадения Нерли в Клязьму[87], на водном пути, ведущем из района оз. Неро и Ярославля, освоенного русами (по археолого-нумизматическим данным) уже в IX в., в Волжскую Болгарию (Нерль – Клязьма – Ока – Волга). Этот юго-восточный опорный пункт руси возникает во второй четверти X в. (возможно, в 920-х гг.), т. е. тогда, когда у восточных авторов появляются сведения о «трех группах» руси в Поволжье, и находится как раз на речном пути из Арты/Артаба в Волжскую Болгарию. Преобладающий обряд погребения здесь (как и в «трех группах») – сожжение. Вещевой комплекс могильников имеет «го-родской» характер. С начала XI в. количество населения значительно уменьшается. Это связано, вероятнее всего, с тем, что в 983 г. Владимир, наложив повторную дань на вятичей, «оттоле иде в Поле и, покорив Поле, построи град Суздаль» (Татищев 1964: 132) (рис. 10).

Относительно того, как название территории и города Куйаба могло оказаться в Волго-Окском междуречье, уместно процитировать современного лингвиста В. Л. Васильева, который объясняет новгородский топоним Киево, развивая топографическую гипотезу происхождения названия днепровскоого Киева, выдвинутую в 1968 г. С. Роспондом (Роспонд 1968): «…Ойконим Киев связан происхождением с топографическим термином, близким к польск. kujawa „голое место среди лесов“; укр. диал. куява „крутой холм, пустое место“ и др. Древнеписьменные упоминания Киева неславянскими источниками (гр. Κίοαβα, перс. Kujaba, Kujave, араб. Kūyāba, Kūyāva, Khyiav и др.) тоже подводят к реконструкции топографического названия *Куява: *Kyj, позднее преобразованного под влиянием посессивной антропонимической модели и давшего др. – русcк. Кыевъ <…>. …для поддержки топографической версии применительно к днепровскому Киеву существует весомый аргумент, по-видимому до сих пор недостаточно оцененный. Это наименование жителей древнего Киева – кыяне (позднее киевляне не в счет), исконный летописный катойконим, который отражают и древнескандинавские источники (др. – сканд. Kœnugarðr, „Киев“, или „Кыян(ов)ъ-город“, Kœnir „кыяне, жители Киева“ (Джаксон 2000: 64–68). <…> если же считать имя Кия мотивирующим началом названия днепровского Киева, то мы вправе ожидать появления патронимически оформленного киевичи, которое означало бы „люди рода Кия“ <…>. По отношению к днепровскому Киеву таких образований как раз и нет, зато присутствует форма кыяне, убедительно подразумевающая первичный апеллятив, а не личное имя» (Васильев 2005: 210, 211). Отмеченные В. Л. Васильевым на карте (рис. 9) топонимы, аналогичные или близкие названию Киев, широко распространены на всей территории расселения славян в VII–XI вв., в том числе и в Волго-Окском междуречье.

Добавлю, что с топонимом Киев тесно соотнесен этноним поляне, область Куявы в Польше находится на восточной границе большого племени полян, а предполагаемая Куйаба на Нерли расположена в плодородном почти безлесом Ополье, или просто в Поле, как названа эта местность в летописях, используемых В. Н. Татищевым. Все это вполне соответствует значению польск. – укр. куява – «голое место среди лесов, крутой холм, пустое место». Если же принять возможность двойной – не только славянской, но и тюркской этимологии имени Киева (и одноименных пунктов), то это вполне соответствует предполагаемой Куябе на Нерли, где встречались купцы тюрков-болгар и славяно-скандинавской Руси (см. Кляшторный 2009).

Титул хакан/каган и «знаки Рюриковичей»

Принятие Рюриком (или его сыном Игорем) около 870–895 гг. титула хакан, скорее всего, унаследованного от правящей династии первого русского протогосударства со столицей в Ладоге (либо вновь заимствованного у хазар?), сопровождалось появлением начертанного на монетах важнейшего символа новой династии – знака Рюриковичей в его древнейшем варианте двузубца. Существует мнение, что в 875–900-х гг., после прихода Рюрика, резко ослабли торговые связи с юго-востоком, с Хазарией и халифатом, поскольку русы были заняты «местными разборками». Падение притока арабских монет действительно имело место, но это было связано не с падением активности русов на юго-восточных путях, а с резким уменьшением в это время эмиссии дирхамов в халифате, а также временным отпадением от халифата в 864 г. Табаристана, через который и пролегали, по Ибн Хордадбеху, пути русов от Каспия к Багдаду. Вероятно, эти изъяны в торговых контактах русь времени Рюрика пыталась компенсировать новым способом: первым военным походом в Каспий и нападением на Абаскун в Табаристане во временном промежутке 864–884 гг. (Konovalova 2000: 399). По Нунану, «первый кризис серебра в Восточной Европе» закончился около 900 г., и после этого вновь усилился приток дирхамов, но уже из саманидской Средней Азии через Волжскую Булгарию (Noonan 1992; 2000). Однако значительный рост эмиссии серебряных монет в государстве Саманидов наблюдается уже с середины 890-х гг.[88], и поэтому рассказ об «острове русов» и их хакане, где говорится о торговле мехами за деньги, зашиваемые русами в пояса, о помещении монет в могилу, о торговле с Хазарией, скорее всего, соответствует реальности, имевшей место не ранее 895 г.

Именно к 890–900-м гг. относятся первые изображения двузубца на арабских монетах, на которые также наносятся изображения и надписи сакрально-воинского характера. К сожалению, в очень ценной статье Е. А. Мельниковой, где собраны знаки Рюриковичей на монетах, декларируется «преимущественная… связь монет с изображением двузубцев со Средним Поднепровьем» и утверждается, что двузубец «являлся знаком, принадлежащим киевскому князю» (Мельникова 1998: 176–181), но не отмечается, что древнейшие клады и монеты с этим знаком найдены за пределами Среднего Поднепровья.

Древнейшие клады и монеты с двузубцами с определенностью говорят, что этот знак первоначально получил распространение в Северной Руси и в тесно связанных с нею Швеции, Готланде и Полоцкой земле (по летописному преданию, Полоцк был изначально подчинен Рюрику). Самый ранний клад с последней монетой 880/885 гг. и монетой с двузубцем 877/878 гг. найден на Готланде. Вторая по древности одиночная монета с двузубцем происходит из Стокгольма (894 г.). Также весьма ранними одиночными монетами с двузубцем являются вторая из Стокгольма (919/920 гг.) и единственная из собрания Эрмитажа, где, кроме двузубца, есть рисунок стяга – почти наверняка найденная на северо-западе Руси (913/914 гг.). Клад из Готланда был зарыт не позже 890–900-х гг., а двузубец, видимо, появился в Северной Руси, через которую шел поток серебра в Балтику, где-то в последней четверти IX в.

Следующее по времени место фиксации монет с двузубцем – это клады Полоцкой земли: Погорельщина, бассейн Немана (младшая монета 902–903 гг., монета с двузубцем неопределима, на ней изображение ладьи) и Козьянки (младшая до 940 г., с двузубцем 910/911 гг.). И только после середины X в. монеты с двузубцем появляются в кладах Среднего Поднепровья: Звеничев (младшая 951/952 гг., с двузубцем 895–905 гг.), Копиевка (младшая 954/955 гг., с двузубцем – 911/912 гг.) (Мельникова 1998). Таким образом, картина ясна: сначала двузубцы появляются в Северной Руси и политически связанной с ней Полоцкой земле и отсюда попадают в Швецию и на Готланд, лишний раз подтверждая теснейшую связь «всей руси» со Швецией и Балтикой, и лишь после середины X в., видимо, в связи с получением Святославом реальной власти в Киеве около 960 г., двузубцы появляются в Среднем Поднепровье.

После длительных поисков прототипа знака двузубца приходится признать, что единственным реальным источником его являются подобные знаки-граффити, обнаруженные в Хазарии, преимущественно на памятниках салтово-маяцкой культуры VIII–IX вв. в бассейне Дона (Флёрова 1997; 2001; Белецкий 2009). Это наводит на мысль, что появление двузубца в Северной Руси, так же как вторичная актуализация здесь титула «хакан», могли быть связаны с военным походом руси в Каспий и нападением на Абаскун в 864/884 гг. (более точная дата неизвестна). Тогда по проложенным русами ранее торговым путям, по Дону и нижней Волге в Каспий, вероятно, впервые прошли не купцы, а военные дружины, возглавляемые своими вождями. Любопытно, что и первому при-нятию титула «хакан», ранее 838 г., предшествовал (или сопутствовал) набег русов на Амастриду – до 842 г., а вероятнее в 810–830 гг. (а возможно, и набег на Сурож-Сугдейю в начале IX в.), во время которого русы должны были проходить по Днепру или рекам Подонья через земли, подконтрольные Хазарскому каганату (волынцевская культура, гибнущая в 820–830-х гг. под ударом то ли русов, то ли венгров) (Воронятов 2005; 2012; Зорин, Шпилёв 2009). Видимо, такие походы позволяли на деле ощутить силу каганата и могли вызывать желание подражать и противостоять ему и в репрезентативно-сакральном оформлении верховной власти у русов и соподчиненных им славян, балтославян и финнов. Возможно, восприятие знака двузубца из Хазарии произошло и позже, и при других обстоятельствах, но не позднее самого начала X в.

Сакрально-магический смысл изображений двузубца в Хазарии выявляется в работах В. Е. Флёровой (Флёрова 1997; 2001). На Руси сакрализованность знаков Рюриковичей для 890–970-х гг. в военно-торговой среде доказывается их вхождением в систему сакрально-воинских изображений и надписей на серебряных монетах, которые и сами по себе несли, наряду с экономической, и сакрально-престижную функцию. Но особенно проявляется высочайшая сакрализованность знаков Рюриковичей, принимающих со времени Владимира также и форму трезубца, в их воспроизведениях на золотых и серебряных монетах Владимира 989–1015 гг. и на серебряных монетах Святополка и Ярослава.

В «Слове о Законе и Благодати» русин Иларион, первый на Руси митрополит не из греков, славит «великаа и дивнаа сътворшаго нашего учителя и наставника, великаго кагана нашеа земля Владимера, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, иже, в своа лета владычьствующа, мужеством же и храбъръствомъ прослуша в странах многахъ и победами и крепостію поминаются ныне и словутъ. Не в худе бо и не въ неведоми земли владычьствовашя, но въ Русскои, яже ведома и слышима есть всеми концы земля…». В этой форме славления крестителю Руси Владимиру уделено в 2–3 раза меньше похвальных слов, чем его языческим предкам Игорю и Святославу. Правда, может возникнуть впечатление, что каганом был только Владимир, а никак не Игорь и Святослав, к которым этот титул напрямую не отнесен. Но это ничего не доказывает, поскольку в «Слове» не назван каганом и Ярослав, который, как известно из другого источника, носил этот титул.

В ПВЛ под 6559 (1051) г., после рассказа о поставлении митрополитом Илариона, сказано: «Постави Ярославъ Лариона митрополитомъ русина в святей Софьи, собрав епископы». Далее о начале Печерского монастыря: «Боголюбивому князю Ярослову, любящю Берестовое и церковь ту сущюю святыхъ апостол, и попы многа набдящю, в них же бе презвутеръ, именем Ларион…» Об этом же событии – в записи от имени Илариона о поставлении: «Аз милостию человеколюбиваго Бога мних и пресвитер Иларион изволением Его от богочестивых епископов священ бых и настолован в… граде Кыеве яко быти в немь митрополиту… Быша же си в лето 6559 владычествующу благоверьному кагану Ярославу сыну Владимирю. Аминь».

Итак, Ярослав, названный в многократно отредактированной летописи «боголюбивым князем», в явно сохранившей первоначальную форму записи назван «благоверьным каганом». Трудно представить политическую ситуацию, при которой Владимир мог по собственной инициативе принять хазарский титул «каган». Явно он был унаследован им от деда и отца. От них же он унаследовал и свой «герб». Однако именно Владимир переработал его первоначальную схему и придал ему особо высокий статус, что отчетливо прослеживается на эволюции изображений на его златниках и сребренниках. Монеты типа I, выпущенные, вероятно, сразу после принятия христианства и женитьбы на Анне около 889–890 гг., созданы по образцу византийских солидов. На аверсе – Владимир с подогнутыми ногами и варианты надписи: «Владимиръ на столе», «Владимиръ а се его злато», «Владимиръ а се его сребро», «Владимир на столе а се его сребро». При этом изображение «стола» отсутствует. В правой руке Владимир держит маловыразительный крест на длинном древке, а слева от Владимира изображен трезубец, зависший как бы в свободном парении. В целом создается впечатление, что право на «стол» и на владение «златом-сребром» обеспечивается и символизируется этими двумя знаками. На реверсе в противоположной ориентации (↑↓) погрудное изображение Христа в крещатом нимбе с надписью: «Исусъ Христосъ».

Начиная со следующего типа II и далее в типах III–IV сребреников (выпуск около 1011–1015 гг.?) происходит революция. Изображение Христа на реверсе исчезает и заменяется прекрасно проработанным трезубцем (в одинаковой с аверсом ориентации), отлично вписанным в круг монеты. Это может говорить лишь о сакральной равноценности обоих изображений, причем предпочтение все же отдается второму – языческому гербу Владимира. На аверсе – «Владимир на столе», на реверсе – «а се его сребро», сам Владимир изображен с нимбом. Этот вариант достигает апогея репрезентативности и совершенства исполнения в позднейшем типе IV. Владимир изображен в плоской шапке с крестом наверху и с нимбом, как императоры на монетах Василия II и Константина. Трезубец на реверсе не меняется, но исполняется особо изящно. Претензии кагана Владимира на восприятие его как императора выражены на сребренниках типа IV особенно отчетливо.

Монеты Ярослава, выпущенные в Новгороде, вероятно, в 1015–1016 гг., когда он начинал борьбу за киевский стол, при изображении на аверсе святого Георгия (христианское имя Ярослава) на реверсе сохраняют трезубец, снабженный кружком над центральным зубцом – вероятно, солярный знак, ассоциирующийся со смыслом его языческого имени Яро-слав. Эта солярность лучше всего выражена в гербе Ярослава на подвеске, найденной в сопке под Ладогой.

Монеты Святополка на аверсе близки к IV типу монет Владимира. Святополк в нимбе, но на реверсе предпринята попытка «христианизировать» двузубец (герб, доставшийся Святополку от отца Ярополка): левый зубец трансформирован в крест, а над серединой знака помещен изолированный крестик. Святополк, рожденный от матери-христианки и, возможно, крещенный сразу после рождения, видимо, несколько стесняется своего языческого герба, но все же не может от него отказаться[89].

Как видим, первые христианские владыки Руси не могут расстаться ни со своим титулом языческой поры – каган, ни со своим языческим гербом – двузубцем-трезубцем. Полагаю, что и титул «каган», заимствованный с юго-востока, из Хазарии, и двузубец, по каким-то таинственным причинам выбранный среди других и принесенный оттуда же, были тесно связаны между собой и что «знак Рюриковичей» на монетах означал ту же преемственность, идущую от предков, которую Иларион выразил в титуловании Владимира каганом и в одновременном восславлении его предков. Знак Рюриковичей, по крайней мере со второй половины X в., стал знаком кагана, поскольку этот титул в сознании уже славяноязыч-ных русов и просто славян не уступал по значимости титулу «император». И показательно, что этот языческий титул сохранил для нас такой христианин и богослов, как Иларион, обозначенный в летописи как русин. Титул хакан/каган тесно сопряжен с социоэтнонимом «рос/русы/русин», начиная с Бертинских анналов и до сочинений Илариона.

Второе русское протогосударство и прародина славян

Этносоциум русь, в котором до гибели войска Святослава в 971–972 гг., видимо, преобладали потомки скандинавов по мужской линии, отличался выраженной «экстравертностью» на международной арене и лидерством в организации водных походов и торговых поездок и потому особо отмечен в иноземных источниках. Славяне же, представлявшие этносоциальную и экономическую подоснову русских протогосударств, не так заметны. Однако уже Ибн Хордадбех и «Анонимная записка», передающие информацию, полученную от русов, скупо свидетельствуют об этой роли славян, а летописи говорят об интенсивном участии славянских племен в походах на Византию.

Надо оговорить, кого арабские и византийские источники подразумевали под ас-сакалиба и σκλάβοι/σκλαβήνοι. ПВЛ явно не причисляет кривичей к словенам, хотя и отмечает сходство их свадебных и погребальных обычаев, а Константин Багрянородный включает их в число славян наряду с древлянами и др. Эти «все кривичи», занимавшие верхнее течение трех величайших рек Европейской Скифии, по сумме летописных, лингвистических, археологических данных явно были изначально не «чистыми» славянами, а одной из групп (остаточных и вновь возникающих) балтославян, постепенно, как и «русь», подвергающихся полной языковой славизации. В древнейших строительных ярусах Ладоги вещами южного происхождения являются украшения из оловянистых сплавов, приносимые с юга и из областей «чистых» славян, носителей корчакско-пражской культуры, и от балтославян (колочинская культура); наряду с ними в Ладоге, особенно в ярусе IV (810 – конец 840-х гг.), выступают бронзовые украшения, свойственные кривичской культуре смоленских длинных курганов (Мачинская 1990). К слову, этих ви-дов украшений нет или почти нет на Рюриковом городище, что говорит и о его дате (не ранее 860-х гг.), и о его этнооблике. На территории кривичей находился перекресток и центр речных путей Руси, их городом (и городом руси) был древний Смоленск (Гнёздовское городище, селище и курганный некрополь).

К балтославянам следует относить и нереву/норову/мереву/нерому (nerivani «Баварского географа», последняя треть IX в.), соотносимую с культурой северных длинных курганов, хотя, возможно, какая-то часть ее подверглась финнизации (Мачинский 1986; 1990). Недооценивать этот, по условной терминологии, «балтославянский массив» (а иногда и просто балтов – голядь) ошибочно и некорректно[90]. Однако основным этносом, с которым русь имела дело в Приильменье, были словене, по легенде, пришедшие из Подунавья и сохранившие в наиболее чистом виде общий этноним всего славянства. С ними в особо тесной связи находятся полочане, также «чистые» славяне по языку и по «дунайскому происхождению» (ПВЛ), живущие рядом с кривичами (а возможно, и среди них) на Полоте, притоке Западной Двины. По ПВЛ, «первые насельници» в Полоцке были кривичи – возможно, еще до прихода на Полоту славян с Дуная. При участии словен и полочан возникли два стольных города Древней Руси: Полоцк в земле полочан и Новгород рядом с землей словен ильменских. Надо отметить, что безусловное присутствие словен в Ильменском Поозерье пока археологически улавливается лишь после середины IX в.

Северная военно-торговая русь после 860 г. (Аскольд и Дир?) создает (на базе более ранних поселений полян) новый опорный пункт на пути в Византию – Киев, который с последнего десятилетия IX в. становится опорным пунктом руси на юге Руси и, возможно, столицей особой ее части, возглавляемой верховным воеводой Олегом. Около 912–920-х гг. Киев уже является главной столицей всего русского протогосударства. Все это совершается на земле полян, малого племени, занимающего незначительный, но стратегически узловой район, племени, не замеченного Константином Багрянородным, использовавшим источники 940-х гг. (возможно, и более ранние, начала X в.). Видимо, к этому времени поляне были полностью инкорпорированы в состав полиэтничной по истокам, но образующей целостный организм руси, под главенством которой были объединены все славянские, балтославянские и финноязычные племена Европейской Скифии.

Маленькая территория полян особо выделялась своим стратегически узловым положением на речных и сухопутных путях южнее впадения в Днепр всех крупных рек, текущих с лесного севера и запада, по которым поступали сбываемые в Византию «скора, и воскъ, и медъ, и челядь». Здесь же была и удобная переправа, позволявшая на пути восток – запад не форсировать ни одной крупной реки, кроме Днепра. Этот район, ограниченный течением Ирпеня и Стугны, находился на самом юге лесной зоны и поэтому представлял (до возникновения города Киева) слабый интерес для кочевников степи и лесостепи, к тому же высокие горы с крутыми склонами на берегу Днепра создавали возможность для строительства хорошо защищенных городков. За этот-то уникальный район в течение VIII–X вв. вели жестокую борьбу хазары, русь и… древляне, жившие на территории второй (и основной) «славянской прародины» IV–VI вв. (рис. 8, 10).

Далее излагаю кратко выводы своей большой статьи (Мачинский 2012). Эпические предания славян и руси свидетельствуют: после смерти легендарного Кия поляне «быша обидими древьлянами», затем на них наложили дань хазары, которую поляне выплачивали мечами (след первых контактов с русью), позднее Киев захватывают варяги Аскольд и Дир, которые «быша ратни съ древляны и с улици» (но не с хазарами, вероятно, сохранившими некий контроль над Киевом). Затем с древлянами воюет Олег: «Нача Олег воевати древляны, и примучив à, имаше на них дань по чернее куне». Про северян же сказано: «и взъложи на нь дань легьку», а на радимичей наложил дань мирным путем. После смерти Олега на древлян идет Игорь: «И деревляне затворишася от Игоря по Олгове смерти. Иде Игорь на деревляны и победи à, и возложи на ня дань болши Олгови» (ПВЛ). Согласно НПЛм, Игорь «воюя на древляны» и «дасть же дань деревьскую Свенелду». В походе Игоря на Царьград 944 г. древляне (в отличие от похода Олега 907 г.) не участвуют.

Затем происходит убийство Игоря древлянами из «Искоръстеня-града» и их попытка завладеть Киевом, объединив свою княжескую династию (Мал сын Нискини, «наши князи добри суть, иже распасли суть Деревьску землю») и династию Рюриковичей – Ольгу со Святославом, которого древляне готовы устранить: «створим ему, яко же хощемъ». Затем идет война Ольги, Свенельда и Асмуда с древлянами, о которой мы знаем в основном из версии только русской стороны: война эта явно тяжелая. В результате древляне обложены тяжелой данью: «И възложиша на ня дань тяжьку: 2 части дани идета Киеву, а третья Вышегороду к Ользе» (ПВЛ). Из преданий древлян сохранился лишь мрачный вещий сон князя Мала в Летописце Переяславля Суздальского (ЛПС), хотя напрямую ничего не сказано о его смерти – так что, возможно, древлянская династия князей не прервалась в 946 г.

Завершается этот цикл явного противостояния Древлянского княжения и Руси решением Святослава в 970 г. «посадить» двоих законных сыновей в двух важнейших частях своего государства: «Ярополка в Киеве, а Олега в Деревехъ». Устремленный на юг, мечтающий о столице в устье Дуная, Святослав как бы совсем забыл о более древней столице руси – Невогарде-Новгороде, если бы только послы новгородцев, используя угрозу «то налеземъ князя собе» (воспоминание о призвании Рюрика и о праве приглашать князя), не вытребовали в князья полузаконного сына Владимира. К слову, в ЛПС, сохранившем многие детали древнейшего летописания, Владимир обозначен как «кривитин» – форма, близкая к «кривитеины» Порфирогенета (Мачинский 2003а: 198–199).

Мы знаем жену Ярополка, гречанку, бывшую монахиню, но не знаем, кто была жена Олега. Яростное противостояние Олега Древлянского и Свенельда приводит к смерти сына Свенельда и самого Олега. Столица Олега уже не в Искоростене, а севернее и дальше от Киева – в Овруче. Поскольку ясно, что древляне полностью поддерживают Олега, возникает вопрос: уж не был ли он женат на древлянской княжне, например, из рода Мала?

То, что древлянская земля между средним Днепром и Горынью, между поречьем Припяти и истоками Тетерева, по данным письменных источников, археологии, топонимики и т. д., является основной территорией исходной славянской прародины – несомненно. Помнили об этом и сами славяне, знали об этом и их соседи. Уникальный источник, известный под условным названием «Баварский географ» (IX – начало X в.), «восточноевропейская» часть которого, особо интересующая нас, датируется «после начала 870-х гг.» (Назаренко 1993; 2001: 69), дает об этом ценные сведения. Наиболее важное из них уводит нас из IX в. в более раннюю эпоху (ок. III–VI вв.): «Zerivani, quod tantum est regnum ut ex eo cuncte gentes sclavorum exorti sint et originem sicut affirmant ducant» («Зериваны, каковое королевство, столь значимо (значительно), что из него произошли все в целокупности (все без исключения) словенские народы и, как они утверждают, ведут [свое] начало (происхождение»)[91].

Это свидетельство уникально тем, что область «славянской прародины» определяется в нем соответственно представлениям об этом самих словен IX в. Это единственная фраза «Баварского географа», где напрямую упоминаются словене (gentes sclavorum), и только из нее следует, что и многие другие называемые в этой части этногруппы являются, по мнению автора, словенами. Этнос zerivani и соответствующее ему «королевство» (термин regnum употреблен в «Баварском географе» единожды, только применительно к zerivani) не отличаются значительностью территории, количеством населения и городков, в отличие от ряда других этносов и областей. Следовательно, выражение «tantum est regnum» надо понимать не в смысле «столь велико», а в смысле «столь значимо», а значимо оно тем, что из него произошли все славянские народы. Кроме того, и термин «королевство», видимо, был отнесен к сериванам с учетом того места, которое их территория в качестве «прародины» занимала в эпической традиции и памяти всех словен.

Исследование текста «Баварского географа» и сопоставление его с другими источниками убедило, что под zerivani в нем подразумеваются реальные *dervjane (*δερβιανοι из испорченного βερβιάνοι у Порфирогенета, δερβλενίνοι у него же, а также дерева, древены, деревляне, древляне русских летописей)[92], а не *čьrvjane, помещаемые в области червенских городов на Западном Буге, рядом с буковой культурно-исторической и географической границей между Европейским полуостровом и Европейской Скифией, но в действительности никак и нигде не зафиксированные. Это пограничье никогда не могло быть центром формирования какого-либо этноса или протогосударства. Еще менее вероятно помещение этих «червен», а следовательно, прародины словен, в восточной Германии (Сводка мнений: Назаренко 1993: 34–35).

Схватка между базирующейся в земле полян русью и древлянами скрыто продолжалась и в начале XI в. В конце X в. Владимир сажает опасного для него Святополка в Турове, на северной окраине древлянской земли, а позднее, в начале XI в., сажает в «деревех» Святослава, оставляя Святополка в Турове. Когда после смерти Владимира Святополк захватывает Киев, он опирается (по ЛПС) на древлян и пинчан («събра воя в Деревех и в Пинску»[93]) и вскоре приказывает настигнуть и убить бежавшего Святослава. С вокняжением Ярослава деревская земля, древняя прародина словен, окончательно входит в состав Киевской земли. Однако после смерти Ярослава его старший (к тому времени) сын Изяслав, сидевший до того в Турове, садится на оба «стола» сразу – и в Киеве, и в Новгороде, т. е. опять в скрытой борьбе за верховенство побеждает русско-древлянский князь-Рюрикович.

Русское государство с центром в Среднем Поднепровье рождается в результате встречи и противостояния мигрирующего с севера этносоциума и протогосударства русь и «королевства» (княжения) древлян, носителей традиций словенской прародины (рис. 10). Слияние этих двух компонентов выражено, в частности, в именовании наследника русского «стола», потомка выходцев из Скандинавии славянским именем Святослав, одновременно являющимся переводом на славянский скандинавского имени его деда Рюрика.

Лишь в последние десятилетия археологические раскопки выявляют довольно высокий уровень социально-политического и культурного развития, достигнутого населением Древлянской земли в конце IX–X в. В. Л. Яниным высказано обоснованное предположение, что красивые каменные пряслица от розового до бордового цвета, сделанные из овручского шифера, добывавшегося на территории древлян, могли со времени их появления в середине X в. выполнять наряду с практической также и платежно-покупательную функцию (Янин 1985: 365), т. е. были своеобразными «монетами», расходившимися по всей Руси наряду с репрезентативными монетами русских каганов. В пользу этого говорит и нахождение этих пряслиц в составе богатых монетно-вещевых кладов. Возможно, не случайно на одном шиферном пряслице, найденном на древнерусском селище в 75 км западнее Новгорода, обнаружены процарапанные изображения двузубца Рюриковичей (вероятно, Святослава, Ярополка или Олега) и парусного корабля (Михайлова, Соболев 1997: 142–143). Двузубец свидетельстует о начале производства и распространения таких пряслиц не позже 970-х гг. Такое же сочетание процарапанных изображений двузубца и корабля имеется на арабской серебряной монете из клада с младшей монетой 902/903 гг., т. е. на древнейшей монете с двузубцем (не позже начала X в.), найденной на территории Руси (Погорельщина, Полоцкая земля) (Мельникова 1998). На двух шиферных пряслицах – из Друцка и Старой Рязани – процарапана надпись «княжее». В археологическом комплексе у с. Васильково на Нерли (Куйаба, по: Мачинский 1985а) шиферные пряслица появляются во второй половине X в. В железоделательной мастерской второй половины XII – 1230-х гг. обнаружены 6 шиферных пряслиц, обстоятельства нахождения которых убедительно свидетельствуют об использовании их «в качестве мелкого платежного средства» (Миненко 2004: 79–91). Весьма вероятно, что наряду с репрезентативными великокняжескими монетами, кратковременно выпускавшимися ок. 988–1018 гг., на Руси с 970-х гг. (т. е. со времени заметного уменьшения притока арабских монет) существовала «древлянская» (а позднее – киевская) «валюта» для мелочной торговли, дожившая до татарского нашествия. Напомню, что в 970–977 гг. Овруч (Вручий) был столицей Древлянской земли и княжил в нем Олег Святославич.

Конструкция Русского государства, построенная на двуединстве Киева и Невогарда/Новгорода, и разрушение ее в конце русо-варяжского периода

Русское протогосударство возникло на севере будущей Руси, первое – со столицей в Ладоге/Альдейгье, второе – со столицей в Невогарде/Новгороде. После смещения центра второго протогосударства на юг, в Киев, русь, словене ильменские и северные группы кривичей не забыли об этом приоритете севера. «Анонимная записка» убеждает, что хакан руси на рубеже IX–X вв. еще имел основную резиденцию в Приильменье. Это подтверждается и договорами Олега: спорным 907 г. и бесспорным 911 г., где не упомянут Игорь Рюрикович. Похоже, Олег, второе лицо после хакана, считал Киев своим владением. Много позднее, с переменой акцентов, Владимир, находясь в Киеве, отправляет «второе лицо», своего дядю Добрыню, управлять Новгородом от его имени.

Не исключено, что главный «стол» Игоря в начальный период его княжения находился на севере и даже, возможно, в Ладоге: одна викингская сага помнит о некоем конунге Ингваре в Альдейгье (Глазырина 1996: 158–171). Это объяснило бы поездку Олега (по новгородскому эпическому преданию) после похода на Царьград в Новгород и Ладогу, где он, вероятнее всего, и был похоронен. В пользу этого говорят раскопанный за Волховом, напротив ладожской крепости, курганный некрополь скандинавов («всей руси») последней трети IX – первой трети X в. и другие, позднее разрушенные погребения конца IX–X вв., существовавшие в окрестностях Ладоги (Мачинский 2002а; 2003а). Подобного некрополя в окрестностях Невогарда (Рюрикова городка), да и вообще у истоков Волхова, не обнаружено. Есть только сопки, но они удалены от Невогарда и продолжают погребальную традицию первого русского протогосударства (первичной руси, вероятно, полиэтничной). Создается впечатление, что дружинные некрополи Северной Руси в 870–920-х гг. находились в окрестностях Ладоги, а не около Невогарда.

Южнорусское летописание приложило определенные усилия к тому, чтобы вытравить из текстов и памяти потомков многие факты, говорящие о настоящей роли севера в конструкции русского протогосударства и государства в 890–1060-х гг. Однако некоторые следы сохранились. НПЛм и ПВЛ сохранили память о некой обиде словен (жителей Приильменья и Поволховья) на Олега и русь при возвращении из похода на Царьград. В договорах руси с греками, переведенных с греческого и включенных в ПВЛ не ранее начала XII в., ни разу не упомянут Новгород, хотя вставлен Переяславль, еще не существовавший в 907, 911, 944 гг., но возникший, по письменным данным и археологическим источникам, лишь в 990-е гг. и получивший особое значение в конструкции Русского государства только после 1055 г. (Мачинский 1985б; 1988). Однако в ЛПС, сохранившем многие рудименты первичного летописания, в договоре 907 г. среди городов, получающих дань от греков, после Киева, Черни-гова, Переяславля назван «Новъградъ», как бы возглавляющий список северных городов, так же как Киев южных: «…даяти у грады, пръвое на Кыевъ, тож на Чръниговъ и на Переяславъ, тако ж и на Новъградъ, и на Плътескъ, на Ростовъ…» Вместо форм «пѣрвое», «Черниговъ», «Полътескъ», которые читаются в этом договоре в более полных списках ПВЛ, только в ЛПС мы имеем «пръвое», «Чръниговъ», «Плътескъ», что является языковым и орфографическим архаизмом, датируемым не позднее рубежа XI–XII вв. и говорящим об использовании в кратком ЛПС более раннего варианта перевода этого места в договорах 907 г. и, возможно, 911 г.[94]

Мы ничего бы не знали из летописей ни о названии Невогард, ни о его месте в конструкции русского протогосударства, ни вообще о русском севере между 907 и 947 гг., если бы не трактат «Обуправлении империей», написанный в 948–952 гг. и приписываемый Константину Багрянородному. Его сообщение о Сфендославе (Σφενδοσθλάβος), сыне архонта Ингора, сидевшем (вероятно, до смерти Игоря в 945 г.) в Невогарде, который автором трактата явно отнесен к «Внешней Росии», отличной от «Росии» с центром в Киеве (Const. Porph. De adm. 9), проясняет многое. Подтверждается, что этим славянским именем, данным ему Ольгой (Татищев 1964: 119; Мачинский 2003а), он назывался не только в славяноязычной традиции, но и в среде росов. Что касается самого имени, столь значимого в славянском варианте, то оно является, как отметил еще А. А. Куник, калькой скандинавского имени *Hroðrekr/ Hrurikr «могучий (сильный) славою» (Куник 1862: 210–211)[95]. Если это так, то это имя, данное явно в честь деда, подтверждает летописную генеалогию и существование «легенды о призвании» уже в первой половине X в. и одновременно свидетельствует об интенсивном и неостановимом процессе славизации росов, уловленном умной и дальновидной Ольгой (Мачинский 2003а: 187–188).

Вышеизложенное позволяет по-новому взглянуть на территориальную структуру «Русской земли» и на социальный состав ее верхушки по данным греко-русского договора 944 г. В переводе этого договора с греческого на русский главными городами Руси названы (как и в договоре 907 г.) Киев, Чернигов и Переяславль, что не соответствует реальности X в. О Переяславле сказано выше, но и Чернигов в качестве второго по значимости княжеского центра Руси в X в. вызывает сомнения. Святослав, распределяя земли между сыновьями (по ПВЛ, в 970 г.), сажает Ярополка в Киеве, «Ольга в деревех» (как позднее выясняется, во Вручем), а Владимира – в Новгороде. В Чернигове, видимо, остается воевода Претич, спасший династию в 968 г. (Мачинский 1988). При распределении сыновей по городам (по ПВЛ, в 988 г.) Владимир сажает Вышеслава в Новгороде, Изяслава в Полоцке, Святополка в Турове, Ярослава в Ростове, а Чернигов опять не упомянут. Видимо, при княжеском редактировании перевода в начале XII в. в договорах решили отразить ту структуру Русской земли, которая сложилась лишь после 1055 г. при первых Ярославичах и сохранялась до середины XII в., когда главными стольными городами считались Киев, Чернигов, Переяславль. Эта наивная фальсификация проецировала сложившуюся структуру в X в., что создавало впечатление ее изначальной древности и незыблемости.

В договоре 944 г. первыми названы послы великого князя Игоря, его сына Святослава и княгини Ольги. Главный «стол» Игоря был, несомненно, в Киеве. Но Святослав, согласно Константину Багрянородному, в юные годы сидел в Невогарде, видимо, вплоть до смерти Игоря. Его воспитателем в эти годы был, по ПВЛ, «кормилец» Асмуд, во время войны с древлянами возглавлявший русское войско вместе с киевским Свенельдом. Такое необычное «двоеначалие» может быть объяснено лишь участием в войне и северян («новгородцев»), возглавляемых Асмудом, и южан («киевлян»), возглавляемых Свенельдом. А после победы и возложения на древлян дани «2 части дани идета Киеву, а третья Вышеграду к Ользе, бе бо Вышегородъ градъ Вользинъ», что также отражает ситуацию, сложившуюся еще до смерти Игоря.

Итак, Игорь в договоре представлял всю Русь, и в особенности интересы Киева, Святослав – интересы Невогарда и «Внешней Руси», а Ольга – своего княжеского замка Вышгорода. Против столь тесной связи Святослава с Невогардом может говорить лишь упоминание в ПВЛ под 945 г. о том, что в момент получения известия об убийстве Игоря древлянами и Ольга, и Святослав находились в Киеве. Но в данном случае мы имеем дело лишь с устными преданием, записанным и переосмысленным спустя век с лишним, а свидетельство Порфирогенета – это свидетельство хорошо информированного современника событий 940-х гг. Но даже по ПВЛ создается впечатление, что Ольга чего-то ждет и тянет время: троекратный обмен посольствами, потом первый, пробный поход Ольги с быстрым возвращением в Киев. При этом во всех этих эпизодах ни разу не упомянуто о каком-либо участии Святослава. И лишь затем, под 946 г., появляется заглавие: «Начало княженья Святославля, сына Игорева», после чего следует рассказ о символическом зачине маленьким Святославом решающей битвы, о «двоеначалии» Свенельда и Асмуда над войском и о возвращении Ольги со Святославом в Киев. По-видимому, Ольга ждала подхода северных дружин со Святославом и Асмудом во главе, и только после этого начался решающий поход руси на древлян. И только с этих событий начинается в 946 г. юридически полноправное княжение Святослава в Киеве.

Таким образом, с высокой вероятностью можно утверждать, что первыми городами, названными в греческом тексте договора 945 г., были Киев (Κίοβα), Новгород (Νεβογαρδάς) и Вышеград (Βουσεγραδέ). Если в ранней редакции перевода договора 907 г. по ЛПС удалить вставленные Чернигов и Переяславль, то тогда вслед за Киевом сразу идет «Новъград», а за ним Полоцк, что также соответствует логике развития и конструкции второго русского протогосударства («второго каганата») в начале X в.

В договоре 945 г. среди персон, посылающих личных послов, отчетливо выделяются первые шесть, следующие сразу за именованием великого князя Игоря и его посла. Для трех из них прямо указаны их родственные связи с Игорем, еще двое явно относятся к его роду, судя по их княжеским славянским именам (Передъслава, Володиславъ – имя, по смыслу почти идентичное имени Святославъ). Последняя в этой группе женщина (Сфанъдръ) названа женой некоего Улеба и, видимо, очень знатна, раз посылает своего посла, как и Ольга. Эта группа из 12 имен (посылающие и послы) отличается от всех последующих большим количеством знатных женщин (трое посылающих из шести), наличием наряду со скандинавскими славянских имен (три из шести), а у послов от Ольги и Передъславы – финских (Искусеви, Каницаръ). В отношении последней из посылающих – Сфанъдръ, жены Улеба – надо отметить, что некий «муж» Улеб, названный ранее, является послом Володислава (возможно, сына Игоря от наложницы, как позднее Володимер/Владимир?) и, по логике текста, может быть мужем Сфандр. Несоответствие лишь в том, что она – посылающая, а он – посол. Однако возможно, что нерюрикович Улеб вполне удовлетворен высоким статусом посла одного из Рюриковичей, а его жена, предположительно происходящая из рода Рюриковичей, посылает (как и Ольга) отдельного посла, специально представляющего ее интересы. Если это не так, то тогда ее муж Улеб является отсутствующим или погибшим чрезвычайно знатным человеком из Рюриковичей.

После этой первенствующей семерки (включая великого князя) начинается унылое перечисление имен посылающих и послов без каких-либо дополнительных пояснений: «Прасьтенъ Туръдуви, Либиаръ Фастовъ, Гримъ Сфирковъ…» Это явно другая, более низкая по социально-политическому статусу группа. Исключение в ней составляет лишь затерявшийся среди других некий «Якун, нети Игоревъ» – видимо, по каким-то причинам отделенный от правящего рода Рюрикович-изгой – такой же, как позднее Ростислав Владимирович, тоже «нети» старших Ярославичей. После перечисления 18 таких пар начинается перечисление купцов.

В целом в договоре отчетливо выделяется четыре группы посылающих и послов, а также представляющих самих себя купцов: 1) великий князь Игорь и его посол, 2) шесть бесспорных представителей его рода и их послы, 3) 18 знатных персон, видимо, более низкого ранга и их послы, 4) купцы. В последующем тексте договора (ПВЛ по спискам И, Х, Л) дважды, но несколько по-разному, обозначается социальный состав этих четырех групп. В первом случае перечисляются посланные «от Игоря, великого князя русского», «от всея княжья», «от всех людии руское земли»; во втором называются «великий наш князь Игорь», «и бо(л)яре его», «и людие вси рустии». Таким образом, место «княжья» в первом перечислении занимают «бо(л)яре» во втором. И только в ПВЛ по спискам Р, А во втором перечислении имеем: «и князи, и боаре». Вероятно, в греческом оригинале договора стояло слово ἄρχοντες, которое можно было переводить и как «князи, княжьё», и как «бо(л)яре». Но что-то – возможно, выраженная четырехчастность поименного списка и особенная выделимость первых двух категорий – заставляло переводчика колебаться в переводе. На мой взгляд, приведенные факты склоняют к тому, что правящий род Рюриковичей был явно ограничен первыми семью посылающими, а как в представлении переводчика разграничивались посланные от «бояр» и от «всех людие» – неясно; в частности, по договору купцы также названы в числе посланных, и, возможно, именно они представляют «всех людей» военно-торговой «руси».

*Νεβογαρδάς (в рукописи Νεμογαρδάς), называемый в трактате «Об управлении империей» первым среди поселений «Внешней Росии», откуда каждую весну идут в Киев моноксилы, может реконструироваться и как *Nev(a,o)garðr, и как *Nev(a,o)garðar. В последнем случае слово может обозначать не отдельное поселение, а всю местность у истоков Волхова, по аналогии с Hо́lmgarðar и «островом русов», тем более что Невогард не назван «крепостью», в отличие от Милиниски (Смоленска), Самватаса в Киеве и Витичева. Строго следуя смыслу текста, приходится признать, что к собственно «Росии» отнесен лишь Киев, а к «Внешней Росии», кроме Невогарда, отнесены все опорные поселения русов в бассейне Днепра, включая Вышеград. Но Вышгород, княжеский замок Игоря и Ольги, никак не мог быть «внешним» или «дальним» по отношению к Киеву. Ведь если сказано: «архонты выходят со всеми росами из Киева и отправляются в „полюдия“», то они должны были выходить и из этого града. Видимо, информаторы Константина что-то передали неточно. Сам термин «Внешняя Русь» употребляется также у ал-Идриси (середина XII в.), пересказывающего (с добавлениями) источники X в. В этой «Внешней Руси», соседящей с Волжской Булгарией, находятся уже рассмотренные нами «три вида» русов: Арсанийа, Славийа и Куйаба, названная у ал-Идриси Кукийаной, т. е. речь опять идет, как и у Порфирогенета, о Северной (преимущественно Северо-Восточной) Руси. Кроме этой «Внешней Руси», ал-Идриси знает «самую отдаленную Русь», называя в составе ее города от Прикарпатья до днепровского левобережья (Бейлис 1984).

Из всего этого с определенностью вытекает лишь то, что Константин Багрянородный знает в Росии два центра высшей власти: Киев и Невогард. К слову, нигде не говорится, что Κίοβα-Κίαβος – это город или крепость; сообщается лишь, что в ней есть крепость Самватас. Не является ли топоним Κίοβα обозначением целого района высоких прибрежных холмов, ограниченного Оболонью на севере, Лыбедью на западе и будущим княжеским «зверинцем» включительно на юге?

Область же, реально подвластная непосредственно Киеву, соответствует той территории, которую росы из Киева ежегодно обходят во время зимних «полюдий» и откуда славяне сплавляют весной по Днепру новые долбленки, чтобы продать их в Киеве росам. В обоих случаях эта область локализуется, по Багрянородному, в бассейне Днепра и ограничивается на севере землей кривичей-кривитеинов. Ни ильменские словене, ни чудь, ни нерева, ни меря не упомянуты в трактате, хотя в ином, не связанном с росами контексте упомянута соседняя с мерей Мордиа (мордва). Видимо, начиная с верховий Западной Двины и севернее располагалась область, подчиненная Невогарду, откуда «внешние росы» ходили в свои собственные «полюдия». Возможно, к северному центру тяготело и Волго-Клязьминское междуречье с Ростовом-Арсой и Куябой, а также Изборск.

Вероятно, малолетнему Святославу с кормильцем Асму(н)дом жилось неспокойно в окружении буйных северных дружин, при постоянной угрозе появления новых контингентов «варягов из-за моря», что отразилось в ответе Святослава новгородцам (невогардцам) при распределении сыновей по княжениям: «Абы пошелъ кто к вамъ». Видимо, в 970 г. среди этих послов с севера еще преобладала русь, базировавшаяся в Невогарде/Рюриковом городке и помнившая о практике приглашения князей из-за моря. Однако к этому времени уже существовал и собственно Новгород, возникший, судя по всему, в результате деятельности Ольги.

В истории отношений этносоциума русь с автохтонами Восточной Европы прослеживается три основных этапа. При первом протогосударстве (760–840-е гг.) с центром в Aldeigja/Ладоге – это интенсивное этносоциальное взаимодействие, а отчасти и смешение пришельцев из Скандинавии (росов-свеонов) со славянами и славянобалтами и приобретение у них, а также, в еще большей мере, у финноугорских народностей от Балтики до Прикамья ценных мехов – в виде дани или через покупку. В это время верховный конунг-князь этого протогосударства принимает титул «хакан». Возможно, это произошло еще в 770–790-х гг., в период начального контакта Ладоги с юго-востоком Европы (по археологическим данным) и до принятия каганом хазар иудаизма, или же, что вероятнее, в 810–830-х гг. В функционировании торгового «серебряного» пути между Дорестадом и Багдадом через Приладожье и Приильменье были заинтересованы не только русь и хакан, но и социально-политические верхи местных этносов.

После викингских ударов западных скандинавов и последовавшей междоусобицы (850–860-е гг.), приведших к разрушению предшествующей системы, в середине 860–870-х гг. появляются новые пришельцы из Швеции, приглашенные остаточной русью, чудью, словенами и кривичами и вступившие с ними в договорные отношения. Однако новая «вся русь» (столица в Ладоге, затем в Невогарде) ведет себя первоначально довольно жестко, захватывая пленных у ас-сакалиба и продавая их как рабов, но при этом рассматривая ас-сакалиба как свою экономическую сельскохозяйственную базу. Позднее, перенеся столицу на Средний Днепр (Киев) и оказавшись в окружении большого массива чисто славянских княжений и племен, способных к упорному сопротивлению (древляне) или к выбору между Русью и хазарами (северяне и др.), росы/русь и возглавлявшие их Рюриковичи вырабатывают сложную систему отношений со славянами, сочетающую зимние поборы (иногда жесткие) во время «полюдий» и сотрудничество и партнерство весной, при подготовке ежегодных торговых поездок в Константинополь. Вероятно, подобная система существовала и в Северной Руси.

Третий этап начинается с попытки Ольги в 947 – начале 960-х гг. установить приемлемые и постоянные «уставы и уроки», «погосты и дани и… оброки» и на юге, и на севере, в Новгородчине, а также через принятие христианства включить Русь в систему государств Европы. Совпадение во времени этой деятельности Ольги с археологическими и дендрохронологическими датами начала бурного строительства на территории будущего Новгорода позволяет полагать, что Ольга способствовала появлению на севере нового центра власти и торгово-ремесленной деятельности, наряду с трудноуправляемым древним Невогардом, мужское военно-торговое население которого (потомки рюриковой «руси») помнило о столичном статусе Невогарда.

Когда же совершился переход экономического и социально-политического лидерства от Невогарда к собственно Новгороду? Если опираться на сохраненную В. Н. Татищевым дату смерти Вышеслава (1010 г.) и на то, что первый княжеский двор (garðr) в Новгороде принадлежал Ярославу (Ярославово дворище), а не Вышеславу или Владимиру, можно предполагать, что это произошло после 1010 г. Но это не так. Дата самой поздней арабской монеты на Городище (в Невогарде) – 960 г., в то время как в Новгороде имеются монеты и клады 970–980-х гг., а в словенском Поозерье арабские монеты закрывают весь X в. (Гайдуков и др. 2007). Некий перелом произошел около 970–971 гг., когда Владимир с Добрыней отправились в Новгород. Видимо, они перенесли главную княжескую резиденцию в другое место и, продолжая традицию Ольги, сделали акцент на развитии торгово-ремесленной деятельности в собственно Новгороде.

В связи с этим возникает следующий вопрос: где Добрыня поставил идол Перуна в 980 г. и где в 989 г. его низвергли в Волхов? Разнообразные соображения (Васильев 2000) не позволяют согласиться с доминирующей версией, о том что Перун стоял на Перыни. Предложу альтернативу. На торговой стороне Новгорода, в юго-восточной части его, именуемой Славно, находилась местность, называемая Холм. На этом Холме регулярно строились и сгорали церкви пророка Ильи и апостолов Петра и Павла (1105, 1134, 1144, 1146 гг.). В 1146 г. поставили церковь «святую апостолу Петра и Павла на Хълме». В 1192 г. «съгоре црькы на Хълме святых апостол, зажжена от грома», а в 1194 г. «сърубиша церковь святую апостолу на Хълме Живогложю» (НПЛс). Не могла церковь верховных апостолов Петра и Павла просто так называться «Живогложей», если только то место, где она была построена, не называлось ранее «Хълм Живогложь». Но это народное название попало в писанную монахами летопись лишь однажды. Возможно, позднее название это было перенесено и на церковь.

Часть Новгорода, называвшаяся гордым именем Славно, вероятно, изначально была местом проживания «мужей» той военной организации новгородцев, которая в летописи называется «славна тысяча» и которая в 1016 г. сначала изрубила приглашенных Ярославом и насильничавших варягов, потом сама (вероятно, верхушка ее) была порублена дружиной Ярослава в Ракоме и, наконец, вновь оказала поддержку князю в борьбе со Святополком после смерти Владимира. А Холм Живогложь на Славне мог называться так, только если на нем стоял некогда идол «Живоглода»: так могли называть идол Перуна, которому, как и идолу Перуна в Киеве, несомненно, приносили человеческие жертвы. Вспомним знаменитые слова горшечника-пидьблянина, оттолкнувшего шестом от берега приплывший свергнутый идол Перуна: «ты, рече, Перушице, досыти пилъ и ялъ, а ныне поплови прочь» (НПЛм). Вокруг Перуна должны были стоять изображения других богов, как это было в Киеве и у русов в Булгарии (Ибн Фадлан). И нейтрализовать это нечистое место после принятия христианства было поручено «огненному пророку» Илье, позднее соотносимому с Перуном, и двум главным апостолам (есть все основания полагать, что Илья – это имя Добрыни после крещения, ср. Elias, дядя Вальдемара в «Саге о Тидреке Бернском» и др.). Все это аналогично действиям Владимира в Киеве, который «постави церковь святого Василия (христианское имя Владимира. – Д. М.) на холме, идеже стояша кумиры Перун и прочии» (НПЛс).

Таким образом, Новгород уже к 980 г. был еще и религиозным центром Поволховья и Приильменья. А собственно «княжий двор» и «стол» Владимира, Вышеслава и Ярослава в 970–1016-е гг. мог находиться не в Невогарде и не в новом Новгороде, а, возможно, в Ракоме, в Поозерье, и лишь позднее был перенесен на Торговую сторону.

Известное равенство Киева и Новгорода в конце X – начале XI в. выражено определенно. С помощью приглашенных варягов Владимир, двигаясь из Новгорода, в 978–980 гг. захватывает Полоцк и Киев, а после этого сажает в Новгороде своего «уя» Добрыню, который был ему «во отца место» и обладал властью не меньшей, чем Владимир (так же, как Олег при Игоре, Свенельд при Святославе и Ярополке). Языческий пантеон создается одновременно в двух городах. После принятия христианства в Киеве строится Десятинная церковь, зато в Новгороде – деревянная София с тринадцатью верхами. Полиэтничный север остается для Владимира источником военной силы: в 988 г. для обороны от печенегов он набрал там лучших мужей «от словенъ, и от кривичь, и от чюди» и посадил их по построенным им пограничным городкам. В момент противостояния с отцом в 1014–1015 гг., грозившим перейти в войну, Ярослав начинает чеканить в Новгороде, как и ранее Владимир в Киеве, собственную монету. В 1023–1036 гг., во время противостояния, а потом соправительства с братом Мстиславом Ярослав отмечается летописью чаще в Новгороде, чем в Киеве. В 1036 г. (или в 1034 г.) после смерти Мстислава Ярослав сажает «на стол» в Новгороде старшего сына Владимира и ставит там епископом Луку Жидяту. Особое значение Новгорода и Северной Руси в это время состоит еще и в том, что Ладога, свадебный дар Ярослава жене Ингигерд-Ирине в 1019 г., эта «дверь в Европу», является ее доменом и управляется ее родичами – Рёгнвальдом, затем Эйливом. В 1043 г. последний поход Руси на Царьград начинается, как и первый, в 860 г., с севера. Его возглавляют Владимир и новгородский воевода Вышата; участвуют в походе и варяги, преимущественно ладожские, которым до смерти Ярослава выплачивалась определенная сумма за охрану северных ворот из Балтики на Русь.

Окончательное оформление этой «двуглавой» конструкции Русского государства происходит в 1044–1045 гг., когда Владимир начинает строительство детинца и закладывает собор Св. Софии. После строительства Софии Киевской это – знаковое событие, благословляющее уже реальное существование в Новгороде второго «стола», почти равного киевскому. В 1050 г. собор завершен, но в этом же году (или в начале 1051 г.) умирает Ирина-Ингигерд, по церковному преданию, похороненная в Новгородской Софии. В 1052 г. умирает Владимир, уже достоверно погребен-ный там же. На новгородском столе оказывается его 14-летний сын Ростислав-Михаил (Татищев 1963: 78, 81; 1964: 423; подробнее обо всех событиях 1052–1066 гг. см.: Мачинский 2003а: 217–277, а также Куза 1968; Цыб 1995: 94). В 1054 г. умирает «благоверный каган» Ярослав, и после этого происходит полное разрушение сложившейся киевско-новгородской конструкции Русского государства. У постели умирающего находится лишь его сын Всеволод, а Изяслав, старший после Владимира, сидит в это время в «почетной ссылке» в Полесье, в Турове – там же, где некогда сидел Святополк перед смертью Владимира, рядом с которым в Киеве находился лишь Борис, в последний момент отправленный отцом в поход на печенегов.

Многие редактированные летописи стараются скрыть подозрительное сидение Изяслава в Турове в 1054 г. В достоверных списках ПВЛ (И, Х) имеем: «Изяславу тогда сущоу в Турове княжачи», а в Л и НПЛм фраза стыдливо оборвана: «Изяславу тогда сущу…», – а далее пустота, скрывающая опасную для Изяслава тайну. Особенно трогательна запись в Новгородской карамзинской: «Изяславу сущу тогда Ту…» – и дальше не хватило сил написать правду (ПСРЛ 2002: стб. 65). Зато в поздних новгородских летописях (Софийская I и др.) имеем уже: «Изяславу сущу тогда в Новегороде», хотя ниже сообщается: «и приде Изяслав к Новугороду», что нелогично. Налицо попытки обосновать отсутствовавшие у Изяслава права на новгородский стол, который он вопреки воле отца и матери захватил в 1055 г. (рис. 11).

О том, как это воспринималось в Новгороде даже близкими Изяславу людьми, о том, как тщательно построенная конструкция государства, обращенного и к «Скандинавскому», и к «Эллинскому» Средиземноморьям, была разрушена, – имеется определенное свидетельство:

«Изяславу же князю тогда придержащу обе власти, и отца своего Ярослава и брата своего Владимира. Сам же Изяслав князь правляаше стол отца своего в Кыеве, а брата своего стол поручи правити близоку своему Остромиру Новеграде» (приписка дьяка Григория, написавшего в 1056–1057 гг. «Остромирово Евангелие» для Остромира, родственника и Изяслава, и Ростислава).

Два «стола» – две «власти». Изяслав, с согласия двух других старших братьев, захватывает Новгород, изгоняет Ростислава и поручает город родичу своему Остромиру, что зыбко и компромиссно, поскольку сын Остромира Вышата был воеводой Владимира, а позднее – сторонником и соратником Ростислава.

Но не грозила ли эта неосуществленная «двуглавая» конструкция распадом Руси на два государства? В пользу этого, пожалуй, свидетельствует начало НПЛм: «Временникъ, еже есть нарицается летописание князей и земля Руския, и како избра Бог страну нашу на последнее время, и грады почаша бывати по местом, преже Новгородчкая волость и потом Киевская». Речь идет о двух волостях, но явный приоритет отдан Новгородской по существенному признаку: более раннему созданию «градов». Несомненно, возможность распада на два государства учитывалась и нейтрализовалась такими дальновидными политиками, как Ярослав и Ингигерд. Но об их конкретных планах дальнейшего обустройства Руси и сохранения ее единства при правлении следующего поколения мы не знаем почти ничего. Неожиданные смерти 50-летней Ингигерд и 32-летнего Владимира разрушили эти планы. Этот старший внук Ярослава, княживший в Новгороде после смерти отца (Мачинский 2003а), подозрительно не упомянут в знаменитом «завещании» Ярослава, что явно говорит о том, что оно было отредактировано. (Отмечу, что в 1066 г. по заказу Изяслава или Святослава был отравлен 28-летний Ростислав.)

Видимо, Ярослав и Ингигерд связывали некие надежды с умным, образованным и талантливым «русином» митрополитом Иларионом, знакомым, судя по его «Слову» и деятельности, и с византийской, и с западноевропейской церковной и богословской традицией и способным на очень самостоятельные действия и свободные и оригинальные трактовки как Священного Писания, так и истории и предназначения Руси. Но этим надеждам тоже не суждено было сбыться.

Произведенный переворот коснулся многого. Русь получила три столицы – и все на юге. «И преставися Ярослав, и осташася 3 сынове его <…> И разделиша землю, и взя болший Изяславъ Кыевъ и Новъгород и иныи городы многы кыевьския в пределех, а Святославъ Черниговъ и всю страну въсточную до Мурома, а Всеволод Переяславль, Ростов, Суздаль, Белоозеро, Поволжье» (НПЛм) (рис. 11).

В 1054–1055 гг. с новгородского «стола» был смещен Ростислав. Одновременно пост главы Русской церкви покидает (явно смещенный) митрополит Иларион, поставленный в 1051 г. Ярославом и собором русских епископов, а его место в 1055 г. занимает митрополит-грек Ефрем, присланный константинопольским патриархом. В связи с этим событием надо помнить, что 1054 г. – это год окончательного и бесповоротного расхождения Западной (Римско-католической) и Восточной (Греко-кафолической, ортодоксальной) церквей. Неизвестно, как бы повели себя при этом расколе Ярослав и Иларион. При первой «репетиции» раскола в 863–869 гг. святые Константин (Кирилл) и Мефодий, просветители славян, позднее включенные в число святых сопокровителей Европы, своими действиями показали, что они не приемлют нарушения единства христианской церкви, и, будучи подчинены константинопольскому патриарху, интенсивно общались с папой и ездили в Рим. Многие предки и старшие родичи Ярослава (Ольга, Ярополк, Владимир) тоже интенсивно общались с Западной христианской церковью, возглавляемой папой. Прочные династические брачные связи с Западом были у Владимира и особенно у Ярослава, у которого складывались непростые отношения с Византией, выразившиеся в походе 1043 г. «Мних и пресвитер Иларион» был несомненно поставлен главой Русской церкви в 1051 г. не по инициативе константинопольского патриарха, а волей Ярослава и исполнявшим ее собором епископов. Смещение Илариона и призвание (или принятие) Ярославичами митрополита-грека, поставленного одним из инициаторов раскола патриархом Михаилом Керуларием, основательно отделяло Русь от Запада, что в дальнейшем определило многое в ее судьбах. После 1054–1055 гг. ничего достоверного о судьбе многообразно одаренного Илариона мы не знаем. Однако известно, что новый митрополит Ефрем, воспользовавшись доносом «холопа Дудики», в 1055 г. вызвал в Киев для следствия и сместил с новгородской кафедры Луку Жидяту.

Ростислав продолжил борьбу за новгородский «стол» и, судя по всему, около 1060–1064 гг. завладел им. Очень знаковым было наречение именем Рюрик первого сына Ростислава, рожденного около 1056–1060 гг. Это был первый Рюрик в русской истории после основателя династии. Его имя говорит о том, что предание о призвании Рюрика пользовалось известностью и авторитетом в первой половине XI в. Именование Рюриком сына означало, что Ростислав убежден в своем праве и праве своих потомков на новгородский стол. Второго сына он называет в честь отца Владимиром (известен в летописях как Володарь). После вторичного свержения с новгородского «стола» около 1064 г. (Куза 1968; Мачинский 2003а) Ростислав с верным Вышатой бежит в Тмутаракань, куда еще раньше, в 1061 г., после конфликта с Изяславом бежал Никон Великий, игумен Киево-Печерского монастыря. В 1066 г. в Тмутаракани Ростислав был отравлен.

В 1064 г. начинает войну за утратившую законного князя Новгородчину полоцкий князь Всеслав, относящийся к тому же поколению Рюриковичей, что и Ростислав. В 1066–1067 гг. он берет и частично сжигает Новгород и грабит Святую Софию, но потерпев поражение от Ярославичей, заключается ими – в нарушение крестного целования – в поруб в Киеве.

В 1068 г. триумвират Ярославичей и их объединенное войско терпят сокрушительное поражение на Льте от нового врага Руси – половцев. На этом событии лежит «тень, которую отбрасывает Будущее». Оно сигнализирует об уязвимости южной Руси и трех ее столиц со стороны степи, о том, что реальный центр раздробленного на княжения государства будет перенесен в XII в. на север, но не на северо-запад в Новгород, оскорбленный и отвергнутый в качестве «второй столицы», а на отдаленный северо-восток, в конечном итоге во Владимир, построенный Мономахом в непосредственной близости от городка X в. с провиденциальным именем Куяба. Поражение на Льте предупреждает и о грядущем завоевании Руси евразийской Степью.

Предоставляю другим исследователям определять экономические и социально-политические предпосылки совершенного переворота – мой долг состоял лишь в том, чтобы выявить сам факт переворота, не замеченный многими. Полагаю, что в основе его все же лежал русский «инстинктет», который глубже менталитета и вернее чует предначертанное. Как сказал поэт, «здесь дышат почва и судьба». Но только отважное осознание поворотных моментов отечественной истории позволит нам перестать быть рабами предначертанного и стать сознательными корректорами своего настоящего и будущего. Есть основание думать, что это, в известной степени, возможно.

Эпилог[96]

Этот раздел возник не по моей воле – через меня сказалось то, что само хотело сказаться, – ведь кто-то же должен заострить внимание на многовековых болевых и иногда преступных (с европейской точки зрения) чертах русской истории, укорененной в истории первоначального славянства I–VI вв. Все сказавшееся ни в коей мере не перечеркивает то героическое и достойное, что также присуще нашей истории, – но об этом постоянно, громко и иногда преувеличенно говорят и кричат многие.

За век, со второй четверти VII в. по третью четверть VIII в., возник и совершил свою экспансию ислам, создавший собственную империю – Арабский халифат, сложилось Франкское государство Каролингов, произошло великое расселение славян на северо-восток, началась эпоха викингов, или «эпоха rōþ», на Балтике, появились первые протогорода в Скандинавских странах, возникли опорные пункты скандинавов в Европейской Скифии, и в частности в низовьях Волхова, активизировался торгово-сакральный путь Швеция – Прикамье и впервые начал функционировать торговый путь Балтика – Арабский халифат через территорию Северной Руси и Хазарии (см. рис. 9 на с. 323 наст. изд.).

Около середины XI в., в 1054 г., произошел раскол в христианской церкви Европы (раскол Европы), в 1055 г. турками-сельджуками был взят Багдад, столица халифата, в 1066 г. кончилась эпоха викингов и произошло завоевание Англии французскими норманнами, в 1055 г. на границе Руси впервые появились половцы, переселившиеся в степи Европейской Скифии, в 1054–1066 гг. произошли кардинальные изменения в структуре Русского государства.

Начало первого периода древнерусской истории – VIII в. н. э. – занимает срединное место между двумя «эпохами мощной интенсификации» в жизни человечества, отмеченной двумя плато на калибровочной кривой, которые отражают резкое возрастание космо-солярно-магнитных изменений, судя по всему, определяющее природные изменения и возрастание потенциала человечества. В пределах первой из этих эпох (около 840–320 гг. до н. э.) происходит, по мнению авторитетных и объективных лингвистов (Mažiulis 1970; Топоров 2006: 20), первоначальное выделение праславянского языка из прабалтопротославянского языкового массива, условно датируемое около V в. до н. э. Этот процесс зарождения будущего базового этноса Руси и России (и ряда других государств) происходит в пределах территории будущих Древнерусского государства и Российской империи. К близкому и чуть более раннему времени (ок. VIII–VI вв. до н. э.) лингвисты и археологи относят и выделение из североевропейского индоевропейского массива германской этноязыковой общности и обособление прибалтийско-финской этноязыковой общности, которые также сыграли свою роль в процессе сложения русских протогосударств и государства.

Развитие русской государственности продолжается вплоть до второй «эпохи мощной интенсификации», отмеченной в основном теми же признаками, что и первая, – 1600/1700–1950 гг. (точка отсчета калибровочной кривой) и, судя по всему, далее, вплоть до наших дней. В начале этой эпохи Россия совершает беспримерный рывок и переворот, именуемый «реформами Петра I», становясь внешне европейской империей, но по сути оставаясь прежней Евразийской Скифией, выражением коей на государственном уровне и стала Российская империя. После завоевания и присоединения почти всей азиатской Скифии центр Российского государства – Петербург – возвращается (через тысячу лет) почти в ту же самую точку контакта с Северной Европой, где некогда возник центр первого русского протогосударства Альдейгьюборг – Ладога, лишь переместившись из низовьев Волхова в низовья Невы из-за изменившихся осадки и размеров морских судов, и так на месте существовавших с VIII в. «ворот в Европу» возникает в XVIII в. пресловутое «окно в Европу».

В российской истории на разных этапах проявляются одинаковые тенденции, возникают как бы запрограммированные сходные болевые ситуации. В почти безнадежной попытке вырваться из них, разрушить «дурную» цикличность один способ еще почти не опробован: адекватно обрисовать болевые проблемы, назвать их своими именами (образец – Первое философическое письмо П. Я. Чаадаева) и, главное, выявить их в самом начале истории славянства – базового этноса российской государственности. Последняя треть I в. н. э. – это время первого выхода формирующегося ядра славянства на «арену истории». Поэтому наша задача – честно и, насколько возможно, точно установить основные внутренние и внешние особенности, предшествующие и сопутствующие обстоятельства этого явления, в котором, как в зародыше, «запрограммированы» некоторые сущностные черты будущей истории славянства, особенно восточной его ветви, развивавшейся и далее на той же территории Европейской (а позднее – и азиатской) Скифии/Сарматии.

Рубеж эр как время, предопределяющее важнейшие параметры последующей истории европейства и славянства

При возникновении каждой обретающей длительное (в земных масштабах) бытие этнической (суперэтнической), государственной (супергосударственной) или религиозной общности, помимо всех предшествующих и сопутствующих обстоятельств ее рождения (временных, природно-территориальных, религиозных, экономических и пр.), ей таинственно дается некое задание, некая роль в общечеловеческой драме, которая во многом определяет ее дальнейшую судьбу и характер ее исторической интуиции, иногда имеющей примитивный характер «инстинктета», постепенно и не всегда дорастающего до «менталитета». Зачастую в свидетельствах письменной традиции, подтверждаемых археологией и лингвистикой, можно уловить некую словесную формулу или образ, предвосхищающие многое в дальнейшей истории той или иной общности. Это в полной мере относится к истории славянства и Руси/России.

Но бывают такие кратковременные периоды, когда одновременно зарождается целый ряд этнических, государственных и религиозных систем, в дальнейшем играющих ведущую роль в истории человечества. Иногда такие периоды соотносятся с резкими и относительно длительными взаимосвязанными изменениями в интенсивности космического облучения, солнечной активности и напряженности магнитного поля Земли, имеющими глобальный характер (периоды ок. 820–320 гг. до н. э., ок. 1600–1950 гг. н. э. и далее). В других случаях такой взаимосвязи с космосом не прослеживается, и «взрывные» изменения подпитываются какой-то иной, еще не уловленной нами энергетикой (интересующий нас период середины I в. до н. э. – рубежа I–II вв. н. э.).

Историческое бытие и развитие этнических, религиозных и государственных общностей определяется на глубоком уровне не религией, экономикой, политикой, интересами отдельных социальных слоев или волей сильных личностей и т. д., а единым потоком жизненной энергии, с ее приливами и отливами, закономерность коих трудноуловима. Для отдельных эпох наиболее действенным проявлением этой энергии представляется один из перечисленных факторов (религия, экономика и т. д.), что иногда соответствует действительности, а иногда является лишь проекцией в прошлое представлений историков о «движущих силах истории».

Интересующее нас время насыщено весьма разнородными «предопределяющими» свершениями, трансформациями и событиями, иногда явно грандиозными, а иногда (как казалось просвещенным современникам) малозначительными, истинный масштаб коих станет ощутим позднее, начиная с IV в. и далее вплоть до наших дней, и, несомненно, будет ощущаться и в дальнейшем.

Условно ограничим это «провиденциальное» время 58 г. до н. э. (начало завоевания Галлии Цезарем, его столкновение с германцами Ариовиста и начало римских походов за Рейн, в Германию) и 98 г. н. э. (создание «Германии» Тацита, где германцы названы самым опасным и непобедимым противником Рима за всю его историю и оценены их достоинства по сравнению с римлянами; здесь же впервые в поле зрения античной истории попадают венеты-славене и зона «обоюдного страха» на восточной границе Германии).

В этот временной диапазон укладываются и многие крупные, предопределяющие будущее события внутри Римского государства и на его границах, и не очень заметные для античных писателей сущностные изменения этнополитической ситуации в Европейской Скифии/Сарматии, весьма значимые для последующей истории славян и их соседей, а в конечном счете – для истории России и Европы.

Отмечу следующие свершения и события в самом Римском государстве и на его границах.

1. Трансформация Римской республики в Римскую империю, первую настоящую европейскую империю со столицей в Европе, овладевшую западной и южной частями континента. Ее жесткая централизация, замкнутая на фигуру императора, сочеталась с сохранением (иногда лишь номинальным и в сознании лучших граждан) многих институтов республиканского, демократического устройства. Все это закладывало на будущее основы европейского единства, грядущих европейских империй с элементами республиканских институтов, европейских «просвещенных монархий» и европейского отношения к правам личности.

2. При этом Римская империя стала в полной мере воплощением также и средиземноморского единства, и после окончательного включения в состав империи Обетованной земли еврейства все Средиземно-морье оказалось под властью Рима. В этот же временной промежуток Рим устанавливает контроль над греческим Северным Причерноморьем – над Ольвией, Херсонесом и Боспором Киммерийским. Все это предопределило дальнейшие особо тесные связи собственно европейской цивилизации с Передней Азией (т. е. со Святой землей и позднее – с миром ислама) и с Европейской Скифией/Сарматией (т. е. позднее – с Русью и Россией). Средиземноморский (морской) лик империи предвосхитил будущий океанический лик европейской цивилизации, для которой Средиземноморьем стал Мировой Океан.

3. Одновременно Рим начиная с 58 г. до н. э. переходит к военным действиям против германцев: сначала в Галлии, а затем и в Германии к востоку от Рейна, а когда наступление захлебывается, в начале I в. н. э., Римская империя становится главной политической силой, способствующей социально-политическому развитию германских этносов (заменяя в этом кельтов, перемолотых между двумя жерновами – Римом и германцами). После ряда войн и договоров устанавливается постоянная граница с германским миром по Рейну и верхнему Дунаю. Около 5–6 гг. до н. э. возникает германское государство во главе с романизированным маркоманном Марободом с центром в отвоеванной у кельтов Богемии – своего рода кратковременный праобраз «германской империи», включающей в себя германские этносы от Дуная до Балтики. В 5–6 гг. н. э. Риму не удается сокрушить это государство и приходится заключать с Марободом выгодный для него договор, после чего римские купцы и товары устремляются вглубь Германии и начинается эпоха «римского влияния» (Kaiserzeit). Разгром легионов Вара в 9 г. н. э. окончательно ставит крест на попытках военного подчинения Германии. Гибель «королевства Маробода» в 19 г. не меняет ситуацию в целом: плодотворный диалог (чаще – мирный, иногда – кровавый) двух главных составляющих будущей европейской цивилизации – романства и германства – продолжается. Не позднее 60-х гг. прокладывается «янтарный путь» от дунайской границы империи до «янтарного побережья» и активизируется мореплавание свионов на Балтике. В 43 г., при Клавдии, начинается систематическое завоевание Британии, завершенное в 77–83 гг. Агриколой, тестем Тацита, начавшим последовательную ее романизацию. Именно в Британии позднее произойдет наиболее плодотворное и органичное слияние разнообразных достижений, традиций и особенностей германства и романства, давшее в итоге и средневековую Англию, и Британскую колониальную империю, и современную Великобританию, и даже (с определенными оговорками) – США, Канаду и Австралию. Все эти события, описанные и осмысленные Тацитом на рубеже I–II вв., очерчивают территорию и восточные границы будущей собственно европейской цивилизации и предвосхищают многое в ее истории.

4. В означенный временной промежуток происходит и событие, почти не замеченное культурной греко-римской элитой Средиземноморья, но оказавшее ни с чем не сравнимое воздействие на всю последующую историю человечества. Это рождение и жизнь, учение и проповедь, пыточная смерть на кресте и посмертные проявления Иисуса из Галилеи, а также последовавшие за этим первые записанные собрания его речений и деяний, наметки его биографий, обращение Савла в апостола Павла после встречи со Светом и Голосом, начало трансформации иудеохристианства в христианство для всех народов. В конце «провиденциальной эпохи» происходит восстание евреев против власти Рима, падение Иерусалима в 70 г., разрушение Второго Храма и уход многих евреев Палестины в уже многочисленную диаспору – со всеми вытекающими отсюда разнообразными, трагическими и обнадеживающими последствиями в истории Европы. Параллельно с христианством развивается учение гностиков, предвосхитивших многое в религиозной философии и картине «Живой Вселенной» XIX–XX вв.

Слияние трансформированных и приспособленных к социально-политической реальности традиций раннего христианства с идеологическими и государственными потребностями Римской империи и германских королевств интенсивно начнется лишь с IV в. н. э. Этот диалог светской и духовной власти, пройдя через все перипетии последующих веков, сыграет свою роль в сложении европейской цивилизации Средневековья и Нового времени и в конечном счете с включением иных факторов, в возникновении североатлантической цивилизации и в появлении в конце XX в. Европейского союза. Огромное влияние на эти процессы окажет европейское отношение к обязанностям и правам личности, как в его античном понимании, получившем юридическое оформление на рубеже тысячелетий, так и в христианской трактовке (трансформировавшей ветхозаветные традиции), соотносящей напрямую личность человека через двуприродную личность Иисуса Христа с вневременным Творящим Началом.

Далее, опираясь на проанализированные в предшествующих разде-лах свидетельства письменных источников, археологии, лингвистики и топонимики, я постараюсь дать целостную картину этнополитической и «энергетической» ситуации в Европейской Скифии/Сарматии с середины I в. до н. э. по рубеж I–II вв. н. э.

Сжато напомню событийную часть.

1. Исходное событие – это «пассионарный взрыв», превративший культуру ранней штрихованной керамики в культуру поздней штрихованной керамики, создатели коей, венеты-ст(л)аваны, являются основным энергетическим и демографическим ресурсом, источником языковой традиции и самосознания для словен-венетов IV–V вв., создателей корчакско-пражской культуры;

а) скачок в середине I в. до н. э. – начале I в. н. э. из «века кости и камня» в «век железа»; трансформация во всех сферах жизни и культуры, преемственность лишь в штриховке сосудов; резкое улучшение вооружения, военизация общества;

б) синхронно с этим – мощная миграция на юг в Понеманье, Предполесье, освоение Березины; включение в свой состав родственных потомков «штрихомилоградцев» (части невров-нервов); прямой контакт с бастарнами Полесья; захват всех днепровско-неманских речных путей;

в) появление не позднее рубежа I–II вв. н. э. этнонима *slavēne/*slavā-ne и связанного с ним этнического самосознания.

2. Мощное движение степных ираноязычных этносов на запад в середине I в. н. э. (языги, аорсы, сираки), спровоцированное и увенчанное вторжением с востока между 50 и 65 гг. н. э. аланов-массагетов и связанной с этим активизацией роксоланов; как следствие этого:

а) разгром бастарнских группировок на среднем Днепре и в Полесье (зарубинецкая культура); отход части бастарнов, сохраняющих самосознание и язык, в Северо-Восточное Прикарпатье;

б) участие венетов-ст(л)аванов в вытеснении бастарнов из Полесья, военное взаимодействие с аланами («сарматами»), заимствование элементов их тактики;

в) начало доминирования аланов и роксолан над оседлым населением в среднем Поднепровье, Подесенье, на левобережье Березины (невры-нервы, гольтескифы, потомки бастарнов);

г) начало освоения венетами (несущими элементы культуры поздней штрихованной керамики) Полесья и Подляшья, контроль над путем по Припяти;

д) активизация (проложенных ранее) речных Днепро-Неманских путей торговли и разнообразных контактов, на которых центральное место между западными балтами и степняками-иранцами занимают ст(л)аваны-венеты;

е) смена периода бастарнского германского доминирования на среднем Днепре и в Полесье периодом доминирования аланов-роксолан и венетов (славен).

3. Активизация движения германцев на юго-восток:

а) появление на южном берегу Балтики, а с начала I в. н. э. – на нижней Висле готов, сыгравших позднее столь важную роль в истории Европы; нападение готов на ругиев и вандалов;

б) военная активизация вандалов-лугиев, проникновение их в верхнее Поднестровье;

в) действия военно-торгового гребного флота свионов на Балтике.

4. Как следствие активизации «сарматов» и германцев возникновение зоны «обоюдного страха» к востоку от Западного Буга, между Ясельдой и Карпатами:

а) пассивное поведение в этой зоне певкинов-германцев, зажатых между другими германцами и сарматами;

б) чрезвычайная активность в «зоне страха» венетов, имеющих базовую территорию севернее этой зоны, в «зоне торговых контактов»; их постоянные набеги на соседей и друг на друга, характеризуемые как «разбой»; стремление прорваться и захватить земли в Прикарпатье и на нижнем Дунае.

5. Попадание венетов-ст(л)аванов в сферу интересов и знаний античного мира:

а) впервые проявлен некоторый интерес римлян к ситуации на восточной границе Германии (Плиний, Тацит); впервые римским историком поставлен вопрос: венеты (славене) – это германцы (европейцы) или сарматы (аланы-роксоланы, выходцы из Азии)? Ответ дан двоякий: по «этнографическим признакам» – германцы, по «политической ориентации» – ближе к сарматам; в итоге к рубежу II–III вв. появляется этноним venadisarmatae;

б) появление «сарматских» правителей на Боспоре и в Ольвии (Асандр, Фарзой), активизация отношений с варварским миром и укрепление позиций Рима в Северном Причерноморье; как следствие – сведения грекоязычных Марина и Птолемея о пути через землю ст(л)аванов от «янтарного берега» к низовьям Днепра и Дона;

в) отметим, что к концу I в. н. э. относятся первые данные о возможном появлении в Боспорском царстве иудеев и иудеохристиан.

Провиденциальные черты перечисленных событий и ситуаций для последующей истории славянства и Руси/России

1. Существенно, что меняющая свои очертания «прародина славян» (в середине III в. до н. э. – начале III в. н. э. – это область культуры поздней штрихованной керамики и подляшско-польских памятников с элементами этой культуры, с середины III в. – до рубежа IV–V вв. – это область ранней корчакско-пражской керамики в бассейнах Припяти – Тетерева до Днепра на востоке) находится в большей своей части в пределах той части Европейской Скифии, где сложилось Древнерусское государство и которая позднее стала ядром Российской империи. В силу этого некоторые этнопсихологические особенности раннего славянства I–VI вв. н. э. в дальнейшем, от VIII в. и позднее, проявляются наиболее отчетливо у восточных (русских) славян, обусловливая многое в их истории.

2. Исходная прародина сугубо континентальна, удалена от морей и не соприкасается напрямую с горами и степью. Эта «континентальность» была унаследована и славянами более позднего времени. (Исключение – морские походы «руси» в IX–XI вв., которые были инспирированы ядром этой «руси» – скандинавами.) До сих пор все славянские государства (включая Россию) сугубо континентальны по своей сути. Даже российский флот, несмотря на его отдельные успехи и героизм моряков, при столкновении с флотом истинно «морских держав» терпел болезненные поражения (Севастополь, Цусима).

3. Эта «континентальность» славянства особо подчеркивается сухопутной направленностью его другой характерной особенности – исконного миграционизма. Стремление славян (а позднее – восточных славян) к постоянной миграции, к заселению и освоению новых земель (не покидая, однако, «прародины» III–IV вв.) является той врожденной чертой национального характера, которая и выделяет их из среды исходного прабалтославянского этноязыкового и культурного массива. Собственно, славянами становились те из прабалтославов, кто с рубежа эр начинает интенсивно прорываться и мигрировать сначала на юг, а затем и на запад (до Эгеиды и Эльбы), а с конца VII в. – обратно на северо-восток и далее (и так до Магадана и Колымы), т. е. те, кто инстинктивно выбирал трудное освоение новых природных зон, связанное с изменением уклада жизни. Историческими же балтами становятся те, кто оставался в родной зоне лиственных и смешанных лесов и там эволюционно совершенствовал традиционные формы хозяйства, быта и социального уклада. Соответственно и балтийские языки сохраняли (и сохраняют до сих пор) архаичность, сближающую их с реконструируемым исходным индоевропейским состоянием, а общеславянский отличался убыстренным развитием и удалением от этого исходного состояния, что продолжается затем и в отдельных славянских языках. Таким образом, даже современные балтийские языки принадлежат к более раннему «поколению», нежели славянские и являются по отношению к последним как бы «родными дядюшками».

4. Вероятно, тот этнокультурный массив, который Тацит обозначил этнонимом «венеты», включал не только праславян (культура поздней штрихованной керамики), но и родственных им балтов на севере (днепро-двинская культура). Однако характеристика военной активности венетов – «от певкинов до феннов» – подразумевает «меридиональную», картографически вертикальную направленность устремлений венетов на юг и север, из зоны смешанных лесов в черноземную лесостепь и в южную тайгу. До этой поры миграции и цепочки этнокультурных импульсов, фиксируемые археологией и письменными источниками, распространялись в Восточной Европе «горизонтально» с запада на восток (культуры боевых топоров, бастарны) или обратно (сейминско-турбинский феномен, скифы, сарматы и т. д.). Эта «вертикальная устремленность» позднее будет представлена военной экспансией готов с юга на север по левобережному Поднепровью, через Golthescytha к южнотаежному скандинавскому «меховому пути» (Мачинский, Кулешов 2004; Шувалов 2004; 2012). Позднее с юга на север, от Дуная до Ладоги, развивается миграция славян в конце VII–VIII в. Но наиболее полно эта «вертикаль» будет выражена в истории сложения Русского государства середины VIII–X в., но тогда исходный импульс уже идет с севера на юг, из Поволховья, и путь «из варяг в греки» образует становой хребет Руси, отмеченный цепочкой ее столиц, иногда кратковременных: Ладога, Невагард, Киев, Переяславец Болгарский (подробнее: Мачинский 2009).

5. Археология выявила особую способность ранних славян-венетов к кардинальной трансформации своего жизненного уклада даже в пре-делах одной природно-культурной зоны (из культуры ранней в культуру поздней штрихованной керамики), за счет в первую очередь некого внутреннего импульса, а еще более – в процессе миграции. Еще только предстоит выяснить, каким образом культура поздней штрихованной керамики через горизонт переходных археологических памятников, вбирающих наследие разных культур, трансформировалась около середины III в. в корчакско-пражскую культуру, ставшую в VI–VII вв. общей культурой славян от Днепра до Эльбы. Показательно сопоставление этноса venedi к северу от дельты Дуная на Певтингеровой карте с памятниками «типа Этулия», сделанное впервые М. Б. Щукиным сначала в устной форме, а потом и печатно (Щукин 1998) и принятое и другими авторами (Гудкова 1990). При наличии на этих памятниках отдельных штрихованных обломков сосудов в целом эта культура мигрирующих в III в. с севера венедов кардинально отличается и от культуры поздней штрихованной керамики, и от корчакско-пражской культуры.

Эта способность к радикальным изменениям проявится в Древней Руси в принятии (в период расцвета государственного язычества) христианства византийского извода, что было инициативой Владимира (до него – Ольги), при весьма слабой миссионерской деятельности греков. Еще более эта тяга к радикальной трансформации, проявляющаяся в деятельности отдельных «родомыслов» или «человекоорудий» истории (термины Даниила Андреева), обнаружится в реформах Петра I, а наиболее ярко – в Октябрьской революции, этом прыжке от монархии и неразвитого капитализма с элементами феодализма к «реальному социализму», с его изначально пыточными, а позднее репрессивными господствующими структурами. Да и трехступенчатая трансформация 1985–2004 гг. – явление подобного порядка.

6. Прообраз многих последующих военно-политических и культурных ситуаций зафиксирован в дилемме умного римлянина (и европейца) Тацита: относить ли венетов (славен) к германцам (условно – европейцам) или к сарматам (выходцам из Азии), причем вопрос этот решался им отнюдь не по лингвистическому критерию. Тацит склонен причислить их (условно) к германцам, но признает, что их «образ жизни» – постоянные стремительные «разбойные» набеги – заимствован ими у сарматов. Сомнения Тацита в известной мере разрешает Певтингерова карта (в интересующей нас части – не позднее III в.), где к северу от «Бастарнских Альп», т. е. Карпат, примерно между верховьями Днестра и Вислы помещены уже прорвавшиеся сюда с севера venadisarmatae. И позднее родственные словенам анты на рубеже IV–V вв. выступают на стороне гуннов против готов, а сами словене в VI–VII вв. являются союзниками или вспомогательными войсками при нападениях авар и болгар на Византию. Изначальна особая роль контактов славен и с ираноязычной степью, и с лесными германцами бассейна Балтики с попеременным преобладанием то первого, то второго. Само двойственное античное именование «Европейская Скифия (Сарматия)» для огромной территории между Вислой и Доном уже предопределяет известную двойственность в истории славян и Руси.

Существенно, что этот выбор между «западом» и «востоком» совершается в зоне «обоюдного страха» между германцами и сарматами. Юго-западная часть области активности венетов Тацита (между верхней Припятью и бассейном верхнего Днестра) явно находится в этой зоне. При этом из всех народов, проживающих здесь или рядом (певкины, фенны и эсты), только венеты являются самостоятельной и даже агрессивной военной силой. Это соотношение позднее будет неоднократно повторяться в узловые моменты славянской и русской истории. Начало русской истории отмечено выбором, который приходилось делать восточным славянам между северогерманской в своем первоначальном ядре «русью» и тюрками-хазарами. В этом случае восточное славянство отчасти добровольно, отчасти насильственно оказалось в зоне доминирования энергетики «руси», в итоге чего и возникла славяноязычная Древняя Русь – органичная часть европейской цивилизации в X–XI вв.

Ситуация повторяется с обратным результатом в 1237–1257 гг., ко-гда Северная Русь (включая Новгородско-Псковское княжество), представленная на личностном уровне ярче всего Александром Ярославичем Грозным (НПЛм: 303, 304) (позднее – Невским), делает выбор между христианской католической Европой и Монгольским каганатом – безоговорочно в пользу последнего. Положение Великой (Московской) и Малой Руси в XIV–XV вв. между Великим Литовским княжеством и Золотой Ордой также несколько напоминает ситуацию I–II вв.

Позднее, когда Россия стала огромнейшим государством Земли – ее нахождение между опасностью со стороны Германии и со стороны Японии также отчасти напоминает ситуацию, провиденциально намеченную в нескольких фразах Тацита. Да и сегодняшний день воспроизводит в новых условиях ту же, изначально заложенную (и отнюдь не только географией) программу. Запад, т. е. Европейский союз и США, очень хочет видеть и считать Россию «своей» и продолжает делать неуклюжие реверансы в этом направлении, но оказывается перед фактом, что мы все более явно сотрудничаем с Китаем и Ираном. При этом «силовики» и руководство страны успешно нагнетают малообоснованные опасения относительно возможной агрессии Запада (в первую очередь США и НАТО), зато стараются не замечать вполне вероятную в недалеком будущем угрозу на государственном уровне со стороны Ирана (и исламских экстремистских организаций) и игнорируют опасность реальной китайской колонизации Дальнего Востока и Сибири, за которой могут последовать с 2010 года некоторые территориальные претензии на государственном уровне, имеющие определенные историко-географические основания. В итоге мы опять оказываемся в зоне «обоюдного страха», да еще и сами воспроизводим и нагнетаем его, представляя (пока) и самостоятельную военно-политическую силу, реально угрожающую нашим «малым» соседям.

7. Со всей серьезностью надо отнестись к тому факту, что военные действия только и именно венетов, как направленные вовне, так и внутренние, были охарактеризованы Тацитом как «разбой» (надо полагать, со всеми сопутствующими эксцессами). Позднее, в VI в., подобным образом и аналогичными терминами характеризуют военные действия (внешние и внутренние) славян Подунавья Маврикий, Псевдо-Кесарий и Прокопий Кесарийский. Последний отмечает и описывает беспримерную и немотивированную жестокость славян по отношению к мирным жителям (детям и женщинам) городов Византии (Proc. VII, 14, 2; 29, 1; 40, 33; VIII, 25, 3–4). Этот феномен хорошо проанализирован П. В. Шуваловым, но его попытки объяснить (и, в подтексте, частично оправдать) эту жестокость религиозно-обрядовыми мотивами не имеют никакой опоры в источниках (Шувалов 2001: 5–12). Примечательно, что в том же сочинении Прокопий сообщает о славянах следующее: «…они менее всего коварны и злокозненны, но и в простоте (бесхитростности) <своей> сохраняют гуннский нрав» (Proc. VII, 14, 28), т. е. пытают и убивают не по злобе, а в «простоте» своей, как это бывает с подростками определенного склада.

В связи с этим вспомним две основных ситуации, с которых начинается восточнославянская и русская история, по данным летописей (ПВЛ и НПЛм), сохранивших эпическую традицию самих восточных словен VIII–IX вв. Это – на севере – легенда о призвании варягов-руси, уникально мотивированном тем, что, когда словене, кривичи и другие освободились из-под власти заморских варягов (видимо, разрушивших первое севернорусскоепротогосударство, возглавляемое хаканом росов – Мачинский 2009), то в их среде началась жуткая междоусобица, война всех против всех (ПВЛ, НПЛм), остановить которую могло только призвание «руси». И это – на юге – легенда о том, как после смерти легендарного Кия поляне «быша обидими древьляны», т. е. не кем-нибудь, а ближайшими родичами и соседями, да и после вокняжения у полян Асколда и Дира опять были «ратнии с древляны и с улицы» (НПЛм).

Вспомним также последние 90 лет перед татарским нашествием, заполненные бесконечными кровавыми междоусобицами князей внутри Русской земли и взаимными, зачастую просто грабительскими набегами русских и половцев друг на друга. Символично, что единственная сохранившаяся героическая песнь той эпохи – «Слово о полку Игореве» – при всех своих поэтических достоинствах посвящена прославлению грабительского, не преследовавшего никакой политической цели набега русских князей на половцев и выявляет картину раздробленности Руси, не имеющей никакого реального центра власти.

Междоусобные войны и в это «легендарное» время, и позднее, при Рюриковичах, зачастую сопровождались жестокостями по отношению к врагам, а иногда и к мирному населению, – в этом кается даже человеколюбивый и богобоязненный Владимир Мономах. Вспомним длившуюся целый век борьбу киевских росов с «примученными» Олегом древлянами (жившими на территории исходной «прародины славян» III–IV вв.), «украшенную» разрыванием живого Игоря двумя распрямляющимися деревьями, сожжением и закапыванием живыми послов древлян и т. д. Позднее такие «эксцессы» христианских князей обычно скрывались летописцами.

При чтении летописей создается впечатление, что все это и было основным содержанием истории Руси в отмеченный период, тем более что процессы прогрессивного общественно-политического развития, происходившие в Европе, в это же время на Руси отсутствовали или были в зачаточном состоянии (за исключением Новгорода и Пскова, которые изначально находились в особо тесных отношениях с Северной Европой). Несомненно, междоусобицы и раздоры раздирали и другие государства, но их размах и бессмысленность на Руси этого периода явно превышали (как и у венетов-славен по Тациту) «среднеевропейский уровень». После этого 90-летия нашествие татар и быстрое подчинение им Руси были просто естественным итогом.

Существенно, что «разбой», взаимный страх и связанные с ним пыточные действия постепенно переходят с внешних отношений на внутренние и в основном концентрируются на властном, княжеском уровне. В этом смысле символичны и провиденциальны действия Александра Грозного-Невского (официально канонизированного при Иоанне Грозном) в 1257–1259 гг. по отношению к новгородцам. Наведя татар на брата Андрея в 1252 г. и раздавив в зародыше наметившуюся в союзе брата с Даниилом Галицким антитатарскую коалицию, Александр в 1257 г. требует и от Новгорода и всей Новгородской земли, не знавших татарского нашествия, полного подчинения хану и согласия на введение поголовного налогообложения в его пользу. Когда княживший в Новгороде Василий, сын Александра, со всей новгородской дружиной, возглавляемой неким Александром, воспротивился этому и изгнал вон татарских переписчиков населения, князь Александр приехал в Новгород вместе с ханскими послами, а Василий в страхе бежал в Псков: «Князь Олександръвыгна сына своего из Пльскова и посла в Низъ, а Александра и дружину его казни: овому носа урезаша, а иному очи вынимаша, кто Василья на зло повел» (НПЛс). По В. Н. Татищеву, «овому нос и уши обреза, другим же очи выима и руце отсече» (Татищев, III: 43).

Несомненно, такая избыточная жестокость Александра по отношению к уже сдавшейся ему дружине не была обусловлена никакой конкретной необходимостью, но она создавала тот образ «страха государева» и вседозволенности для государя, которые позднее станут движущей силой российской истории. В 1259 г. Александру вместе с татарскими переписчиками и сборщиками налогов при помощи татарского войска приходится вновь усмирять новгородцев, причем наиболее упорно противится татарскому налогообложению беднейшая часть населения. Уже после смерти Александра новгородцы, заключая договор с его братом Ярославом, внесли туда отдельным пунктом, чтобы Ярослав не «деял насилие в Новгороде», уточнив: как «брат твой Александр».

При этом эпитет «Грозный», впервые отнесенный к Александру, имел положительное, а не отрицательное значение («Он весь как Божия гроза» – Пушкин о Петре I). Затем Грозным назывался Иван III, окончательно разгромивший новгородцев и лишивший Великий Новгород всех черт его республиканского устройства и политической самостоятельности. Позднее набирающая силу абсолютная власть московского великого князя достигает апогея в лице Иоанна IV Грозного, принявшего титул царя и при жизни имевшего прозвище Мучитель.

Эта централизованная власть великих князей, казалось бы, должна была противостоять стихии разбоя на уровне народа и междоусобицам на уровне князей, что поначалу и происходило. Стихия народной вольности и разбоя перемещалась на окраины государства и направлялась – в лице казаков – как против самого Московского государства, так и против его врагов. Однако в личности Иоанна Грозного произошло полное слияние абсолютной власти государя с разбоем и пыточным насилием, совершавшимся уже по инициативе этой самой власти. Отмеченные Тацитом (и подтвержденные археологией) пребывание венетов в области «обоюдного страха» и «разбой» как форма отношения к своим и более слабым чужим трансформировались через 1500 лет в страх, разбой и пытку, исходящие от центральной власти и направленные на все слои населения (с некоторым акцентом на княжеско-боярскую верхушку общества).

Неразрывно связанные с личностью Иоанна IV после ее «перерождений» в 1560 г. и особенно в 1564 г. уверенность в божественности своей власти, узаконенный разбой от имени государя, пыточные казни и убийства и создали тот Образ Страха Государева (подменяющего Страх Божий и почти сливающийся с ним) и Вседозволенность для Государя (как и для ничем не ограничиваемого Бога), который в дальнейшем стал чуть ли не основным двигателем российской истории, особенно в поворотные ее моменты.

После ухода наиболее свободолюбивой части населения в казаки и уничтожения Иоанном III элементов республиканского устройства и политической самостоятельности Новгорода, Пскова и Двинской земли, зверства Иоанна IV не встречали даже тени физического сопротивления. Более того, в решающие моменты все слои населения раболепствовали и умоляли царя и далее унижать и уничтожать их. На уровне совести, выраженной в Слове, его мерзостям противостояли внутри России лишь отдельные личности: наиболее ярко князь Репнин (после «перерождения» 1560 г.) и особенно последовательно и мужественно митрополит Филипп (после «перерождения» 1564 г.), в решающий момент преданный и отданный на расправу царю всей верхушкой церковной иерархии. В остальном – никакого протеста, лишь покорное рабское приятие Зла, исходящего от Государя якобы по воле Бога[97].

Главным итогом царствования Иоанна IV было окончательное (до настоящего времени) вживление в энергетическое поле национального самосознания и в генетическую память великороссов Образа страха и Вседозволенности, присущих верховной власти по воле Бога или в силу постигнутой властью «исторической закономерности». Это выражено и в фольклоре, возвеличивающем образ «грозного царя», и в литературе, романтизирующей и приукрашивающей его, без понимания, что пресловутые «приступы раскаяния» Иоанна были всего лишь гарниром к блюду людоеда-сыроядца.

Несомненно, зверства Иоанна не объясняются лишь «психологическими травмами детского и юного возраста» (как пытался показать В. О. Ключевский), а имеют укорененность в том Пыточном начале, которое, наряду с Любовью и безграничным Обаянием Жизни, определяет ход человеческой истории. Иоанн IV был не «родомыслом», а «человекоорудием Зла». А для противостояния Пыточному началу (вместо приятия его) человечеству даны Совесть и, в неких пределах, кои нам неизвестны, – Свобода Воли.

Интересно, что сформулированная Тацитом дилемма, относить ли венетов к Европе (германцам) или к Азии (сарматам), была также значима и для Иоанна IV. Но поскольку страх и разбой стали уже орудием центральной власти, и отношение к выбору в пользу Европы или Азии у Иоанна было уже не пассивным, а активным. Иоанн упорно стремился стать европейским государем, но некое предначертание («Русский бог», по Пушкину?) непрестанно подталкивало его в сторону Азии (начинавшейся, по представлениям того времени, за Доном). Попытки стать (через брак) родственником английской королевы, или же королем Речи Посполитой, или же выйти на побережье Балтики, захватив Ливонию, выражали страстное желание каким-либо образом стать причастным к настоящей Европе, но регулярно кончались полной неудачей. Зато завоевание Казанского и Астраханского ханств ему вполне удалось. А в конце жизни, после всех катастрофических поражений казаком-разбойником Иваном ему вдруг было неожиданно преподнесено (от имени Строгановых и Ермака) Кольцо Сибирского царства.

После этого Россия неуклонно, с коротким перерывом на Смутное время, продолжила разрастаться на восток, пока не достигла тихоокеанских морей и не заключила в 1689 г. Нерчинский договор о разграничении владений с Китаем. И в этом же году Петр I стал реально единодержавным властителем России. После исполнения предначертанного «азийского задания» пришел срок снова, как в VIII–X вв., приникнуть к живительным морским водам Европы – к Балтике.

Однако все действительно великие реформы Петра совершались с опорой на Пыточное Начало, реализованное во внедренном в народное сознание образе «Страха государева». В известной мере одним из итогов и как бы оправданием тех жестокостей, с помощью которых Петр «прорубал окно в Европу», являются русская литература, наука, философия и искусство, в результате европеизации жизни достигшие расцвета в конце XVIII – начале XIX в. и представляющие огромный вклад в общемировую и европейскую систему миропознания и самопостижения человечества.

Особое место в культуре России этого времени занимает феномен Пушкина. Сам Пушкин, вполне искренно возвеличивающий Петра в своих полуофициозных стихах и поэмах, в личных записях ужасался его жестокости, особенно в отношении сына Алексея. В неоконченной поэме, представляющей переход от прерванного на полуслове (из страха перед Николаем I) «Евгения Онегина» к «Медному всаднику», в родословной ее героя Езерского упоминается, что «При императоре Петре / один из них (предков героя. – Д. М.) был четвертован / За связь с царевичем». А в самом «Медном всаднике» бедный Евгений, незаметный апостол любви, в проблеске ясновидения грозит кулаком и произносит таинственное «Ужо тебе!» не только Петру, но и всему просматривающемуся за ним порядку мироздания (Богу? Року?), который равнодушно раздавливает любовь маленького человека. Пушкин во всем потоке его творчества, с одной стороны, признает Петра творцом обновленной России, с другой, дает понять и Петру, и Року, что он не приемлет их законов и способов действия по отношению к личности («Медный всадник», 1933 г.; «Памятник» (первый вариант), 1936 г.).

«Страх государев», сковывавший свободу личности при Павле I и Николае I, после поражения в Крымской войне неожиданно ослабевает, и наступает эпоха великих реформ Александра II. Но стихия устрашения и казней, ушедшая из-под контроля самодержавия, тут же переходит к появляющимся в это время революционерам, которые развязывают террор против царя, его родичей и верховных представителей власти. Однако в этот период ослабления удушающей хватки государства (1856–1917 гг.) и происходит наивысший взлет российской культуры, становящейся фактором всемирного значения, а также возникают элементы осмысленной самоорганизации общества и, пусть слабые, демократические органы управления государством.

А затем, после переворота в октябре 1917 г., террор становится основным средством удержания власти большевиками и их лидерами, действующими так якобы от имени народа и в силу того, что они единственные, кто постиг законы развития человечества и поступает в соответствии с ними. «Свобода есть осознанная необходимость» – закономерность и необходимость становятся атеистическим эквивалентом Бога и Судьбы. Апогея эта система террора достигает при Джугашвили, преобразователе и применителе в конкретных условиях европейского учения Карла Маркса: такого длительного, системного и масштабного разгула Ужаса и Пытки не знает европейская и российская история.

Отметим особую любовь Сталина к Александру Невскому, Иоанну Грозному и Петру I. Несомненно, основные инструменты террора: опричнина, Тайная канцелярия, а также ЧК и ГПУ-КГБ – родственные по своей прроде организации, совершенствующиеся в России от века к веку. Но есть между названными властителями и более глубокое сродство. Показательно, в частности, трагическое развитие темы сыноубийства в их биографиях. Александр Невский «убивает» своего старшего сына Василия лишь на политическом уровне: после его изгнания из Новгорода и изъятия из Пскова он уже не играл никакой роли в политике ни при жизни отца, ни после его смерти. Иоанн IV уже реально убивает своего старшего сына, но, может быть, единственный раз в череде совершенным им убийств искренне раскаивается в содеянном (возможно, потому, что этот акт был в известной мере самоубийством: сын по природе и по воспитанию был жутким alter ego самого Иоанна IV). Петр I уже не только отдает приказ убить сына, но перед смертью еще и лично пытает его – следов раскаяния незаметно. К сожалению, русская литература и история вплоть до середины XX в. лишь походя затрагивает эти три «эпизода», а всю вину за грех «царевичеубийства» с легкой руки великого Карамзина возлагает на невинного Бориса Годунова, сделавшего многое для укрепления позиций России и в Европе, и в Азии.

Что касается Сталина, этого «отца народов», то он совершал убийство тела и души у всех своих «детей», уничтожив или психологически раздавив в несколько приемов огромное количество лучших, наиболее одаренных и деятельных граждан во всех слоях и подразделениях российского общества. В итоге был успешно совершен дьявольский эксперимент по энергетико-генетическому перерождению всего населения страны, от которого она не может оправиться до сих пор, о чем, в частности, свидетельствует возрождение «культа Сталина» и расцвет ксенофобии, как бы идущие снизу, из гущи «народных масс» и, как ни печально, отчасти молодежи, но тайно инспирируемые сверху (навязанный стране сталинский гимн, антипольская, антиукраинская и антигрузинская кампании и т. д.).

Особо печально, что и лучшие представители русской литературы иногда героизировали пыточное насилие и разбой, как идущие сверху, так и снизу. Вспомним А. С. Пушкина: «Не дай Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Что не помешало ему, знавшему все об ужасах и зверствах «пугачевщины», написать «Капитанскую дочку», где омерзительный садист облагорожен и «европеизирован» по образцу «благородного разбойника» из романа «Роб Рой» Вальтера Скотта, откуда происходят и многие сюжетные линии и образный строй «Капитанской дочки» (как это доказала в школьном сочинении А. Д. Мачинская). По этому же пути романтизации и героизации низости, подлости и пытки идут, к примеру, «народные песни» и стихи прекрасных поэтов (Волошин, даже Цветаева) о Стеньке Разине («эпизод» с персидской княжной и прочие зверства).

Ужасает постоянная тенденция, прослеживаемая даже у больших писателей и поэтов придать некую глубокомысленную значительность, возвеличить, облечь в красивые одежды то, что ныне нуждается лишь в горьком осознании, безоговорочном осуждении и длительном изживании.

<…>

Постоянное возражение: а в Западной и Центральной Европе было тоже немало жестокостей в VI–XX вв. Но, во-первых, начиная с XVI в., они уступают по масштабу российским, во-вторых, самое ужасное их проявление – гитлеризм – был направлен преимущественно против этнически и политически «чужих», тогда как более длительный по срокам сталинизм был обращен против почти всех слоев своего народа. Кроме того, в собственно Европе происходили такие масштабные социально-экономические, политические и религиозные глубинные трансформации, которые и не снились Руси-России. И главное, запредельные проявления жестокости в Европе (Крестовые походы, еврейские погромы, инквизиция, фашизм, холокост) были глубоко осознаны, осуждены и изживаются в странах Европы, тогда как у нас все обстоит иначе.

Единодержавие, мощь и монолитность России позволяли ей иногда играть роль корректора европейской истории. Правда, это наиболее ярко проявлялось в относительно «вегетарианские» эпохи. Так, разгром Наполеона в войне 1812–1814 гг. избавил Европу от имперского варианта развития, а целая серия войн и дипломатических усилий в XIX в. привели к освобождению Балканского полуострова от владычества Османской империи. Возможно, сюда же следует отнести участие России в Первой мировой, не позволившее германскому империализму и его союзникам стать доминирующей силой в Европе и на Ближнем Востоке.

Ни в коем случае нельзя причислять к этому ряду победу СССР (вместе с союзниками) над фашистской Германией. Во-первых, Сталин и его мафия сами подтолкнули Германию к началу Второй мировой, заключив пакт Риббентропа – Молотова о разделе Европы, во-вторых, Россия немедленно сама вступила в мировую войну на стороне Германии, нанеся удар в тыл Польши и начав позорную войну против Финляндии, в конечном счете обеспечившую полную пыточную блокаду Ленинграда, поскольку из вполне нейтральной Финляндии Сталин сделал врага и союзника Гитлера. В-третьих, война закончилась оккупацией стран Центральной и Восточной Европы и насильственным насаждением там мертвой системы «реального социализма». Так что, похоже, роль «корректора европейской истории» уже сыграна Россией до конца.

* * *

В дополнение и отчасти в противовес сказанному выше остановимся на фиксируемой Кл. Птолемеем цепочке народов от Балтики до Черноморья, где центральное место занимают ст(л)аваны, именуемые Тацитом венетами. Эта цепочка явно соответствует речному Немано-Днепровско-му пути контактов, реальность которого подтверждается Маркианом Гераклейским и Аммианом Марцеллином и в особенности археологией. Путь этот пролегал севернее и в обход зоны «обоюдного страха» между германцами и сарматами и служил и для торговых, и для «дипломатических» межплеменных контактов, и для миграции отдельных групп населения – ремесленников и хранителей сакральных знаний и мифов, а следовательно, для распространения религиозных представлений, магии и обрядов. Полагаю, что известный скандинавский миф о приходе Óдина и богов-асов от низовьев Дона в Скандинавию связан с движением людей, идей и образов именно по этому пути, – этой темы последним касался М. Б. Щукин.

Эта функция – быть связующим звеном при различных контактах между Западом и Востоком, между собственно Европой и Азией – также просматривается в узловые моменты российской истории.

В середине IX в. русы, по сообщению арабоязычного перса Ибн Хордадбеха, спускаясь с севера, из Приладожья и Приильменья, по рекам и через волоки к Каспию, привозили на его южные берега и далее на верблюдах в Багдад знаменитые франкские мечи, изготавливаемые в основном на Рейне, и высококачественные таежные меха. По другим источникам, в IX–X вв. в страны Халифата руссами поставлялись также многочисленные рабы, преимущественно девушки. Позднее, с начала X в. был проложен также и путь через Волжскую Болгарию прямо в Среднюю Азию, в Хорезм. Тогда же русы пытаются силой захватить постоянные плацдармы на приморской территории современного Азербайджана и Северного Ирана. Символично, что древнейшее свидетельство о торговле руссов в Передней Азии говорит о поставке оружия на территорию нынешнего Ирана и Ирака! Много ли изменилось с тех времен?

Собирание дани в виде мехов с финноугорских народов таежной зоны от Ладоги до Урала с последующим сбытом этих мехов и в Северной и Западной Европе, и на востоке, в азиатской части Арабского халифата, и в Византии являлось важнейшим фактором в создании севернорусскогопротогосударства VIII–IX вв. со столицами в Альдейгье-Ладоге и в Невагарде – Рюриковом городке. Позднее включение северо-восточных земель вплоть до Зауралья в состав сначала Новгородской земли, а затем Московского государства привело к первичному покорению Ермаком Западной Сибири и к основательному освоению ее при Борисе Годунове. А затем казаки и поморы, отчасти взаимодействуя с центральной властью, а иногда на свой страх и риск к середине XVII в. осваивают всю Сибирь и Дальний Восток до Чукотки и Приамурья. На присоединение к России всей территории от Урала до тихоокеанских морей ушло от силы 70 лет.

Это беспримерное движение в холодную Сибирь как бы оправдывалось желанием добыть у туземцев как можно больше мехов, так много, что они потом гнили в царских и боярских хранилищах в Москве и лишь часть их утилизировалась или отправлялась на Запад. В этом движении чувствуется нечто превышающее экономические и политические интересы. Добыча золота, алмазов и других ископаемых, несомненно, увеличивала мощь России. Но настоящее значение этого освоения необозри-мых пространств обнаружилось лишь в XX в. Во-первых, сейчас Россия ведет с Западом выгодную торговлю нефтью и газом из Западной Сибири, заодно экономически ставя в зависимость от планов и инстинктов своих властителей страны Западной, Центральной и отчасти Восточной Европы. Но и это, пожалуй, не главное. По этому транссибирскому пути Россия вооружила Китай (и сопредельные с ним страны) марксизмом и социализмом, произведенными в Европе, трансформированными в СССР, принявшими в Китае форму маоизма, а затем, в настоящее время, разбавленными элементами капитализма. Вместе с марксизмом на восток шло (вплоть до недавнего времени) и лучшее советское и российское вооружение, и в итоге Китай стал второй по экономической мощи, политическому весу и военному потенциалу (если исключить ядерное оружие) державой земного шара. Последствия этого трудно предсказать, но похоже, Россия и здесь до конца выполнила свою роль посредника, и ей остается лишь выбирать между союзом с североатлантической цивилизацией или с Китаем и Ираном. Создается впечатление, что ее правители выбрали второй вариант.

Cкифия – Россия, а не Россия – Евразия[98]

Есть один факт, который властно господствует над нашим историческим движением, который красною нитью проходит через всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия: это – факт географический.

П. Я. Чаадаев. «Апология сумасшедшего», 1837

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?

А. С. Пушкин. «Клеветникам России», 1831

В моменты исторических потрясений силовое поле государственно-географического единства, именуемого Российской империей, начинало говорить устами своих величайших поэтов образно, отчетливо и откровенно. Иногда же емкие поэтические формулы выражали протест одаренной, чуткой и отважной личности против жестокостей и подлостей, совершаемых во имя «интересов государства» (зачастую с одобрения или при попустительстве большинства народа). Строки А. С. Пушкина, вынесенные в эпиграф и вызванные польским восстанием 1830–1831 гг., рельефно выражают лишь имперский уровень его сознания. Но нас они здесь более интересуют в географическом и геософском плане. Текст создает впечатление огромности и цельности территории того государства и того этноса, голосом коих становится поэт. Главное сказано в первой строке: Пушкин отчетливо сознает, что Россия – не Европа. И это говорят не «клеветники России» (депутаты парламента Франции, сочувствовавшие полякам), а сама Россия устами своего лучшего поэта.

Протяженность страны с севера на юг обозначена словами «от Перми до Колхиды». Но особенно интересно обозначение юго-восточных границ – до Великой Китайской стены. Границы Российской империи не достигали стены, но по существу Пушкин прав в интуитивном определении юго-восточной границы той географически цельной гигантской территории, большую часть которой с середины XVII в. занимала непрестанно разрастающаяся Россия[99]; и в этом случае поэт предвосхищает представление о границах Евразии-России и евразийцев, и автора данного эссе о границах «Скифии» как географо-исторической реальности; об этом речь пойдет далее.

Весьма показательно, что, начав с жесткой оппозиции по отношению к Европе и затем очертив пределы России, поэт даже намеком не определяет в этом стихотворении границу между Россией и этой «французско-польской» Европой. Просторы России в западной ее части как бы обозначены строкой «От финских хладных скал до пламенной Тавриды» – но это всего лишь пространство между Петербургом и Перекопом, включающее поречье Днепра и Киев. Видимо, при определении западной границы собственно России у Пушкина возникали некие историко-географические затруднения, а включить в ее пределы Польшу с Варшавой поэт не осмелился, даже находясь в состоянии имперского запала. Хотя к подобному решению проблемы Пушкин внутренне склонялся: в письме к Е. М. Хитрово, дочери М. И. Кутузова, Пушкин с нескрываемой симпатией излагал следующее: «Известны ли вам бичующие слова фельдмаршала, вашего батюшки? При его вступлении в Вильну поляки бросились к его ногам. Встаньте, сказал он им, помните, что вы русские…» И далее о восставших поляках: «…начинающаяся война будет войной до истребления – или, по крайней мере, должна быть таковой» (9.XII. 1830). Однако вывести подобные взгляды на уровень поэтических образов и формул Пушкин все же не посмел[100], и в стихотворении на взятие Варшавы милостиво пообещал: «Мы не сожжем Варшавы их», признавая этим, что Варшава все же не русская. Возможно, его останавливала вероятность прочтения этих стихов единственным поляком, мнением которого Пушкин дорожил, – Адамом Мицкевичем.

В этом отношении дальше пошел Ф. И. Тютчев, создатель религиозно-философских элегий непревзойденной глубины и одновременно дипломат, начинающий стихи на взятие Варшавы таким сравнением: «Как дочь родную на закланье / Агамемнóн богам принес <…>. Так мы над горестной Варшавой / Удар свершили роковой, / Да купим сей ценой кровавой / России целость и покой!» (1831 г.). Здесь достойно внимания не только уверенное включение Варшавы (и, следовательно, Польши) в «целость» России, но и образное приравнивание самой России, номинально христианской державы, к языческому басилевсу, «пастырю народов» Агамемнону, а Варшавы – к его дочери Ифигении, приносимой в жертву языческому божеству. Тютчев, правда, подзабыл, что тогда, в древности, само языческое божество ощутило недопустимость подобной жертвы и спасло деву, а ныне, в 1831 г., дело кончилось реальным «закланьем» Варшавы (дочери России???), совершенным христианской (?) империей и воспетым имперским поэтом, формально христианином. Более того, Тютчев договаривает в этом стихотворении то, о чем Пушкин решился сказать лишь в частном письме: из текста следует, что Тютчев уверен в окончательном уничтожении Польши как самостоятельной нации и государства, от которых остался лишь пепел, и в порыве благородства обещает: «Твой пепл мы свято сбережем». Тема Польши, убиенной навсегда ради «целости и покоя» России, не оставляет Тютчева до конца жизни и вновь звучит в стихах на новое восстание поляков в 1863 г.: «В крови до пят мы бьемся с мертвецами, / Воскресшими для новых похорон».

Будем благодарны Тютчеву за откровенное выявление в выразительных образах и емких словесных формулах тех сторон имперского сознания, о которых обычно умалчивают или говорят полуправду[101].

В 1833 г. в «Медном всаднике» Пушкин дает общеизвестную формулу: «Природой здесь нам суждено / В Европу прорубить окно, / Ногою твердой стать при море», вновь исключая Россию из Европы и утверждая природный характер разделяющей их границы, в данном случае – морской. К слову, одним из импульсов к написанию «Медного всадника» была необходимость нейтрализовать свидетельство Мицкевича, передавшего в стихотворной форме слова Пушкина о конной статуе Петра I, в которых присутствует следующий образ: «Скоро блеснет солнце свободы, и западный ветер согреет эту страну». Природная граница по побережью Балтики явно представляется Пушкину чем-то вроде стены, потому что только в стене можно «прорубить окно» (даже не дверь и не ворота). Скрытое печально-ироничное отношение к этому образу (обычно воспринимаемому «на ура») «невыездной» Пушкин обозначил в примечании к «Медному всаднику»: «Альгаротти (итальянец, посетил Россию в 1739 г. – Д. М.) где-то сказал: Петербург – это окно, через которое Россия смотрит в Европу». Действительно, в окно можно только смотреть, но не выходить и не выезжать через него.

Тема границы России и возможности хотя бы однажды оказаться за ее пределами была душевной болью Пушкина. В «Путешествии в Арзрум» Пушкин пишет: «Арпачай! Наша граница! <…>. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видел я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России» (1829–1835 гг.).

Примечательно, что при таком интенсивном отношении к теме границы Пушкин во всех стихах и письмах, связанных с польским восстанием 1830–1831 гг., никак не обозначает западную, сухопутную границу со стороны России. И лишь слабый намек на эту природно-историческую границу содержится в стихах «Бородинская годовщина», написанных в 1831 г., после взятия Варшавы. В них поэт вспоминает годовщину Бородина: «Шли же племена, / Бедой России угрожая; / Не вся ль Европа тут была?» – и далее, переходя к событиям 1831 г. и обращаясь к этой «Европе», явно причисляет к ней и Польшу: «Ступайте ж к нам: вас Русь зовет! / Но знайте, прошеные гости! / Уж Польша вас не поведет: / Через ее шагнете кости!..» Далее поэт, упоенный кровавой победой России, перечисляет, что потеряла бы она в случае победы поляков и невольно обозначает границу как бы с «польской точки зрения»: «…скоро ль нам Варшава / Предпишет гордый свой закон? / Куда отдвинем строй твердынь? / За Буг? до Ворсклы? до Лимана?»

Здесь важно, что первой угрозой русскому могуществу представляется отодвижение границы на восток, «за Буг», и этим Пушкин (опять полуинтуитивно) намечает истинную природную и историческую границу собственно Европы и Скифии-России, проходящую вблизи среднего течения Западного Буга. Именно тут проходила граница Руси и Польши при Ярославе Мудром и Болеславе Храбром, здесь же вновь пролегла западная граница России в 1795–1814 гг., после третьего раздела Польши между Австрией, Пруссией и Россией, о чем Пушкин высказался так: «Екатерина II <…> поставила Россию на пороге Европы» (1836 г., письмо к Чаадаеву). Сюда же вернулась граница в 1939 г., после четвертого раздела Польши между Германией и СССР, приведшего ко Второй мировой войне, и оставалась здесь до распада СССР в 1991 г. Эта граница поразительно точно совпадает с природной растительно-климатической «буковой границей» и западной границей «славянской прародины», о чем – в соответствующем разделе эссе.

Устойчивое чувство, что «Россия – не Европа», вновь прорывается после подавления очередного восстания поляков в 1863 г. в стихотворении Ф. И. Тютчева. Когда генерал-губернатор Петербурга А. А. Суворов (внук генералиссимуса) отказался подписать приветственный адрес генералу М. Н. Муравьеву, за жестокую расправу с польскими повстанцами получившему прозвище Вешатель, Ф. И. Тютчев отозвался на это следующим глумливым стихом: «Гуманный внук воинственного деда, / Простите нас, наш симпатичный князь, / Что русского честим мы людоеда, / Мы, русские, Европы не спросясь!..» Этого же «людоеда» Тютчев далее называет тем, «Кто отстоял и спас России целость».

Таким образом, южная граница России по текстам Пушкина (преимущественно поэтическим) проходит по Крыму и Кавказу, юго-восточная – по Китайской стене, а западная граница с «Европой» (в пушкинском понимании) проводится по Балтике и неопределенно намечается по Западному Бугу. По Тютчеву, Россия на западе включает всю Центральную Польшу с Варшавой («Царство Польское»). В своей поэзии оба противопоставляют Россию и Европу.

При этом, несомненно, и Пушкин, и Тютчев отлично знали, что наиболее развитая часть России с обеими столицами находится в Европе в соответствии с принятым географическим членением. Пушкин в своей прозе иногда намечает границу Европы там, где ее проводила античная традиция V в. до н. э. – V в. н. э.: по Керченскому проливу (Боспору Киммерийскому) и Дону (Танаису). «Из Азии переехали мы в Европу на корабле», – так поэт обозначает свой переезд из Тамани в Керчь («Отрывок из письма Д.», 1820–1824 гг.). Сразу после упоминания о выезде из Новочеркасска на юг (т. е. после переправы через Дон) следует: «Переход от Европы к Азии делается час от часу чувствительнее» («Путешествие в Арзрум», 1829–1835 гг.). Однако в сознании русского читателя глубоко запечатлеваются именно поэтические формулы, выражающие, усиливающие и закрепляющие национальные стереотипы сознания, и фраза: «Иль нам с Европой спорить ново?» – до жути актуальна и ныне.

Итак, суммируя образы поэзии и прозы Пушкина, получаем, что пространство западнее Керчи и Дона «От финских хладных скал до пламенной Тавриды», включая и Петербург, с одной стороны, географически, – Европа, а с другой стороны, по состоянию кристаллизующегося в поэте национального самосознания, – нечто противостоящее ей и ограниченное на западе Балтикой и Западным Бугом.

Поразительно, но намеченные в поэтических образах границы Рос-сии и Европы, по Пушкину, чрезвычайно близки границам Скифии (или Сарматии + Скифии), намеченным античной традицией землеописания и картографии в VII в. до н. э. – II в. н. э. Более того, в те отдаленные времена не существовало никакой организованной системы власти, которая объединяла хотя бы бóльшую часть этой Скифии, – и тем не менее ощущение ее особости по отношению к другим частям суши и наличие неких «силовых линий», которые пронизывают и объединяют ее, уже присутствовало. А сопоставление показаний письменных источников с данными археологии позволяют полагать, что некоторые из этих «силовых линий» (священные пути между религиозными центрами) возникли не позже III тыс. до н. э. И уже с VI в. до н. э. по разному решался вопрос о том, как Скифия (или неопределенное пространство, населенное «скифскими народами») соотносится с Европой и Азией.

Таким образом, комплекс проблем, связанных с огромностью, цельностью и географо-этнографическим своеобразием Скифии, с меняющимся содержанием этой цельности и своеобразия, с ее внутренним членением и внешними границами, восходит как минимум к античной эпохе. Тогда впервые осознающая себя Европа, центром и органом самосознания которой была Эллада, смотря извне глазами своих географов, историков и поэтов на огромные пространства к северу и северо-востоку от Понта, впервые открывала для себя Скифию и выделяла ее из остальной ойкумены. А в XIX в. Скифия, обретя свое политическое выражение в Российской империи, осознавала сама себя, свою особость и соотнесенность с окружающим миром, свою силу и слабость, правоту и неправоту в первую очередь именно перед лицом Европы. Это самосознание выражалось и в действиях политиков и полководцев, и в сочинениях русских мыслителей, историков и поэтов (у последних наиболее откровенно и образно).

Вот как оценил два цитировавшихся выше стихотворения Пушкина 1831 года самый значительный русский мыслитель той поры П. Я. Чаадаев: «Вот, наконец, вы – национальный поэт, <…>. Стихотворение к врагам России в особенности изумительно; <…>. В нем больше мыслей, чем их было высказано и осуществлено за последние сто лет в этой стране». Правда, другой друг Пушкина, поэт П. А. Вяземский, определил эти стихи как «географические фанфаронады» и заметил, что «народные витии (парламентарии Франции, поддерживавшие восстание поляков. – Д. М.) могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи, подобные вашим». В данном случае голос Вяземского изнутри России выражает точку зрения просвещенной Европы. Думается, что значимость поэтических имперско-географических откровений Пушкина (да и Тютчева) выявляется при сопоставлении этих двух оценок.

Напряженное осознавание своей государственно-национальной самости и особости отчетливо проявлялось в XIX в. у мыслящей России, в том числе и при определении географически неявной и политически неустойчивой границы с Европой на пространстве между Балтикой и Карпатами. Здесь, в районе среднего течения Западного Буга, проходила западная граница Руси в X–XIII вв., Великого княжества Литовского в XIV–XVI вв. (до унии с Речью Посполитой в 1569 г.), России в 1795–1814 гг., СССР в 1939–1991 гг., и, наконец, с 1991 г. здесь проходит граница Украины, а все пространство между Балтикой и Карпатами представляет собой, каза-лось бы, вполне реальный, но так и нереализованный вход в собственно Европу, в европейскую цивилизацию, – широкие континентальные «ворота» вместо узкого «окна» с видом на Финский залив. Здесь, около растительно-климатической границы от среднего Немана через Западный Буг на средний Днестр, совершались такие значительные, символические и имеющие длительные последствия события, как Брестская уния 1596 г., Тильзитский мир 1807 г., Брестский мир 1918 г., совместный советско-германский военный парад в Бресте в сентябре 1939 г. после разгрома Польши, Соглашение в Беловежской пуще 1991 г.

Лежащая к западу от этой границы исконная территория Польши очень рано, с момента возникновения самодержавия стала для России неким «европейским соблазном»: обладание Польшей или хотя бы причастность к ее судьбе была знаком действительного вхождения в Европу. Уже Иоанн Грозный в 1573 г. всерьез стремился стать королем Польши (избиравшимся с 1569 г. сеймом) и при этом ставил условием объединение ее с Россией не только во временных пределах своего царствования, но и на более длительное время. Да и позднее, в 1577 г., при переговорах со Стефаном Баторием Иоанн IV претендовал на польскую корону как (якобы) потомок Пруса, брата римского императора Октавиана Августа. В 1605 г. московское боярство совершило убийство законного царя Федора Борисовича, дабы возвести на престол Лжедмитрия I, ставленника польской аристократии. В 1610 г. то же боярство избрало на царский престол польского королевича Владислава, что означало нечто вроде унии с Польшей; при этом рьяными сторонниками этого избрания были Романовы, в том числе и митрополит, а позднее патриарх и «великий государь» Филарет, отец Михаила Романова, реально правивший Россией вместо сына в 1619–1633 гг.

В 1772–1773 гг. Россия, Пруссия и Австрия производят первый раздел Польши, а в 1793 г. происходит второй – между Россией и Пруссией. В Варшаве размещается русский оккупационный корпус, который в начале 1794 г. возглавляет русский посол в Польше генерал Игельстром. В Польше развертывается освободительное движение, руководимое Тадеушем Костюшко. Восстание вспыхивает и в Варшаве, русские войска несут большие потери, а Игельстром с оставшимися в живых уходит из Варшавы. 24 октября 1794 г. русские войска, возглавляемые А. В. Суворовым, начали штурм Праги – предместья Варшавы. После ожесто-ченного боя Прага была взята, и Варшава капитулировала. 29 октября русские войска вступили в Варшаву. Екатерина II, нарушив обычно строго соблюдавшуюся ею очередность производства в следующий чин, произвела Суворова в фельдмаршалы, отметив этим уникальное событие: взятие русскими в результате военных действий первой европейской столицы (кратковременное занятие русским отрядом Берлина в 1760 г. – не в счет). «Вы, завоевав Польшу, сами сделали себя фельдмаршалом», – писала Екатерина Суворову.

В 1795 г. произошел третий раздел Польши, и Варшава с лежащими севернее и западнее ее землями была отдана Пруссии, а польские земли к востоку и югу от Варшавы отошли к Австрии. С этого момента Польша утратила свою самостоятельную государственность до 1918 г. и обрела ее только тогда, когда (как и предсказывал Мицкевич) потерпели крах государственные машины трех поделивших ее империй – Германии, Австро-Венгрии и России.

А западная граница России после раздела 1795 г. пролегла точно по древнему природному и этническому рубежу – по среднему Неману, среднему и верхнему Западному Бугу и среднему Днестру. К России отошли земли, населенные преимущественно малороссами, белорусами и литовцами. Екатерина II, несмотря на все военное и политическое могущество России, мудро остановила экспансию империи «на пороге Европы» (Пушкин), не переступая его. Эту природно-речную границу нарушил в 1812 г. Наполеон, что и привело к краху его империи. Мистическое значение гибельного перехода армии Наполеона через Неман, нарушившего «целость русского порога» выявил в 1853 г. Ф.И. Тютчев в стихотворении «Неман».

При внуке Екатерины II Александре I Россия впервые на длительный срок сама нарушила этот древний рубеж, перейдя через «порог» с востока на запад и включив в свои границы в 1815 г. (после разгрома Наполеона и преодоления протестов европейских держав) Варшаву и Центральную Польшу, получившую особый статус в составе Российской империи. Но ни дарованная «Царству Польскому» конституция, ни другие права, предоставленные полякам, не могли уравновесить утрату Польшей своей древней государственности, и Россия, получившая свой «удел» в собственно Европе, дорого заплатила за это, в частности тем, что после подавления польских восстаний 1831 и 1863 гг. и насильственной русификации Польши она утратила в глазах европейского, да и части собственного общества возможность считаться органичной частью европейской цивилизации. Благороднейшие мыслители России – философ и поэт В. С. Соловьев и историк и философ Г. П. Федотов – считали великим грехом все, что Россия сотворила с Польшей с конца XVIII в. «Обе антипольские оды (Пушкина. – Д. М.) являются ярким воплощением политического аморализма», – писал Г. П. Федотов. В 1888 г., в год девятисотлетия принятия христианства Русью, В. С. Соловьев заметил, что прежде чем получить право праздновать эту дату и «принести жертву к алтарю», русскому народу надо «примириться с братом», имеющим «тяжелые обвинения против него», т. е. с польским народом. Философ напоминал «о гнусной системе русификации», оскверняющей «самую душу польского народа», о «тираническом разрушении греко-униатской церкви», представляющем «национальный грех <…>, лежащий на совести России».

Но при этом даже В. С. Соловьев в письме в редакцию польского журнала писал: «…я желаю Польше самой полной автономии», т. е. автономии, но не полного отделения от России и восстановления польской государственности! Т. е. даже Соловьев принимал как должное совершенное в 1815 г. нарушение природной и исторической западной границы «Скифии» и России. Однако это нарушение естественного природного рубежа древней «Скифии» могло иметь, по Соловьеву, и грандиозные благие последствия для всей христианской цивилизации и для всего человечества. Развивая свою идею о восстановлении единства всего христианского мира, В. С. Соловьев полагал, что в необходимом соединении централизованной светской власти (олицетворяемой законным государем России) и духовного авторитета вселенского первосвященника (папы) особую роль должна сыграть Польша как тесно связанная с нею славянская страна, одновременно сопричастная римско-католическому миру. Когда на папский престол в 1978 г. взошел поляк Иоанн Павел II, я в своих публичных лекциях отметил, что создается явная предпосылка для осуществления пророчества Соловьева. И действительно, объединение двух ветвей христианства было великой мечтой этого папы, а в трансформации СССР в СНГ и Россию и временном сближении последней с европейской и – шире – североатлантической цивилизацией Польша и лично папа сыграли немалую роль. Однако в 1981 г., вскоре после начала его деятельности, на него было совершено покушение, и рука примирения, протянутая им русской церкви, повисла в воздухе. Но есть основания полагать, что объединительная миссия Польши, образно намеченная Соловьевым в духе его времени и его личности, еще не исчерпана и не завершена.

К концу жизни, когда В. С. Соловьев понял, что многие его чаяния неисполнимы в обозримое время, в его поэзии вдруг пришла в движение и обрела грозное содержание другая граница Скифии-России, отмеченная Пушкиным как нечто определенное и недвижное: «От потрясенного Кремля до стен недвижного Китая». Напомнив о гибели «растленной Византии» в результате нашествия турок, Соловьев далее пророчествует о судьбе России:

От вод малайских до Алтая

Вожди с восточных островов

У стен поникшего Китая

Собрали тьмы своих полков.

Как саранча, неисчислимы

И ненасытны, как она,

Нездешней силою хранимы

Идут на север племена.

О Русь! забудь былую славу:

Орел двуглавый сокрушен,

И желтым детям на забаву

Даны клочки твоих знамен.

Смирится в трепете и страхе,

Кто мог завет любви забыть…

И Третий Рим лежит во прахе,

А уж четвертому не быть.

«Панмонголизм», 1894.

Неправда ли, звучит вполне актуально? Конечно, «вожди с восточных островов» – это всего лишь отголосок уже чувствовавшейся в конце XIX в. угрозы зреющего японского милитаризма. Однако вся очерченная область исходной агрессии и ее центр – китайская стена – это, конечно, Китай, хотя еще именуемый по состоянию на XIX в. «поникшим». «Панмонголизм» – тоже неопределенно: имеется в виду единство не монголоязычных народов, а монголоидной расы. Но уж если лингвист и «евразиец» П. Н. Трубецкой объединил под именем «туранцев» монголов и финноугров (см. ниже), то поэту Соловьеву простительна такая неточность. Однако по сути это стихотворение – предсказание с дальним прицелом.

Надеюсь, читатель хоть слегка почувствовал, как живут и пульсируют в веках и пространстве и самая западная, и самая восточная из континентальных границ России?

Сохраняя верность наметившейся тенденции рассматривать в этом разделе эссе проблемы целостности и границ Скифии-России с привлечением угаданных высшей интуицией и максимально обобщенных образов поэзии, не можем обойти вниманием и А. А. Блока.

В декабре 1909 г. Блок, неведомо для самого себя, также пересек роковой природно-исторический рубеж и оказался в Варшаве на похоронах отца. И здесь в зимней вьюге над польской столицей ему привиделось и услышалось то, что с 1910 г. стало воплощаться в единственной крупной поэме его – «Возмездие», первоначальное ядро которой имело подзаголовок «(Варшавская поэма)». Проследим краткое развитие в ней «польской» темы. Первичное восприятие Польши приехавшим россиянином – «задворки польские России», но тут же возникает основная тема – Возмездие, сначала кажущееся поэту «мстительной химерой», однако затем обретающее силу стихийного императива: «„Месть! Месть!“ – в холодном чугуне / Звенит как эхо над Варшавой».

Далее Блок означает реальные – политические и религиозные – основания услышанного им «мотива Возмездия»:

«Не тем ли пасмурна Варшава / Что в сей столице полякóв / Царит нахальная орава / Военных русских пошляков // Что строит русские соборы / Какой-нибудь державный вор / Там, где пленял бы граждан взоры / Лишь католический собор» (Первичный черновой вариант, 1910–1911 гг.).

И как единственный шанс на разрешение всего этого – уникальное по точности и краткости двустишие:

Лишь рельс в Европу в черной мгле

Поблескивает верной сталью

(Первая редакция поэмы, 1911).

Слово найдено: и для России Польша – «рельс в Европу», и для самой Польши «рельс в Европу» – это спасение от удушающих объятий России.

Постепенно, с разрастанием поэмы, польская тема уступала теме истории России середины XIX – начала XX вв., воплощенной в истории трех поколений одного рода, а мотив Возмездия приобретал более обобщенный историософский смысл (воплощенный в эпиграфе «Предисловия» к публикации в 1919 г. третьей главы поэмы: «Юность – это возмездие»), не утрачивая, однако, особую связь с Польшей: «Весь мир казался мне Варшавой!».

Спустя десять лет после поездки в Польшу, в том же «Предисловии» Блок упоминает «Варшаву <…>, призванную, по-видимому, играть некую мессианическую роль, связанную с судьбой забытой Богом и истерзанной Польши», и все надежды возлагает на сына, зачатого в ночной Варшаве героем поэмы и простой польской девушкой «с Карпат», сына, который «готов ухватиться своей человечьей ручонкой за колесо, которым движется история человечества». «Предисловие» 1919 г. кончается так: «Мазурка <…> звенит в снежной вьюге, проносящейся над ночной Варшавой <…>. В ней явственно слышится уже голос Возмездия».

Вот какой поток образов, постижений, надежд исторгла у поэта Блока осуществленная возможность пересечь западную границу собственно России и взглянуть на нее с запада, из Польши, – возможность, которой начисто был лишен Пушкин. Блок работал над «Возмездием» с 1910 по 1921 г. – с перерывами, до самой смерти. На один из таких перерывов пришлась Октябрьская революция, первоначально воспринятая Блоком как начало обновления и перерождения «старого мира». В этот короткий период им и были созданы знаменитые «Скифы» (с эпиграфом из «Панмонголизма» Соловьева) – поэтическая реакция на проходившие в Бресте, на все той же западной границе, переговоры большевиков с Германией. В дневниковой записи от 11.01.1918 (по старому стилю) после проклятий в адрес немцев, Англии, Франции читаем: «Если нашу революцию погубите, значит, вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток». В этой фразе уже предвосхищена вся суть «Скифов». Они и возникли 28–29 января, после отказа большевиков подписать мир в Бресте. Обобщенный образ «скифов», в котором слились и собственно древние ираноязычные европеоиды-скифы, и более поздние степняки-монголоиды с «узкими глазами», и, несомненно (и в первую очередь), русские, уже предвосхищает «евразийскую нацию», возникающую несколькими годами позже в сочинениях «евразийцев» – лингвистов, географов и историков. А упомянутая в стихах «азиатская рожа» этих «скифов» явно предполагает (исходя из всего образного строя стихотворения и сопровождавших его создание записей) наличие у них (хотя бы в прошлом) европейского лица. Выявление поэтом внутри России-Скифии этих двух взаимосвязанных начал также предваряет ученые концепции 1920-х гг.

Современники не без оснований отмечали сходство настроения и образов «Скифов» Блока и «Клеветникам России» Пушкина. Блок, всю жизнь и всей душой ожидавший и призывавший то, что обновит вырождающееся человечество и изменит ход истории, на короткий период поверил, что обновление несет большевистская революция, и «творческое поле» поэта вступило в резонанс с только зарождавшимся «полем» пыточной империи большевиков. В этот короткий период и написаны «Скифы», по накалу обвинений в адрес Европы сближающиеся с «Клевет-никами», адекватно отображающими низший, «имперский уровень» сознания Пушкина.

Примечательно, что если для Соловьева наступление «панмонголизма» предстает как ниспосланное Богом наказание России за отречение от «закона любви», т. е. (по Соловьеву) от сути христианства, то в стихах Блока часть нашей собственной сути, воплощенной в образе «азиатской рожи», почти сливается с наступающей с Востока «монгольской дикою ордою» и «скифы – мы» с почти сладострастным вниманием наблюдают за гибелью западной цивилизации («белых братьев») под натиском «свирепого гунна».

Все это как-то перекликается с возникшим позднее идеологическим и военным альянсом СССР и Китая, да и с определенной тенденцией в политике современных правителей России.

Отрезвление пришло к Блоку всего через несколько месяцев, что отражено и в речи памяти Пушкина 1921 г., где Блок именем поэта предостерегает большевиков от преступного вторжения в сферу искусства и культуры. Но сам образ «скифов» и не названной, но просматривающейся за ним Скифии-России, но выявление в ней «европейского» и «азиатского» ликов, но обнажение всей силы ненависти и любви к собственно Европе, но попытка осмыслить историческую миссию России как щита «между монголов и Европы» – все это делает «Скифов» важнейшим этапом в историософском и геософском осмыслении Россией самой себя.

* * *

С середины 1960-х гг. я впервые погрузился в изучение античных письменных источников по истории и этногеографии древних «варварских» этносов, населявших степную и лесную зоны континента Евразия. К середине 70-х гг. у меня сложилось убеждение в определенной географической и исторической целостности той ее части, что простирается от Балтики и низовьев Дуная на западе до тихоокеанских морей на востоке, а также наметились внешние границы и внутреннее членение этой огромной территории. Реальность бытия этого величайшего субконтинента опиралась на гениальные прозрения античных мироосмыслителей, географов и историков, впервые обозначивших его именем «Скифия» (позднее Сарматия + Скифия), а также на объективные данные географии и истории. Тогда, выросший в рамках советской системы образования и ограниченного идеологией объема знаний, я еще не имел никакого представления о концептуальных построениях евразийства – самого яркого историософского и геософского направления мысли и образотворчества в русском зарубежье 1920-х гг., объединившего ряд крупных ученых и общественных деятелей. Свою концепцию единства и одновременно европейско-азийского дуализма «Скифии», определивших основные параметры ее истории, я развивал в лекциях по «Скифо-сарматской археологии» на историческом факультете ЛГУ и в публичных лекциях в 1975–1985 гг. и позднее, но в печати эта концепция (в первом варианте) была представлена лишь в 1986 г. В начале 1980-х гг. я впервые познакомился с сочинениями П. Н. Савицкого, специалиста в области экономической географии, основного (наряду со знаменитым лингвистом П. Н. Трубецким) теоретика евразийства, и обнаружил значимые схождения и расхождения между «евразийскими» и моими собственными историко-географическими построениями. Поскольку в настоящее время терминология, а также географо-исторические и политико-религиозные концепции евразийцев вновь широко (и бездумно) используются различными силами националистическо-государственнического спектра, остановлюсь на этих «схождениях и расхождениях» подробнее.

Схождение состоит в первую очередь в признании географической цельности и особости огромной территории между Балтикой на западе и тихоокеанскими морями на востоке, между Ледовитым океаном на севере и непрерывной цепью морей, высоких гор и пустынь на юге, территории, отличающейся особо холодным климатом и выраженно горизонтальным простиранием природных растительно-почвенных зон, три из коих – степная (вместе с лесостепью и полупустынями), таежная и тундровая (вместе с пустынями Арктики) в пределах Старого Света принадлежат почти исключительно ей. Также несомненно, что свое наиболее полное государственное выражение эта огромная область находит в Российской (позднее Советской) империи, а ее доминирующим и скрепляющим этническим компонентом на какое-то время становятся русские (в дореволюционном значении этого слова, охватывающем великороссов, малороссов и белорусов).

Расхождений с евразийцами у меня значительно больше.

1. Судя по их сочинениям, евразийцы полагали, что выделение означенной выше территории как самодовлеющего целого произведено именно ими. На самом деле эта территория была впервые (с VII в. до н. э.) осознана еще эллинами как особая часть ойкумены, получившая в VI в. до н. э. имя Скифия (позднее в V в. до н. э. – II в. н. э. иногда Скифия + область «скифских народов» или Сарматия + Скифия). Тогда же эта Скифия была соотнесена с общепринятым с VI в. до н. э. членением всей ойкумены на Европу и Азию (из последней чуть позднее выделили Ливию, т. е. Африку). В пределах Скифии с V в. до н. э. стали отчетливо различаться ее европейская и азиатская части. Это сложное соотношение было воспринято и развито более поздними греческими учеными и их учениками и продолжателями римлянами, которые обычно проводили границу Европы и Азии по Танаису (Дону), различая Европейскую и Азиатскую Скифию (или Сарматию + Скифию). Выделение Скифии как особой области было произведено гениальной синкретичной интуицией эллинов, объединившей в этом географическом имени и образе свои наблюдения и догадки о сакральном, климатическом, хозяйственном и этнопсихологическом ее своеобразии. Скифия как бы нарушала логичное членение суши по морским рубежам на Европу и Азию и этим как бы объединяла их. Чем не «евразийский образ», предвосхищающий за 2,5 тысячи лет «евразийскую идею»?

2. Особо надо отметить, что первичное осознание и выделение Скифии (которая у античных ученых I–II вв. н. э. уже в основном совпадала с Евразией евразийцев) произошло в пределах уникальной рубежной исторической эпохи VIII–IV вв. до н. э., которой философ К. Ясперс дал имя «осевая эпоха» (Jaspers 1949); я склонен именовать ее пространнее: эпоха мощной интенсификации мироосмысления и (разнообразного по формам и направлениям) жизнетворчества в истории человечества (отчетливо улавливается пока в пределах Европы и Азии).

3. Исходя из вышесказанного, территорию, о которой идет речь, следует именовать Скифией, тем более что у эллинов этот термин не носил в большинстве случаев чисто этнического характера. И эту же область ни в коем случае нельзя называть Евразией, хотя бы потому, что задолго до возникновения «евразийства» было принято обозначать этим термином единый континент, в котором неразрывно объединены выделенные ранее «части света» Европа и Азия. Этот смысл имени «Евразия» признан ныне географической наукой во всем мире и отражен во всех учебниках. И поэтому введение второго, суженного значения этого имени, а тем более тиражирование его в современных политических программах и заявлениях некорректно и недопустимо. К тому же это соскальзывание смысла не так безобидно и в оригинальных построениях евразийцев, и в словоупотреблении их нынешних эпигонов.

4. Уже когда Скифию просто называют Евразией, дублируя имя всего великого континента, и одновременно почти отождествляют эту «вторичную Евразию» с государством Россией, возникает, во-первых, путаница, а во-вторых, возможность предъявления неких территориальных претензий от имени «вторичной Евразии-России» на весь одноименный суперконтинент[102]. Признаки таких претензий в завуалированной форме находим уже у классиков «евразийства». Эрудированный географ П. Н. Савицкий в 1922 г. пишет: «Если представить вовлечение в русскую (т. е., реально, большевистскую. – Д. М.) сферу Монголии и Восточного Туркестана (т. е. Синцзяня. – Д. М.)…», а в 1925 г. относит к Евразии «горы <…> Средней Азии, Персии, Кавказа, Малой Азии», т. е. практически включает в Евразию всю Переднюю Азию. Неясно и с западной границей. Знаменитый лингвист Н. С. Трубецкой страстно призывает «освободиться от влияния романо-германской культуры» и декларирует следующие положения: «Стремление к общечеловеческой культуре должно быть отвергнуто» (1921 г.) и «Евразийство сходится с большевизмом в отвержении той культуры, которая существовала в России <…> до революции и продолжает существовать в странах романо-германского запада» (1925 г.).

Все это очень мило, но при этом как-то совершенно игнорируется существование Польши, Чехословакии и Венгрии – государств, возникших после Первой мировой. Или они тоже относятся к «странам рома-но-германского запада», или Трубецкому просто не хочется признавать самостоятельного существования Польши вне России и «вторичной Евразии»?[103] В определении даже чисто природных западных границ своей Евразии евразийцы как-то умалчивают о том, где же проходит эта граница на пространстве между Балтикой и придунайской степью. Действительно, в этом месте нет непроходимых гор, пустынь и морей, а зона преимущественно лиственных лесов беспрепятственно простирается от Украины через Польшу в Германию и Францию. Но уж географ Савицкий и лингвист Трубецкой могли бы в 1920-х гг. что-то знать о существовании растительно-климатической и исторической «буковой границы», совпадающей в центральной ее части со средним течением реки Западный Буг и с вероятностью ограничивавшей с запада «прародину славянства» (эта граница уже была намечена в работе польского исследователя Й. Ростафиньского в 1908 г.).

Для адекватного понимания евразийства важна концепция Трубецкого об огромной роли «туранского» этнического компонента в прошлом и будущем России (под «туранцами» он понимает все народы востока и севера России, говорящие на тюркских, монгольских, финноугорских и других языках). Эта концепция подхватывается Савицким: «без татарщины не было бы России». На этой основе Трубецкой произносит пророчество, весьма актуальное вплоть до наших дней: «Отныне интересы России неразрывно связаны с интересами Турции, Персии, Афганистана, Индии, быть может, Китая и других стран». На базе слияния славянского и «туранского» элементов Трубецкой в 1927 г. постулирует возникновение «евразийской нации» (видимо, прообраз «советского народа»? – Д. М.), что таинственным образом уживается с утверждением Савицкого: «Евразийцы – православные люди. И Православная церковь есть тот светильник, который им светит» (это уже предвосхищает современные тенденции. – Д. М.).

Не без оснований отмечая, что их Евразия географически является наибольшей и, в известной мере, основополагающей частью континента, состоящего (в их терминологии) из Европы, Азии и Евразии, евразийцы в 1927 г. в своем программном манифесте подменяют это географическое доминирование приоритетом Евразии в судьбах человечества: «Россия нашего времени вершит судьбы Европы и Азии. Она – шестая часть света, Евразия, и начало новой мировой культуры». «Евразийцы считают необходимым устранение капиталистического строя». Существенно, что евразийцы избегают использовать термин «Евразия» в его хорошо им знакомом, традиционном значении величайшего континента.

Подозрительно и нелогично упоение, с которым евразийцы говорят о Чингисхане и о его империи как прообразе политического объединения их Евразии и не замечают значение Тюркского каганата VI–VII вв. Империя Чингис-хана и его ближайших потомков в XIII в. и по замыслу, и по исполнению отнюдь не соответствовала территориально Евразии евразийцев (т. е. Скифии). Призыв великого хана «дойти до последнего моря» говорит скорее о стремлении захватить и объединить в границах Монгольской империи весь континент Евразию, что в значительной степени было исполнено после завоеваний монголами Китая и Передней Азии. Только на западе монгольский напор остановился, после трудных побед в Польше и Чехии, у границ собственно германо-романского мира, и внуку Чингисхана Батыю пришлось провозгласить, что «последнее море» – это Адриатика и, следовательно, цель достигнута. В отличие от империи монголов, Тюркский каганат является действительно политическим образованием в пределах Скифии (или Евразии евразийцев), объединившим (пусть ненадолго) почти всю ее южную степную и полупустынную часть от восточной Маньчжурии до Керченского пролива и Дона (кратковременно тюрками был захвачен и Северный Крым). Именно в Тюркском каганате термин «каган» (возникший в V в. у жуан-жуаней в Монголии и Маньчжурии и бывший у них также синонимом титула китайского императора) получил реально значение безусловно высшего титула владыки степной Скифии, титула, равного титулу императора, и с тех пор в различных вариантах применялся суверенными тюркско-монгольскими владыками (хан, каан, хакан). Особо значимо для истории Древней Руси употребление этого титула властителями Хазарского каганата VIII–X вв., принявшими иудаизм как государственную религию.

Если евразийцы почти не заметили Тюркского каганата, то стоит ли удивляться тому, что ими был проигнорирован «путь из варяг в греки», этот становой хребет первоначальной Руси, важнейший торгово-военно-сакрально-политический путь через славянские земли, соединивший в IX–XI вв. самую активную в то время часть германского мира – Скандинавию – с самой культурной частью эллино-романского мира – Византией? Видимо, явная первоначальная включенность Руси, возникшей в Европейской Скифии, в систему европейских государств не устраивала евразийцев. Следует напомнить, что верховный правитель этой Руси уже в первой половине IX в. именовался на международной арене «хаканом» и этот титул сохранился у русских великих князей по меньшей мере до времен Ярослава. Заимствованный в результате разнообразных контактов с Хазарским каганатом титул этот в конечном счете восходит к обозначению высшего владыки в Тюркском каганате и говорит о высоких амбициях русских князей и о таинственно возникшем чувстве сопричастности судьбам «великой степи» и тюрко-монгольского мира.

Игнорируя все это, некоторые евразийцы строили свою концепцию политического единства своей Евразии на трех фигурах: Чингисхане, Петре Великом и Ленине. Агрессивный порыв Чингисхана к овладению континентом Евразия (сопровождаемый массовым, разнообразным по методам уничтожением и порабощением коренного населения) кратко обрисован выше. Относительно Петра I следует напомнить, что после необходимого для России возвращения на берега Балтики и в оркестр европейских держав он полностью отдался своей тайной иррациональ-ной мечте – освоению пути в Индию и в конечном счете овладению ею. Для этого были предприняты и военная экспедиция в Среднюю Азию, и Персидский поход с захватом Азербайджана и Северо-Западной Персии, и попытка взять под свое покровительство эфемерное пиратское государство на Мадагаскаре, лежащем на морском пути в Индию. Что касается Ленина, то уже в 1918–1920 гг. он раскрылся на «пробном камне» российской истории – на проблеме западной границы и Польши. Развал российской армии, осуществленный большевиками, имел следствием оккупацию Германией огромной части Европейской России, что было закреплено Брестским миром. Одновременно Брестский мир означал отказ России от союзнических обязательств по отношению к Франции и Англии и, соответственно, лишение ее всех разнородных выгод, которые получили страны-победительницы уже к концу 1918 г. после капитуляции Германии и Австро-Венгрии. Россия, превратившаяся в СССР, стала страной-изгоем наряду с Германией, что, естественно, и подталкивало ее к союзу с последней.

Польшу, вновь обретшую в 1918 г. свою государственность, возглавил Ю. Пилсудский, одержимый нереальной, исторически и географически ложной идеей воссоздать Польшу в границах до 1772 г. 25 апреля 1920 г. польская армия совместно с войсками Украинской директории, возглавляемой С. В. Петлюрой, вторглась в Советскую Украину и вскоре взяла Киев. Большевики и лично Ленин, играя на струнах патриотизма и полонофобии, призывают в армию царских офицеров и унтер-офицеров, и Красная армия переходит в контрнаступление. И здесь вновь слышится голос древней природно-этнической границы, на этот раз использующий как рупор министра иностранных дел Британии Керзона, призвавшего заключить перемирие, остановив войска на «линии Керзона», весьма близкой неоднократно очерченному выше рубежу.

Но Красная армия, возглавляемая бывшим гвардейским подпоручиком М. Н. Тухачевским, переходит этот рубеж и продолжает наступление под лозунгом «На наших щитах мы принесем трудящемуся человечеству счастье и мир. Вперед на Запад! На Варшаву! На Берлин!». Однако затем происходит «чудо на Висле», и разгромленная Красная армия откатывается назад. Поляки наступают и вновь переходят древний рубеж и «линию Керзона». Затем фронт стабилизируется, и в 1921 г. заключается мир, но к Польше отходят западные земли Украины и Белоруссии, «освобождение» которых позволит большевикам в 1939 г. хоть как-то прикрыть и оправдать свой предательский удар в спину сражающейся с Гитлером Польши.

Таким образом, «иконостас» евразийцев, их «троица» в составе Чингис-хана, Петра I и Ленина[104], равно как и некоторые высказывания самих евразийцев, выдают их тайные агрессивные импульсы и претензию на мировое господство, роднящие этих страстных мыслителей, талантливых и эрудированных ученых-патриотов с большевиками-интернационалистами. Философ Н. А. Бердяев писал в 1925 г.: «Евразийство есть прежде всего направление эмоциональное, а не интеллектуальное, а эмоциональность его является реакцией творческих национальных и религиозных инстинктов на происшедшую катастрофу. Такого рода душевная формация может обернуться русским фашизмом». Он видел в евразийстве всплеск давних русских интуиций и инстинктов и считал, что в их построениях «оригинальна только туранско-татарская концепция русской истории у кн. Н. С. Трубецкого».

Действительно, в этой концепции немало верных наблюдений, и до крайности заостренных, как, например: «Московское государство возникло благодаря татарскому игу», «Русский царь явился наследником монгольского хана» (1925 г.), и более взвешенных: «Русская государственность в одном из своих истоков произошла из татарской»; «Прививка к русской психике характерных туранских черт сделала русских тем прочным материалом государственного строительства, который позволил Московской Руси стать одной из обширнейших держав» (1925 г.). Напомню, что под «туранцами» Н. С. Трубецкой практически понимает почти все неиндоевропейское коренное население России. Полагаю, что «прививка туранских черт» имела следствием отнюдь не только территориальное разрастание России.

Весьма уязвимо и следующее положение в «туранско-татарской концепции» Н. С. Трубецкого: «Большевизм есть такой же плод двухсотлетнего романо-германского ига, как московская государственность была плодом татарского ига <…>. И когда сопоставишь <…> аттестат школы татарской и аттестат школы романо-германской, то невольно приходишь к тому заключению, что татарская школа была вовсе не так плоха…» В подобных высказываниях о роли «турано-татарского» и «романо-германского» компонентов начисто утрачивается память о роли и ответственности за свою историю исходных русских компонентов – восточнославянского и древнерусского, вобравшего в себя, наряду со славянским, этнопсихологическое, культурное и религиозное наследие скандинавов, балтов, финнов, Византии. Такие тексты порождены ослепляющей разум ненавистью по отношению к Западу, к собственно Европе, разнородное воздействие которой, способствовавшее, например, возникновению великой русской поэзии, прозы, философии, превращается у Трубецкого в гнетущее «иго». И, отнюдь не защищая большевизм, замечу, что его можно было бы, скорее, рассматривать (в образном стиле Трубецкого) как результат взаимодействия германо-романского импульса (а по Бердяеву – и спроецированного на пролетариат иудейского мессианизма Маркса) с глубинными собственно российскими традициями, в том числе и «туранским наследием», которые задолго до появления марксизма в Европе способствовали формированию в народно-государственном менталитете тех черт, которые поэт, любивший отчизну особой, «странною любовью», запечатлел в следующем образе:

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

(М. Ю. Лермонтов).

Приятие такой имперско-рабской Россией западного марксизма делало естественным формирование большевизма, выразившего свою суть в сталинизме. В целом исторические и политические приоритеты евразийцев, их отвержение (а иногда и предательство) европейских традиций заставляет признать, что выделяемое ими территориально-историческое единство следовало бы называть, по меткому слову П. Н. Милюкова, Азиопой, а их самих – азиопцами.

Вопреки мнению Бердяева, даже «туранско-татарская концепция» евразийцев не была вполне оригинальна. Еще в XIX в. польский историк Ф. Духинский утверждал, что русские не славяне, а принадлежат «к туранскому племени». А наиболее аргументированную и эмоционально окрашенную концепцию о месте «татарщины» в русской истории дал поэт А. К. Толстой, возразивший Духинскому: «русские – европейцы, а не монголы». Он признавался и в особой любви к древнейшему (IX–XI вв.) периоду русской истории, окончившемуся при Ярославичах, который называл «европейским периодом» или «норманнско-русской эпохой», и в ненависти «к московскому периоду» (письма к Б. М. Маркевичу и к К. Сайн-Витгенштейн, 1869 г.). Событиям первого периода посвящены лучшие историко-эпические баллады поэта, причем в наиболее любимой им («Змей Тугарин») дается развернутая в образах концепция, определяющая место «татарщины» в русской истории:

«Но дни, погодите, иные придут, / И честь, государи, заменит вам кнут, / А вече – каганская воля!»;

«И снова подымется русский народ, / И землю единый из вас соберет, / Но сам же над ней станет ханом!»;

«И будет он спины вам бить батожьем, / А вы ему стукать, да стукать челом»;

«И вот наглотавшись татарщины всласть, / Вы Русью ее назовете!»;

«И предкам великим на сором, / Не слушая голоса крови родной, / Вы скажете: Станем к варягам спиной, / Лицом повернемся к обдорам» (т. е. к Уралу. – Д. М.).

В этих ритмических строках негативный образ роковой для русской истории «татарщины» выявлен не менее сильно, чем в статьях Трубецкого и Савицкого ее позитивный образ. А великодержавная убежденность евразийцев в том, что «Россия… вершит судьбы Европы и Азии», более емко и определенно выражена уже Тютчевым в стихотворении «Русская география», написанном в 1848–1849 гг. после (или во время) вторжения русской армии в Венгрию и поражения революционных выступлений в ряде стран Европы. Напомню, что «град Петров» в стихотворении – это Рим, а не Петербург.

Москва и град Петров, и Константинов град —

Вот царства русского заветные столицы.

Но где предел ему? И где его границы —

На север, на восток, на юг и на закат?

Грядущим временам судьбы их обличат…

Семь внутренних морей и семь великих рек…

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная…

Вот царство русское… и не прейдет вовек,

Как то предвидел Дух и Даниил предрек.

Этот шедевр мог бы послужить отправным и опорным пунктом для увлекательной и поучительной монографии. Предлагаю читателю самому поупражняться в осмыслении намеченных Тютчевым перспектив, отчасти реализованных правителями СССР. Во всяком случае, знаменитая «встреча на Эльбе» в 1945 г. и образование вассальной ГДР здесь явно предугаданы. Монолитная непрерывность «от Эльбы до Китая» составляет ядро будущей евразийской империи и навсегда решает проблему поглощенной и переваренной ею Польши. Сама западная граница по Эльбе, вероятно, обусловлена тем, что в VII–IX вв. там действительно проходила западная граница расселившихся с востока славян, о чем Ф. И. Тютчев мог знать. Но что уж там граница по Эльбе, если Рим – наш, и там сидит православный папа (как явствует из синхронной стихам статьи Тютчева)! А что сказать о границе «От Нила до Невы», «от Ганга до Дуная»: вся Передняя Азия, Индостан и Балканский полуостров – наши! Это уже размах возлюбленного евразийцами Чингисхана!

При этом Тютчев отлично понимал, какие ограниченные возмож-ности предоставляет Россия 1840-х гг. для бытия и развития личности, в особенности личности женщины. В те же 1848-е гг. из него излилось стихотворение:

РУССКОЙ ЖЕНЩИНЕ

Вдали от солнца и природы,

Вдали от света и искусства,

Вдали от жизни и любви

Мелькнут твои младые годы,

Живые помертвеют чувства,

Мечты развеются твои…

И жизнь твоя пройдет незрима,

В краю безлюдном, безымянном,

На незамеченной земле, —

Как исчезает облак дыма

На небе тусклом и туманном,

В осенней беспредельной мгле…

Конец 1840-х гг. – время знакомства и сближения Ф. И. Тютчева с Е. А. Денисьевой (с 1850 г. – его возлюбленной). Уж не ей ли посвящены эти стихи? И такую-то Россию Тютчев хочет распространить от Эльбы до Нила, Ганга и Китая?

Отметим, что Тютчев, осуществляя мечту Петра I, легко отдает России весь Индостан и его реки (Ганг, а заодно и Инд, лежащий между Гангом и Евфратом), но сохраняет незыблемую границу с Китаем, не покушаясь на Хуанхэ и Янцзы. Правда, неясно, где точно мыслилась ему эта надежная граница.

Более всего «Русская география» Тютчева перекликается с документом, известным как «политическое завещание Петра I» и впервые опубликованным в 1830-х гг. во Франции. Этот документ, якобы обнаруженный кавалером д’Эоном в Петергофском дворце не ранее середины XVIII в., несомненно, не является завещанием Петра и, вероятно, был создан кем-то из иностранцев, враждебно настроенных к России. Однако, как резонно считает крупнейший исследователь Петровской эпохи Е. В. Анисимов, составитель документа «уловил многие общие тенденции имперской политики России XVIII в. и экстраполировал их <…> на время Петра». В этом документе среди прочего планируется захват Россией Польши, Индии и Турции с Константинополем, однако, в отличие от текста Тютчева, не упоминается о завоевании Рима. Любопытно, что в СССР «политическое завещание Петра I» было полностью опубликовано лишь однажды, в 1946 г., когда оно было особо актуально в связи с планами и действиями Сталина по «коммунизации» и подчинению ряда стран на континенте Евразия.

В 1848 г. Тютчев пишет статью «Россия и революция», которая в рукописи была прочитана Николаем I и рекомендована им для напечатания за границей. Однако в своей политической поэзии Тютчев выражался круче, чем в статьях. Когда в 1854 г., в разгар Крымской войны, Николай I прочитал написанное им «Пророчество» о предполагавшемся в 1853 г. завоевании Стамбула-Константинополя (в 400-ю годовщину захвата его турками):

И своды древние Софии,

В возобновленной Византии

Вновь осенят Христов алтарь,

Пади пред ним, оцарь России, —

И встань как всеславянский царь!

он зачеркнул два последних стиха и написал: «Подобные фразы не допускать»[105]. Такого рода стихи Тютчева предвосхищают и далеко перекрывают смутные претензии евразийцев на лидерство России-Евразии в Европе и Азии (т. е. в истинной Евразии).

Поражение в Крымской войне было тяжким ударом для Тютчева-историософа, и после смерти Николая I он так высказался в 1855 г. о потенциальном «всеславянском царе», политику которого при его жизни (в том числе и расправу над Польшей в 1830–1831 гг.) он в целом одобрял:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые и злые, —

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей[106].

Это сказано с горечью и болью – и не вполне справедливо. Николай I искренне и с осознанием своей миссии служил суровому и примитивному (как он сам) языческому богу Империи Российской, который заслонял и искажал для него более высокие уровни Вселенского сознания, обычно именуемого Богом.

Не этот ли государственно-национальный «бог» как бы невзначай появляется у Пушкина в известных четверостишиях из 10-й главы «Евгения Онегина» (частично уничтоженной, частично зашифрованной)?

Гроза двенадцатого года

Настала – кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

………………………………

Но бог помог – стал ропот ниже,

И скоро силою вещей

Мы очутилися в Париже,

А русский царь главой царей.

Хотя формула «русский бог» восходит к официозной литературе периода 1812 г., у Пушкина она обретает особый смысл, как бы завершая (и суммируя?) все перечисленные ранее компоненты той русской победы, которая на некоторое время сделала Россию сильнейшим государством в Европе («остервенение народа» – психологический склад этноса, «Барклай» – разумный европейский компонент, «зима» – особенности континентального климата на безмерных пространствах). «Русский бог» выступает здесь скорее не как альтернатива этим причинам победы, а как нечто высшее, вбирающее в себя эти (и другие?) компоненты, разрешающие ситуацию («бог помог»).

Очень близкий образ появляется и у конгениального Пушкину в имперской тематике Тютчева в стихотворении «Неман» (о переходе Немана Наполеоном в 1812 г., написано в первый год Крымской войны – в 1853-м). Наполеон осмысляется здесь как «могучий южный демон» и даже «как некий бог».

Лишь одного он не видал…

Не видел он, воитель дивный,

Что там, на стороне противной,

Стоял Другой (демон? Бог? – Д. М.) – стоял и ждал…

И мимо проходила рать —

Все грозно-боевые лица,

И неизбежная Десница

Клала на них свою печать…

Возможно, Тютчев на прямой вопрос ответил бы, что «Другой» – это вселенский Бог, вершитель судеб, но в системе образов данного поэтического текста сей персонаж, названный «Другим» по отношению к Наполеону, «южному демону» и «некому богу», несомненно ближе «по рангу» к этим сущностям и образам.

Национальное божество (или демон), выявляемое в приведенных строках Пушкина и Тютчева, представляется неким предвестием образа «демиурга – народоводителя сверхнарода» в системе метафизических прозрений величайшего мистика-историософа, а также поэта Даниила Андреева (1906–1959 гг.). Но напомню, что, по Д. Андрееву, реальную борьбу «на инфрафизическом уровне» ведут не демиурги, а их порождения – уицрáоры, демоны великодержавия, которые отдаленно напоминают «чудищ морских глубин», т. е. спрутов. Эти примитивные, но необходимые для сохранения сверхнарода сущности предстают в описании прорывов сознания визионера куда более образно убедительными, чем демиурги. Описанное им первое «видение» русского уицраора имело место в Москве, около храма Христа Спасителя (воздвигнутого в память о победе 1812 г.) в августе 1921 г. (месяц смерти Блока[107] и Гумилева).

Родственный уицраору жуткий образ имперства (не только российского) в виде чудища возникает еще до Даниила Андреева в поэзии А. К. Толстого, А. Блока, М. Волошина. Однако впервые подобный образ – Российская империя в виде стоглавой Сциллы – явлен А. Н. Радищевым в 1790 г. в эпиграфе к «Путешествию из Петербурга в Москву»: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» (взято из описания Сциллы в «Телемахиде», переведенной Тредиаковским)[108].

Что касается предъявленного Тютчевым Николаю I обвинения в «лицедействе», то последнее есть необходимый элемент в служении государственно-национальному «богу имперства» (впрочем, и в служении Богу во многих конфессиях). А объявление всех дел царя «призраками пустыми» – не крах ли это политических позиций и историософских пророчеств самого Тютчева?

Печально другое. В служении богу имперства не только государственные мужи и полководцы проявляли жестокость, но и лучшие поэты, попавшие под его воздействие, принимали, оправдывали и воспевали происходившие в ходе войны жуткие проявления жестокости, о которых были прекрасно осведомлены. Наиболее яркие примеры опять-таки касаются событий, при которых Скифия-Россия сама нарушала свою западную природно-историческую границу с собственно Европой, т. е. событий в Польше. Тютчев, оправдывая действия русских войск в 1831 г. при взятии Варшавы в уже упоминавшемся стихотворении «Как дочь родную…», утверждает:

…нас одушевляло в бое

Не чревобесие меча,

Не зверство янычар ручное

И не покорность палача!

Т. е. он не отрицает, что все перечисленное имело место, а лишь только объясняет, что нас «одушевляло» не это, а стремление

Грозой спасительной примера

Державы целость соблюсти.

Образ «чревобесия меча» неуклюжий – но выразительный: это когда меч вонзается в чрево и там поворачивается, чтобы внутренности вывалились. Но все же меч этот лишь символически обозначает зверство войны, он из того же античного реквизита, что и Агамемнон-Россия, его дочь-Варшава, феникс, пепл…

У Пушкина сказано точнее и конкретнее. В 1824 г. в неоконченном стихотворении «Графу Олизару» А. С. Пушкин вспоминает роковое событие тридцатилетней давности – штурм и взятие в 1794 г. Праги, предместья Варшавы, определившее утрату Польшей своей государственности. Граф Олизар, поляк, сватался в 1823 г. за Марию Раевскую и получил отказ, закономерность которого Пушкин воспевает так:

И наша дева молодая,

Привлекши сердце поляка,

Отвергнет, гордостью пылая,

Любовь народного врага.

Но главное здесь – примеры давнишней вражды двух «племен»:

То наша стонет сторона,

То гибнет ваша под грозою.

Крайне объективно: наша только стонет, а ваша – гибнет. Но что-то не ладится у Пушкина с перечислением обид более чем двухсотлетней давности, нанесенных поляками:

И вы, бывало, пировали

Кремля позор и… плен.

После Кремля он, возможно, хотел упомянуть о пленении в XI в. поляками, приглашенными русским князем, Киева, но что-то не задалось с размером. Зато далее, когда речь заходит о сравнительно недавних славных победах русского оружия, которых не могут простить поляки, голос поэта обретает силу, в нем чувствуется упоение, звучные строки насыщены образами:

И мы о камни падших стен

Младенцев Праги избивали,

Когда в кровавый прах топтали

Красу Костюшкиных знамен.

Свидетельство Пушкина заслуживает доверия: некоторые его старшие приятели в юном возрасте были современниками штурма Праги и слышали рассказы его участников. Так Денис Давыдов (род. в 1784 г.) ребенком жил в военном лагере (отец – полковник, командовал Полтавским полком) и наблюдал реакцию войск и своих родственников на приезд в лагерь Суворова. Он свидетельствует: «Во время штурма Праги остервенение наших войск, пылавших местью за изменническое побиение поляками товарищей, достигло крайних пределов».

Избиение младенцев о камни – это и есть «остервенение», достигшее «крайних пределов». А «побиение поляками» русских войск – это изгнание из Варшавы восставшими поляками русского корпуса генерала Игельстрома, который поляки имели все основания рассматривать как оккупационный. После его изгнания поляки сохранили жизнь сдавшимся в плен: при взятии Варшавы Суворовым были освобождены 1379 пленных русских офицеров и солдат. Взятую Суворовым Варшаву Екатерина II через год при третьем разделе Польши отдала Пруссии, так что младенцы избивались не зря. Достоверность этого избиения подкрепляется и тем, что Пушкин сообщает о нем как о чем-то, что хорошо известно и графу Олизару, и ему, и их окружению. Во всяком случае, Пушкин считал это несомненным фактом. Естественно, что Пушкину не удалось завершить свои правдивые стихи happy end’ом – «Но глас поэзии чудесной / Сердца враждебные дружит» – и они остались незаконченными.

Таким образом, и замаскированные претензии евразийцев на доминирование России (ложно отождествляемой с Евразией) на всем пространстве истинной Евразии, и откровенные завоевательные планы их предшественников, талантливо озвученные поэтами, были чреваты, с одной стороны, непосредственным усилением и оправданием пыточного начала, издавна присущего истории человечества, с другой – движением государственной машины c середины XIX в. от краха к краху, от краха – к позору и пытке. От Крымской войны – к Японской, от Японской – к Первой мировой и к установлению пыточного режима большевиков, уничтожавшего лучших во всех слоях и группах населения, через него – ко Второй мировой, «победа» в которой обернулась невосполнимыми потерями генофонда, укреплением преступного режима и порабощением многих стран Европы, а от всего этого – к стагнации слабеющей империи, напоследок удавливающей ростки свободы в Венгрии, Чехословакии, Польше (да и в самой себе!), начинающей войну в Афганистане и, наконец, заслужившей имя «Империя зла», что в итоге и привело к распаду уже основного, спаянного природой и историей «тела» империи[109].

Но поскольку пытка (в разных формах) на уровне бытия уравновешивается неодолимым очарованием жизни (в различных житейских его проявлениях), так что они становятся взаимодополняющими силами, обеспечивающими пресловутый «прогресс» человеческой истории, постольку и внутри имперского каркаса возникали очистительные и трагические проявления души, духа, мысли, совести и гармонии, укорененные в общемировом потоке творчества, самопознания и миропознания, к европейской струе которого Россия после некоторой изоляции в середине XV–XVII вв. вновь приникла в XVIII–XIX вв. Но обо всем вышеназванном много написано и давно известно, а ныне об этом настырно трубят на всех перекрестках. Я же заостряю внимание на все более замалчиваемой негативной стороне имперской истории России, поскольку умолчание и подлог в слове и действии уже зримо подвели к порогу, за которым – утрата общественной совести у подавляющего большинства и замена ее фантомами фашистско-большевистской и псевдорелигиозной природы. А далее, возможно, Возмездие – в той или иной форме.

Как каменный лес, онемело,

Стоим мы на том рубеже,

Где тело – как будто не тело,

Где слово – не только не дело,

Но даже не слово уже.

Идут мимо нас поколенья,

Проходят и машут рукой.

Презренье, презренье, презренье…

Александр Галич. 1973

<Вторая половина 2000-х>

Список сокращений

АСГЭ – Археологический сборник Государственного Эрмитажа (Л.)

ГАИМК – Государственная академия истории материальной культуры

ДГ – Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования (М.)

КСИА – Краткие сообщения Института археологии (М.)

КСИИМК – Краткие сообщения Института истории материальной культуры (М.)

ЛПС – Летописец Переяславля Суздальского

МИА – Материалы и исследования по археологии СССР (М.)

НПК – Новгородские писцовые книги

НПЛ – Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов

ПВЛ – Повесть временных лет

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей

СА – Советская археология (М.)

САИ – Свод археологических источников

Библиография

Амброз А. К. Южные художественные связи населения Верхнего Поднепровья в VI в. // Древние славяне и их соседи / Отв. ред. Ю. В. Кухаренко. МИА № 176. 1970. С. 70–74.

Анфертьев А. Н. Иордан. Перевод фрагментов о славянах и комментарии // Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. М.: Восточная литература, 1994. С. 98–161.

Артамонов М. И. История хазар / Под ред. Л. Н. Гумилёва. Л.: Издательство Государственного Эрмитажа, 1962. С. 523.

Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956–1957 гг.). Т. V. М.: Академии наук СССР, 1963. С. 328.

Астахова А. М. Заговорное искусство на р. Пинеге // Крестьянское искусство СССР. Искусство Севера; Вып. 2. Л.: Институтт истории искусств, 1928. С. 50–60.

Балашов Д. М. «Дунай». Историческая жизнь народной поэзии // Русский фольклор. XVI. Л., 1976. С. 95–114.

Барсов Н. П. Барсов Н. Очерки русской исторической географии. География первоначальной летописи. 2-е изд., Варшава, 1885. С. 371.

Бахтин В. С. Песни Ленинградской области. Записи 1947–1977 гг. Л.: Лениздат, 1978. С. 231.

Башенькин А. Н. Культурно-исторические процессы в Молого-Шекснинском междуречье в конце I тыс. до н. э. – I тыс. н. э. // Проблемы истории северо-запа-да Руси / Под ред. И. В. Дубова, И. Я. Фроянова. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1995. С. 3–29 (Славяно-русские древности. Вып. 3).

Бейлис В. М. Ал-Идриси (XII в.) о Восточном Причерноморье и юго-восточной окраине русских земель // ДГ 1982 год. 1984. С. 208–228.

Беларускі фальклор: хрэстаматыя: вучэбны дапаможнік для філалагічных факультэтаў вышэйшых навучальных устаноў / склалі: К. Б. Кабашнікаў [і інш.] Мiнск, 1977. С. 839.

Белецкий С. В. Изборск «Варяжской легенды» и Труворово городище (проблема соотношения) // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Петербургский археологический вестник, № 6. СПб.: Фарн, 1993. C. 112–114.

Белецкий С. В. Начало Пскова / Отв. ред. Г. С. Лебедев. СПб.: РАН, 1996а. С. 92. (Археологические изыскания, № 30).

Белецкий С. В. Подвеска с родовыми знаками из Рождественского могильника // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 1996 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1996б. С. 35–40.

Белецкий С. В. Еще раз о знаках Рюриковичей // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа, XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 222–226.

Белецкий С. В., Петренко В. П. Печати и пломбы из Старой Ладоги (свод) // Новые источники по археологии Северо-Запада России / Ред. В. М. Масон, Е. Н. Носов. СПб, 1994. С. 84–283.

Белiцкая Г. Археалагiчны помнiк постзарубiнецкага часу каля Давыд-гарадка // Гістарычна – Археалагічны зборнік, № 21. Мiнск: Iнстытут гiсторыi НАН Беларусi, 2006. С. 192–194.

Бельский С. В. Вопросы происхождения и основные направления погребального обряда в Юго-Восточном Приладожье (890–950-е гг.) // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 20–22 декабря 1997 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1997. С. 130–136.

Белявец В. Беларускае Заходняе Палессе ў перыяд правінцыйнарымскіх уплы-ваў – стан і перспектывы даследаванняў // Wspо́lnota dziedzictwa kulturowego ziem Białorusi i Polski. Warszawa: Ośrodek ochrony dziedzictwa Arheologicznego, 2004. С. 227–265.

Белявец В., Вяргей В. Гарызонт перыяду рымскіх уплываў паселішча Курадава-І каля Пінска // Гістарычна – Археалагічны зборнік, № 20. Мінск, 2005. С. 87–106.

Бернштам Т. А. Поморы: формирование группы и система хозяйства / Ред. К. В. Чистов. Л.: Наука, 1978. С. 176.

Бернштам Т. А., Лапин В. А. Виноградье – песня и обряд // Русский Север. Проблемы этнографии и фольклора / Отв. ред. К. В. Чистов, Т. А. Бернштам. Л.: Наука, 1981. С. 3–109.

Бибиков М. В. Византийские источники по истории Руси, народов Северного Причерноморья и Северного Кавказа (XII–XIII вв.) // ДГ 1980 год. 1981. С. 5–151.

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. СПб.: Наука, 2000.

Богуславский О. И. К хронологии Юго-Восточного Приладожья IX–XII вв. // Проблемы хронологии и периодизации в археологии. Сборник трудов моло-дых ученых. Л.: Издательство: Ленуприздат, 1991а. С. 99–114.

Богуславский О. И. Южное Приладожье во второй половине I – начале II тысячелетия (опыт историко-культурной периодизации). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб, 1991б. С. 23.

Богуславский О. И. Новые открытия в юго-восточном Приладожье // Новые источники по археологии Северо-Запада России / Под ред. В. М. Масона, Е. Н. Носова. СПб, 1994. С. 74–106.

Богуславский О. И. Южное Приладожье: историко-культурные регионы и их взаимодействие // Древности Поволховья / Под ред. А. Н. Кирпичникова и Е. Н. Носова. СПб.: Институт истории материальной культуры РАН, 1997. С. 83–104.

Богуславский О. И., Мачинская А. Д. Сясьское городище и поселения Нижнего Поволховья (опыт сопоставления) // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Петербургский археологический вестник, № 6. СПб.: Фарн, 1993. С. 117–122.

Богуславский О. И., Мачинская А. Д. Комплекс памятников у деревни Городище на реке Сясь в Юго-Восточном Приладожье // Древности Северо-западной России. Сборник материалов научной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения Г. П. Гроздилова. Каталог выставки / Научн. ред. М. Б. Щукин. СПб: Государственный Эрмитаж, 1995. С. 59–61.

Богуславский О. И., Щеглова О. А. Новые исследования комплекса памятников у д. Городище // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 1996 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1996. С. 57–61.

Богуславский О. И., Щеглова О. А. Новые данные о группе памятников в районе д. Городище на р. Сясь // Ладога и эпоха викингов. Четвертые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 1998 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1998. С. 52–55.

Болховитинов Е. А. История княжества Псковского. Киев: типография Киево-Печерской Лавры, 1831. С. 322.

Брайчевский М. Ю. Пастирский скарб 1949 p. // Археологiя. Киев, 1952. Т. 7. С. 161–173.

Бранденбург Н. Е. Курганы Южного Приладожья. МИА № 18. СПб.: Императорская Археологическая комиссия, 1895. С. 156.

Брасов Н. П. Очерки русской исторической географии. География первоначальной летописи. Варшава. 2-е изд. 1885. С. 387.

Браун Ф. Разыскания в области гото-славянских отношений. Т. I. Готы и их со-седи до V в. Первый период: готы на Висле. Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук, LXIV: 12. СПб., 1899. С. 392.

Брим В. А. Колбяги // Известия АН СССР. VII серия. 1929, № 4. Л. С. 277–285.

Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. Т. XVІІ. Култагой – Ледъ. СПб.: Типо-Литографія И. А. Ефрона, 1896. С. 482.

Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Т. XXVІІA. Репина – Рясское и Россія. СПб.: Типографія Акц. Общ. «Издат. дело, бывшее Брокгаузъ-Ефронъ», 1899. С. 532.

Булкин В. А., Богуславский О. И. Комплекс археологических памятников у деревни Городище на реке Сясь // Тихвинский сборник. По материалам историко-географической конференции «Прошлое и настоящее Тихвинского края» (ноябрь 1987 г.). Вып. 1. Археология Тихвинского края / Научн. ред. Г. С. Лебедев. Тихвин: Тихвинская типография Ленуприздата, 1988. С. 86–89.

Булкин В. А., Мачинский Д. А. Русь конца VIII – начала X вв. на балто-волжском и балто-донском путях // Финно-угры и славяне / Отв. ред. Э. А. Савельева. Сыктывкар: Сыктывкарский университет, 1986. С. 13–26.

Васильев В. Л. Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования). Великий Новгород, 2005. С. 468. (НовГУ имени Ярослава Мудрого, серия «Монографии». Вып. 4).

Васильев М. А. Была ли новгородская Перынь местом официального капища Перуна при князе Владимире? // Florilegium. К 60-летию Б. Н. Флори. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 29–54.

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варго-англiйская дружина в Константинополе XI и XII веков // Труды В. Г. Васильевского. Т. I. СПб., 1908. С. 176–377.

Велиханова Н. Предисловие. Введение в изучение памятника. Комментарии и примечания // Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. Перевод с арабского, комментарии, исследование, указатели и карты Наили Велихановой. Баку: «Элм», 1986. С. 3–7.

Вилинбахов Г. В. Некоторые соображения о «колбягах» «Русской правды» // История и культура славянских стран. Сборник студенческих научных работ / Под ред. В. В. Мавродина. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1972. С. 18–25.

Витов М. В. География боярщин на Новгородском севере в XV в. // Славяне и Русь. К шестидесятилетию академика Бориса Александровича Рыбакова / Отв. ред. Е. И. Крупнов. М.: Издательство «Наука», 1968. С. 266–273.

Волковицкий А. И. Еще раз о поясном наборе из сопки № 140 // Ладога и Северная Русь. Чтения, посвященные памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–22 декабря 1995 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1995. С. 9–12.

Волковицкий А. И. Фибула из урочища Сопки и проблема «нулевой фазы» Ладоги // Миграции и оседлость от Дуная до Ладоги в I тысячелетии христианской эры. Пятые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–22 декабря 2000 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский, А. А. Селин. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2001. С. 56–63.

Воронятов С. В. Волынцевская «культура» и «Русский каганат» // Альманах молодых археологов. СПб.: Издательство ИИ РАН «Нестор-История», 2005. С. 199–209.

Воронятов С. В. «Черта оседлости» русов конца VIII – первой половины IX в. // Истоки славянства и Руси. Сборник статей по материалам X чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 24–25 декабря 2005 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 221–245.

Гавритухин И. О. Хронология пражской культуры // Труды VI Международного конгресса Славянской археологии. Т. 3. Этногенез и этнокультурные контакты славян. М.: Издательство НПБО «Фонд археологии», 1997. С. 39–52.

Гавритухин И. О. Великое славянское расселение на юг и запад // Археологiчнi студii / Ін-т археології НАН України, Буковинський центр археологічних досліджень при Чернівецькому держ. ун-ті ім. Ю. Федьковича. Київ; Чернiвцi, 2000. Т. 1. С. 72–90.

Гавритухин И. О. Хронология пражской культуры Белорусского Полесья // Гiстарычна-археалагiчный сборнiк. Вып. 18. Мiнск, 2003. С. 123–138.

Гавритухин И. О. Понятие Пражской культуры // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа, XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 7–25.

Гавритухин И. О., Лопатин Н. В., Обломский А. М. Новые результаты изучения раннеславянских древностей лесного Поднепровья и Верхнего Подвинья (тезисы к концепции славянского этногенеза) // Славянский мир Полесья в древности и средневековье. Материалы международной научной конференции (19–20 октября 2004 г.). Гомель, 2004. С. 14–15.

Гайдуков П. Г., Молчанов А. А., Носов Е. Н. Находки восточных монет VI–X вв. на Новгородском (Рюриковом) городище // У истоков Русской государственности. Историко-археологический сборник. Материалы международной научной конференции (4–7 октября 2005 г., Великий Новгород) / Отв. ред. Е. Н. Носов, А. Е. Мусин. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 82–88.

Гедеонов С. Отрывки из исследований о варяжском вопросе XIII–XV вв. // Приложение ко 2-му тому Записок Императорской Академии наук. СПб., 1862. № 3.

Гиппиус А. А. Новгород и Ладога в Повести временных лет // У истоков Русской государственности. Историко-археологический сборник. Материалы международной научной конференции (4–7 октября 2005 г., Великий Новгород) / Отв. ред. Е. Н. Носов, А. Е. Мусин. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 213–220.

Глазырина Г. В. Alaborg «Саги о Хальвдане, сыне Эйстейна». К истории Русского Севера // ДГ 1983 год. 1984. С. 200–208.

Глазырина Г. В. Исландские викингские саги о Северной Руси. Тексты, перевод, комментарий / Отв. ред. В. Л. Янин (Древнейшие источники по истории Восточной Европы). М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 1996. С. 237.

Глазырина Г. В., Джаксон Т. Н. Из истории Старой Ладоги (на материалах скандинавских саг) // ДГ 1985 год. 1986. С. 108–115.

Глазырина Г., Джаксон Т. (сост.). Древнерусские города в древнескандинавской письменности. Тексты, перевод, комментарий. М.: Наука, 1987. С. 209.

Голдина Р. Д. Ломоватовская культура в Верхнем Прикамье / Науч. ред. В. Ф. Генинг. Иркутск: Издательство Иркутского университета, 1985. С. 280.

Голдина Р. Д., Королева О. П., Макаров Л. Д. Агафоновский I могильник – памятник ломоватовской культуры на севере Пермской области // Памятники эпохи средневековья в Верхнем Прикамье / Отв. ред. В. Ф. Генинг. Ижевск, 1980. С. 3–66.

Гороховский Е. Л. Хронология украшений с выемчатой эмалью Среднего Поднепровья // Материалы по хронологии археологических памятников Украины / Отв. ред. Д. Я. Телегин. Киев: Наукова думка, 1982. С. 125–139.

Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. Учебное пособие для вузов. М.: Высшая школа, 1970. С. 224.

Гусева О. Г., Воинова И. Л. К вопросу о датировке Успенской церкви в Старой Ладоге // Чтения памяти Николая Ефимовича Бранденбурга (1839–1903). Семнадцатое заседание древнерусского семинара «Храм и культура». Тексты докладов / Редакторы-составители А. К. Крылов, О. Ю. Крылов. СПб.: Санкт-Петербургский Фонд культуры, 1995. С. 75–80 (Программа «Храм»: Сборник материалов, Вып. 8).

Давидан О. И. Гребни Старой Ладоги // АСГЭ. Вып. 4. 1964. С. 95–108.

Давидан О. И. Изделия из рога и кости Старой Ладоги как исторический источник. Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата исторических наук. Л.: Ленинградское отделение Института археологии АН СССР, 1974. С. 21.

Давидан О. И. Стратиграфия нижнего слоя Староладожского городища и вопросы датировки // АСГЭ. Вып. 17. Исследования по археологии и древней истории Восточной Европы. 1976. С. 82–118.

Давидан О. И. Бронзолитейное дело в Ладоге // АСГЭ. Вып. 21. Материалы и исследования по археологии СССР. 1980. С. 60–67.

Давидан О., Мачинская А., Мачинский Д. О роли балтов в формировании культуры Северной Руси VIII–X вв. (по данным летописей и археологии) // Проблемы этнической истории балтов. Тезисы докладов межреспубликанской научной конференции / Отв. ред. И. Э. Ронис. Рига: Зинатне, 1985. С. 57–58.

Далин О. История Шведскаго государства: перевод с немецкаго языка. Ч. 1. Кн. 2. СПб.: Печатано в Императорской типографии, 1805. С. 467.

Джаксон Т. Н. Суздаль в древнескандинавской письменности // ДГ 1984 год. 1985. С. 212–228.

Джаксон Т. Н. Sýrnes и Gaðar: Загадки древнескандинавской топонимии Древ-ней Руси // Scando-Slavica. 1986. Т. 32. С. 73–83.

Джаксон Т. Н. Русский Север в древнескандинавских сагах // Культура Русского Севера / Отв. ред. К. В. Чистов. Л.: Наука, 1988. С. 58–67.

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.). Тексты, перевод, комментарий / Отв. ред. В. Л. Янин. М.: Наука, 1993. С. 304 (Древнейшие источники по истории народов Восточной Европы).

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). Тексты, перевод, комментарий / Отв. ред. В. Л. Янин. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 1994. С. 255 (Древнейшие источники по истории народов Восточной Европы).

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI – середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий / Отв. ред. В. Л. Янин. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 2000. С. 363 (Древнейшие источники по истории народов Восточной Европы).

Джаксон Т. Н., Глазырина Г. В. Бьярмия в отечественной историографии // Археология и история Пскова и Псковской земли. Тезисы докладов предстоящей научно-практической конференции / Отв. ред. В. В. Седов. Псков, 1986. С. 62–64.

Джаксон Т. Н., Мачинский Д. А. Связи Северной Руси и Беломорья в IX–XIII веках // Внешняя политика Древней Руси. Юбилейные чтения, посвященные 70-летию со дня рождения члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. Тезисы докладов. М., 1988. С. 24–29.

Джаксон Т. Н., Мачинский Д. А. «Сага о Хальвдане, сыне Эйстейна» как источник по истории и географии Северной Руси и сопредельных областей в IX–XI веках // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск: ПГУ, 1989а. С. 128–145.

Джаксон Т. Н., Мачинский Д. А. Юго-Восточное Приладожье в «Саге о Хальвдане сыне Эйстейна» // Археология и история Пскова и Псковской земли. Тезисы докладов научно-практической конференции / Отв. ред. В. В. Седов. Псков, 1989б. С. 83–85.

Джаксон Т. Н., Рождественская Т. В. К вопросу о происхождении топонима Изборск // ДГ 1986 год. 1988. С. 223–229.

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым / Отв. ред. Д. С. Лихачев. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 665.

Дучиц Л.В. Этнокультурные связи северо-западной Белоруссии с народами Прибалтики в конце I – начале II тысячелетия // Проблемы этнической истории балтов. Тезисы докладов межреспубликанской конференции. Рига, 1985. С. 62–64.

Егорейченко А. А. Древнейшие городища Белорусского Полесья (VII–VI вв. до н. э. – II в. н. э.) / Науч. ред. В. В. Седов. Минск, 1996. С. 149.

Егорейченко А. А. Культуры штрихованной керамики. Минск: БГУ, 2006. С. 207.

Ерёменко В. Е. «Кельтская вуаль» и зарубинецкая культура. Опыт реконструкции этнополитических процессов III–I вв. до н. э. в Центральной и Восточной Европе. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1997. С.232.

Зайцева Г. И., Чугунов К. В., Алексеев А. Ю., Дергачёв В. А. и др. История и результаты радиоуглеродного датирования кургана Аржан // Радиоуглерод в археологических и палеоэкологических исследованиях. Материалы конференции, посвященной 50-летию радиоуглеродной лаборатории ИИМК РАН, 9–12 апреля 2007 г., Санкт-Петербург / Ред. Г. И. Зайцева, М. А. Кулькова. СПб: ИИМК РАН. 2007. С. 251–262.

Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 720 (Язык. Семиотика. Культура).

Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. II. Булгары, мадьяры, народы Севера, печенеги, русы, славяне / Отв. ред. Л. А. Семёнова и А. И. Фалина. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1967. С. 212.

Зорин А. В., Шпилёв А. Г. Перед Русью (Восточная Европа в IX столетии: опыт реконструкции) // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа, XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа. 2009. С. 384–410.

Зыков Э.Г. Известия о Болгарии в Повести временных лет и их источник // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XXIV. Литература и общественная мысль Древней Руси / Отв. ред. Д. С. Лихачёв. Л.: Наука, 1969. С. 48–53.

Ибн Хордадбех. Книга путей и стран / Пер. с арабск., комм., иссл., указатели и карты Н. Велихановой. Баку: «Элм», 1986. С. 428.

Иванов В. В., Топоров В. Н. К постановке вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков. IV Международный съезд славистов. Доклады советской делегации. М.: Издательство АН СССР, 1958. С. 41.

Иванов В. В., Топоров В. Н. О древних славянских этнонимах (основные проблемы и перспективы) // Славянские древности. Этногенез. Материальная культура Древ. Руси / Отв. ред. В. Д. Королюк. Киев: Наукова думка, 1980. С. 11–44.

Исландские саги / Редакция, вступительная статья и примечания М. И. Стеблин-Каменского. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1956. С. 865.

Истомина Э. Г. Водные пути России во второй половине XVIII – начале XIX века. М.: Наука, 1982. С. 278.

Казанский В. О., Мачинский Д. А. «Ладожская династия» христианизовала Швецию? // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 1996 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1996. С. 62–67.

Калинин И. М. Онежские свадебные песни. Отдел рукописей Библиотеки Академии наук, Д. 45.8.225.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I. Под ред. А. Н. Сахарова. М.: Наука, 1989. С. 643.

Карта Ленинградской области / Главное управление геодезии и картографии МВД СССР. М., 1957.

Каспарова К. В. О фибулах зарубинецкого типа // АСГЭ. Вып. 18. 1977. С. 68–78.

Керт Г. М., Мамонтова Н. Н. Загадки карельской топонимики: рассказ о географических названиях Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1982. С. 102.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 1. Мечи и сабли IX–XIII вв. / Отв. ред. М. К. Каргер. САИ. Вып. Е1–36. 1966. С. 107.

Кирпичников А. Н. Новооткрытая Ладожская каменная крепость IX–X вв. Приложение: Несколько замечаний о славянских височных кольцах со спиральным завитком // Памятники культуры: Новые открытия: Ежегодник. Письменность. Искусство. Археология. 1979 г. / Ред. Д. С. Лихачев. Л.: Наука, 1980. С. 452–453.

Кирпичников А. Н. Раннесредневековая Ладога (итоги археологических исследований) // Средневековая Ладога. Новые археологические открытия и исследования / Отв. ред. В. В. Седов. Л.: Наука, 1985. С. 3–26.

Кирпичников А. Н. Ладога и Ладожская земля VIII–XIII вв. // Историко-археологическое изучение Древней Руси: Итоги и основные проблемы / Под ред. И. В. Дубова. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1988. С. 38–79 (Славяно-русские древности. Вып. I).

Кирпичников А. Н. Историко-культурное наследие Старой Ладоги // Ладога и эпоха викингов. Четвертые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 1998 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1998. С. 140–141.

Кирпичников А. Н., Лебедев Г. С., Булкин В. А., Дубов И. В., Назаренко В. А. Русско-скандинавские связи эпохи образования Киевского государства на современном этапе археологического изучения // КСИА. Вып. 160. Средневековые древности Восточной Европы. 1980. С. 24–37.

Кирпичников А. Н., Лебедев Г. С., Дубов И. В. Северная Русь (некоторые итоги археологических исследований) // КСИА. Вып. 164. Славяно-русская археология. 1981. С. 3–10.

Кирпичников А. Н., Назаренко В. А. Меч с именным клеймом из Юго-Восточного Приладожья // Кочкуркина С. И. Памятники Юго-Восточного Приладожья и Прионежья X–XIII вв. (реки Сясь, Тихвинка, Капша, Паша, Воронежка, Свирь, Олонка, Тулокса, Видлица, северное и западное побережье Онежского озера). Петрозаводск: Карелия, 1989. С. 336–338.

Кирпичников А. Н., Рябинин Е. А. Финно-угорские племена в составе Новгородской земли (Некоторые итоги новых исследований) // СА. 1982, № 3. С. 47–63.

Кирпичников А. Н., Сарабьянов В. Д. Старая Ладога – древняя столица Руси (Памятники истории и архитектуры Ленинградской области). СПб.: Славия, 1996. С. 199.

Климов Г. А., Халилов М. Ш. Словарь кавказских языков. Сопоставление основной лексики. М.: Восточная литература РАН, 2003. С. 511.

Ключевский В. О. Сочинения: В 8 т. Т. 1. Курс русской истории. Ч. 1. / Подготовка к печати и комментарии В. А. Александрова и А. А. Зимин. М.: Госполитиздат, 1956. С. 427.

Кляшторный С. Г. Степные империи: рождение, триумф, гибель // С. Г. Кляшторный, Д. Г. Савинов Степные империи древней Евразии. СПб: Филологический факультет СПбГУ, 2005. С. 7–182.

Кляшторный С. Г. Ранние свидетельства славяно-тюркских контактов // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа, XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 203–207.

Ковалевский А. П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Статьи, переводы и комментарии. Харьков: Издательство Харьковского государственного университета, 1956. С. 347.

Кобычев В. П. В поисках прародины славян / Ответственный редактор В. П. Королюк. М.: Наука, 1973. С. 167 (Академия наук СССР. Научно-популярная серия).

Коломиец В. Т. Происхождение общеславянских названий рыб. Киев: Наукова думка, 1983. С. 160.

Конецкий В. Я., Носов Е. Н. Загадки Новгородской округи. Л.: Лениздат, 1985. С. 120.

Коновалова И. Г. Рассказ о трех группах русов в сочинениях арабских авторов XII–XIV вв. // ДГ 1992–1993 годы. 1995. С. 139–148.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. Текст, перевод, комментарий / Под редакцией Г. Г. Литаврина и А.П. Новосельцева. М.: Наука, 1989. С. 496 (Древнейшие источники по истории народов СССР).

Корзухина Г. Ф. Русские клады IX–XIII вв. / Отв. ред. М. К. Каргер. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1954. С. 156.

Корзухина Г. Ф. О времени появления укрепленного поселения в Ладоге // СА. 1961, № 3. С. 76–84.

Корзухина Г. Ф. О некоторых ошибочных положениях в интерпретации материалов Старой Ладоги // Скандинавский сборник, Вып. XVI. Таллин: Ээсти раамат, 1971. С. 123–131.

Корзухина Г. Ф. Об Одине и кресалах Прикамья // Средневековая Русь. Сборник статей памяти Н. Н. Воронина. М.: Наука, 1976. С. 135–140.

Корзухина Г. Ф. Предметы убора с выемчатыми эмалями V – первой половины VI в. н. э. в Среднем Поднепровье. САИ. Вып. Е1-43. 1978. С. 124.

Коряков Ю. Б. Карты балтийских языков (5 карт) // Языки мира: Балтийские языки. М.: Academia. 2006. С. 220–223.

Косменко М. Г. Двуслойное поселение в устьер. Суны // Средневековые поселения Карелии и Приладожья / Отв. ред. Ю. А. Савватеев. Петрозаводск: Карельский филиал АН СССР, 1978. С. 136–165.

Кочкуркина С. И. Археологические памятники корелы V–XV вв. Л.: Наука, 1981. С. 160.

Кочкуркина С. И. Памятники Юго-Восточного Приладожья и Прионежья X–XIII вв. (реки Сясь, Тихвинка, Капша, Паша, Воронежка, Свирь, Олонка, Тулокса, Видлица, северное и западное побережье Онежского озера). Петрозаводск: Карелия, 1989. С. 348.

Крузе С. О. О происхождении Рюрика (преимущественно по французским и немецким летописям) // Журнал Министерства народного просвещения. 1836. Ч. IX, № 1. С. 43–73.

Куза А. В. Кто был наследником Остромира в Новгороде? // Славяне и Русь. К шестидесятилетию академика Бориса Александровича Рыбакова / Отв. ред. Е. И. Крупнов. М.: Наука, 1968. С. 298–304.

Кузенков П. В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение Руси в средневековых письменных источниках // ДГ 2000 год. 2003. С. 3–172.

Кузьмин А. Г. К вопросу о происхождении варяжской легенды // Новое о прошлом нашей страны. Памяти академика М. Н. Тихомирова / Ред. В. А. Александров и др. М.: Наука. 1967. С. 42–53.

Кузьмин С. Л. Малые дома Старой Ладоги VIII–IX веков (культурная принадлежность домостроительной традиции) // Археология и история Пскова и Псковской земли 1988 / Отв. ред. В. В. Седов. Псков, 1989. С. 43–35.

Кузьмин С. Л., Мачинская А. Д. К вопросу о стратиграфии нижних горизонтов Староладожского земляного городища // Программа региональной археологической студенческой конференции. Петрозаводск, 1985.

Кузьмин С. Л., Мачинская А. Д. Ладога и её округа в VIII–X веках // XI Всесоюзная конференция по изучению скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. М. 1989. С. 142–144.

Кулешов В. С. Нева // Ладога – первая столица Руси. 1250 лет непрерывной жизни. Седьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2002 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство «Нестор-История» СПб ИИ РАН, 2003. С. 27–36.

Кулешов В. С. О распространении золотых куфических монет VIII в. в Восточной Европе // Пятнадцатая Всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений (Ростов-на-Дону, 20–25 апреля 2009 г.) / Отв. ред. И. В. Ширяков. М.: Издательство «Нумизматическа литература», 2009. С. 59–61.

Кулешов В. С. Еще раз о восточноевропейской топонимической основе *šlau̯- в связи с этнонимом *šlau̯-ēn-ai̯ и проблемой происхождения древнейших словен // Истоки славянства и Руси. Сборник статей по материалам X чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 24–25 декабря 2005 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 128–133.

Кулькова М. А. Климатические катастрофы в раннем и среднем голоцене и их влияние на древние сообщества // Радиоуглерод в археологических и палеоэкологических исследованиях (Материалы конференции, посвящннной 50-летию радиоуглеродной лаборатории ИИМК РАН, 9–12 апреля 2007 г., Санкт-Петербург) / Ред. Г. И. Зайцева, М. А. Кулькова. СПб: ИИМК РАН, 2007. С. 316–333.

Куник А. А. Замечания // Гедеонов С. Отрывки из исследований о варяжском вопросе. I–XV (Приложение к 1-му тому Записок Императорской академии наук, № 3). СПб.: В типографии Императорской академии наук, 1862. С. 121–127, 207–239.

Лапшин В. А. Ранняя дата владимирских курганов // КСИА. Вып. 166. Средневековые древности. 1981. С. 45–48.

Лапшин В. А., Мухина Т. Ф. Раннесредневековый археологический комплекс у с. Васильково под Суздалем // Проблемы изучения древнерусской культуры. Расселение и этнокультурные процессы на Северо-Востоке Руси / Отв. ред. М. В. Седова. М.: ИА, 1988. С. 132–149.

Лаанест А. Х. Историческая фонетика и морфология ижорского языка. Автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора филологических наук. Тарту, 1978. С. 48.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1985. С. 286.

Лебедев Г. С. Верхняя Русь по данным археологии и древней истории // Очерки исторической географии. Северо-Запад России. Славяне и финны / Под общей редакцией А. С. Герда и Г. С. Лебедева. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2001. С. 31–58.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия, 2005. С. 639.

Лебедев Г. С., Жвиташвили Ю. Б. Дракон «Нево» на Пути из Варяг в Греки: Археолого-навигационные исследования древних водных коммуникаций между Балтикой и Средиземноморьем. СПб. 1999. С. 179.

Лебедев Г. С., Седых В. Н. Археологическая карта Старой Ладоги и ее ближайших окрестностей // Вестник Ленинградского государственного университета. Серия истории, языка и литературы № 9. 1985, Вып. 2. С. 15–25.

Лесман Ю. М. Работы в Торопце и его окрестностях // Археологические открытия 1976 года / Ответственный редактор Б. А. Рыбаков. М.: Наука, 1977. С. 58–59.

Лесман Ю. М. Кремации и ингумации в курганах нижней и средней Паши (К хронологии изменений погребального обряда) // Чтения памяти Николая Ефимовича Бранденбурга (1839–1903). Семнадцатое заседание древнерусского семинара «Храм и культура». Тексты докладов / Редакторы-составители А. К. Крылов, О. Ю. Крылов. СПб.: Санкт-Петербургский Фонд культуры, 1995. С. 194–209 (Программа «Храм»: Сборник материалов, Вып. 8).

Ловмянский Г. Рорик Фрисландский и Рюрик «Новгородский» // Скандинавский сборник. Таллин, 1963. Т. VII. С. 221–249.

Летописец Переяславля-Суздальского, составленный в начале XIII в. / Изд. К. Н. Оболенским. М., 1851. С. 112.

Листопадов А. М. Донские былины. Ростов-на-Дону, 1945.

Лурье Я. С. Невская битва в русском летописании // Швеция и Санкт-Петербург. Первый научный семинар (30 сентября 1995 года, Эрмитажный театр) / Сост. Б. Янгфельдт, А. В. Кобак, М. И. Мильчик. СПб.: Дизайн-студия «Аксиома», 1995. С. 24–27.

Львов А. С. Лексика «Повести временных лет». М.: Наука, 1975. С. 367.

Львов Н. А., Прач П. Собрание народных русских песен. М.: Госмузиздат, 1955. С. 350.

Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII – первая половина IX в.). Историко-археологические очерки / Отв. ред. М. И. Артамонов (Материалы и исследования по археологии СССР, № 152). Л.: Наука / Ленинградское отделение, 1968. С. 192.

Лященко А. И. Былина о Соловье Будимировиче и сага о Гаральде // Sertum bibliologikum в честь президента Русского Библиологического Общества проф. А. И. Маленина. Пг., 1922. С. 94–136.

Матузова В. И. Английские средневековые источники IX–XIII вв. Тексты, перевод, комментарий (Древнейшие источники по истории народов СССР). М.: Наука, 1979. С. 269.

Мачинская А. Д. Славяно-балтские элементы в материальной культуре горизонта Е земляного городища Старой Ладоги: Курсовая работа. Кафедра археологии ЛГУ, 1985.

Мачинская А. Д. Ладога и культура смоленских длинных курганов: проблемы хронологии // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 3 / Отв. ред. В. Л. Янин. Новгород: Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, 1990. С. 56–58.

Мачинская А. Д., Мачинский Д. А. Некоторые летописные известия в «Истории Российской» В. Н. Татищева и Ладога IX–XI вв. // Ладога и Северная Русь. Чтения, посвященные памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–22 декабря 1995 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1995. С. 4–9.

Мачинский Д. А. О соотношении пшеворской и зарубинецкой культур. (К вопросу о славянах на рубеже н. э.) // Тезисы докладов советской делегации на I Международном конгрессе славянской археологии в Варшаве (сентябрь 1965 г.). М.: Наука, 1965. С. 10–13.

Мачинский Д. А. К вопросу о датировке, происхождении и этнической принадлежности памятников типа Поянешты-Лукашёвка // Археология Старого и Нового Света / Ред. Н. Я. Мерперт, П. М. Кожин. М.: Наука, 1966. С. 82–96.

Мачинский Д. А. О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников // АСГЭ. Вып. 13. Материалы и исследования по археологии СССР. 1971. С. 30–54.

Мачинский Д. А. Кельты на землях к востоку от Карпат // АСГЭ. Вып. 15. Материалы по археологии Европейской части СССР от эпохи раннего железа до средневековья. 1973а. С. 52–64.

Мачинский Д. А. Славяне на территории Белоруссии в I в. до н. э. – VII в. н. э. // Этногенез белорусов. Краткие тезисы докладов. Минск, 1973 г. С. 56–60.

Мачинский Д. А. Некоторые проблемы этногеографии восточноевропейских степей во II в. до н. э. – I в. н. э. // АСГЭ. Вып. 16. 1974. С. 122–132.

Мачинский Д. А. К вопросу о территории обитания славян I–VI веках // АСГЭ. Вып. 17. Исследования по археологии и древней истории Восточной Европы. 1976. С. 82–100.

Мачинский Д. А. Миграция славян в I тысячелетии н. э. (по письменным источникам с привлечением данных археологии) // Формирование раннефеодальных славянских народностей / Отв. ред. В. Д. Королюк. М.: Наука, 1981. С. 31–52.

Мачинский Д. А. О времени и обстоятельствах первого появления славян на Северо-Западе Восточной Европы по данным письменных источников // Северная Русь и её соседи в эпоху раннего средневековья / Отв. ред. А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1982. С. 7–24.

Мачинский Д. А. О месте Северной Руси в процессе сложения Древнерусского государства и европейской культурной общности // Археологическое исследование Новгородской земли / Отв. ред. Г. С. Лебедев. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984а. С. 5–25.

Мачинский Д. А. [Рец.:] И. В. Дубов. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья (историко-археологические очерки). Л.: Изд-во ЛГУ, 1982. С. 248 // Советская этнография. 1984, № 6. М.: Наука, 1984б. С. 160–163.

Мачинский Д. А. Ростово-Суздальская Русь в X в. и «три группы руси» восточных авторов // Материалы к этнической истории европейского Северо-Востока / Отв. ред. А. Д. Столяр. Сыктывкар: Сыктывкарский государственный университет, 1985а. С. 3–23.

Мачинский Д.А. Переяславль Южный и Переяславль Залесский // Тезисы докладов советской делегации на V Международном конгрессе славянской археологии (Киев, сентябрь 1985 г.). М.: Наука, 1985б. С. 134–135.

Мачинский Д. А. Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси (период зарождения древнерусской народности) // Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики / Отв. ред. Т. А. Бернштам, К. В. Чистов. Л.: Наука, 1986. С. 3–29.

Мачинский Д. А. Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура // Тихвинский сборник. По материалам историко-географической конференции «Прошлое и настоящее Тихвинского края» (ноябрь 1987 г.). Вып. 1. Археология Тихвинского края / Научн. ред. Г. С. Лебедев. Тихвин: Тихвинская типография Ленуприздата, 1988. С. 90–103.

Мачинский Д. А. О роли финноязычного населения бассейнов Волхова и Великой в сложении этносоциума «русь» // Современное финно-угроведение. Опыт и проблемы / Отв. ред. О. М. Фишман. Л.: ГМЭ, 1990. С. 110–120.

Мачинский Д. А. Скифия и Боспор. От Аристея до Волошина (развернутые тезисы концепции) // Скифия и Боспор (материалы конференции памяти академика М. И. Ростовцева) / Отв. ред. Б.А. Раев. Новочеркасск: Музей истории донского казачества, 1993. С. 6–27.

Мачинский Д. А. Первоначальные Aldeigja/Ладога и Garđar/Русь // Ладога и Северная Русь. Чтения, посвящённые памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–22 декабря 1995 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1995. С. 61–65.

Мачинский Д. А. Ладога/Aldeigja: религиозно-мифологическое сознание и историко-археологическая реальность (VIII–XII вв.) // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 20–22 декабря 1997 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1997. С. 156–167.

Мачинский Д. А. Эпоха викингов в «Скандинавском Средиземноморье» и «русо-варяжский период» на «восточных путях» («Austrvegir») // Ладога и эпоха викингов. Четвертые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 1998 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1998. С. 130–139.

Мачинский Д. А. «Ось мировой истории» Карла Ясперса и религиозная жизнь степной Скифии в IX–VII в. до н. э. // Боспорский феномен: колонизация региона, формирование полисов, образование государства. Материалы Международной научной конференции. Ч. 2 / Отв. ред. В. Ю. Зуев. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2001. С. 101–108.

Мачинский Д. А. Почему и в каком смысле Ладогу следует считать первой столицей Руси // Ладога и Северная Евразия от Байкала до Ла-Манша. Связующие пути и организующие центры. Шестые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2001 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2002а. С. 5–38.

Мачинский Д. А. Еще раз о древнейшем сакральном пути Евразии, о соотношении афанасьевской культуры и стел с «трехглазыми ликами» // Ладога и Северная Евразия от Байкала до Ла-Манша. Связующие пути и организующие центры. Шестые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2001 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2002б. С. 38–56.

Мачинский Д. А. Вновь открытые источники по истории Руси IX–XII вв. // Ладога – первая столица Руси. 1250 лет непрерывной жизни. Седьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2002 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство «Нестор-История» СПб ИИ РАН, 2003а. С. 156–252.

Мачинский Д. А. Ладога – древнейшая столица Руси и её «ворота в Европу» // Старая Ладога. Древняя столица Руси. Каталог выставки / Научн. ред. Б. С. Короткевич. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2003б. С. 11–35.

Мачинский Д. А. Крест и молот // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 184–206.

Мачинский Д. А., Кузьмин С. Л., Мачинская А. Д. Ранние скандинаво-славянские контакты по материалам Ладоги VIII–X вв. // X Всесоюзная конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. М.: Институт истории СССР АН СССР, 1986. С. 164–166.

Мачинский Д. А., Кулешов В. С. Северные народы середины IV – первой половины VI в. в «Getica» Иордана // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 26–72.

Мачинский Д. А., Мачинская А. Д. Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в VIII–XI вв. // Культура Русского Севера / Отв. ред. К. В. Чистов. Л.: Наука, 1988. С. 44–58.

Мачинский Д. А., Панкратова М. В. Саги о древних временах, ладожская эпическая традиция и локализация Алаборга // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 1996 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1996. С. 47–57.

Мачинский Д. А., Панкратова М. В. Северная Русь и саги о древних временах // Европа – Азия: проблемы этнокультурных контактов. К 300-летию Санкт-Петербурга / Отв. ред. Г. С. Лебедев. СПб.: МАЭ РАН; Центр «Петроскандика» НИИ КСИ СПбГУ, 2002. С. 23–46.

Мачинский Д. А., Тиханова М. А. О местах обитания и направлениях движений славян в I–VII вв. н. э. // Acta Archaeologica Carpathica. Krakow: Wydaw. Oddz. Pol. akad. nauk, 1976, № 16. С. 59–94.

Мельникова Е. А. Древняя Русь в исландских географических сочинениях // ДГ 1975 год. 1976. С. 141–156.

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. Тексты, перевод, комментарий. М.: Наука, 1977. С. 275.

Мельникова Е. А. Древнерусские лексические заимствования в шведском языке // ДГ 1982 год. 1984. С. 62–75.

Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения. Тексты, перевод, комментарий / Под ред. В. Л. Янина (Древнейшие источники по истории народов СССР). М.: Наука, 1986. С. 230.

Мельникова Е. А. «Знаки Рюриковичей» на восточных монетах // Iсторiя Русi – України (iсторико-археологiчний зборнiк). Київ. 1998. С. 172–181.

Мельникова Е. А. Рюрик, Синеус и Трувор в древнерусской историографической традиции // ДГ 1998 год. 2000. С. 143–159.

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. Новые находки и интерпретации. Тексты, перевод, комментарий (Древнейшие источники по истории Восточной Европы). М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2001. С. 496.

Мельникова Е. А., Никитин А. Б., Фомин А. В. Граффити на куфических монетах Петергофского клада начала IX в. // ДГ 1982 год. 1984. С. 26–47.

Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. «Ряд» легенды о призвании варягов в контексте раннесредневековой дипломатии // ДГ 1990 год. 1991. С. 219–229.

Мельникова Е. А., Петрухин В. Я., Зализняк А. А. Комментарий к гл. 9 // Константин Багрянородный. Об управлении империей. Текст, перевод, комментарий / Под ред. Г. Г. Литаврина и А. П. Новосельцева. М.: Наука, 1989.

Микляев А. М. О топо- и гидронимах с элементом – гост, – гощ на Северо-Западе РСФСР // Археологическое исследование Новгородской земли / Ред. Г. С. Лебедев. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984. С. 24–45.

Миланова Д. Э. Большой шведско-русский словарь: Изд. 6-е, стереотипное. М.: Русский язык, 1998. С. 760.

Миллер В. Ф. Взгляд на «Слово о полку Игореве». М.: тип. Ф. Б. Миллера, 1877.

Миллер В. Ф. Былины новой и недавней записи из разных местностей России. М.: Синодальная типография, 1908. С. 325.

Миллер В. Ф. Очерки русской народной словесности. Т. III. М.; Л, 1924.

Миллер Г. Ф. Краткое известие о начале Новгорода и о происхождении российского народа, о новгородских князьях и знатнейших оного города случаях // Сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие / Под ред. Г. Ф. Миллера. В Санктпетербурге: При Императорской Академии наук. 1761. Ч. 2.

Мильков Ф. Н., Гвоздецкий Н. А. Физическая география СССР. Общий обзор. Европейская часть СССР. Кавказ. Учебник для студентов. 4-е изд., испр. и доп. М.: Мысль, 1976. С. 448.

Минасян Р. С. Проблема славянского заселения лесной зоны Восточной Европы в свете археологических данных // Северная Русь и её соседи в эпоху раннего средневековья / Отв. ред. А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1982. С. 24–29.

Минасян Р. С. Старая Ладога – крупнейший производственный центр VIII–IX веков в Восточной Европе // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 1996 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1996. С. 21–22.

Миненко В. В. О назначении шиферных пряслиц из железоделательной мастерской на древнерусском поселении Борча-2 // Деснинские древности. Вып. III. Сборник материалов межгосударственной научной конференции, посвященной памяти Ф. М. Заверняева. Брянск: Издательство Клинцовской городской типографии. 2004. С. 79–90.

Михайлова Е. Р., Соболев В. Ю. Боровское купалище: топография и хронология комплекса памятников // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 20–22 декабря 1997 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1997. С. 136–143.

Мишин Д. Е. Сакалиба (славяне) в исламском мире. М.: Институт востоковедения РАН; Крафт+, 2002. С. 365.

Мугуревич Э. С. Восточная Латвия и соседние земли в X–XIII вв. Экономические связи с Русью и другими территориями: Пути сообщения. Рига: «Зинатне», 1965. С. 145.

Муллонен И. И. Этнолингвистическая история Обонежья // Очерки исторической географии. Северо-Запад России. Славяне и финны / Под ред. А. С. Герда и Г. С. Лебедева. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2001а. С. 332–348.

Муллонен И. И. Юго-Восточное Приладожье по данным прибалтийско-финского языкознания // Очерки исторической географии. Северо-Запад России. Славяне и финны / Под ред. А. С. Герда и Г. С. Лебедева. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2001б. С. 248–251.

Мюллер Л. «Третья редакция» «Повести временных лет» // Мюллер Л. Понять Россию. Историко-культурные исследования / Сост. Л. И. Сазонова. М.: Про-гресс-Традиция, 2000. С. 65–82.

Назаренко А. В. Имя «Русь» и его производные в немецких средневековых актах (IX–XIV вв.) // ДГ 1982 год. 1984. С. 86–129.

Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. Тексты, переводы, комментарии (Древнейшие источники по истории Восточной Европы). М.: Наука, 1993. С. 238.

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. (Studia historica). М.: Языки русской культуры, 2001. С. 780.

Назаренко В. А. Об этнической принадлежности приладожских курганов // Финно-угры и славяне. Доклады первого советско-финляндского симпозиума по вопросам археологии (15–17 ноября 1976 г.) / Отв. ред. Б. А. Рыбаков. Л.: Наука, 1979. С. 152–156.

Назаренко В. А. Норманны и появление курганов в Приладожье // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья / Ред. А. Д. Столяр, Г. С. Лебедев, В. В. Седов, С. Н. Орлов. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1982. С. 142–147.

Назаренко В. А. Погребальная обрядность приладожской чуди. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Л., 1983. С. 18.

Назаренко В. А. О первой находке «домика мёртвых» в Приладожье // Тихвинский сборник. По материалам историко-географической конференции «Прошлое и настоящее Тихвинского края» (ноябрь 1987 г.). Вып. 1. Археология Тихвинского края / Научн. ред. Г. С. Лебедев. Тихвин: Тихвинская типография Ленуприздата, 1988. С. 75–79.

Назаренко В. А., Селин А. А. Юго-Восточное Приладожье в свете данных археологии и письменных источников // Очерки исторической географии. Северо-Запад России. Славяне и финны / Под ред. А. С. Герда и Г. С. Лебедева. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2001. С. 232–247.

Народные песни Галицкой и Угорской Руси, собранные Я. Ф. Головацким. М.: Издание Императорского Общества Истории и Древностей Российских при Московском Университете. Ч. I. 1878; Ч. II, 1879.

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. Историко-географическое исследование. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1951. С. 282.

Неволин К. А. О пятинах и погостах новгородских в XIV в. (Записки Императорского Русского Географического Общества, Кн. 8) СПб.: Тип. Императорской Академии Наук, 1853. С. 414.

Нерознак В. П. Названия древнерусских городов. М.: Наука, 1983. С. 209.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под редакцией и с предисловием А. Н. Насонова. Отв. ред. М. Н. Тихомиров. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1950. С. 641.

Новгородские летописи (так названные Новгородская вторая и Новгородская третья летописи) / Издание археографической комиссии. СПб.: Типография Императорской Академии Наук, 1879. С. 488.

Новгородские писцовые книги, изданные Археографическою комиссиею. Т. II. Переписная оброчная книга Деревской пятины. 2-я половина. СПб: типография Безобразова, 1862. 890 стлб.

Новгородские писцовые книги, изданные Археографическою комиссиею. Т. V. Книги Шелонской пятины. СПб: типография Безобразова, 1905. 696 стлб.

Новосельцев А. П. Восточные историки о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение / Под ред. В. Т. Пашуто и Л. В. Черепнина. М.: Наука, 1965. С. 355–419.

Носов Е. Н. Нумизматические данные о северной части балтийско-волжского пути конца VIII–X вв. // Вспомогательные исторические дисциплины. Вып. VIII. Л., 1976. С. 95–110.

Носов Е. Н. Некоторые общие вопросы изучения погребальных памятников второй половины I тысячелетия н. э. в Приильменье // СА. 1981, № 1. С. 42–56.

Носов Е. Н. Сопковидная насыпь близ урочища Плакун в Старой Ладоге // Средневековая Ладога. Новые археологические открытия и исследования / Отв. ред. В. В. Седов. Л.: Наука / Ленинградское отделение, 1985. С. 147–155.

Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) городище / Отв. ред. А. Н. Кирпичников. Л.: Наука, 1990. С. 214.

Носов Е. Н. Новгородский детинец и Городище (К вопросу о ранних укреплениях и становлении города) // Новгородский исторический сборник. Вып. 5 (15). К 950-летию основания Новгородского детинца / Отв. ред. В. Л. Янин. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. С. 5–17.

Носов Е. Н. Новгородское городище в свете проблемы становления городских центров Поволховья // Городище под Новгородом и поселения Северного Приильменья Новые материалы и исследования. СПб: Дмитрий Буланин, 2005. С. 8–32 (Труды ИИМК РАН. Т. XVIII).

Носов Е. Н. Тридцать лет раскопок Городища: итоги и перспективы // У истоков Русской государственности. Историко-археологический сборник. Материалы международной научной конференции (4–7 октября 2005 г., Великий Новгород) / Отв. ред. Е. Н. Носов, А. Е. Мусин. СПб.: Дмитрий Буланин», 2007. С. 23–58.

Носов Е. Н., Плохов А. В. Новые раскопки поселений в Северном Приильменье // Городище под Новгородом и поселения Северного Приильменья. Новые материалы и исследования (Труды ИИМК РАН. Т. XVIII). СПб: Дмитрий Буланин, 2005. С. 122–154.

Ончуков Н. Е. Печорские былины. СПб.: Типо-литография Н. Соколова и В. Пастор, 1904. С. 488.

Памятники архитектуры Москвы. Кремль. Китай-город. Центральные площади. Книга 1. М.: Искусство, 1983. С. 504.

Панкратова М. В. Приладожские топонимы в Саге о Хрольве Пешеходе // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 1996 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладож-ский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1996. С. 43–47.

Панкратова М. В. Грим Эгир Саги о Хрольве Пешеходе и староладожская мифоэпическая традиция // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 20–22 декабря 1997 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1997. С. 7–13.

Песни, собранные П. В. Киреевским, вып. I. М.: Типография А. Семена, 1859.

Песни, собранные П. В. Киреевским, вып. IV. М.: Типография А. Семена, 1862.

Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Т. II. М.: Типография А. Семена, 1862.

Петренко В. П. Финно-угорские элементы в культуре средневековой Ладоги // Новое в археологии СССР и Финляндии. Доклады третьего советско-финляндского симпозиума по вопросам археологии 11–15 мая 1981 г. / Под ред. Б. А. Рыбакова. Л.: «Наука» Ленинградское отделение, 1984. С. 83–90.

Петренко В. П. Классификация сопок Северного Поволховья // Средневековая Ладога. Новые археологические открытия и исследования / Отв. ред. В. В. Седов. Л.: Наука / Ленинградское отделение, 1985. С. 123–146.

Петрухин В. Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. I Древняя Русь. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 13–412 (Язык. Семиотика. Культура).

Петрухин В. Я. Легенда о призвании варягов в средневековой книжности и дипломатии // Норна у источника судьбы. Сборник статей в честь Е. А. Мельниковой / Отв. ред. Т. Н. Джаксон. М.: Индрик, 2001. С. 297–303.

Плоткин К. М. Балтские элементы в нижних горизонтах Старой Ладоги // Проблемы комплексного изучения Северо-Запада РСФСР / Отв. ред. Р. Ф. Итс. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1972. С. 40–41.

Плоткин К. М. К вопросу о топониме «Изборск» и реке Исе // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Петербургский археологический вестник, № 6. СПб.: Фарн, 1993. С. 115–116.

Повесть временных лет. Ч. 1. Подг. текста Д. С. Лихачева. Перевод Д. С. Лихачева и Б. А. Романова. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1950а. С. 404 (Литературные памятники).

Повесть временных лет. Ч. 2. Статьи и комм. Д. С. Лихачева. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1950б. С. 554 (Литературные памятники).

Повесть временных лет / Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д. С. Лихачёва. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. Изд. 2-е, исправленное и дополненное. СПб.: Наука, 1996. С. 670 (Литературные памятники).

Полное собрание русских летописей, изданное Археографическою комиссиею. Т. 1. Лаврентьевская и Троицкая летописи. СПб., 1846. С. 267.

Полное собрание русских летописей / Издаваемое Постоянною Историко-Археографической Комиссиею Академии Наук СССР. Т. 1. Лаврентьевская летопись. 2-е изд. / Под ред. И. Ф. Карского. Вып.1. Повесть временных лет. Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1926.

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Ипатьевская летопись / С предисловием Б.М. Клосса. М.: ЯРК, 1998. С. 648.

Полное собрание русских летописей Т. 4. Ч. 2. Новгородская 5-я летопись. Вып.1. Петроград, 1917. С. 272.

Полное собрание русских летописей. Т. 37. Устюжские и Вологодские летописи XVI–XVIII вв. СПб., 1982. С. 228.

Полное собрание русских летописей. Т. 38. Радзивиловская летопись / Издание подготовлено М. Д. Приселковым. Л.: Наука, 1989. С. 177.

Полное собрание русских летописей. Т. 42. Новгородская Карамзинская летопись. СПб., Дмитрий Буланин, 2002. С. 221.

Попов А. И. Названия народов СССР. Введение в этнонимику. Л.: Наука, 1973. С. 170.

Попов А. И. Следы времен минувших. Из истории географических названий Ленинградской, Псковской и Новгородской областей Л.: Наука, 1981. С. 206 (Страницы истории нашей Родины).

Потебня А. А. О некоторых символах славянской народной поэзии. Харьков: Издание М. В. Потебни, 1914. С. 243.

Поэзия крестьянских праздников / Вступ. ст., сост. подг. текста и прим. И. И. Земцовского. Л.: Советский писатель, 1970. С. 636.

Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста / Ред. К. Н. Сербина. М.; Л., Изд-во Акад. Наук СССР, 1950. С. 514.

Пряди истории. Исландские саги о Древней Руси и Скандинавии / Пер. с древнеисл. И. Б. Губанов и др. М.: Водолей Publishers, 2008. С. 318.

Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу / Пер. с арабского, вступ. ст. и прим. О. Г. Большакова. М.: Главная редакция восточной литературы, 1971. С. 137.

Путилов Б. Н. К вопросу о составе рязанского песенного цикла (былина о Соколе-корабле) // Русский фольклор. Материалы и исследования. М.; Л., 1961. Т. 6. С. 305–328.

Равдоникас В. И. Памятники эпохи возникновения феодализма в Карелии и юго-восточном Приладожье. Известия Государственной академии истории материальной культуры. Вып. 94. М., Л.: Государственное социо-экономическое издательство, 1934а. С. 51.

Равдоникас В. И. Скандинавские находки в курганах Прионежья X–XI вв. // Проблемы истории докапиталистических обществ / Глав. ред. Н. Марр. М.; Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934б. № 9–10. С. 169–171.

Равдоникас В. И. Старая Ладога // КСИИМК. Вып. 11. 1945. С. 30–41.

Радиоуглерод в археологических и палеоэкологических исследованиях (Материалы конференции, посвященной 50-летию радиоуглеродной лаборатории ИИМК РАН, 9–12 апреля 2007 г., Санкт-Петербург) / Ред. Г. И. Зайцева, М. А. Кулькова. СПб: ИИМК РАН. 2007. С. 410.

Розанов В. В. Уединенное // Несовместимые контрасты жития. М.: Искусство, 1990. С. 459–539.

Роспонд С. Значение русской ономастики для истории. К этимологии топонима Киев // Вопросы языкознания. 1968, № 1. С. 103–110.

Русанова И. П. Славянские древности VI–VII вв. Культура пражского типа / Отв. ред. А. К. Амброз. М.: Наука, 1976. С. 216.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М.: Наука, 1963. С. 361.

Рыбаков Б. А. Русские карты Московии. М.: Наука. 1974. С. 112.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М.: Наука, 1982. С. 592.

Рыдзевская Е. А. Несколько замечаний по поводу статьи В. А. Бримма «Колбяги» // Доклады АН СССР. Сер. В. Л., 1930, № 8. С. 137–142.

Рыдзевская Е. А. К варяжскому вопросу (Местные названия скандинавского происхождения в связи с вопросом о варягах на Руси) // Известия Академии наук СССР. Серия VII. Л., 1934. № 7. С. 485–532; № 8. С. 609–630.

Рыдзевская Е. А. Сведения о Старой Ладоге в Древнесеверной литературе // КСИИМК. Вып. 11. 1945. С. 51–65.

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. Материалы и исследования. (Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования.) М.: Наука, 1978. С. 240.

Рябинин Е. А. Скандинавский производственный комплекс VIII в. из Старой Ладоги // Скандинавский сборник. Т. 25. Таллин: Ээсти Раамат, 1980. С. 167–177.

Рябинин Е. А. Новые открытия в Старой Ладоге (итоги раскопок на Земляном городище в 1973–1975 гг.) // Средневековая Ладога. Новые археологические открытия и исследования / Отв. ред. В. В. Седов. Л.: Наука Ленинградское отделение, 1985. С. 27–75.

Рябинин Е. А. Средневековая ижора // Финно-угры и славяне / Отв. ред. Э. А. Савельева. Сыктывкар: Сыктывкарский университет, 1986. С. 27–40.

Рябинин Е. А. У истоков ремесленного производства в Ладоге (к истории общебалтийских связей в предвикингскую эпоху // Новые источники по археологии Северо-Запада / Под ред. В. М. Массона и Е. Н. Носова. СПб.: Институт истории материальной культуры РАН, 1994. С. 5–59 (От Северной Руси к Северной Пальмире. Вып. 6).

Рябинин Е. А., Черных Н. Б. Стратиграфия, застройка и хронология нижнего слоя Староладожского Земляного городища в свете новых исследований // СА. 1988, № 1. С. 72–100.

Савельева Е. А. Олаус Магнус и его «История северных народов» / Отв. ред. И. П. Шаскольский. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1983. С. 136.

Сага о гренландцах // Исландские саги. Ирландский эпос / Составление, вступительная статья и примечания М. И. Стеблин-Каменского. М.: Художественная литература, 1973 (Библиотека всемирной литературы. Т. 8).

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I: (I–VI вв.) / Отв. ред. Л. А. Гиндин, Г. Г. Литаврин. М., 1994. С. 472.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. II: (VII–IX вв.) / Отв. ред. Г. Г. Литаврин. М, 1995. С. 590.

Седов В. В. Новгородские сопки. САИ. Вып. Е1-8. 1970. С. 78.

Седов В. В. Длинные курганы кривичей. САИ. Вып. Е1-8. 1974. С. 96.

Седов В. В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М.: Наука, 1982. С. 328 (Археология СССР с древнейших времен до средневековья).

Семёнов А. И. Забытый динар 121 г. х. (738/39 гг. н. э.) из Староладожской крепости в свете новых нумизматических находок // Древности Северо-Западной России. Сборник материалов научной конференции, посвящённой 90-летию со дня рождения Г. П. Гроздилова. СПб.: Государственный Эрмитаж, 1995. С. 57–59.

Скржинская Е. Ч. Комментарий // Иордан. О происхождении и деяниях гетов (Getica) / Вступительная статья, перевод, комментарий Е. Ч. Скржинской / Отв. ред. Е.А. Косминский. М.: Издательство восточной литературы, 1960. С. 185–364 (Памятники средневековой истории народов Центральной и Восточной Европы).

Смірнов П. П. Волзький шлях і стародавні Руси (нариси з руської історії VI–IX вв.) (Українська Академія Наук. Збірник Історично-Філологічного Відділу; № 75). Київ: Друкарня Української Академії Наук, 1928. С. 230.

Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. Вып. IV. М. 1838.

Снорри Стурлусон. Младшая Эдда / Изд. подг. О. А. Смирницкая и М. И. Стеблин-Каменский. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1970. С. 137 (Литературные памятники).

Снорри Стурлусон. Круг земной / Издание подг. А. Я. Гуревич, Ю. К. Кузьменко, О. А. Смирницкая, М. И. Стеблин-Каменский. М.: Наука, 1980. С. 687 (Литературные памятники).

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 2. Т. VI–X. СПб., 1896. 1723 стлб.

Сотникова М. П., Спасский И. Г. Тысячелетие древнейших монет России: Сводный каталог русских монет X–XI веков. Л.: Искусство, 1983. С. 239.

Спиридонов А. М. Северное Приладожье и Прионежье в X–XV вв. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Л., 1987.

Спиридонов А. М. Скандинавские саги как источник по раннесредневековой истории Карелии (к постановке вопроса) // Скандинавский сборник. Вып. 32. Таллинн: Ээсти раамат, 1988. С. 129–142.

Станчев С., Иванов С. Некрополът до Нови Пазар. София, 1958. С. 229.

Старая Ладога древняя столица Руси. Каталог выставки / Научн. ред. Б. С. Короткевич. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2003. С. 189.

Стеблин-Каменский М. И. Древнеисландский язык. (Библиотека филолога). М.: Издательство литературы на иностранных языках, 1955. С. 286.

Стеблин-Каменский М. И. Саги как исторический источник // Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. Материалы и исследования. М.: Наука, 1978. С. 18–28.

Татищев В. Н. История российская. Т. 1. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1962. С. 500.

Татищев В. Н. История российская. Т. 2. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1963. С. 350.

Татищев В. Н. История российская. Т. 4. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1964. С. 555.

Творогов О. В. Существовала ли третья редакция «Повести временных лет»? // In memoriam: Сборник памяти Я. С. Лурье / Сост. Н. М. Ботвинник, Е. И. Ванеева. СПб.: Феникс, 1997. С. 203–209.

Тиандер К. Ф. Поездки скандинавов в Белое море. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1906. С. 450.

Тиханова М. А. Раскопки поселения у с. Лепесовка (к вопросу о происхождении черняховской культуры) // Actes du 7-me Congrés inter. De sciences préhist. Et protohist. Prague. 1971. Vol. 2. S. 1059–1063.

Тихомиров М. П. «Список русских городов дальних и ближних» // Исторические записки / Отв. ред. Б. Д. Греков. Т. 40. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1952. С. 214–259.

Тихомиров М. Н. Пособие для изучения Русской Правды. М: Издательство Московского Университета, 1953. С. 192.

Тихомиров М. Н. О русских источниках «Истории Российской» // Татищев В. Н. История российская. Т. 1. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1962. С. 39–53.

Толочко А. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. (Historia Rossica). М.: Новое литературное обозрение; Киев: Критика, 2005. С. 544.

Томсен В. Начало русского государства. Три чтения / Пер. с нем. Н. Аммона. М.: Университетская типография, 1891. С. 136.

Топоров В. Н. Golthescytha у Иордана: к вопросу о северо-западных границах распространения древних ираниев // VIII конференция по Древнему Востоку, посвященная памяти акад. В. В. Струве. Тезисы докладов (Москва, 6–9 февраля 1979 г.) М., 1979.

Топоров В. Н. Прусский язык. Словарь. I – K / Отв. ред. В. В. Иванов. М.: Наука, 1980. С. 384.

Топоров В. Н. Еще раз о Golthescytha у Иордана (Getica, 116): к вопросу северо-западных границ древнеиранского ареала // Славянское и балканское языкознание. Проблемы языковых контактов / Отв. ред. Л. А. Гиндин, Г. П. Клепикова, Л. Г. Невская. М.: Наука, 1983. С. 38–49 (Славянское и балканское языкознание. Вып. 7).

Топоров В. Н. О балтийском слое русской истории // Florilegium. К 60-летию Б. Н. Флори. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 349–411.

Топоров В. Н. Балтийские языки // Языки мира. Балтийские языки. М.: Academia,2006. С. 10–50.

Топоров В. Н., Трубачёв О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М.: Издательство Академии наук СССР, 1962. С. 270.

Тохтасьев С. Р. Древнейшие свидетельства славянского языка на Балканах // Основы балканского языкознания. Языки балканского региона. Часть 2 (славянские языки) / Под ред. А. В. Десницкой и Н. И. Толстого. СПб.: Наука, 1998. С. 29–57.

Трубачёв О. Н. Названия рек Правобережной Украины: Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация. М.: Наука, 1968. С. 289.

Уртанс В. Раскопки Мадаланского городища // Археологические открытия 1981 года. М.: Наука, 1983. С. 386–387.

Урьева А. Ф., Черных Н. Б. Дендрошкалы Новгорода: опыт компьютерной обработки // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Тезисы научной конференции. Вып. 9 / Отв. ред. В. Л. Янин. Новгород: Новгородский государственный объединённый музей-заповедник, 1995. С. 106–114.

Ушинскас В. А. Роль культуры штрихованной керамики в этногенезе балтов // Славяне. Этногенез и этническая история / Под ред. А. С. Герда, Г. С. Лебедева. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1989. С. 62–67.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: Пер. с нем. (с доп.). Т. II. М.: Прогресс, 1967. С. 671.

Флёрова В. Е. Граффити Хазарии. М.: Эдиториал УРСС, 1997. С. 172.

Флёрова В. Е. Сюжеты и образы мифологии Хазарии. М.; Иерусалим: Гешарим, Мосты культуры, 2001. С. 80.

Фомин А. В. Начало распространения куфических монет в районе Балтики // КСИА. Вып. 171. Славяно-русская археология. 1982. С. 16–20.

Франклин С., Шепард Дж. Начало Руси. 750–1200 / Авторизированный пер. с англ. Д. М. Буланина и Н. Л. Лужецкой. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 624.

Фролов И. К. Вещи с выемчатой эмалью и их распространение // Проблемы этнической истории балтов. Тезисы докладов. Рига, 1977. С. 40–42.

Хавлюк П. И. Раннеславянские поселения в бассейне Южного Буга // Раннесредневековые восточно-славянские древности / Ред. П. Н. Третьяков. Л., 1976. С. 181–215.

Цыб С. В. Древнерусское времяисчисление в «Повести временных лет». Барнаул: Издательство Алтайского университета, 1995. С. 147.

Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. М.: Наука, 1969. С. 439.

Черных Н. Б. Дендрохронология древнейших горизонтов Ладоги (по материалам раскопок Земляного городища) // Средневековая Ладога. Новые археологические открытия и исследования / Отв. ред. В. В. Седов. Л.: Наука, 1985. С. 76–80.

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XVIII вв. М.: Наука, 1967. С. 341.

Шаскольский И. П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л.: Наука, 1978. С. 245.

Шапкарев К. А. Сборник об Български народни умотворения. Т. 1. София, 1968.

Шаповалова Г. Г. Севернорусская легенда об олене // Фольклор и этнография Русского Севера / Отв. ред. Б. Н. Путилов, К. В. Чистов. Л.: Наука, 1973. С. 209–223.

Шафарик П. И. Славянские древности. Часть историческая / Пер. с чешск. И. Бодянского. Издано М. Погодиным. Т. I–II (6 кн.). М.: В Университетской тип., 1837–1847. Т. I. Кн. 1. 1837. С. 442; Т. I. Кн. 2. 1837. С. 436; Т. I. Кн. 3. 1838. С. 302; Т. II. Кн. 1. 1847. С. 454; Т. II. Кн. 2. 1847. С. 361; Т. II. Кн. 3. 1847. С. 276.

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб.: тип. М. А. Александрова, 1908. С. 686.

Шахматов А. А. Древнейшие судьбы русского племени. Петроград: Издание «Русского исторического журнала», 1919. С. 64.

Шмидт Е. А. О смоленских длинных курганах // Славяне и Русь. К шестидесятилетию академика Бориса Александровича Рыбакова / Отв. ред. Е. И. Крупнов. М., 1968. С. 224–229.

Шмидт Е. А. К вопросу об этнической принадлежности женского инвентаря из смоленских длинных курганов // Материалы по изучению Смоленской области. Смоленск, 1970а. Вып. 7. С. 219–135.

Шмидт Е. А. О культуре городищ-убежищ левобережной Смоленщины // Древние славяне и их соседи / Отв. ред. Ю. В. Кухаренко. МИА № 176. М.: Наука, 1970б. С. 63–69.

Шувалов П. В. Проникновение славян на Балканы // Основы балканского языкознания: Языки балканского региона. Ч. 2 (славянские языки) / ред. А. В. Десницкая и Н. И. Толстой. СПб, 1998. С. 5–28.

Шувалов П. В. Волкодлаки, заложные покойники и великая экспансия славян // Миграции и оседлость от Дуная до Ладоги в I тысячелетии христианской эры. Пятые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–22 декабря 2000 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский, А. А. Селин. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2001. С. 5–12.

Шувалов П. В. Pelles sappherrinae и восточный путь. К вопросу о политической истории Балто-Скандии в V–VI вв. // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 73–108.

Шувалов П. В. Зачатие Руси: пушные пути Европы и устная традиция // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа, XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 75–88.

Щеглова О. А., Богуславский О. И., Сениченкова Т. Б. Продолжение полевых исследований поселения у д. Городище на Сяси // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 20–22 декабря 1997 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1997. С. 120–123.

Щукин М. Б. Керамика киевского типа с поселения Лепесовка // СА. 1988, № 3. С. 207–214.

Щукин М. Б. На рубеже эр. Опыт историко-археологической реконструкции политических событий III в. до н. э. – I в. н. э. в Восточной и Центральной Европе. СПб.: Фарн, 1994. С. 323 (Российская археологическая библиотека, 2).

Щукин М. Б. Некоторые замечания к хронологии городищ культуры штрихованой керамики // Петербургский археологический вестник № 9 (сборник памяти А. М. Микляева) СПб. 1995. С. 109–119.

Щукин М. Б. Готский путь. Готы, Рим и черняховская культура. СПб.: Филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, 2005. С. 576.

Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского Средневековья. Домонгольский период. М.: Издательство Московского университета, 1956. С. 208.

Янин В. Л. Русские денежные системы IX–XV вв. // Археология СССР. Т. 6. Древняя Русь. Город. Замок. Село / Отв. ред. Б. А. Колчин. М.: Наука, 1985. С. 364–375.

Янин В. Л., Алешковский М. X. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы) // История СССР. М., 1971, № 2. С. 32–61.

Baetke W. Wörterbuch zur altnordischen Prosaliteratur. Berlin, 1976.

Briem B. Kylfingar // Acta Philologica Scandinavica. København, 1929, IV:1. S. 40–48.

Cleasby R., Vigfusson G. An Icelandic-English Dictionary. Oxford: Clarendon Press, second edition, 1957.

Dekan T. Moravia Magna: The Great Moravian Empire, Its Art and Times. Bratislava, 1976.

Douglas D. С. Rollo of Normandy // The English Historical Review Vol. 57, No. 228, Oct., 1942. P. 417–436.

Dunninger J. Untersuchungen zur Gongu Hrolfs Saga. I–II // Arkir for nordisk filologi. Lund, 1931. Bd. 47. S. 309–346.

Dunninger J. Untersuchungen zur Gongu Hrolfs Saga. III–IV // Arkir for nordisk filologi. Lund, 1932. Bd. 48. S. 31–60.

Einar Haugen. The Semantics of Icelandic Orientation // Word. 1957, Vol. 13. P. 447–459.

Éinarsson St. Attataknanir i fornritum // Skirnir, № 127 1953. Bls. 165–199.

Ekblom R. Vereinigungen unter den Nordländern im alten Rußland // Zeitschrift für slawische Philologie, X. Leipzig, 1933. S. 1–20.

Ekblom R. Roslagen – Ruβland // Zeitschrift für slavische Philologie. Heidelberg, 1957. Bd. 26. H. 1. S. 47–58.

Ekbo S. The etimology of Finnish Ruotsi-Sweden // Les pays du Nord et Byzance (Scandinavie et Byzance). Uppsale, 1981. P. 143–145.

Ellis Davidson H. R. The Viking Road to Byzantium. London, 1976.

Fettich N. Archäologische Studien zur Geschichte der späthunnischen Metallkunst // Archeologia Hungarica. 1951. XXXI.

Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. I. Heidelberg; Göttingen, 1962.

Gamillscheg E. Etymologisches Wörterbuch der französischen Sprache. Heidelberg, 1969.

Gaungu-Hrо́lfs saga / C.C. Rafn // Fornaldar sögur Nordrlanda eptir gömlum handritum. Kaupmannahöfn, 1830. B. III. S. 237–364.

Geijer E. G. Geschichte Schwedens. Hamburg, 1832. S. 312.

Godłowski K. Z badań nad zagadnieniem rozprzestrzenienia się Słowian w V–VII n. e. Krakо́w: UJ Publ., 1979. P. 80.

Hálfdanar saga Eysteinssonar / F. R. Schröder // Altnordische Saga-Bibliothek. Halle (Saale), 1917. Ht. 15. S. 89–139.

Haugen E. The Semantics of Icelandic Orientation // Wold, 1957. Vol. 13, № 3. P. 447–459.

Hellquist E. Svensk etymologisk ordbok. Lund, 1922. S. 1283.

Holmberg M.-L. Om Finland och övriga finnländer i den isländska fornlitteraturen // Arkiv för nordisk filologi. 1976. B. 91. S. 166–191.

Howard-Johnston J. The De administrando imperio: A Re-examination of the Text and a Re-evaluation of its Evidence about the Rus // Les centres proto-urbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient: [Actes du Colloque International tenu au Collège de France en octobre 1997] / édité par M. Kazanski, A. Nercessian et C. Zuckerman. (Réalités byzantines 7.) Paris: Éditions P. Lethielleux, 2000. P. 301–336, rés. fr.

Impact on Human Migration in Eurasia. New York; Boston; Dordrecht; London; Moskow. 2004. P. 334 (Series IV: Earth and Environmental Sciences. Vol. 42).

Jаgič V. Dunav-Dunaj in der slavischen Volkspoesie. Archiv für slavische Philologie, 1876, Bd. 1. S. 289–333.

Jо́hannesson A. Isländisches etymologisches Wörterbuch. Bern, 1951–1956.

Kleiber B. Zu einigen Ortsnamen aus Gardarike // Scando-Slavica. 1957. T. III. S. 218–223.

Konovalova Irina. Les Rūs sur les voies de commerce de l’Europe orientale d’après les sources arabo-persanes // Les centres proto-urbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient: [Actes du Colloque International tenu au Collège de France en octobre 1997] / édité par M. Kazanski, A. Nercessian et C. Zuckerman. (Réalités byzantines 7.) Paris: Éditions P. Lethielleux, 2000. P. 395–408.

Kunik E. Die Berufung der swedischen Rodsen durch die Finnen end Slawen. Spb., 1844. Bd. 1; 1845. Bd. 2.

Kuz’min Sergej. Ladoga, le premier centre proto-urbaine russe // Les centres proto-urbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient: [Actes du Colloque International tenu au Collège de France en octobre 1997] / édité par M. Kazanski, A. Nercessian et C. Zuckerman. (Réalités byzantines 7.) Paris: Éditions P. Lethielleux, 2000. P. 123–142, eng. abstract.

Lind J. H. Early Russian-Swedish RivalryThe Battle on the Neva in 1240 and Birger Magnussons’ Second Crusade to Tavastia // Scandinavian Journal of History, 16, Oslo, 1991. P. 269–295.

Lowmiański H. Poczatki Polski. Z dziejо́w Słowian w I tysiącleciu n.e. T. I. Warszawa. 1964.

Mažiulis V. Baltų ir kitų indoeuropiečių kalbų santykiai (deklinacija). Vilnius: Mintis, 1970. P. 344.

Mačinskij D. A. Die älteste zuverlässige urkundliche Erwähnung der Slawen und der Versuch, sie mit den archäologischen Daten zu vergleichen // Ethnologia Slavica. T. VI. Bratislava: Slovenské pedagogické nakladateľstvo, 1974. S. 51–70.

Mažiulis V. Baltų ir kitų indoeuropiečių kalbų santykiai (deklinacija). Vilnius: Mintis, 1970. P. 344.

Miklosich Fr. Ueber die altrussischen Kolbjager // Archiv für slavische Philologie, X. Berlin, 1887.

Minorsky V. Udūd al-'ālam (The Regions of the World). A Persian Geography (A. H. 372 – A.D. 982) / Translated and explained by V. Minorsky. London. 1937.

Moszyński K. Badania nad pochodzeniem i pierwotną kulturą Słowian. I. Krakо́w: Nakł. Polskiej Akademji Umiejętności, 1925. S. 149 (Rozprawy wydziału filologicznego, tom 62, № 2).

Moszyński K. Pierwotny zasiąg języka prasłowiańskiego. Wrocław – Krakо́w: Zakład narodowy imienia Ossolińskich – Wydawnictwo PAN, 1957. S. 138–148 (Prace językoznawcze (Polska Akademia Nauk. Komitet Językoznawstwa), 16).

Moszyński K. O sposobach badania kultury materialnej Prasłowian. Wrocław. 1962. S. 293.

Müllenhoff. Donau, Dunav, Dunaj // Archiv für slavische Philologie. Bd. 1. 1976. S. 290–298.

Müller L. Die «dritte Redaktion» der sogenannten Nestorchronik // Festschrift für Margarete Woltnerzum 70. Geburtstag, Heidelberg, 1967. S. 171–186.

Munch P. A. Om oprindelsen til benævnelsen «Kylfinger» eller «Kolbæger» i det gamle Gardarike // Munch P. A. Samlede afhandlinger. Christiania, 1875, b. Ill. S. 437–444.

Mundt M. Zur Adaption orientalischer Bilder in den Fornaldarsogur Nordlanda. Materialen zu einer neuen Demension altnordischer Belletristik. Frankfurt; Berlin; Bern: Peterlang, 1993. S. 282.

Naumann H.-P. Gongu-Hrolfs saga // Medieval Scandinavia. An Encyclopedia. New York; London, 1993.

Noonan Th. S. Fluctuations in Islamic Trade with Eastern Europe during the Viking Age // Harvard Ukrainian Studies. Vol. 16. 1992. P. 237–259.

Noonan Th. S. The Impact of the Islamic Trade Upon Urbanization in the Rus’ lands: The Tenth and Early Eleventh Centuries // Les centres proto-urbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient: [Actes du Colloque International tenu au Collège de France en octobre 1997] / édité par M. Kazanski, A. Nercessian et C. Zuckerman. (Réalités byzantines 7.) Paris: Éditions P. Lethielleux, 2000. P. 379–393, rés. fr.

Nordstrandh G. En kritisk läsning av Erikskrönikans första korstågsepisod // Historisk tidskrift för Finland, 1990.

Nordstrand G. En kritisk läsning av Erikskrönikans förstakorstågsepisod // Historisk tidskrift för Finland. Stockholm, 1900. N 1. S. 9–31.

Nosov Jewgenij N. Skandinavier in der nördlichen Rus und die Entstehung von Nowgorod // Archäologie in Deutschland. Heft 4. 2000.

OED – The Oxford English Dictionary: http://www.oed.uk

Pirinen K. Nikolaus Albanois legaatinmatka uusien lähdelöytojen ja tutkimustulosten valossa // Historiallinen aikakauskirja, 2, 1952.

Ptolemaios Handbuch der Geographie / Gerd Grasshoff (Hrsg.). Basel, 2006. 2. Teilband: Buch 5–8 und Indices. Basel: Schwabe Verlag, 2006.

Raudonikas W. T. Die Normanen der Wikingzeit und das Ladogagebiet. Stokholm, 1930. S. 151.

Rostafiński J. O pierwotnych siedzibach i gospodarstwie Słowian w przedhistorycznych czasach. Krakо́w // Sprawozdania z czynności i posiedzeń Akademii Umiejętności w Krakowie. Vol. 13. № 3. March, 1908. Krakо́w: Nakładem Akademii Umiejętności Press, 1908. P. 6–25.

Schramm G. Normannische Stützpunkte in Nordwestrussland. Etappen einer Reichsbildung im Spiegel von Namen // Beiträge zur Namenforschung. N. F. 1982. Bd. 17. Ht. 3. S. 273–290.

Schroder F. R. Gunthers Brautwerbung und die Gongu-Hrolfs Saga // Festschrift fur Eugen Mogk. Halle, 1924.

Scriptovel rerum Hungaricum. Budapestinum, 1937. Vol. 1.

Sköld T. Isländska väderstrek // Scripta Islandica: Isländska sällskapets årsbok 16 (1965). Uppsala, 1966.

Stalsberg A. Zu Datierungen der frühen wikingerzeitlichen Funde skandinavischer Herkinft in der alten Rus’// Les pays du Nord et Byzance (Scandinavie et Byzance). Actes du colloque nordique et international de byzantinologie tenu à Upsal 20–22 avril 1979. Uppsala, 1981. S. 53–62.

Stender-Petersen А. Zur bedeutungsgeschichte des wortes altnord. kylfingr, altruss. kolb’ag // Acta Philologica Scandinavica, VII. København, 1933. S. 181–198.

Suomen sanojen alkuperä: Etymologinen sanakirja. 1. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura: Kotimaisten kielten tutkimuskeskus, 1992.

Tikhanova M. A., Shchukin M. B., Shcheglova O. A., Sharov O. V. The Structure of the Lepesovka Settlement // Die Sîntana de Mureş-Černjachov Kultur: Akten des Internationalen Kolloquiums in Caputh vom 20. Bis 24. Oktober 1995. Bd. 2. Bonn. 1999. S. 91–99.

Vanagas A. Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas. Vilnius: Mokslas, 1981. P. 408.

Vasiliev A. A. The Russian Attack on Constantinople in 860. Cambridge: The Mediaeval Academy of America,1946. P. 246.

Vasmer M. Beiträge zur slawischen Altertumskunde, VII: Die Kylfingar in Rußland // Zeitschrift für slavische Philologie, VIII, № 1/2. Leipzig, 1931. S. 3–124.

Vasmer M. Russisches Etymologisches Wörterbuch. I. Heidelberg, 1953. S. 755.

Walde A., Hofmann J. B. Lateinisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg, 1982.

Zaitseva G. I., Geel B. van. The occupation history of the southern Eurasian steppe during the Holocene: chronology, the calibration curve and methodological problems of the Scythian chronology // Impact on Human Migration in Eurasia. New York; Boston; Dordrecht; London; Moskow. 2004. P. 63–82.

Zuckerman, Constantin. Deux étapes de la formation de l’ancien État russe // Les centres proto-urbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient: [Actes du Colloque International tenu au Collège de France en octobre 1997] / édité par M. Kazanski, A. Nercessian et C. Zuckerman. (Réalités byzantines 7.) Paris: Éditions P. Lethielleux, 2000. P. 95–121.

Список работ Д. А. Мачинского

1963

О хронологии некоторых типов вещей зарубинецкой и одновременных ей культур // КСИА. Вып. 94. Памятники раннего железного века. 1963. С. 20–28.

Рец.: Археологический сборник [Государственного Эрмитажа]. Вып. 4. Славянские древности // СА. 1963, № 3. С. 284–290 (совместно с Г. Ф. Корзухиной, О. В. Овсянниковым, М. А. Тихановой).

1965

Археологические памятники у с. Круглик и проблемы зарубинецкой культуры // Тезi Подiльськоi iст. краэзнав. конф. Хмельницький. 1965. С. 71–72.

О соотношении пшеворской и зарубинецкой культур (к вопросу о славянах на рубеже н. э.) // Тезисы докладов советской делегации на I Международном конгрессе славянской археологии в Варшаве (сентябрь 1965 г.). М.: Наука, 1965. С. 10–13.

1966

К вопросу о датировке, происхождении и этнической принадлежности памятников типа Поянешты-Лукашевка // Археология Старого и Нового Света / ред. Н. Я. Мерперт, П. М. Кожин. М.: Наука, 1966. С. 82–96.

К вопросу о происхождении зарубинецкой культуры // КСИА. Вып. 107. Археологические памятники раннего железного века. 1966. С. 3–8.

1969

О соотношении пшеворской и зарубинецкой культур: к вопросу о славянах на рубеже н. э. // I Miedzynarodowy kongres archeologii slowianskiej. T. II. Wroclaw, 1969. С. 277–282.

1971

Иван Иванович Ляпушкин (1902–1968) (Некролог) // КСИА. Вып. 125. Памятники славяно-русской археологии. 1971. С. 3–6 (в соавторстве с М. И. Артамоновым и Г. Ф. Корзухиной).

О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников // АСГЭ. Вып. 13. Материалы и исследования по археологии СССР. 1971. С. 30–54.

1973

Кельты на землях к востоку от Карпат // АСГЭ. Вып. 15. Материалы по археологии европейской части СССР от эпохи раннего железа до средневековья. 1973. С. 52–64.

О культуре Среднего Поднепровья на рубеже скифского и сарматского периодов // КСИА. Вып. 133. Железный век Восточной Европы. 1973. С. 3–9.

О смысле изображений на некоторых произведениях греко-скифской торевтики и о значении их для понимания истории Скифии IV–III вв. до н. э. // Античные города Северного Причерноморья и варварский мир. Краткие тезисы докл. к науч. конф. 19–21 ноября 1973 г. Л. 1973. С. 25–26.

Славяне на территории Белоруссии в I в. до н. э. – VII в. н. э. // Этногенез белорусов. Краткие тезисы докладов. Минск. 1973. С. 56–60.

Текст выступления на совещании // Корпус древнейших источников по истории народов СССР: Мат-лы совещания археографов-медиевистов РСФСР (11–12 апреля 1972 г.) / ред. В. Т. Пашуто, Я. Н. Щапов. М. Институт истории СССР АН СССР, 1973. С. 49–52.

1974

Кельты на землях к востоку от Карпат // Кельты и кельтские языки. М. 1974. С. 31–41.

Некоторые проблемы этногеографии восточно-европейских степей во II в. до н. э. – I в. н. э. // АСГЭ. 1974. Вып. 16. С. 122–132.

Die alteste zuverlassige urkundliche Erwahnung der Slawen und der Versuch, sic mit den archaologischen Daten zu vergleichen // Ethnologia Slavica (Bratislava). 1974. T. 6. S. 51–70. Рез. рус.

1976

К вопросу о территории обитания славян I–VI вв. // АСГЭ. Вып. 17. Исследования по археологии и древней истории Восточной Европы. 1976. С. 82–100.

О местах обитания и направлениях движения славян I–VII вв. н. э. по письменным и археологическим источникам // Асtа Archaeologica Carpalica/ Redaktor Z. Woźniak. 1976. Т. 16. S. 59–94 (совместно с М. А. Тихановой).

Рец.: Поболь Л. Д. Славянские древности Белоруссии. АН БССР. ИА Т. 1–3. Минск. 1971–1974 // СА. 1976, № 4. С. 241–253 (совместно с К. В. Каспаровой и М. Б. Щукиным).

1978

О смысле изображений на Чертомлыцкой амфоре // Проблемы археологии. Вып. II. Сборник статей в память профессора М. И. Артамонова / Отв. ред. А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1978а. С. 232–240.

Пектораль из Толстой Могилы и великие женские божества Скифии // Культура Востока. Древность и раннее Средневековье / Научн. ред. В. Г. Луконин. Л.: Аврора, 1978. С. 131–150.

1981

«Дунай» русского фольклора на фоне восточно-славянской истории и мифологии // Русский Север: Проблемы этнографии и фольклора. Л.: Наука, 1981. С. 110–171.

Миграция славян в I тыс. н. э. (по письменным источникам с привлечением данных археологии) // Формирование раннефеодальных славянских народностей / Отв. ред. В. Д. Королюк. М.: Наука, 1981. С. 31–52.

1982

О времени и обстоятельствах первого появления славян на Северо-Западе Восточной Европы по данным письменных источников // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего Средневековья / Отв. ред. А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1982. С. 7–24.

Рец.: Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Археологические памятники Древней Руси IX–XI вв. Л. 1978 // СА. 1982, № 2. С. 277–291 (совместно с К. П. Шаскольским).

1984

О месте Северной Руси в процессе сложения Древнерусского государства и европейской культурной общности // Археологическое исследование Новгородской земли / Отв. ред. Г. С. Лебедев. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984. С. 5–25.

Рец.: Дубов И. В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего Средневековья. Л. 1982. // Советская этнография. 1984, № 6. С. 160–163.

1985

Переяславль Южный и Переяславль Залесский // Тезисы докладов советской делегации на V Международном конгрессе славянской археологии (Киев, сентябрь 1985 г.). М.: Наука, 1985б. С. 134–135.

Ростово-Суздальская Русь в X в. и «три группы Руси» восточных авторов // Материалы к этнической истории европейского Северо-Востока / Отв. ред. А. Д. Столяр. Сыктывкар: Сыктывкарский государственный университет, 1985. С. 3–23.

О роли балтов в формировании культуры Северной Руси VIII–IX вв. (по данным летописей и археологии) // Проблемы этнической истории балтов / Ред. Волкаитэ-Куликаускиенэ Р. Рига: Мокслас, 1985. С. 57–58 (совместно с О. И. Давидан и А. Д. Мачинской).

Балтские истоки древнерусской сакральной пары Перун – Велес/Волос (по данным языкознания, истории, археологии) // Проблемы этнической истории балтов / Ред. Волкаитэ-Куликаускиенэ Р. Рига: Мокслас, 1985. С. 186–188 (совместно с Ю. С. Лаучюте).

1986

Возникновение Древней Руси в контексте Средиземноморья. VIII в. до н. э. – XI в. н. э. Основные контуры концепции // Балканы в контексте Средиземноморья. Проблемы реконструкции языка и культуры: Тезисы и предварительные материалы к симпозиуму. М., 1986. С. 120–122.

Задачи углубленных занятий со студенческой молодежью на материалах первобытной и древнерусской экспозиций Государственного Эрмитажа (от Скифии до Древней Руси) // Роль художественных музеев в эстетическом воспитании молодежи. Л., 1986. С. 284–294.

Ранние скандинаво-славянские контакты по материалам Ладоги VIII–X вв. // X Всесоюзная конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. М.: Институт истории СССР АН СССР, 1986. С. 164–166 (совместно с С. Л. Кузьминым и А. Д. Мачинской).

Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси: период зарождения древнерусской народности // Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики / Отв. ред. Т. А. Бернштам, К. В. Чистов. Л.: Наука, 1986. С. 3–29.

Русь конца VIII – начала X в. на балто-волжских и балто-донских путях // Финно-угры и славяне / Отв. ред. Э. А. Савельева. Сыктывкар: Сыктывкарский университет, 1986. С. 13–26 (совместно с В. А. Булкиным).

1988

Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура // Тихвинский сборник. По материалам историко-географической конференции «Прошлое и настоящее Тихвинского края» (ноябрь 1987 г.). Вып. 1. Археология Тихвинского края / Научн. ред. Г. С. Лебедев. Тихвин: Тихвинская типография Ленуприздата, 1988. С. 90–103.

Некоторые географические и исторические предпосылки возникновения севернорусского протогосударства // АСГЭ. Вып. 29. Материалы и исследования по археологии и искусству древних народов Евразии. 1988. С. 117–128.

О скандинавском компоненте в составе Волховской Руси // Новгород и Новгородская земля: История и археология. Тезисы научно-практической конференции. Новгород. 1988. С. 46–49.

Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в VIII–XI вв. // Культура Русского Севера / Отв. ред. К. В. Чистов. Л.: Наука, 1988. С. 44–58 (совместно с А. Д. Мачинской).

Христианство на Руси / «Круглый стол» (вед. Г. Бельская, корресп. журн. «Знание – сила») (приняли участие: Г. Лебедев, М. Щукин, Л. Клейн, Д. Мачинский, В. Булкин) // Знание – сила. 1988, № 8. С. 36–43.

Чорна могила – поховання воiводи Претича // Тез. докл. II Чернiг. конф. Чернiгiв. Нiжин. 1988. Ч. 2. С. 15–17.

Связи Северной Руси и Беломорья в IX–XIII вв. // Внешняя политика Древней Руси. Юбилейные чтения, посвященные 70-летию со дня рождения члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. Тезисы докладов. М., 1988. С. 24–29 (совместно с Т. Н. Джаксон).

1989

Боспор Киммерийский и Танаис в истории Скифии и Средиземноморья VIII–V вв. до н. э. // Кочевники евразийских степей и античный мир (проблемы контактов). Материалы 2-го археологического семинара «Античная цивилизация и варварский мир» / Отв. ред. Б. А. Раев. Новочеркасск: Музей истории донского казачества, 1989. С. 7–30.

Скифия и Боспор // Скифия и Боспор. Археологические материалы к конференции памяти М. И. Ростовцева. Новочеркасск, 1989. С. 5–10.

Изображения оленя из алтайских и кубанских курганов как воплощение основной мифологемы Скифии // Исследования, поиски, открытия. Краткие тезисы докладов научной конференции к 225-летию Эрмитажа. Л., 1989. С. 120–130.

«Сага о Хальвдане, сыне Эйстейна» как источник по истории и географии Северной Руси и сопредельных областей в IX–XI вв. // Вопросы истории Европейского Севера (историография и источниковедение). Петрозаводск: ПГУ, 1989. С. 128–145 (совместно с Т. Н. Джаксон).

Территория «Славянской прародины» в системе географического и историко-культурного членения Евразии в VIII в. до н. э. – XI в. н. э. (контуры концепции) // Славяне: этногенез и этническая история (междисциплинарные исследования) / Под ред. А. С. Герда, Г. С. Лебедева. Л.: Издательство ленинградского университета, 1989б. С. 120–130.

Юго-Восточное Приладожье в «Саге о Хальвдане, сыне Энстейна» // Археология и история Пскова и Псковской земли. Тезисы докладов научно-практической конференции / Отв. ред. В. В. Седов. Псков, 1989. С. 83–85 (совместно с Т. Н. Джаксон).

1990

О роли финно-язычного населения бассейнов Волхова и Великой в сложении этносоциума «Русь»: VIII–XI вв. // Современное финно-угроведение. Опыт и проблемы / Отв. ред. О. М. Фишман. Л.: ГМЭ, 1990. С. 110–120.

«Восстанови разрушенный храм…» (Вступление к лекции «Развитие русского самосознания и этнические взаимодействия на берегах Волхова и Невы за последние 1200 лет») // Первая публикация: Вестник совета ЭК. 1988, № 11 / По страницам самиздата. М.: «Молодая гвардия», 1990. С. 176–178.

1992

Древо России // Юность. 1992, № 3. С. 66–70.

1993

Скифия и Боспор. От Аристея до Волошина (Развернутые тезисы концепции) // Скифия и Боспор. Сборник статей по материалам конференции в честь академика М. И. Ростовцева. Новочеркасск, 1993. С. 6–27.

1994

Ладога: истоки славяно-балтийского компонента // Международная конференция, посвященная столетию со дня рождения В. И. Равдоникаса. СПб.: Государственный Эрмитаж. С. 37–38 (совместно с В. А. Булкиным и А. Д. Мачинской).

South Siberian and Central Asian Sources of Vedaic and Zoroastrian Traditions // World Archaeological Congress – III. New Delhi. 1994 (совместно с Н. Боковенко).

The main Myth of Scythina according to the archaeological and written Sources // World Archoeological Congress – III. New Delhi. 1994.

1995

Русско-шведский пра-Петербург // Первый научный семинар 30 сентября 1995 года. Эрмитажный театр: тексты докладов / Ред. Б. В. Останин. СПб., 1995. С. 14–23.

Минусинские «трехглазые» изображения и их место в эзотерической традиции // Проблемы изучения окуневской культуры / Отв. ред. Д. Г. Савинов. СПб., 1995. С. 57–60.

Некоторые летописные известия в «Истории Российской» В. Н. Татищева и Ладога IX–XI вв. // Ладога и Северная Русь. Чтения, посвященные памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–22 декабря 1995 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1995. С. 4–9 (совместно с А. Д. Мачинской).

Первоначальные Aldeigja/Ладога и Garđar/Русь // Ладога и Северная Русь. Чтения, посвященные памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–22 декабря 1995 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1995. С. 61–65.

1996

Земля аримаспов в античной традиции и «простор ариев» в Авесте // Жречество и шаманизм в скифскую эпоху. СПб., 1996. С. 3–14.

«Ладожская династия» христианизировала Швецию? // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 1996 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1996. С. 62–67 (совместно с В. О. Казанским).

Саги о древних временах, ладожская эпическая традиция и локализация Алаборга // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 1996 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1996. С. 47–57 (совместно с М. В. Панкратовой).

Предисловие // Н. И. Петров. Поволховье и Ильменское Поозерье в IX–X вв. СПб., 1996. С. 3–6.

1997

Волховская Русь (VIII–IX вв.) // Современность и археология. Международные чтения, посвященные 25-летию Староладожской археологической экспедиции. СПб., 1997. С. 71–75.

Уникальный сакральный центр III – сер. I тыс. до н. э. в Хакаско-Минусинской котловине // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антропология / Ред. Д. Г. Савинов, М. Л. Подольский. СПб.: Петро-РИФ, 1997. С. 265–287.

Центральный образ религиозной системы ведущего сакрального центра Скифии III–I тыс. до н. э. и его сопоставление с некоторыми аспектами антропософии Р. Штайнера // Художник и философия света в искусстве. Тезисы докладов. СПб., 1997. С. 91–95.

Русско-шведский пра-Петербург // Швеция и СПб. Сборник статей. Стокгольм, 1997.

Сакральные центры Скифии близ Кавказа и Алтая и их взаимосвязи в конце IV – середине I тыс. до н. э. // Стратум. Структуры и катастрофы. Сборник символической индоевропейской истории / Научн. ред. М. Е. Ткачук, И. В. Манзура, Л. А. Мосионжник. СПб.: Общественно-гуманитарный фонд «Нестор», 1997, № 1. Кишинев. С. 73–94.

Ладога/Aldeigja: религиозно-мифологическое сознание и историко-археологическая реальность (VIII–XII вв.) // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 20–22 декабря 1997 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1997. С. 156–167.

1998

Атрибуты женского культа в древних культурах Саяно-Алтая (пути генезиса, археологический и семантический аспекты) // Древние культуры Центральной Азии. Материалы всероссийской научной конференции, посвященной 70-летию со дня рождения Александра Даниловича Грача. СПб.: Культ-информ-пресс, 1998. С. 183–188 (в соавторстве с К. В. Чугуновым).

Страна аримаспов, просто ариев и «скифские» зеркала с бортиком // История и культура древних и средневековых обществ. Сборник научных статей, посвященных 100-летию со дня рождения Михаила Илларионовича Артамонова. Проблемы археологии. Вып. 4. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1998. С. 102–117.

Эпоха викингов в «Скандинавском Средиземноморье» и «русо-варяжский период» на «восточных путях» («Austrvegir») // Ладога и эпоха викингов. Четвертые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 1998 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1998. С. 130–139.

2000

Гимн // За Глинку! Против возврата к советскому гимну. М., 2000. С 59–63.

Продолжая беседу // ΣΥΣΣΙΤΙΑ. Памяти Юрия Викторовича Андреева. СПб.: Государственный Эрмитаж; Алетейя, 2000. С. 9–10.

Об образном строе серебряных и золотых художественных изделий из Майкопского кургана // ΣΥΣΣΙΤΙΑ. Памяти Юрия Викторовича Андреева. СПб.: Государственный Эрмитаж; Алетейя, 2000. С. 45–70.

2001

The Land of Aea, the Island of Aeaea and the Entrance to the Hades in Early Argonautics and Odyssey in the Light of Evidences on Pontic Region Presedved by the Ancient Tradition (Земля Айэ, остров Айайэ и вход в Аид в ранних «Аргонавтиках» и «Одиссее» в сопоставлении с достоверными сведениями о Понте и Причерноморье античной письменной традиции) // Боспорский феномен: Колонизация региона. Формирование полисов. Образование государства. Ч. 1. СПб. 2001. С. 4–5 (совместно с В. Т. Мусбаховой).

«Ось мировой истории» Карла Ясперса и религиозная жизнь степной Скифии в IX–VII в. до н. э. // Боспорский феномен: колонизация региона, формирование полисов, образование государства. II. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2001. С. 101–108.

Учение Заратуштры и скифский звериный стиль // Восток – Россия – Запад: мировые религии и искусство. СПб., 2001. С. 115–119.

2002

Северная Русь и саги о древних временах // Европа – Азия: проблемы этнокультурных контактов. К 300-летию Санкт-Петербурга / Отв. ред. Г. С. Лебедев. СПб.: МАЭ РАН; Центр «Петроскандика» НИИ КСИ СПбГУ, 2002. С. 23–46 (совместно с М. В. Панкратовой).

Почему и в каком смысле Ладогу следует считать первой столицей Руси // Ладога и Северная Евразия от Байкала до Ла-Манша. Связующие пути и организующие центры. Шестые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2001 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2002. С. 5–38.

Еще раз о древнейшем сакральном пути Евразии, о соотношении афанасьевской культуры и стел с «трехглазыми ликами» // Ладога и Северная Евразия от Байкала до Ла-Манша. Связующие пути и организующие центры. Шестые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2001 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2002. С. 38–57.

2003

Вновь открытые источники по истории Руси IX–XII вв. // Ладога – первая столица Руси. 1250 лет непрерывной жизни. Седьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2002 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство «Нестор-История» СПб ИИ РАН, 2003. С. 156–252.

Вступление. 1250-летие зарождения русской государственности и 300-летие возникновения Российской империи // Ладога – первая столица Руси. 1250 лет непрерывной жизни. Седьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2002 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство «Нестор-История» СПб ИИ РАН, 2003. С. 5–11.

Ладога – древнейшая столица Руси и ее «ворота в Европу» // Старая Ладога. Древняя столица Руси. Каталог выставки / Научн. ред. Б. С. Короткевич. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2003б. С. 11–35.

Свет из тьмы // Terre incognita. 2003, № 3–4 (13–14). С. 43–46.

2004

Глеб Лебедев и Ладога // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 3–15.

Северные народы середины IV – первой половины VI в. в «Getica» Иордана // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 26–72 (совместно с Вяч. С. Кулешовым).

Крест и молот // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 184–206.

Колбяги // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 207–227 (совместно с Вяч. С. Кулешовым).

Чтения, памяти Анны Мачинской в Старой Ладоге. Свершения и перспективы // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 361–362.

О Ладоге и первоначальной Руси // Старая Ладога. Первая международная археологическая экспедиция-школа / Отв. ред. А. Н. Кирпичников. СПб: ИПК «Вести», 2004. С. 46–69.

2008

Город феаков на острове Схерия («Одиссея») и город Акротири на острове Каллиста-Фера-Санторини (Спиридон Маринатос) // Боспор и Северное Причерноморье в античную эпоху. Материалы юбилейного международного круглого стола, посвященного 10-летию конференции «Боспорский феномен». СПб., 2008. С. 9–22.

2009

Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения Русского государства в середине VIII – середине XI в. // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа, XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 460–538.

Остров Кирки и изображения на келермесском ритоне, преддверье Аида и древнейшая греческая расписная керамика в Северном Причерноморье (по «Одиссее» и археологическим материалам) // Боспорский феномен. Искусство на периферии античного мира. Материалы международной научной конференции / Отв. ред. В. Ю. Зуев. СПб.: Нестор-История, 2009. С. 319–355 (совместно с В. Т. Мусбаховой).

Марк Борисович Щукин // Сообщения ГЭ. Вып. LXVII. СПб., 2009. С. 183–185 (совместно с С. В. Воронятовым).

2010

О времени, обстоятельствах и смысле появления сарматских тамг на германских копьях // Германия-Сарматия II. Калининград; Курск, 2010. С. 57–75 (совместно с С. В. Воронятовым).

2011

Рыцарь познания // Европейская Сарматия. Сборник, посвящённый Марку Борисовичу Щукину. По материалам конференции, проведённой в рамках XIV чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 26–27 декабря 2009 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История 2011. С. 3–15.

Предисл. к статье: М. Б. Щукин, Д. А. Мачинский, С. В. Воронятов «Готский путь», плодороднейшие земли Оium и вельбаркско-черняховское поселение Лепесовка // Европейская Сарматия. Сборник, посвященный Марку Борисовичу Щукину. По материалам конференции, проведенной в рамках XIV чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 26–27 декабря 2009 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История 2011. С. 245.

«Готский путь», плодороднейшие земли Оium и вельбаркско-черняховское поселение Лепесовка // Европейская Сарматия. Сборник, посвященный Марку Борисовичу Щукину. По материалам конференции, проведенной в рамках XIV чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 26–27 декабря 2009 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История 2011. С. 246–291 (совместно с М. Б. Щукиным и С. В. Воронятовым).

Послесловие // Европейская Сарматия. Сборник, посвященный Марку Борисовичу Щукину. По материалам конференции, проведенной в рамках XIV чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 26–27 декабря 2009 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История 2011. С. 383–384.

Время основания поселения Борисфен на острове Березань и древнейшие этапы освоения эллинами северных берегов Понта // Боспорский Феномен. Население, языки, контакты. Материалы научной конференции. СПб., 2011. С. 408–421.

2012

О прародине славян в I–V вв. и об этносоциуме русь/rōs в IX в. (чрезвычайно развернутый комментарий к некоторым сообщениям «Баварского географа») // Истоки славянства и Руси. Сборник статей по материалам X чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 24–25 декабря 2005 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 25–127, 134–165.

2014

Сага об Анне. СПб., 2014.

Составитель Л. М. Всевиов (с дополнениями)

Примечания

1

Русский Север: Проблемы этнографии и фольклора. Л., 1981. Здесь и далее под звездочкой примеч. ред.

2

Мы отнюдь не забываем о четко выраженной во многих индоевропейских религиоз-но-мифологических системах связи коня с верхним миром и огненным началом. В данном случае мы выявляем те соотношения внутри древнерусской языческой системы, которые увязывают коня с элементами змей – вода – скот. Возможно, это специфика славян и древних русов, которые не сражались верхом, на коне (I–X вв.), а использовали его лишь как средство передвижения. Отсюда некоторая отчужденность образа коня в языческую эпоху от образа героя-воина и его верховного покровителя – бога-громовника.

3

В целях единообразия принимается написание лексемы «Дунай» в фольклорных текстах с прописной буквы, хотя в большинстве случаев эта лексема отнюдь не является именем собственным.

4

Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья: Межвузовский сборник / Ответственный редактор А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1982. С. 7–24.

5

Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики / Ответственные редакторы Т. А. Бернштам, К. В. Чистов. Л.: Наука / Ленинградское отделение, 1986. С. 3–29.

6

Турунт и Хесин на карте Птолемея являются крайними реками на северо-востоке, впадающими в Венедский залив (Ptol. Geog. III 5, 2), см. также Europa, 8. Karte в: Ptolemaios Handbuch der Geographie. Basel, 2006. 2. Teilband.

7

ПВЛ 1950а: 11. Есть основания считать, что рассказ ПВЛ о расселении славян с Дуная, «где есть ныне Угорьска земля и Болгарска», был записан не позже начала XI в. (так как в 1018 г. «Болгарска земля» надолго вошла в состав «Греческой земли») и содержался уже в раннем новгородском летописании, поскольку в этом рассказе о словенах ильменских сказано больше, чем о других этногруппах славян, а в ПВЛ по CI, HIV, HV еще и прибавлено: «и посадиша собе старейшину Гостомысла».

8

Единственный текст, помещающий словен в Приладожье в IX в., – это вариант ПВЛ по И, Р, А: Рюрик, Синеус и Трувор «приидоша к Словеном пьрвое и срубиша город Ладогу и седе старейший Ладозе Рюрик <…>. По двою же лет <…> прия Рюрик власть всю один и пришьд к Илмерю и съруби город (городок) и прозваша и Новъгород». Текст этот, как считал А. А. Шахматов, появился при последней редакции ПВЛ, последовавшей после поездки ее автора в 1114–1116 гг. в Ладогу, где он и услышал ладожский вариант «сказания о призвании князей». Этот вариант противоречит утверждению НI м и первых редакций ПВЛ об изначальном основании Новгорода словенами и о том, что Рюрик изначально «сел» в Новгороде. Естественно, в 1114–1116 гг. среди населения Ладоги уже преобладали потомки словен, что и позволило летописцу считать, что Рюрик «сел» в Ладоге среди словен. В любом случае текст говорит не о первоначальном заселении, а о ситуации после изгнания насильников-варягов в 862 г., когда Ладога действительно могла быть захвачена словенами.

9

Приношу благодарность А. С. Герду и А. А. Александрову, указавшим мне на эти топонимы.

10

Анализ данных Татищева произведен в курсовой работе А. Д. Мачинской «О происхождении некоторых татищевских сведений», выполненной на кафедре археологии ЛГУ в 1983 г.

11

Культура Русского Севера / Отв. ред. К. В. Чистов. Л.: Наука / Ленинградское отделение, 1988. С. 44–58 (совместно с А. Д. Мачинской).

12

Тихвинский сборник. По материалам историко-географической конференции [ «Прошлое и настоящее Тихвинского края» (ноябрь 1987 г.)]. Вып. 1. Археология Тихвинского края / Научный редактор выпуска Г. С. Лебедев. Тихвин: Тихвинская типография Ленуприздата, 1988. С. 90–103.

13

На происхождение обеих грамот из одной усадьбы обратил наше внимание А. Е. Мусин.

14

Приносим благодарность В. А. Назаренко и О. И. Богусловскому за ценные консультации по этой теме.

15

Подробно рассматриваемый комплекс проанализирован в дипломных работах студентов исторического ф-та ЛГУ О. И. Богуславского и Д. Л. Яблоника.

16

Современное финноугроведение. Опыт и проблемы. Сборник научных трудов / Отв. ред. О. М. Фишман. Л.: ГМЭ, 1990. С. 110–120.

17

Как оказалось, предложенная нами в 1986 г. этимология имеет предшественников в лице Г. Ф. Миллера (XVIII в.) и Болховитинова (1831: 3).

18

Нужно ли подчеркивать, что понятия «нижний» и «верхний» здесь не несут како-го-либо оценочного характера, что все уровни одинаково важны в системе государства, что в других местах Европы эти же этногруппы занимали другие социальные уровни?!

19

Швеция и Санкт-Петербург. Первый научный семинар 30 сентября 1995 года. Эрмитажный театр: тексты докладов / Редактор Б. В. Останин. СПб., 1995. С. 14–23.

20

Интересную гипотезу предложил в частной беседе Б. В. Останин, который возводит к названию «Великая Швеция» известное выражение «Великая (mikla) и святая (Svíþjо́ð) Русь», т. е. фактически этимологизирует его как «Великая Шведская Русь». Свою гипотезу он мотивирует упомянутой в данной статье «особой соотнесенностью Великой Швеции с областью божественного». После христианизации Руси эта соотнесенность, поддержанная фонетической близостью слов Svíþjо́ð и «святой», вполне могла закрепиться в самоназвании «Святая Русь».

21

Политический и религиозный контекст Невской битвы недавно, в 1990–1991 гг., заново рассмотрен в работах шведской исследовательницы Г. Нордстранд и датского ученого Й. Линда (Nordstrandh 1990; Lind 1991).

22

Вопросы истории Европейского Севера / Межвузовский сборник. Петрозаводск: ПГУ, 1989. С. 128–145 (совместно с Т. Н. Джаксон).

23

В «Саге о Хрольве Пешеходе» дважды встречается топоним Áluborg (Gaungu-Hrо́lfs saga 1830: 248, 322). Г. В. Глазырина не усматривает тождества между топонимами Álaborg и Áluborg (Древнерусские города: 175, примеч. 13). Традиционным является противоположное мнение, однако, если Ф. Р. Шрёдер (Hálfdanar saga Eysteinssonar: 93), а вслед за ним и Б. Клейбер (Kleiber 1957) полагают, что автор «Саги о Хальвдане» заимствовал этот топоним из известной ему «Саги о Хрольве Пешеходе», то мы склонны разделять мнение Г. Шрамма (Schramm 1982), рассматривающего в качестве первичной форму Álaborg.

24

«На Онежском озере» (Ellis Davidson 1976: 41); «к северу или к востоку от Ладоги» (Holmberg 1976: 176); «возможно, городище Лоппоти на северо-западном берегу Ладожского озера» (Лебедев 1985: 187). Один из авторов настоящей статьи должен отказаться от своего прежнего взгляда на Álaborg «Саги о Хальвдане» как на «литературный» дубликат датского Ольборга – Алаборга саг (см.: Глазырина, Джаксон 1986: 113).

25

Заметим, что «воронья» топонимия издревле характерна для Волховской губы: чуть северо-восточнее устьев Волхова и Сяси в губу впадает речка Воронега (Воронаи), к которой отступили шведы во время их нападения на Ладогу в 1164 г. (НПЛ 1950: Синод. сп.: 31; Комис. сп.: 218).

26

Как явствует из логики военных действий, вероятно, именно Птинов под именем «островлець» упоминается в летописном рассказе о нападении еми на Приладожье в 1228 г. (НПЛ 1950: Синод. сп.: 65) и под именем «остров» в рассказе «Хроники Эрика» о нападении на Приладожье шведов в 1300 г. (Рыдзевская 1978: 114–115, 120).

27

Авторы приносят благодарность В. А. Булкину, В. А. Назаренко и О. Богуславскому за дополнительные сведения о древнерусских археологических памятниках на Сяси.

28

Река Суна, прежде чем образовать Кивач, протекает через Сундозеро. В силу обычной в Фенноскандии дублированности названия озера и протекающей реки можно полагать, что «сунд» и «суна» представляют разные огласовки одного корня. Поскольку оба эти названия никак не этимологизируются на саамской, карельской или русской языковой основе, их, по-видимому, следует связать со скандинавским sund – «пролив».

29

Авторы благодарят А. М. Спиридонова за возможность воспользоваться материалами, собранными и систематизированными в его диссертации.

30

Дата появления ладьевидных браслетов в Приладожье определена в курсовых работах студентов ЛГУ О. Богуславского и Д. Яблоника.

31

Европа – Азия: проблемы этнокультурных контактов: К 300-летию Санкт-Петербурга / Ответственный редактор Г. С. Лебедев. СПб.: МАЭ РАН; Центр «Петроскандика» НИИ КСИ СПбГУ, 2002. С. 23–46 (в соавторстве с М. В. Панкратовой).

32

Перевод выполнен М. В. Панкратовой и Ю. Полуэктовым при участии И. Б. Губанова и В. О. Казанского под редакцией Ю. К. Кузьменко.

33

Первый, краткий вариант этого исследования см.: Мачинский, Панкратова 1996; Панкратова 1996.

34

«Воронья» топонимика издревле характерна для Волховской губы: чуть северо-восточнее устьев Волхова и Сяси в губу впадает река Воронаи (Воронега), к которой отступили шведы после их неудачного нападения на Ладогу в 1164 г. (НПЛ 1950а: 31, 218).

35

Во втором случае в рукописи стоит Basagauzsida, которое по аналогии с первым текстом восстановлено как Balagardssida (Джаксон 1994: 40, 42, 251, 257).

36

Старая Ладога. Древняя столица Руси: Каталог выставки / Науч. ред. Б. С. Короткевич. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2003. С. 11–35. Статья дополнена некоторыми пассажами и ссылками из опубликованной годом ранее работы «Почему и в каком смысле Ладогу следует считать первой столицей Руси» (Мачинский 2002а), с которой они практически представляют один и тот же текст, обращенный к разным аудиториям.

37

Поэтому вывод Цукермана о том, что «попытки текстологически обосновать первичность „ладожской“ версии неубедительны», просто повисает в воздухе (Zuckerman 2000: 114).

38

По другим спискам восстанавливается грамматически правильное чтение: «и прозва и Новьгород».

39

Для определения поздней границы жизни в сооружениях яруса IV чрезвычайно важна хозяйственная постройка IIВ, сооруженная не ранее 838 г. Поскольку она не погибла в пожаре, а закончила свое существование естественным путем, следует полагать, что она дожила по крайней мере до конца 840-х гг.

40

Ладога и Глеб Лебедев: Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.): Сборник статей / Науч. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб. ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 207–227 (совместно с В. С. Кулешовым). Вступительная часть статьи, освещающая историю открытия и отзывы на него в литературе, целиком принадлежит Д. А. Мачинскому.

41

Краткая, но адекватная характеристика дана Г. С. Лебедевым населению этого района и в другой работе: «Южное Приладожье в летописную эпоху, видимо, занимали в западной [восточной, описка Г. С. Лебедева. – Д. М.] части (междуречье Сяси – Паши – Ояти) засвидетельствованные отечественными и иноземными письменными источниками „колбяги“, таинственный плод финноскандинавского синтеза [Мачинский 1989]» (Лебедев 2001: 32). Год статьи в ссылке Г. С. Лебедева указан неточно, правильно – [Мачинский 1988].

42

Такой работы в действительности нет – хотя есть статья, у которой лишь название претендует на рассмотрение этого вопроса (Назаренко 1979).

43

За исключением сопок на Сяси, перекликающихся с сопками «руси» Поволховья, и одновременного им городища у с. Городище (750–930-е гг.), убедительно отождествленного с Алаборгом/Алуборгом скандинавских саг и упоминающегося в них в паре с Альдейгьей/Ладогой. К слову, Алаборг, наряду с «погостом в Колбегах», – второй древний скандинавский топоним в бассейне Сяси, существовавший на территории и, частично, в хронологических границах приладожской курганной культуры (о соотношении «погоста в Колбегах» с этой культурой см. в соответствующем месте настоящей статьи).

44

Базовая работа о колбягах 1988 г. опубликована в этом томе, см. выше.

45

Munch 1875: 437–444; Miklosich 1887; Брим 1929; Рыдзевская 1930; Briem 1929; Vasmer 1929; Stender-Petersen 1933; Ekblom 1933.

46

Современное шведское kolv имеет следующие значения: «приклад ружья; поршень; баллон, колба; початок» (Миланова 1998: 297а).

47

Вот некоторые примеры: средненижненемецкое kolve и нидерландское kolf, древневерхненемецкое kolbo и немецкое keule, шведское klubba и английское club – все со значением «дубина».

48

Ср., например, независимое развитие удинского (один из языков севернокавказской семьи) слова (иранизма) k:ördi «меч» > «копьё» (Климов, Халилов 2003: 150) при праиранском *karda– «боевой нож, меч».

49

Для третьего меча типа B по А. Н. Кирпичникову, хранящегося в Киевском историческом музее, место находки неизвестно.

50

Нелишне еще раз напомнить читателю важнейшее правило толкования топонимического материала: наличие определенного топонимического пласта на какой-либо территории так или иначе говорит в пользу присутствия здесь носителей соответствующих этому пласту языков – а вот отсутствие такого пласта об отсутствии носителей соответствующих языков не говорит.

51

Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого Света: Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 г. в Государственном Эрмитаже. (Труды Государственного Эрмитажа. [Т.] XLIX.) СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 460–538.

52

Под «Древней Русью» здесь подразумеваются русские государственные образования 988–1252 гг. Русские раннегосударственные образования середины VIII в. – 988 г. я именую «русскими протогосударствами».

53

Участки на калибровочной кривой, когда конвенциональный радиоуглеродный возраст почти совсем не растет с увеличением календарного возраста в продолжении 2,5–4 столетий.

54

Как в это время обстоят дела в Новом Свете (Америке), мне пока неясно.

55

Термин «Евразия» я здесь и далее употребляю в его первичном географическом значении – как название суперконтинента, объединяющего две неразрывно слитые части света – Европу и Азию. То, что «евразийцы» 1920–1930-х гг. и некоторые их современные эпигоны (историки и политики) называют Евразией во вторич-ном смысле (территория, почти совпадающая с пределами Российской империи), я в соответствии с античной традицией обозначаю словом «Скифия».

56

Также в ряде случаев радикальные изменения климата (например, похолодания, фиксируемые льдами Гренландии) возникают не после начала космо-солярно-магнитных изменений, а предшествуют им. Так, «малый ледниковый период» 1300–1850 гг. начинается раньше эпохи космо-солярно-магнитных изменений 1500/1600–1950 гг.

57

Приведу цитаты из одной ныне подзабытой статьи, посвященной синхронизации и проверке взаимных сопряжений кривых роста годичных колец деревьев из культурного слоя Новгорода, с одной стороны, и из конструкций новгородских церквей с известными датами строительства – с другой. Синхронизация велась от поздних построек к ранним. Вот каковы результаты проверки шкалы Неревского раскопа: «Первый этап работ с кривыми XIII–XV вв. выявил полную корректность всех выполненных ранее сопряжений, однако по мере продвижения вглубь на границе XII–XIII вв. мы начали сталкиваться со сбоями, число которых возрастало по мере удаления за пределы середины XII в.»; «Так, для 14 сопряжений кривых дерева построек XI–XII вв. для 50 % имелись сбои от нескольких колец до нескольких десятков их <…> Работа по устранению всех выявленных несоответствий продолжается, чему способствует привлечение новых материалов X–XII вв. Несомненно, в будущем эти отрезки шкалы будут полностью откорректированы». Проверка сопряжений на Троицком раскопе резюмируется так: «Мы не беремся комментировать те коррективы, которые имели место, ибо это тема самостоятельного исследования с детальной разработкой и привлечением данных стратиграфии» (Урьева, Черных 1995: 106–114). Ясно, что и на Троицком не всё в порядке. Мне не известны специальные исследования, продолжившие намеченную в цитированной работе важнейшую тему. Через какой-то срок после написания статьи А. Ф. Урьева уехала за рубеж, и прозвучавшие тревожные сигналы как-то заглохли.

58

Некоторые попытки возражений А. А. Гиппиуса несколько обесценены преимущественной направленностью полемики против того, что я и не утверждал (Гиппиус 2007), посему не вижу смысла перегружать и так перенасыщенную статью малопродуктивной дискуссией и откладываю ее на будущее.

59

Позорная книга А. Толочко (2005), в которой с помощью ряда передержек и неточностей неподготовленному читателю внушается, что В. Н. Татищев был мастером подлога и мистификации, сама по себе является подлогом. Если в ближайшее время никто из российских ученых не даст развернутого анализа и опровержения основных выводов этого опуса, то придется это сделать мне, опираясь на консультации петербургских русистов-источниковедов.

60

Даже современные балтийские языки (особенно литовский) превосходят все другие индоевропейские языки особой близостью к реконструируемому исходному индоевропейскому состоянию (Топоров 2006: 14–16).

61

См. подробный анализ источников: Мачинский 2012.

62

Не может быть, чтобы в первом – опорном – отрывке слово nomina определенно употреблялось в значении «названия», а во втором, где Иордан ссылается на первый, это же слово получило бы значение «народы», как ошибочно переводит его А. Н. Анфертьев, пренебрегая более правильным переводом Е. Ч. Скржинской: «ныне известны под тремя именами» (Анфертьев 1994: 111, 154; Скржинская 1960: 90). Сам А. Н. Анфертьев в подробном экскурсе о терминах, обозначающих у Иордана «народ, племя», приводит лишь слова natio, gens, populus, а nomina знает лишь в значении «название» (Анфертьев 1994: 103–105; подробнее – Мачинский 2012).

63

Скандинавская мифоэпическая традиция помещала к востоку от обустроенного мира – Мидгарда – страну великанов, «где прежде была Мировая бездна»; туда уходит один из трех корней мирового древа. Под этим корнем – источник мудрости, и к его хозяину Мимиру обращается за знанием и советом сам Один. Иными словами, где-то в Восточной Европе присутствует и наследие Мировой Бездны, и как бы порождаемая ею вселенская мудрость.

64

Я употребляю термин русь для обозначения этносоциума, который занимал главенствующее положение в русских протогосударствах VIII–X вв., а термин «Русь» обозначает сами эти протогосударства и государства конца X–XI вв.

65

Готское эпическое предание, кратко и невразумительно пересказанное Иорданом (VI в.), имеет скандинавский вариант, излагавшийся в саге, отраженной в щитовой драпе Браги Старого (древнейший скальд первой половины IX в.), а также в «Старшей Эдде» и «Младшей Эдде» (XIII в.). В них сохранены (и дополнены) основные сюжетные линии рассказа Иордана, но слегка изменены имена героев; не упомянуто «племя росомонов», замененное у Браги на «морских воинов».

66

Благодарю Ю. К. Кузьменко и Вяч. С. Кулешова за разнообразные консультации в области лингвистики.

67

Естественно, все эти сведения восходят к первоначальному историческому ядру саги, сохранившемуся в виде фрагментов, вкрапленных в фантастическое повествование, созданное под влиянием рыцарских романов.

68

Возможно, некоторые сообщения «De administrando imperio» о росах восходят к источникам начала X в. (Howard-Johnston 2000).

69

Нельзя принять распространенное мнение, что текст Ибн Хордадбеха, где он называет титул правителя ас-Сакалиба, можно интерпретировать как к. наз, т. е. князь. Переводчица и комментатор Ибн Хордадбеха, хотя в основном тексте оставляет чтение князь, в комментарии совершенно справедливо от него отказывается в пользу конъектуры издателя: «…де Гуе читает термин как к. нан, его можно передать и как конунг, но более вероятна конъектура издателя», т. е. каган (Велиханова 1986: 61, 158). Исследователь лексики ПВЛ А. С. Львов пришел к выводу, что до середины XI в. основным титулом верховного владыки Руси было слово «каган» (Львов 1975).

70

Приношу глубокую благодарность С. Г. Кляшторному за щедрые консультации по различным вопросам.

71

Считаю не вполне правомерным употребление названия «Русский каганат» по отношению к протогосударствам и государству IX–XI вв. Подзаголовок раздела в интересной статье К. Цукермана – «Шесть упоминаний о русском каганате» (Zuckerman 2000: 97) – неверен: в источниках есть упоминания только о русских каганах. Слово «каганат» является производным научным термином от титула «каган» и в источниках, повествующих о событиях VI–XI вв., никогда не употребляется. В науке термин «каганат» последовательно применяется к степным и кочевым (в своей основе) государственным образованиям, и перенос его на Русь, существенно отличающуюся от них, мне представляется необоснованным.

72

Этих двух императоров объединяет то, что любовница Михаила III Евдокия Ингерина была выдана им замуж за Василия I, с которым он соправительствовал в 866–867 гг. Ингерина родилась около 837 г., и отцом ее был «славный Ингер» – вероятно, судя по именам, родом из росов. Около 825 г. в Византии известен и еще один Ингерос, митрополит Никейский. Все это говорит о разнообразных контактах росов с империей еще до посольства 837–839 гг. и отчасти объясняет осведомленность их о незащищенности столицы при набеге 860 г.

73

Текст о русах из сочинения Ибн Русте «ал-А’алак ан-нафиса», пер. А. П. Новосельцева. Варианты перевода предложены Д. А. Мачинским.

74

В готовящемся ныне новом издании «Об управлении империей» комментарий к обсуждаемому топониму написан С. Р. Тохтасьевым, знакомым с моим «уравнением» со слов А. Н. Анфертьева. По просьбе С. Р. Тохтасьева я ознакомил его с соответствующими местами моих работ, и он в целом поддержал мою интерпретацию.

75

К VIII в. может относиться лишь поселение Прость на достаточно высоком месте к западу от истока Волхова, но оно расположено не «среди низменной поймы», да и принадлежность его в VIII в. именно славянам, судя по материалу, сомнительна и никем до сих пор аргументированно не обоснована.

76

В статье также утверждается, что на Городище есть «слои второй половины IX–X в. и можно предполагать наличие и более ранних» (Носов 2007: 28, 30). На самом деле можно говорить лишь о следах существования на Городище протогородского укрепленного поселения не ранее последней трети IX в. (Мачинский 2002а).

77

Ингигерд, дочь конунга Альдейгьюборга Хреггвида, убитого захватившим город Эйреком, удаляется в замок в оставленных ей владениях (GHS 3). Выбрав Хрольва защитником своих интересов в поединке, она после его победы ведет его в свой замок и сажает на почетное место. Оттуда они бегут в Данию. Эйрек ищет Хрольва три дня и обыскивает замок (GHS 20–22). Позднее, в разгар борьбы Хрольва с Эйреком за Альдейгьюборг, мертвый Хреггвид пророчествует, что Хрольв будет конунгом в Хольмгарде (Hо́lmgarðr) (GHS 32). В конце сообщается, что Хрольв, прибыв в Хольмгард, был избран конунгом всей Гардарики, что горная цепь разделяет Хольмгардарики и Ётунхейм и что «в Hо́lmgarðaborg’е находится главное сидение (столица?) конунга Гардов (Garðakonungs), что теперь называются Nо́garðar и Ruðzaland» (GHS 38; Пряди истории 2008: 127). Из этих фрагментов эпических преданий мы узнаем, что древняя династия, сохраненная в женской линии, переносит свою столицу из Альдейгьюборга в Hо́lmgarðr-Hо́lmgarðaborg, столицу Nо́garðar, что Хрольв избирается конунгом и что, видимо, между Альдейгьюборгом и Хольмгардаборгом три дня пути – аналогия с тремя днями пути по острову руссов.

78

Кроме обычно перечисляемых с севера на юг Хольмгарда, Кёнугарда (Киева) и Миклагарда (Царьграда), следует назвать первым Balagarðr, существование коего доказывается наличием в северных сагах топонима Balagarðssiðða («побережье Балагард»), локализуемого в Юго-Западной Финляндии.

79

Благодарю Вяч. С. Кулешова и С. Р. Тохтасьева за консультации.

80

К. Цукерман, как и другие исследователи, считает, что ни Рюрик, ни его потомки – Игорь и Святослав – не носили титула «каган», который вновь появляется лишь в титулатуре Владимира и Ярослава.

81

И малик русов у Ибн Фадлана, и хāкāн-рȳс «Анонимной записки» являются современниками Алмуша сына Шилки, властителя волжских булгар.

82

Ситуация с царем русов и его заместителем весьма напоминает пару Игорь – Олег.

83

Много позднее в России так же своевольно Иоанн IV принял титул «царь», а Петр I – титул «император», с чем некоторое время были не согласны главы других государств.

84

Особняком стоит Г. Ф. Корзухина, которой было запрещено публиковать исследование, где доказывается, что «три группы руси» локализуются в верхнем Поволжье. Она познакомила со своими изысканиями студентов семинара на кафедре археологии истфака в 1957–1958 гг.; среди них был и я. Работа Гали Федоровны до сих пор не опубликована.

85

Разгром несомненно произведен поволжскими русами (вероятно, со вспомогательными отрядами скандинавов и, возможно, северных славян), а не самим Святославом, который в это время разрывался между обороной Киева от печене-гов и удержанием завоеванной дунайской Болгарии, где он хотел основать новую столицу.

86

Последние два свидетельства принадлежат «русину» митрополиту Илариону.

87

Этот городок, предшествовавший Суздалю, расположен в 14 км к юго-западу от Суздаля, в 10 км к северу от Боголюбова и в 16 км к северо-востоку от Владимира, построенной Мономахом будущей столицы Руси.

88

Благодарю Вяч. С. Кулешова за консультацию.

89

Все вышеизложенное основано на фундаментальном исследовании замечательных ученых М. П. Сотниковой и И. Г. Спасского (Сотникова, Спасский 1983).

90

О значении этого компонента в истории Руси см.: Топоров 2000; Мачинский 2012.

91

Перевод Д. А. Мачинского. Благодарю Д. А. Браткина за помощь при переводе.

92

Древлянам не повезло с записью первой буквы их названия в греко-латинской традиции: βερβιάνοι (Const. Porph.), γερμανοι (Leo. Diac.), zerivani (БГ). Подробное обоснование кратко излагаемой здесь трактовки уникального текста см.: Мачинский 2012.

93

Древнейшее упоминание Пинска под 1015 г. (следующее – уже в 1097 г.), сохраненное только в ЛПС, во многих случаях передающем уникальные сведения о событиях и ситуациях X – начала XI в.

94

Полагаю, что сказание об устном первичном договоре Олега с греками существовало в эпической традиции русов и словен, но при внесении его под 907 г. в ПВЛ было дополнено деталями, извлеченными из договора 911 г. Вероятно, в ЛПС сохранился древнейший вариант перевода на русский язык договора, в котором упоминался «Новъградъ». Представить, что в ЛПС «Новъградъ» был вставлен из каких-либо политических соображений, – невозможно. В ЛПС не прослеживается никакой «проновгородской» ориентации, в узловой легенде о призвании князей первой столицей Рюрика названа Ладога, а не Новгород.

95

По В. Томсену – Hroerekr (Томсен 1891: 65).

96

Этот Эпилог, являющийся по сути историософским эссе – попыткой уловить закономерности исторического развития Российского государства в самой ранней фазе его становления и глубже – в начальной истории славянства, составлен редактором и включает в себя часть заключения последней статьи данного тома, соединенную с завершающей частью статьи «О прародине славян в I–V вв. …» (см. предыдущий том). Примеч. ред.

97

Героическое сопротивление имело место лишь однажды. В декабре 1569 г. Иоанн IV вместе с опричниками выступил в поход на Новгород, уничтожая по пути мирное население подвластных ему городов. В это время в Отроче-монастыре доживал свои дни святой Филипп, лишенный Иоанном сана митрополита. К нему был послан Малюта, якобы для того, чтобы получить благословение (похода на Новгород?). Старец отказался и был задушен Малютой. Затем Иоанн, достигнув Торжка, решил перебить заключенных в башне крымских и ливонских военнопленных. Но крымские татары, окованные цепями, оказали сопротивление, тяжело ранив Малюту и едва не ранив Иоанна, лично участвовавшего в убийстве пленных. Итак, героями этого чуть ли не единственного случая физического сопротивления Злу были не русские, а крымские татары, видевшие в Иоанне не исполнителя воли Бога, а просто подлого убийцу. Затем последовал зверский погром в Новгороде, уже со времен Иоанна III лишенном почти всех своих привилегий и не представлявшем никакой опасности для безграничного самовластия царя.

98

Этот текст с подзаголовком «Ключевое эссе», был написан Д. А. Мачинским для Введения к сборнику избранных работ, замысел которого он вынашивал. Поскольку сформулированные в нем наблюдения дополняют и в каком-то смысле подытоживают выводы двух последних больших статей, объединенных в Эпилоге (см. примеч. ред. на с. 386 наст. изд.), нам показалось уместным изменить первоначальный замысел и поместить это эссе в заключении тома.

99

В появлении образа Китайской стены сыграл роль и личный печальный опыт Пушкина. Еще до написания приведенных строк «невыездной» поэт неудачно пытался получить разрешение на поездку к Китайской стене в составе научной экспедиции.

100

Впрочем, однажды почти проговорился: «Уж Польша вас не поведет: / Через ее шагнете кости!» (Бородинская годовщина», 1831 г.).

101

Краткое пояснение. С детства развитие моего миро- и самосознания в большой мере определялось накатывавшими на меня волнами русской поэзии. В зрелые годы я обрел счастье своего особого, личного постижения поэзии А. С. Пушкина и Ф. И. Тютчева и с той поры пью ее, омываюсь ею, вопрошаю ее, воспаряю с нею и… ужасаюсь бесконечно жестокими свидетельствами и образами, порожденными имперским уровнем сознания несравненных поэтов, иногда подпадающих под воздействие мощного «силового поля имперства» и становящихся его искренними выразителями, разглашающими и то, что сама имперская власть и стихия великодержавного сознания предпочитают скрывать.

Поразительно и поучительно, как Пушкин и Тютчев в тот же период их творчества, когда возникли цитированные строки, создают глубочайшие шедевры, где облекают гармонией саму мировую бездну и предвечный хаос, являющие им себя особенно явственно в ночные часы. Лучшие стихи Ф. И. Тютчева подобного рода и написаны в диапазоне 1829–1835 гг., а цитированные выше – в 1831 г.

И еще. Несмотря на польское звучание моей фамилии, во мне нет польской крови (по крайней мере, считая до четвертого колена, мои предки по отцовской линии великороссы, крещенные по православному обряду). По материнской линии, кроме русской, во мне есть и шведская, и греческая кровь, что в еще большей степени позволяет мне ощущать себя потомком тех «росов» («руси»), которые и проложили путь «из варяг в греки». А само этническое имя «великоросс» я воспринимаю в ракурсе великой ответственности России за судьбу всех народов (включая собственный) и государств, которые она вобрала в себя.

«И чувствую безмерную вину

Всея Руси пред всеми и пред каждым».

М. Волошин. «Россия», 1924 г.

Если и не вину, то ответственность – в том числе за судьбы Польши и поляков с конца XVIII в. до конца XX в. Главная ответственность за историческую трагедию Польши лежит (если не считать тех сил, что направляют мировые процессы) на самих поляках (как и на любом другом народе за историю своей страны). Но это – дело поляков, а нам, русским и великороссам, надо осознать свою долю ответственности за все происшедшее с Польшей, когда она волею судеб стала частью России, а позднее – частью «социалистического содружества» под контролем СССР.

102

Осторожнее с магией слов. До Октябрьской революции на государственном уровне признавалось существование нации «русские», подразделявшейся на великороссов, малороссов и белорусов. Большевикам почудилась угроза шовинизма в соотношении двух первых названий, и они украли у восточного славянства общее емкое имя «русские» и подарили его бывшим великороссам, а малороссов произвели в украинцы (Украиной до того называлась лишь часть территории, населенной малороссами). В итоге было утрачено общее название, что сказалось и на уровне самосознания; кончилось это добровольным разделением в Беловежской пуще, произведенным тремя «человекоорудиями» (термин Даниила Андреева) с соизволения «этнического поля» (термин Льва Гумилева) трех народов.

103

Игнорирование факта воскресения Польши было тогда свойственно части русской интеллигенции. Так, живший в большевистской России и не принадлежавший к евразийцам поэт М. А. Волошин в начале своей глубокой и жуткой поэмы «Россия» (1924 г.) безоговорочно включает Польшу в состав России (наряду с Сибирью и Уралом).

104

Все отмеченное выше отнюдь не ставит под сомнение личную одаренность и предназначенность, а также грандиозность (жестоких по средствам) свершений трех опорных для евразийцев исторических личностей (или, вернее, «человекоорудий истории»). Особенно грандиозна и труднопостижима личность Чингисхана и связанная с его именем беспримерная континентальная экспансия, начавшаяся с маленького, населенного кочевниками клочка земли на востоке Скифии (на границе современных России и Монголии).

105

А чем-то вроде «всеславянского царя» (правда, без захвата Константинополя) век спустя стал на короткое время Сталин (≈ в 1947–1949 гг., до конфронтации с Югославией).

106

Это не сиюминутная вспышка эмоций, как показывает другое высказывание Тютчева о Николае I: «Чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была чудовищная тупость этого злосчастного человека» (письмо жене от 17.IX.1855 г.).

107

За два месяца до ухода А. А. Блок так осмыслял свою близящуюся смерть в письме к К. И. Чуковскому: «Слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка».

108

Все эти зооморфные воплощения имперского начала имеют дальних предшественников в четырех последовательно являющихся фантастических зверях, олицетворяющих четырех царей и их царства в сновидении пророка Даниила (Дан. 7). Вслед за зверями во сне Даниила нисходит с облаков «Сын человеческий», чье царство, которое «не прейдет», Тютчев в «Русской географии» и отождествлял с Российской империей, овладевшей почти всей Евразией.

109

В формуле «Империя зла», произнесенной президентом США Рональдом Рейганом, напрямую присутствует осуждение лишь государственной имперской машины, а ни в коем случае не народа и не страны как природно-исторического единства. Эта формула была предвосхищена (как это часто бывает) поэтом Натальей Горбаневской, которая в августе 1968 г. вышла в числе пятерых, олицетворявших совесть России, на Красную площадь протестовать против введения войск в «братскую Чехословакию» под лозунгом «Отечество в опасности – наши танки на чужой земле» (позднее она была посажена в «психушку»):

Это я не спасла ни Варшаву тогда и ни Прагу потом,

Это я, это я, и вине моей нет искупленья.

Будет наглухо заперт и проклят да будет мой дом,

Дом зла, дом греха, дом обмана и дом преступленья.

И прикована крепкой незримою цепью к нему,

Я отраду найду и усладу найду в этом страшном дому,

В закоптелом углу, где темно, и пьяно, и убого,

Где живет мой народ без вины и без Господа Бога

(Цитирую по памяти, как я слышал эти стихи от самой Н. Горбаневской в доме моего друга В. В. Иофе). Концовку можно понимать двояко: народ, живущий в «доме» зла, не виновен в этом (что, видимо, и подразумевал поэт) и народ, не сознающий и своей доли вины или хотя бы ответственности за деяния своего государства. Последняя трактовка становится актуальной в наши дни.

Content

Д. А. Мачинский
Скифия – Россия
Узловые события и сквозные проблемы
Том II

Русское протогосударство и Ладога

«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории и мифологии

I. Дунай в общеславянской и ранней восточнославянской истории

II. Происхождение лексемы дунай по лингвистическим и историческим данным

III. Языческий обрядово-мифологический фон усвоения и распространения лексемы дунай

IV. «Дунай» в восточнославянском фольклоре

V. Исторические корни фольклорного «Дуная»

VI. «Дунайский пласт» в фольклоре и обрядовой лексике восточных славян

Заключение

О времени и обстоятельствах первого появления славян на Северо-Западе Восточной Европы по данным письменных источников

Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси (период зарождения древнерусской народности)

Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в VIII–XI вв.

Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура

О роли финноязычного населения бассейнов Волхова и Великой в сложении этносоциума «русь» (VIII–XI вв.)

Русско-шведский «пра-Петербург»

Сага о Хальвдане сыне Эйстейна как источник по истории и географии Северной Руси и сопредельных областей в IX–XI вв.

I. Алаборг, Кракунес

II. Кирьялаботнар, Хлюнскогар, Клюфанданес

Северная Русь и саги о древних временах

Ладога – древнейшая столица Руси и ее «ворота в Европу»

Колбяги

Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения Русского государства в середине VIII – середине XI в.

Место действия

Предыстория Руси

Хронологические границы периода

Значение древнерусского летописания XI – начала XII в. для воссоздания начальной истории Руси

Этносоциум русь и возглавляемое им первое русское протогосударство со столицей в Ладоге/Альдейгье

Второе русское протогосударство со столицей в Невогарде/Рюриковом городке

О топониме Куйяба (Кūyābā) и русском хакане в середине X в.

Титул хакан/каган и «знаки Рюриковичей»

Второе русское протогосударство и прародина славян

Конструкция Русского государства, построенная на двуединстве Киева и Невогарда/Новгорода, и разрушение ее в конце русо-варяжского периода

Эпилог

Рубеж эр как время, предопределяющее важнейшие параметры последующей истории европейства и славянства

Провиденциальные черты перечисленных событий и ситуаций для последующей истории славянства и Руси/России

Cкифия – Россия, а не Россия – Евразия

РУССКОЙ ЖЕНЩИНЕ

Список сокращений

Библиография

Список работ Д. А. Мачинского

Примечания