Ведьмы из Броккенбурга (1. Холера)

Часть первая

* * *

Сраная дрянь!

Боль впилась в ее правое ухо десятком невидимых собачьих зубов и тряхнула так, что небо над Броккенбургом на миг полыхнуло, как после разряда молнии. Боль столь сильная, что ей даже почудился тонкий хруст пробитых хрящей и треск лопающейся кожи.

От неожиданности Холера взвыла во весь голос.

Пресвятая сука, как же больно!

Слепень, подумала она, шипя сквозь зубы, словно это могло унять боль. Здоровенный такой жирный слепень, голодный как тысяча чертей, пристроился незаметно ей на плечо, улучил момент и…

Нет, поняла она секундой позже, еще прежде того, как ее пальцы рефлекторно сомкнулись на ухе, пытаясь унять эту грызущую ее ушную раковину боль, это не слепень. Не бывает слепней в горах. А если бы какой и забрался так высоко, ядовитый туман Броккенбурга убил бы его задолго до того, как господин слепень вздумал бы пообедать, повязав себе на шею крохотную салфеточку.

Нет, не слепень. Другая плотоядная тварь. Совсем другая.

Ее пальцы, ощупывавшие звенящее от боли ухо, замерли в растерянности, обнаружив то, чего не рассчитывали обнаружить, рваную влажную бахрому на том месте, где прежде звенели серьги.

— Чертова сука! — рыкнула Холера, ощущая на пальцах теплую липкую влагу, что-то вроде потеков не успевшего застыть сургуча на конверте, — Ах ты четырежды выпотрошенная свинячьим хером чертова…

Но даже разозлиться толком не получилось. Ее несчастное разорванное ухо, болтающееся теперь рваным лопухом, хоть и звенело от боли, не утратило способности передавать звуки. И звуки, которые оно воспринимало из окружающего мира, очень не понравились Холере.

Она вдруг отчетливо ощутила сковавшую разноголосый птичий гомон толпы нехорошую тишину. Точно невидимые руки опустили платок из плотной ткани на клетку с галдящими пташками. Вокруг нее вдруг оказалось пустое пространство, до черта пустого пространства, хотя еще секунду назад она шла, окруженная со всех сторон острыми плечами других студенток. И это тоже было очень паршиво, так паршиво, что даже боль в ухе на миг сдвинулась куда-то в сторону, ушла на краешек сознания.

Человеческое море вокруг нее, бурля, стремительно расступалось, будто какой-то старый педрила вроде Моисея, воздев руки, повелел ему разойтись в стороны. Хлынуть прочь от Холеры во все стороны, обнажая морское дно. Миг, и она уже видела острые рифы, обнажившиеся в ее толще, три фигуры, замершие в нескольких метрах от нее. Единственные, оставшиеся недвижимыми.

И только тогда Холера поняла, в какую паскудную историю попала.

Не лгали, видимо, семейные легенды, гласящие, что прабабка была маркитанткой при компании ландскнехтских рубак, готовой задирать юбку хоть перед обозным ослом, звенело бы серебро. Ничем иным невозможно было объяснить ту череду неудач, которые преследовали ее потомков на каждом шагу, особенным образом выделяя ее, Холеру. Особенно тут, в трижды проклятом Брокке.

Их было всего трое и на первый взгляд они не выглядели угрожающими. Ни угрожающими, ни внушительными. Некрашеные шерстяные дублеты с антрацитовыми пуговицами, холщовые штаны, тяжелые, из грубой кожи, ботинки. Они почти не выделялись из пестрого человеческого фона, кабы не одна деталь, от которой Холера мгновенно ощутила холодное бурление в мгновенно слипшихся кишках. Их плащи были оторочены мехом, густым и серым, похожим на жесткие волчьи космы. И ухмылки тоже были волчьи, острые и серые, обрамленные тонкими искривленными губами.

«Вольфсангель». И сразу трое, что не просто плохо, а в край паршиво. Не совпадение, не игра, поняла Холера, все еще не в силах выпустить из пальцев кровоточащее разорванное ухо. Трое — это уже стая. А стая не играет и не шутит. Она загоняет и охотится. И рвет в клочья, как визжащего молочного поросенка.

Вели от самого университета, мгновенно поняла Холера, ощущая беспомощное шипение слишком поздно пробудившихся инстинктов. Убедились, что жертва одна, что рядом нет никого из ее ковена, и вели ее спокойно, как ведут рыбу на леске по течению. Чтоб в нужную секунду взять острыми когтями за жабры.

Холера быстро оглянулась, ища пути к отступлению. И ничего, конечно, не нашла. Глупо устраивать засаду там, где жертва может сбежать. За волчицами водились многие грешки, но только не глупость.

Узкий переулок так же неудобен для драки, как и для бегства. По сторонам, напирая друг на друга, как зубы, выдавливающие друг друга из челюсти, жались дома, и жались так плотно, что в щель между ними не проскочила бы, пожалуй, даже кошка. Вперед или назад, третьего пути нет. И даже небо над головой, затянутое удушливым ядовитым смогом небо Броккенбурга, походило на клетку из-за огромного количества переплетающих и свисающих бесформенными коконами проводов. Даже будь она способна взмыть вверх, как муха, мгновенно увязла бы в этих силках.

Тупая сука!

Холера осклабилась, злость на саму себя на миг затмила даже боль в разорванном ухе. В том, что она оказалась здесь одна, без своего ковена, приходилось винить саму себя. На последней лекции по спагирии[1] они были вместе с Котейшеством и Страшлой, собираясь вместе идти домой. Но после лекции Мешок попросил Котейшество задержаться на несколько минут, кажется, намеревался дать ей какие-то пояснения по занятиям, которые ей самой предстояло завтра вести у школяров из первого круга. Страшла, конечно же, изъявила желание ее подождать. Эта сучка привязана к Котейшеству поводком, аж сопли текут, когда ее видит, даром что сама страшна посильнее многих порождений ада, которых заклинает.

Холера стиснула зубы. Она была уверена, мелькни поодаль покрытое страшными шрамами лицо Страшлы, три волчицы бросились бы врассыпную, поджав хвосты и обильно орошая брусчатку собственной мочой, так, словно увидели всю «Сучью Баталию» в полном составе, во главе с самой Вариоллой. Страшлу не просто уважали в Брокке, ее боялись, и не случайно. За ней еще со школярских времен ходила крайне недобрая слава, регулярно подтверждаемая с ее стороны по малейшему поводу или просто от скуки. Даже среди ведьм четвертого круга едва ли нашлись бы такие, что рискнули в открытую поцапаться с ней. Да Страшла разогнала бы всех одной только своей жуткой улыбочкой!.. Если бы, конечно, сейчас была рядом.

Холера с трудом отняла руку от кровоточащего уха, мазнув по приближающимся волчицам из «Вольфсангеля» насмешливо-презрительным взглядом плотоядной стервы, взглядом, который удавался ей лучше прочих. Она сама виновата в том, что оказалась тут одна, без своего ковена. Решила не ждать Страшлу с Котейшеством, отправилась домой с прочими студентками, самоуверенно, точно курица по хозяйскому двору. Позабыв, что за южными воротами Брокка хозяйничают волчицы, это их исконная охотничья территория…

Будь она в окружении своих, волчицы бы не сунулись. Облизнулись, рыкнули украдкой, пуская слюну, но не сунулись. Они, конечно, те еще кровожадные суки, но при всей своей звериной злости наделены звериной же осторожностью. Втягивать свой ковен в войну с «Сучьей Баталией» посреди учебного года они бы не стали. Не с руки. А войной бы, несомненно, закончилось, ведь ни Гаста, ни Каррион не стали бы спускать серым потаскухам подобного, не говоря уже о самой Вариолле.

Но Вариоллы рядом не было. И Гасты с Каррион не было, и Котейшества, и Страшлы. В этот миг она была бы рада даже Гаргулье, от которой смердит как от помойной ямы, или Саркоме с ее дурацкими шутками. Но никого из них не было. Она была единственной ведьмой из «Сучьей Баталии», ведьмой, вокруг которой стремительно сгущались самые серьезные неприятности.

Кулаки безотчетно сжались, точно пытаясь нащупать рукоять оружия, но ощущая только бесплотный туман между пальцами. Оружия не было. Иногда, отправляясь в очередное странствие по городу, Холера прихватывала с собой отравленный слюной гарпий стилет или увесистый свинцовый грузик на прочной цепочке, которым запросто можно при должном навыке проломить висок, но сегодня…

Сегодня она впервые за долгое время выбралась из дому безоружной. Воспользовавшись теплой сентябрьской погодой, надела свой любимый костюм из лосиной кожи, черный, как полночь, и обтягивающий, как перчатка. Чертовски выгодно подчеркивающий задницу, с узкой талией, он имел лишь одно неудобство. Ни единого, мать его, кармана. Она могла бы захватить удавку, обвязав ее вокруг запястья, или, по крайней мере, сунуть за голенище ботинка небольшой нож, но…

Холера стиснула зубы. Пригожий сентябрьский денек, несмотря на промозглый туман, лишил ее осторожности. Заставил покинуть Малый Замок безоружной. Если, конечно, не считать кольца с защитными сигами от гонореи, оберега от порчи, нескольких медных монет в кошеле и вагинального яйца со слабенькими чарами.

Но неприятности, которые уже вырисовались неподалеку, стремительно приближающиеся сквозь туман, кажется, были куда опаснее гонореи.

Сраная дрянь, мысленно повторила Холера, не в силах разжать сжавшиеся сами собой кулаки. Трижды чертова сраная дрянь. И, кажется, крошка Холли в самой её серёдке.

Волчиц было трое и сейчас все трое неторопливо шли ей навстречу, обмениваясь на ходу ленивыми волчьими ухмылками. Точно предвкушали не охоту, а неспешный, уже сервированный, обед. Разве что салфетки на шею не повязывали.

Одну из них, ту, что держалась впереди и выглядела вожаком, Холера узнала, хоть и не сразу. Видела мельком, кажется, как-то даже сидели рядом на ординарных лекциях по алхимии или Гоэтии. Как там ее кличут? Травма? Рута? Что-то злое, резкое, похожее на медицинский инструмент…

Кюретка? Троакар?

Ланцетта, вспомнила она. Эту волчицу прозвали Ланцеттой. Как и сама Холера, она была ведьмой третьего круга, но выглядела ощутимо старше положенного природой для своих шестнадцати лет. Коротко обрезанные палевые волосы казались такими же жесткими и неухоженными, как волчья шерсть на ее плаще. Обветренное лицо с внимательными, отдающими легкой желтизной, глазами.

Спокойная, зловещая и, без сомнения, чертовски опасная сука, как машинально определила Холера. Как будто в ковене «Вольфсангель» бывают иные…

Эта была опаснее многих. Холера презирала грубую силу и редко участвовала в грызне меж ковенов, составлявшей одну из старых добрых университетских традиций, но кое-какие слухи о Ланцетте до нее доходили. Паршивые, правду сказать, слухи, отчетливо отдающие несвежей кровью. Опасна, непредсказуема, резка и, кажется, превосходно орудует ножом. Говорят, как-то раз в схватке едва не отрубила палец самой Гаргулье. Кажется, она из той породы молодых ведьм, которые, едва достигнув третьего круга, заручившись лишь малой толикой адских сил, уже рвутся доказать своему ковену и всему Брокку свое превосходство. Холера терпеть не могла эту породу. Может, потому, что сама к ней относилась.

Может эта Ланцетта не была ни самой опытной, ни самой опасной ведьмой в своем ковене, там и без нее хватало опасных головорезов, умелых рубак и бесстрашных бретёров. Но при этом была опасна, точно не связанный защитными сигилами демон.

Ведьма, что маячила у нее за плечом, прикрывая тыл, тоже была смутно знакома Холере, но имя ее вспомнилось отчего-то даже быстрее. Кутра. Ничего особенного, просто мелкая цепная сучка, знающая свое место в стае, но взведенная и готовая в любой миг дать обжигающую искру, точно кремневый замок мушкета. Как и полагается плотоядному стайному хищнику, безжалостна и скора на расправу, но редко действует одна, предпочитая держаться под крылом старших товарок. Идеальный подручный и компаньон в такого рода авантюрах.

Третья была из молодняка, незнакомая Холере. Судя по всему, «двойка», примкнувшая к ковену неполных четыре месяца назад, в канун Вальпургиевой ночи. Как и положено ведьме второго круга, прошедшей все мыслимые пытки и унижения Шабаша, тощая, насупленная и злая до остервенения, даже глаза колючие, точно пики. Прямо как сама крошка Холли годом раньше, только еще более злая и голодная. Возможно, это ее первый выход в свет в компании старших подруг, подумала Холера, и она пуще ножа в печень боится подвести их, то-то зло зыркает по сторонам, разве что лапами мостовую не роет.

Из таких получаются самые опасные враги. Самые целеустремленные, безжалостные и кровожадные. Год жизни в Брокке подарил им синяки и шрамы, но еще не подарил необходимого ведьме опыта, оттого амбиции и страхи гонят их вперед даже в тех ситуациях, когда более мудрые хищники отходят в тень и уступают друг другу дорогу. Удачливые переживают этот период и становятся полноправными ведьмами своего ковена, кости неудачливых обсасывают в подворотнях фунги. Эта наверняка мнила себя удачливой.

Холера тоскливо выругалась себе под нос. Ситуация складывалась паскуднейшая, для того, чтоб это понять, не требовалось быть мудрой ведьмой с патентом полноправной имперской хексы, об этом твердило ее собственное чутье. То самое, которое она проигнорировала, отправившись утром без оружия. И второй раз, не дождавшись подруг.

Толпа вокруг нее стремительно таяла, как грязная пена в корыте у прачки, однако не спешила рассосаться по окрестным улочкам, наоборот, стремительно образовала подобие кольца. Не эскорт и уж конечно не укрытие. Плотный круг зрителей, готовых насладиться внезапным, но оттого вдвойне захватывающим представлением. Они все тоже были хищниками, эти кровожадные плотоядные сучки, студентки из Брокка, хоть и не такими опасными, как их сокурсницы из «Вольфсангеля». Не волчицы, всего лишь сборище визгливых хохочущих гиен. Запах пролитой Холерой крови будоражил их и пьянил, как дешевый абсент по два гроша за стакан, что разливали в «Котле», и теперь они торопились занять лучшие места, чтобы не пропустить самого интересного.

Холера без особой надежды полоснула по пузырящейся толпе взглядом. Среди старших ковенов, к числу которых относилась и «Баталия», не было заведено заступаться друг за друга, она и не ждала помощи, да и сама не знала, чего ждала. Чуда, явленного кем-то из великих герцогов Преисподней? О нет, только не по ее чертову душу…

Пестрое человеческое месиво бурлило и клокотало, но взгляд Холеры не способен был выхватить из него хоть чего-то обнадеживающего. По большей части ее окружали ведьмы Шабаша, сборище беспутных разномастно одетых шлюх, слишком увлеченных хаотическими течениями адских энергий, слишком независимых или слишком никчемных, чтоб присягнуть какому-то из ковенов. Нелепо было думать, будто кто-то из них ввяжется в склоку между «Вольфсангелем» и «Сучьей Баталией». Однако на их фоне были и другие, мало выделяющиеся, однако хорошо заметные наметанному глазу Холеры.

Пара сутан из грубой мешковины, перетянутых кожаными ремнями с железными бляшками — сестры из «Железной Унии». Небрежные пучки взъерошенных перьев на форменных университетских беретах — «Воронья Партия». Медный шутовской бубенчик, звенящий где-то поодаль — «Камарилья Проклятых».

Никто из них не вступится за нее, волчицы могут пировать в свое удовольствие. Сестры-униатки изображают из себя строгих недотрог и не лезут в распри между другими ковенами. Шутихи из «Камарильи» думают лишь о себе, они и подавно не станут встревать. Уж точно не за ведьму из презираемой ими «Сучьей Баталии»! Вороны из «Вороньей Партии», может, и вмешались бы в другой ситуации, у них к «Вольфсангелю» свои счеты. На прошлой неделе волчицы крепко погрызли одну из их вороньей стаи, отрезав ей ухо и щедро искромсав ножами лицо, но их двое против трех, а вороны не из тех, кто лезет в драку вслепую, не имея численного превосходства, об их осторожности миннезингеры слагают баллады.

Никто не полезет в ад по твою душу, бедная крошка Холли, сказала она сама себе. Эти ссыкухи, мнящие себя ведьмами, будут наблюдать, как тебе вспорют брюхо, но не сделают даже попытки помочь. Разве что отойдут, чтоб не запачкать ботфорты твоей кровью. Ты кругом в дерьме, подруга.

Она улыбнулась прямо в лицо волчицам. Как привыкла все шестнадцать лет улыбаться самой суке-жизни, встречая ее ядовитые укусы и оплеухи.

Ланцетта остановилась на расстоянии в несколько метров, не дойдя всего пары шагов до той зоны, которую Холера машинально обозначила как зону атаки. Она не пыталась сделать вид, будто встреча случайна, но и оружия не доставала. Вместо этого она вытянула перед собой ладонь.

Ладонь у волчицы была бледной и грубой, но линии судьбы на ней читались отчетливо, как на учебных пособиях в классе хиромантии. Холера знала, что увидит на ней, еще до того, как сфокусировала взгляд. Под холмом Венеры, удобно устроившись во впадинке между линией разума и линией жизни, лежала гроздь тонких шипастых колец из темного металла, покрытых кровью и сукровицей. Хорошо знакомых Холере колец. Серьги. Ее чертовы серьги из ее чертового уха. Когда-то она выложила пять гульденов за них в ювелирной лавке Румельтауна. На некоторых, кажется, еще остались лоскутки кожи. Ее, Холеры, не успевшей остыть кожи.

— Твои цацки, нет? — волчица усмехнулась, обнажив полный набор удивительно белых, как свежевыпавший снег, зубов.

Это мои серьги, подумала Холера, чувствуя, как слюна во рту от злости делается едкой, как алкагест[2]. Ах ты крытая стаей бродячих собак сука. Мои серьги, вырванные с мясом из моего уха. И кровь, которую она брезгливо стряхивает под ноги, тоже моя…

Она вынуждена была признать, если это было демонстрацией силы со стороны волчицы, то демонстрацией весьма впечатляющей, несмотря на ярмарочную показуху. Только одна сила была способна вырвать из чужой плоти серьги на расстоянии по меньшей мере двадцать метров, и эта сила относилась к числу тех, к которым надо относится со всем уважением. Махткрафт, магия, повелевающая энергиями, как явными, так и сокрытыми. Только изучать ее начинают на четвертом круге, никак не на третьем. Нахваталась, значит, у кого-то. Опередила учебную программу по меньшей мере на год. Талантливая ученица. Значит, эта стерва не только с ножом хорошо управляется. И вдвойне опасна.

— Ах, вот они где, — Холера улыбнулась, стараясь не замечать боли в висящем рваным лоскутом ухе, как и ритмичных шлепков крови по правому плечу колета, — А я уже сбилась с ног, ища их! Спасибо большое!

Ланцетта усмехнулась и небрежно стряхнула с руки ее кольца. Изящные металлические кольца раскатились по стертой тысячами ног броккенбургской брусчатке.

— У сучек Вариоллы что, заведено так, свое барахло где ни глядя бросать?

Холера не сомневалась, окажись здесь Вариолла, магистр «Сучьей Баталии», волчицы мигом засунули бы языки в свои истерзанные задницы и убрались отсюда со скоростью ветра. Да что там Вариолла, одна только Страшла-и-Ужаста обратила бы их в паническое бегство.

Холера хоть и не рассчитывала на помощь, украдкой бросила взгляд в сторону Брокка. В глубине души надеясь, что за клочьями обрамлявшего университет тумана увидит спешащие фигурки Страшлы и Котейшества. Ну не вечность же они станут задерживаться у Мешка, подумалось ей. Сейчас они, должно быть, уже спешат прочь от Брокка, смеясь над своими дурацкими, только им понятными, шутками. Спешат, чтобы нагнать свою подругу, которую любят не больше, чем ядовитую змею, раздавленную колесами кареты, но за которую заступятся, защищая честь «Сучьей Баталии». Она уже почти слышит стук их сапог по брусчатке, она…

Дорога была пуста. В густом тумане, неясно и зыбко, как мозговую кость в глубине хорошей наваристой похлебки, Холера смутно видела тяжеловесную громаду университета. Слипшиеся воедино учебные корпуса, нависшие друг на другом, выдающиеся во все стороны ломанные отростки башен и дымоходов, рваные жилы проводов и водосточных труб. Никто не спешил ей на помощь. А значит, рассчитывать приходилось только на саму себя.

Холера фыркнула. С той оскорбительной презрительностью, которая завоевала ей больше врагов, чем какой бы то ни было ведьме третьего круга в Брокке. И которая, увы, давалась ей легче, чем постижение магических искусств или умение управляться с ножом.

— А ты, значит, из любопытства подняла? Ничего удивительного. Я слышала, собаки очень любопытные твари. Такие любопытные, что обязательно попробуют на зуб все, что найдут. Даже дерьмо чужое, и то пробуют. То-то, я смотрю, в Брокке последнее время конских лепешек как будто поубавилось!

Лучше было смолчать. Не давать волю своему ядовитому языку, который и в лучшие времена приносил ей немало неприятностей. А уж сейчас-то, в окружении трех голодных волчиц, которые только и ждут повода растерзать ее…

Ланцетта не оскалилась, лишь презрительно дернула верхней губой.

— Может, мы и собаки, да только не позволяем надеть на себя ошейник, как ты.

Холера машинально прикоснулась пальцем к чокеру[3] на своей шее. Обтягивающий, из плотной ременной кожи, унизанный настоящими стальными шипами, он и в самом деле походил на ошейник, ошейник вроде тех, которые надевают на волкодавов. Весьма иронично, подумала она с горечью, как раз такие ошейники обычно защищают их от норовящих разорвать горло волков. Но едва ли они защитят ведьму от себе подобных. Пожалуй, спасти ее сейчас может по меньшей мере вмешательство самого герцога Вельзевула. Но, на взгляд Холеры, особо уповать на это не стоило. Насколько ей было известно, владыки ада редко снисходили до помощи сопливым ведьмам. Точнее, никогда не снисходили.

— Вам что-то угодно? — Холера сменила презрение на насмешливый колючий тон, пытаясь копировать манеру Гасты, — Не хотелось бы отрывать вас, мадемуазели, от важных дел. В этот прекрасный день у вас наверняка до черта важных дел. Например, поваляться в грязи или поискать блох друг у друга под хвостом.

Ланцетта встретила этот выпад небрежно, как опытный фехтовальщик, легко распознавший финт. Несмотря на то, что едва ли была мастером по части дуэлей, скорее, опытным головорезом, привыкшим расправляться с добычей в узких улочках Броккенбурга.

— Да, нам угодно. Нам угодно тебя.

Невысокая, крепко сбитая, с неровно обстриженными светлыми волосами, тяжеловесной грацией походящая больше на кулачного бойца, чем на чародейку, эта ведьма должна была быть ровесницей Холеры, но выглядела куда как старше. Может, потому, что в противовес самой Холере не признавала ни украшений, ни косметики. А может, из-за своего тяжелого волчьего взгляда, которым сверлила ее исподлобья. Холере страсть как захотелось плюнуть ей в лицо. Но едва ли она могла позволить себе что-то подобное в своем нынешнем положении.

Ничего, пообещала она себе мысленно. У меня будет возможность свести счеты. Не на улице, как это грязное отродье, дробя кистенем скулы и вышибая носы, а так, как это издавна полагается делать ведьмам. Возможно… Холера позволила на миг увлечься этой сладкой мыслью, позабыв про грозящую ей опасность. Возможно, она не станет выслеживать своих обидчиц с отравленным кинжалом, как это сделали бы многие на ее месте. Холера всегда презирала грубое железо, находя его варварским и примитивным, совсем неподходящим инструментом для человека, способного повелевать магическими энергиями, алхимическими процессами и демоническими сущностями. Возможно, она придумает что-то поинтереснее для этой троицы. Например, раздобудет пару щепоток хорошего порошка у «Общества Цикуты Благостной», сестры которой небезосновательно гордятся славой лучших отравительниц в Брокке. Такого порошка, чтоб у этих волчиц кишки вывалились из прохудившихся животов!

Или еще лучше… Использует ритуалы гоэтии, чтобы заручиться помощью какой-нибудь адской сущности, и натравит ее на волчиц. Не слабосильного духа, годного лишь раздувать камины и опустошать ночные горшки, а какую-нибудь терзаемую вечным голодом и неутолимой похотью сущность из адского воинства. Холера на миг представила визжащую от боли Ланцетту, растянутую на паутине из ее собственных сухожилий, и ощутила глубокое удовлетворение. Которое, впрочем, пришлось поскорее прогнать прочь, чтоб не мешало ясно мыслить. Быть может, она и осталась жива после трех лет в Брокке только лишь потому, что умела ясно мыслить. Уж точно лучше, чем многие из тех, кто полагал ее недалекой похотливой сукой. От некоторых из них и золы уже не осталось…

— Вам нужна я? — осведомилась Холера, закатывая обильно подведенные угольной сажей глаза, — Что это значит? Ох, черт! Во имя адского губернатора Марбаса и тридцати шести легионов демонов, это что, флирт? Если так, то выглядит он по-собачьи неуклюже. Если вам, блохастые мадемуазели, так уж не терпелось со мной познакомиться, могли бы, по крайней мере, найти способ поизящнее. И пооригинальнее. Что ж, возможно нам стоит уединиться и обсудить это с глазу на глаз? Или вы из тех, кого постороннее внимание лишь заводит?

Внимательно глядя в тусклые глаза Ланцетты, Холера облизнула губы. Движение это могло показаться вполне естественным, даже непроизвольным, однако Холера потратила достаточно много времени, овладевая им, чтобы понимать его силу. Черт возьми, многие из тех приемов, которыми она овладела тут, не имели отношения к магическим искусствам, но требовали чертовски много времени и сил на доскональное изучение. А она была не самой бесталанной ученицей. Как в этом, так и в изготовлении губной помады, которую она сама готовила из киновари и сурика, и которая придавала ее губам темно-багровый цвет артериальной крови. Цвет, обладающий свойством тревожить душу при нужном освещении.

Она не надеялась всерьез соблазнить эту троицу. Возможно, лишь смутить, сбить с толку, выиграв себе пару секунд для бегства. Кажется, у нее это отчасти даже вышло. По крайней мере, Кутра скривилась от отвращения и сплюнула на мостовую, а юная безымянная ведьма, стоявшая поодаль, отчетливо побледнела. Щенок, хоть и пытающийся строить из себя матерого зверя.

А вот Ланцетта не смутилась и не впала в ярость. Напротив, внезапно улыбнулась. Только не той улыбкой, которой обычно улыбались Холере в ответ на подобное предложение. А какой-то нехорошей, бледной и холодной, как расколотая зубами хищника кость. Осколки этой кости неприятно кольнули Холеру изнутри. Ну и мерзкая же улыбочка… Улыбочка человека, который читает твои мысли легко, как написанный без всяких иносказаний и шифров гримуар.

Может, она в самом деле может проникать в содержимое черепа? Если ей доступны некоторые трюки из Махткрафта, которому обучают лишь на четвертом круге, вполне возможно, что ей ведомо кое-что и из Гейсткрафта, магии разума. Неприятный сюрприз, будто бы мало ей в последнее время было неприятных сюрпризов…

— Нам нужна ты, — Ланцетта медленно кивнула, не сводя с нее внимательного тусклого взгляда, — Но, полагаю, не вся целиком. Думаю, нам с подругами хватит и кусочка тебя. Совсем небольшого кусочка. Скажем, твоего уха.

— Моего у…

Пальцы сами собой потянулись к разорванному уху, которое, сбросив с себя спасительное онемение, вдруг налилось тяжелым болезненным жаром.

— Не это, — Ланцетта кратко качнула головой, — Я хочу левое. Видишь ли, я стараюсь не брать порченный товар, а оно похоже на рваную тряпку. Если ты не против, я хотела бы взять себе другое. Ты очень меня обяжешь, если расстанешься с ним добровольно, не причиняя всем нам лишних хлопот. Видишь ли, с некоторых пор я начала собирать коллекцию, и, кажется, оно впишется в нее как нельзя лучше.

Холере показалось, что ее уши в эту секунду похолодели сами собой. Будто организм заранее перекрывал все снабжающие их кровью каналы, чтоб безболезненно расстаться с ними. Отбросить, как ящерица отбрасывает свой хвост. Только она, Холера, не была ящерицей, несмотря на то, что многие в Брокке утверждали, что кровь у нее столь же холодна, как у чешуйчатого гада.

В этот раз улыбнуться оказалось куда труднее.

— Знаешь, я не думаю, что…

— Не расценивай это как взятку, — с неожиданной мягкостью произнесла Ланцетта, беззвучно и мягко опуская руку в карман брюк, — Расценивай это как добровольный подарок. Малую часть тебя, которая останется на память со мной о твоей чертовски соблазнительной улыбке. И знаешь, что? Лучше бы тебе быть хорошей девочкой и расстаться с ним по-хорошему. Потому что если нет… Черт, если ты будешь дергаться, я могу быть не так аккуратна, как поначалу собиралась. И случайно прихватить что-то лишнее. Скажем, губу или веко. Или кусочек твоего языка. В нем определенно есть пара лишних сантиметров…

Сталь в ее руке была не полированной, а тусклой, однако Холера несколько раз беспомощно моргнула, точно ослепленная блеском лезвия. Не кинжал, как она ожидала, и не дага. Просто небольшой хищно загнутый нож вроде скорняжеского, из тех, которыми удобно орудовать накоротке, подсекая вражеские сухожилия и беззвучно вспарывая кожу. Судя по тому, как уютно он устроился в ладони Ланцетты, эти двое провели достаточно много времени вместе, чтобы привыкнуть друг к другу. Как и она со своими ушами.

Паскудное дело, подумала Холера. Она ощущала недобрую напряженную тишину вокруг себя. Так отчетливо, будто в придачу к одному здоровому и одному искалеченному уху у нее по всему телу выросло три дюжины новых, как у либлинга. И все эти уши сейчас невыносимо болели.

Холера с трудом заставила себя остаться на месте, не попятиться рефлекторно назад. Пятиться было некуда. Несмотря на обманчивую зону пустоты, образовавшуюся вокруг нее, сквозь эту зловещую тишину она хорошо ощущала рокот со всех сторон, бесплотный, злой и чертовски опасный. И знала, о чем он говорит.

Брокк прощает многие пороки и склонности. Но только не слабость.

Сбежать ей не дадут. Никто из окружающих ее ведьм не пытался заступить ей дорогу или сцапать за рукав, они даже не осмеливались смотреть ей в глаза. Однако Холера уже ощущала их бесплотные руки на своей шкуре. Жадные, злые руки, остервенело шарящие по ее телу, впивающиеся в волосы, царапающие лицо. Когда волчицы уйдут, унося свою кровоточащую добычу, эти руки тоже возьмут свое. То, что причитается трусливым хищникам, которые довольствуются объедками по издавна заведенному порядку. Они вырвут уцелевшие кольца из ее губ и носа. Вытащат из переломанных пальцев кошель с монетами. Может, сорвут одежду и сбросят избитое переломанное тело в ближайшую сточную канаву и помочатся сверху.

Даже сохранив на лице обычную свою насмешливую улыбку, Холера ощутила гадостное шевеление липких щупалец в животе. Скольких ведьм она успела обидеть за последние три года, постигая адские искусства? Скольких изувечить, отравить, предать? В скольких душах вызревает на благодатной почве из гнева и обиды чувство мести? Ах, стерва-мать, как ни считай, должно выйти прилично…

Она вдруг вспомнила Экзему из «Сестер Агонии», смешливую рыжеволосую ведьму со второго круга. Талантливая и хитрая интриганка, как и многие из ведьм ее ковена, Экзема если в чем-то и была виновата, то лишь в том, что не считала нужным щадить чувства тех, кого выбирала мишенями для своего остроумия. А шутки ее были зубастее многих демонов ада и зачастую заканчивались совсем не невинным образом.

Экзема пропала, возвращаясь после какой-то пирушки в Грейстэйле, бесследно, как реагент в сложной алхимической реакции. Зная ее привычки и беспутный образ жизни, «Сестры» забеспокоились только спустя два дня. А нашли лишь на третий, в какой-то помойной яме, переломанную настолько, будто по ней прокатился тяжелый колесный аутоваген. Ее сбросили туда еще живой, но попавшие в раны миазмы вызвали гангрену.

Говорят, когда Экзему наконец нашли, стянувшиеся со всей округи на запах мертвой плоти фунги медленно объедали ее тело, еще живое, но тронутое разложением. Опознали ее по чудом уцелевшему ведьмовскому клейму на груди.

Говорили, с ней расправились местные жители — обыватели Грейстэйльских трущоб никогда не питали пиетета к университетским воспитанницам. Говорили, Экзема разгневала своего демона-сюзерена, которому принесла клятву, и тот сурово наказал ее. Говорили, все это было частью какой-то сложной интриги, цветущей стараниями бартианок из ковена «Орден Анжель де ля Барт». Говорили… До черта всего говорили, когда изувеченное и все еще шевелящееся тело Экземы отправили на телеге домой, ослепшее, лишившееся конечностей, но все еще судорожно шевелящееся. Говорили многое, но Холера в глубине души подозревала, что с Экземой расправились свои же. Такие же трусливые шлюхи из Шабаша, звереющие от осознания чужой слабости. Прячущие взгляд, когда ты ищешь защиты, но втайне готовые впиться тебе в глотку.

Холера стиснула зубы, чтоб удержать на губах усмешку, норовившую облететь, точно невесомый осенний листок. Суки. Чтоб вас всех живьем сожрали демоны. Чтоб адский жар расплавил ваши потроха. Чтоб ваши утробы плодоносили живыми пауками. Чтоб… В этот миг она придумала тысячи адских казней, изощренных и мучительных. Но, затмевая их, воображение быстро спряло совсем уж мерзкую картинку. Ее собственное ухо, бледное и восковое на вид, сжатое в цепких пальцах Ланцетты.

С тремя ей не совладать. Что там, не совладать и с одной. Все эти годы она учила совсем не те науки, что эти ощерившиеся волчицы, падкие до чужой крови. Даже пусти она в ход весь запас грязных трюков и приемчиков, вся схватка не продлится и полминуты. Если она хочет спасти свои уши и то, к чему они крепятся, бегство это ее единственный шанс.

Вот только всем известно, что ведьмы из «Сучьей Баталии» не бегут. Никогда не бегут, сколько бы противников им ни противостояло и сколько бы ушей ни лежало на кону. Это один из законов ковена, провозглашенных его магистром Верой Вариоллой, законов, нарушение которых всегда каралось безжалостно и неотвратимо, с жестокостью, которая подчас пугала даже прочие ковены. Если кто-то из сестер-батальерок прознает, что Холера дала дёру, нанесла урон чести всего ковена… Ох, паскуда, херовая же может случится история!

Холера мысленно ощерилась. История, может, и будет херовой, но в одном она была уверена точно. Слушать ее она будет обоими ушами.

Ланцетта улыбнулась. Эта улыбка была продолжением загнутого лезвия, прячущегося у нее в пальцах, такая же серая и матовая. Холодная и спокойная улыбка акулы.

— Я жду, — спокойно напомнила она, — А чем дольше я жду, тем меньше терпения у меня остается. Поверь, крайне неблагоразумно проверять терпение человека, который будет прикасаться к тебе ножом.

Холера едва не оскалилась в ответ, продемонстрировав мелкие, совсем не волчьи, зубы.

Хищники, которые полагаются лишь на силу зубов, обречены, какие бы дьявольские силы ни выступали их союзниками и покровителями. И Брокк неизменно доказывал это многим поколениям излишне самоуверенных и хитрых ведьм.

— Можно? — она протянула руку ладонью вверх, несмело и покорно, позволяя пальцам дрожать самым естественным образом, — Дай мне нож. Так… Так будет проще.

Ланцетту непросто было застать врасплох. Жизнь в волчьей стае должна была давно приучить ее к неожиданностям, а добрые многовековые традиции Брокка сказаться на восприятии. Попытайся Холера спастись бегством или сделай неосторожное движение, которое могло бы быть расценено как таковая попытка, расправа была бы мгновенной и страшной. Но к этому Ланцетта готова не была.

— Что? — нож в ее руке едва заметно дрогнул, впервые сбившись с привычной траектории.

— Не хочу, чтоб кто-то отрезал от меня кусочки… — Холера закусила губу, надеясь, что на ее обильно разукрашенном косметикой лице смесь из смущения и страха не выглядит неестественной, — Ты можешь причинить мне куда больше боли, чем… необходимо. Уж лучше я сама.

— Хочешь сама отчикать себе ухо?

Ланцетта уставилась на нее с неприкрытым изумлением, на миг прогнавшим даже показную сонливость. Должно быть, пыталась представить, как человек в здравом уме может кромсать сам себя ножом. Это не укладывалось в ограниченное представление хищника.

На какой-то миг, все еще изображая смущенную полуулыбку, Холера испытала даже подобие жалости к этой никчемной дылде в плаще, отороченном волчьим мехом. Она могла выглядеть жутко, могла внушить уважение своей звериной силой, но если она считала, что этого достаточно, чтобы стать ведьмой, ее ждало разочарование. Таких самоуверенных Брокк переваривает десятками каждый год. Чтобы стать ведьмой, нужно нечто большее.

Сделав полшага назад, Холера перенесла вес тела на левую ногу и коротко, почти без замаха, всадила тяжелый ботинок ей в промежность.

Вздумай Холера трезво взвесить свои шансы, она неминуемо пришла бы к мысли, что вся затея тщетна, плохо продумана и обречена на провал. Но поручителем ее души был демон-губернатор Марбас, покровитель самонадеянных глупцов и отчаянных авантюристов. Спасая свою жизнь и уши, она руководствовалась не холодным расчетом, а тем спонтанным порывом, который, наделяя тело огненными крыльями, подчас выручает его из безвыходных ситуаций.

У Ланцетты не нашлось сил вскрикнуть. Она тяжело всхлипнула, выронив нож и едва не сложившись пополам, прижимая руки к своей отшибленной утробе. Холера хотела задержаться на полсекунды, чтобы вторым ударом ботинка вышибить ей челюсть вперемешку с зубами, но вынуждена была отказаться от этого. Это определенно доставило бы ей удовольствие, но скорость сейчас была важнее. Только от скорости сейчас зависело, вернется ли она вечером в свой ковен или сердобольные горожане вечером притащат ее к порогу Малого Замка, точно окровавленный сверток, к вящей радости Гасты.

Великий Марбас, яви свою щедрость, спаси юную и глупую ведьму от расправы!..

Кутра застыла от удивления, широко раскрывшимися глазами пялясь на сворачивающуюся клубком посреди улицы подругу. А вот младшая волчица оказалась не промах, толкова не по летам. Ланцетта еще не успела рухнуть, а та уже бросилась наперерез Холере, сноровисто извлекая из-под плаща небольшую массивную дубинку и скручиваясь для сокрушительного встречного удара. Должно быть, думала, что Холера попытается прорваться обратно к университету, рассчитывая найти спасение под его сводами.

Глупый щенок. Может, у Холеры и не было четкого плана спасения, но голова все еще была на плечах. Только безмозглые сучки с соплями в голове верят в то, что университетские стены могут стать защитой, уповая на старые традиции, запрещавшие ковенам пускать кровь друг другу на его территории. Она-то знала, что его стены сулят не защиту, а гибель в каменном мешке.

Если что-то сейчас и могло ее спасти, за исключением явно запаздывающей милости мессира Марбаса, то только Брокк.

Броккенбург. Единовластный властитель горы Броккен, взгромоздивший на нее свою колоссальную тушу много веков назад и въевшийся в каменную твердь, словно огромный минеральный бубон на ее верхушке. Только он, сожравший на своем веку бесчисленное множество ведьм, сопливых, с по-девичьи безволосым лобком, и опытных, считавших себя самыми хитрыми, теперь мог спасти крошку Холли от неминуемой расправы.

Ей оставалось только вверить ему свою душу. Точнее, те ее объедки, что остались после Марбаса.

Холера бросилась бежать.

Сложнее всего было вывернуться из толпы. Всполошенная, испуганная, эта толпа еще недавно пузырилась вокруг нее, образовав пустое пространство внутри и сладостно постанывая в ожидании славной сцены. Сейчас же она угрожающе заклокотала, пытаясь загородить Холере путь к спасению, протягивая к ней сразу дюжину рук, цепких, как когти гарпии.

Толпа не бывает добра или разумна, она или труслива или кровожадна. Толпа, состоящая из почуявших кровь ведьм, склонна к милосердию не более, чем стая голодных акул. Еще недавно бывшая нейтральной средой, на фоне которой Холера могла хотя бы рассчитывать затеряться, она мгновенно превратилась в единый враждебный ей организм, желающий смять ее и разорвать в клочья.

Бесправные ведьмы из младших ковенов, вчерашние забитые и бесправные существа, пережеванные Шабашем, они готовились насладиться ее, кроки Холли, болью, впитывая ее трещинами израненных душ, точно целебный декокт. Может, на какой-нибудь крошечный миг ее боль помогла бы им забыть побои Шабаша, издевательства старших сестер и презрение магистров. Но Холера не собиралась оказывать им такую милость.

Плюнув в лицо младшей волчице и заставив ее споткнуться, Холера стремительно отскочила и ввинтилась в толпу подобно штопору.

Благодарение всем силам ада, ее обтягивающий костюм из лосиной кожи не имел никаких украшений, вдобавок, мягкая замша снаружи была сколькой, как рыбья чешуя. Будь на ней тяжелая, стянутая ремнями, хламида «Железной Унии» или, того страшнее, бархатная блуза с пышным воротником из тех, что ввели в моду бартианки, дело кончилось бы скверно. Но мягкая вощеная кожа, скользкая, как мокрый шелк, стала для нее лучшей защитой, чем стальная кираса. Резкий рывок, поворот, скользящий, на ходу, удар плечом…

Какая-то ведьма, остервенело вереща, впилась ей в волосы и вырвала хороший клок, прежде чем Холера, зашипев от боли, наотмашь полоснула ее растопыренными ногтями по глазам. Кажется, угодила точно в цель, потому что хватка мгновенно ослабла, а визг сделался надрывным и всхлипывающим. Другая сука, оказавшаяся излишне проворной, вцепилась ей в ошейник, да так удачно, что опасно хрустнула гортань. Ни мгновения не колеблясь, Холера нащупала пальцами ее скалящиеся губы, на ощупь схожие с только что распахнувшейся устрицей, впилась в них ногтями и рванула на себя, ощущая неизъяснимое удовлетворение от тонкого и покорного треска чужой плоти.

Кто-то обхватил ее сзади, пытаясь прижать к мостовой, кто-то отвесил гулкий тумак по затылку, от которого голова зазвенела медным тазом. Кто-то попытался накинуть ей на шею короткую кожаную удавку.

Холера не умела драться. Однако обладала рядом других несомненных умений, которые нередко пригождались ей в Брокке. Оказавшись в удушливом водовороте человеческих тел, она кусалась, рыча от ярости, безжалостно крушила чужие ребра тяжелыми ботинками, рвала ногтями ноздри и щеки, всаживала локти в чьи-то животы.

И она вырвалась. Задыхающаяся, взъерошенная, лишившаяся серьги в носу и половины пуговиц на колете, рыдающая и одновременно рычащая от злости, разъяренная, всхлипывающая и сквернословящая, точно бродячая кошка, побывавшая в свирепой уличной драке. Вырвалась, несмотря на болтающийся ворот, распоротый рукав, хлюпающую во рту кровь и звенящие от недостатка воздуха легкие.

Холера подавила безотчетное желание издать торжествующий клич. Толпа, едва ее не погубившая, сейчас служила естественной преградой волчицам, но глупо думать, будто эта преграда послужит ей более нескольких секунд. Пока не поздно, фору во времени следовало обращать в расстояние. Не пытаясь насладиться сладким мгновением триумфа, Холера бросилась бежать.

Безымянный переулок, в котором ей устроили засаду волчицы, тянулся самое малое на километр, но Холера пролетела его почти не заметив, огненные крылья, выросшие у нее на спине и гнавшие вперед наперегонки с ветром, были крыльями демона, стремительными и обжигающими спину до самых костей. Впрочем, спину, скорее всего, жег под колетом раскаленный пот.

Она мчалась, не ощущая под собой брусчатки, слыша лишь лязг камня под ногами и судорожно хватая воздух перекошенным ртом. Подкованные ботинки, казалось, вышибали из мостовой искру, но Холера не ощущала их тяжести, страх и злость оказались чертовски богатым топливом, в обжигающем выхлопе которого терялись многие ощущения. Кроме боли, подумала она отстраненно. Если ее догонят, она наверняка в полной мере ощутит вонзающийся ей в спину нож…

Это была не элегантная ретирада из тех, что показывают в телеспектаклях по окулусу, это было бегство, беспорядочное и безоглядное бегство животного, ощущающего опасность и руководствующегося одними лишь инстинктами. Сейчас эти же инстинкты гнали Холеру вперед, клокоча крутым кипятком в желудке и выжигая все прочие мысли.

Оглянувшись на бегу, она вновь увидела Ланцетту, оседающую на подкосившихся ногах с выпученными глазами. С таким выражением на лице, будто сам Вельзевул сунул ей между ног раскаленную кочергу. Нет, глупо надеяться, что платой за такую выходку станет какое-нибудь ухо. За подобное «Вольфсангель» взыщет с нее полную плату. Такую, что весь Брокк еще пару дней будет гудеть, смакуя отвратительные подробности и кровавые детали. Несмотря на грохочущее в ушах сердце, Холере показалось, что она ощутила мстительный смешок Марбаса, царапнувший изнутри печень. Может, этому переулку недолго осталось быть безымянным. Может, отныне ему суждено называться Холерной кишкой, ведь говорят, его километровой длины как раз хватило волчицам, чтобы растянуть на всю длину нутрянку их обидчицы…

Никто из прохожих не пытался ей помешать. Напротив, услышав завывание преследовательниц и звон подкованных подошв по брусчатке, случайные люди прижимались к стенам, безропотно пропуская ее, иные еще прилично бледнели при этом. Горожане из Брокка, быть может, не были самыми умными людьми на свете, но одну вещь уразумели давно, впитав с молоком матерей.

Очень опасно вмешиваться в дела ведьм, в чем бы они ни заключались. И уж тем более, храни все демоны ада, надо держаться подальше от их ссор.

Здесь, в Брокке, защитой в этом деле не мог служить даже судейский парик. Говорят, один судья, взявшийся разбирать тяжбу двух ведьм и руководствовавшийся при этом самыми лучшими побуждениями, на следующий день после вынесения решения проснулся одноглазым, одноруким прокаженным горбуном, а судейский писарь не проснулся вовсе. Его, превращенного в огромного паука, с перепугу раздавила служанка. Неудивительно, что бургомистр Тотерфиш строго-настрого запретил городскому магистрату отныне и впредь вмешиваться в жизнь университета и его подопечных. Даже если они разрывают друг друга в клочья на его улицах, точно свора бешенных крыс.

Холера ликовала недолго. Силы адских крыльев, швырнувших ее прочь от опасности, хватило лишь на несколько минут. Ей не удалось даже как следует оторваться от погони, а они уже сжигали ее собственные запасы, заставляя раскаленный воздух клокотать в легких, а ноги в тяжелых ботинках спотыкаться и скользить на брусчатке. Перед глазами, сливаясь, поплыли зеленые пятна, и Холера с ужасом поняла, что теряет дыхание, как загнанная лошадь.

Сучья матерь, когда ей в последний раз приходилось так бегать? Ох, давно… Полгода назад, если быть точной, когда она улепетывала от чьей-то разъяренной жены нагишом, с собственными панталонами и ботинками под мышкой. Черт, тогда бег явно давался ей легче…

Да, она старалась держать себя в форме, но в Брокке всегда было слишком много пороков, не все из которых благоволили крепкому здоровью. Пьянящее зелье с беленой и молочаем в «Котле», особенно сладкое, когда достается на дармовщину. Афродизиаки из всякой дряни, купленной под Собачьим мостом, здорово продляющие оргазм, но отравляющие нутро. Обжигающие порции «праха», украдкой втянутые через ноздрю в туалете между лекциями. Прочие вещи, которыми она пичкала себя, иногда просто из любопытства.

Волчицы гнали ее молча, не испуская боевых кличей, не улюлюкая, как ведьмы из прочих ковенов. Кажется, они чертовски серьезно относились к своей задаче и не считали нужным отвлекаться. Отдаленный звон чужих подошв по мостовой лучше всяких криков демонстрировал, что дело вышло из разряда обычных в Брокке потасовок, которые заканчиваются разукрашенным лицом да вырванными лохмами. Эти настигнут и разорвут. Пожалуй, она еще успеет позавидовать Экземе…

Оконный переплет, мимо которого она пробегала, вдруг ссыпался на мостовую каскадом мелкой хрустальной крошки вперемешку с деревянными щепками. Камень. Еще один, брошенный на ходу, едва не угодил ей в бедро. Следующий, пожалуй, имеет все шансы проломить ей затылок.

Холера метнулась вбок, едва не сшибив плечом ржавую водопроводную трубу. Где-то испуганно закричал ребенок, которому мать бесцеремонно заткнула рот. Где-то с лязгом захлопнулись ставни. Шедший навстречу горожанин, судя по фартуку в подпалинах, кузнец или скобарь, испуганно прижался к стене, бормоча абракадабру, которую, видно, считал охранным заклинанием…

Когда-то Холеру порадовало бы такое внимание. Но не сейчас.

Как ни смятены были мысли, огненными комками прыгающие внутри черепа, она понимала, что бегство не будет длиться вечно. Мало того, уже близится к своему предсказуемому завершению. Будь на ногах у волчиц тяжелые ботфорты или, напротив, изящные туфельки, она еще могла бы рассчитывать оторваться. Но, к ее несчастью, «Вольфсангель» предпочитал в своем облачении практичность, а на ногах у ее преследовательниц были крепкие ладные ботинки, лучший вид обуви для долгого бега, в отличие от ее собственных, тяжелых и подкованных.

Дьявол. Кажется, погоня, столь удачно начавшаяся, имеет шансы закончиться в самом скором времени. И с самыми печальными для крошки Холли последствиями.

Брокк не собирался приходить ей на помощь. Напротив, он с любопытством наблюдал за ее отчаянными попытками оборвать тянущийся хвост, словно нарочно подкладывая под ноги самые неудобные и кривые улочки.

За тем, как она, сдавленно ругаясь, перепрыгивает глубокие смоляные лужи в Корявом переулке, как всхлипывает, обдирая руки об утыканный гвоздями забор, как мечется обложенным зверем среди безлюдных дворов и пустырей, похожих на вросшие с землю фурункулы.

Кажется, он нарочно подсовывал ей скрипящие петли в воротах, испуганно гомонящие курятники и глубокие помойные лужи, хранящие отпечатки ее следов. Чертов сучий Броккенбург, мерзкий пакостный Брокк, погубивший столько душ…

Распахнутые дворовые ворота поспешили захлопнуться перед ее лицом, дребезжа тяжелым засовом. Какая-то хозяйка, сама завизжав от испуга, попыталась со второго этажа окатить ее кипятком из котла, но, хвала трясущимся рукам, промахнулась. Заговоренное пугало на крошечном, разбитом посреди пустыря, огороде, разразилось ей навстречу серией оглушительных воплей, потрясая ржавыми доспехами.

Чертова жизнь. Чертова судьба. Кажется, сам Брокк вознамерился убить крошку Холли, удавив в каменном мешке. Иначе откуда бы на ее голову вылилось столько неприятностей одним махом?..

Услышав сквозь звон в ушах приглушенное хлопанье крыльев, Холера задрала голову. И не выругалась во весь голос только лишь потому, что берегла дыхание.

Сквозь паутину натянутых над улицей проводов она разглядела плывущие в ядовитом смоге острые птичьи силуэты. Пять, шесть, десять… Не ястребы, вздумавшие поохотиться в небе над Броккеном среди бела дня, поняла она, и не неясыти, как могло показаться на первый взгляд. Слишком большие, к тому же, ни одна птица не станет так резко и сильно бить крыльями, пытаясь удержать в воздухе несуразно тяжелое тело.

Гарпии. Мелкие плотоядные хищники, летающие городские крысы. Не отличающиеся ни силой, ни умом, они обладали отменным чутьем на кровь, которое заменяло им все прочие инстинкты. И сейчас это чутье вело их за Холерой, безошибочно распознав в ней жертву. Жертву, чьим сладким костным мозгом можно будет полакомиться, когда более могущественные преследователи закончат свою работу. Жертву, чью содранную кожу можно будет утащить в когтях, чтобы укрепить ею липнущие к крепостным башням гнезда.

Похожие на облезлых серых ворон с женскими торсами и головами, они парили над ее головой, растопырив похожие на лезвия протазанов крылья и ловко лавируя между сетью натянутых проводов. Иногда то одна, то другая камнем падала вниз, изображая охотничий маневр и заставляя Холеру судорожно пригибаться к земле или бросаться под прикрытие крыш. Разумеется, это было лишь игрой. Издевкой. Стая была слишком мала, чтобы осмелиться напасть на нее, однако безошибочно играла свою роль, заставляя жертву метаться из стороны в сторону и отвлекаться почем зря.

— Пернатые жопы!

Не удержавшись, Холера запустила в круживших над головой гарпий булыжником из мостовой, но, конечно, ни в кого не попала. Возбужденная погоней стая мгновенно рассыпалась, злобно хохоча, ругаясь на своем полу-птичьем языке и швыряя с высоты куски черепицы, разлетающиеся вокруг нее крошками глиняной шрапнели.

Паршиво. Может, эти летающие крысы слишком трусливы, чтобы рискнуть вступить в драку, и не очень сильны по одиночке, они запросто цапнут ее исподтишка, стоит ей отвернуться. Мало того, их хриплая ругань обозначит для волчиц направление бегства точно сияющая в небесах стрелка.

Ах, сучья плесень, будто она сама знала, куда бежать!

Первой ее мыслью было нестись карьером в сторону Малого Замка. Куда еще? Не так уж и далеко до него, надо лишь преодолеть Пеньковую улицу, преодолеть Куницын брод, Площадь Менял и… Холера как наяву представила Малый Замок. Приземистый, закопченный, потемневший от времени, привалившийся одним боком к городской стене, обросший низенькими неряшливыми флигелями, похожий на пожилого ворчливого цверга… Достаточно крикнуть, чтобы Кандида и Шкура, бросив половые тряпки, схватились за алебарды, а из окна высунулась разъяренная медноголовая Гаста, сама похожая на демона. Малый Замок помнит добрые традиции Магдебурга, в считанные минуты он превратится в ощетинившуюся крепость, готовую дать отпор даже адским полчищам, не то что кучке самоуверенных блохастых тварей, возомнивших себя хищниками. Крепость, которая с удовольствием перемолет зубами кости незваных гостей.

Вот только… Холера едва не застонала сквозь зубы.

Ей нельзя в Малый Замок. Как ни соблазнительна была мысль о близости укрытия, вечно настороженное чутье мгновенно кольнуло острым шильцем, предупреждая об опасности. Подчинившись спасительному порыву, она бросилась бежать не в том направлении и исправлять ошибку было уже слишком поздно, как поздно тянуть руку к костям, уже выброшенным на стол.

Волчицы легко перехватят ее на Куницыном броду, если еще раньше не сцапают в том крошечном кривом переулке, что ведет к нему. Может, они и бежали позади, но к Малому Замку сейчас были ближе, а значит, в любой момент могли отрезать ее от дома. Если еще не отрезали. А значит…

Ух, сучья поросль! Если даже родные стены сулят ловушку, дело совсем паршиво. Ей придется положиться на милость Брокка, а тот не спешит одарить укрытием одинокую ведьму, напротив, то и дело заставляет ее спотыкаться на старой брусчатке и скользить на помойных лужах.

Следующей спасительной мыслью было нырнуть в тугой клубок узких переулков. Словно нарочно созданные для спасения от погони, узкие, как лисьи норы, они могли подарить ей шанс на спасение, но… Мысль хрустнула, как свернутая шея у сонной утки, не успев даже продуматься до конца. Один раз она уже недооценила волчиц, и вот чем закончилось!

Ведьмы из «Вольфсангеля», может, фригидные твари, от которых со скуки сбежали даже мандавошки, но только в погоне и выслеживании они понимают больше многих других. Броккенбург годами служил их ковену охотничьими угодьями, нет сомнений, что все его узкие переулочки и тайные тропы известны им лучше, чем бородавки на собственных клиторах. Стоит ей только сунуться в какую-нибудь спасительную нору, как та мгновенно обернется смертельной ловушкой.

Что ж, с их стороны тоже было глупо недооценивать крошку Холли. Может, она не большой знаток тайных адских наук и едва ли когда-нибудь станет лучшей студенткой Броккенбурга, но прятать карты в рукаве и жульничать с костями она научилась еще в ту пору, когда эти сцыкухи ревели при виде первых пятен крови на своих портках.

А значит…

Остается надеяться, что губернатор Марбас, ее адский сеньор, в самом деле покровительствует дерзким безумцам. Потому что сейчас она собиралась выкинуть самую безумную штуку в мире.

Бег быстро превратился в пытку. Сердце клокотало на своем месте, распираемое и горячее, а легкие казались набиты тлеющим сеном. Но Холера бежала безоглядно, перепрыгивая выбоины в мостовой, так, словно за ней неслись все демоны ада.

Невнимательность вновь чуть не стоила ей жизни, но что-то отвело беду и в этот раз. Пользуясь тем, что она смотрит больше себе под ноги, чем вверх, самая смелая гарпия беззвучно спикировала вниз с выпущенными когтями, метя ей прямо в лицо. Когти у гарпий, этих городских хищниц, не очень острые, но сильные и зазубренные, как шпоры, такими запросто можно освежевать конский труп. Придись удар в цель, он запросто мог сломать ей шейные позвонки. Ну или же гарпия взмыла бы вверх, заливисто хохоча и унося в когтях ее, кроки Холли, скальп в придачу с большей частью лица.

Повезло. Едва ли стараниями мессира Марбаса. Просто повезло.

Гарпия была или слишком голодна или слишком самоуверенна. А может, не учла сильный боковой ветер. Падая камнем вниз, она врезалась в переплетение натянутых между домами проводов и забилась в них, отчаянно вереща, точно в силках. На бледном лице, вполне человеческом, кабы не крошечный размер, выступили фиолетовые прожилки, горящие ненавистью антрацитовые глаза неестественно выпучились. Бьющаяся в проводах гарпия сама не замечала, что в агонии полосует когтями свое собственное тело, покрывая обнаженные груди и торс глубокими ранами, как и того, что провода стягивают ее все сильнее. Вместо того, чтоб выпутаться из ловушки, она, собрав силы, последним отчаянным усилием попыталась взмыть вверх, но ее шейные позвонки не выдержали этого усилия, породив приятный уху Холеры хруст.

Увидев ее бьющееся в агонии тело, судорожно трепещущее крыльями, товарки опасливо взмыли повыше, не помышляя больше о нападении. Как и положено городским хищницам, они были столь же кровожадны, сколь и трусоваты. Пройдет по меньше мере несколько минут, прежде чем они рискнут повторить попытку, убедившись, что угрозы нет.

Холера забыла про них уже секундой позже, потому что гудящие и подламывающиеся ноги наконец вынесли ее куда следует.

По-змеиному хищно крутанувшись, Холера резко завернула за угол и вынуждена была остановиться, чтобы не угодить под ползущие телеги, как пшеничное зерно под жернова.

Телег было до черта, так много, что глаз даже не схватывал их количества, дюжины дюжины, а может, и сотни. Тут были не только телеги, тут, кажется, собралось всё, к чему только можно приладить колеса, и это всё единым неспешным потоком ползло в сторону Смрадограда и Эйзенкрейса со стороны Рутьерских ворот, поскрипывая на ходу и звеня тысячами лошадиных копыт. Неказистые брички с потрепанными холщовыми кузовами. Грузовые телеги, натужно скрипящие рессорами. Ландауэры[4] с кокетливыми вензелями на лакированных боках. Кое-где можно было различить безвкусно раззолоченные маковки карет и тугие дымные клубы аутовагенов.

Вся улица была загромождена ползущими телегами и прочими повозками. Большая часть из них шла не налегке, напротив, была тяжело гружена. Груды очищенного песка и штабеля дров, жестяные листы и переложенные соломой стеклянные бутыли, груды фруктов и зловонные шкуры — все это ползло в едином потоке, точно исполинский бесконечный плот по реке во время лесосплава. Телеги, телеги, телеги…

Холера остановилась, не позволив своим легким захлебнуться в радостном крике. Расчет был верен. После полудня городская стража отпирает Рутьерские ворота и скопившиеся за городом грузовые экипажи ползут в Смрадоград и Эйзенкрейс, чтобы высыпать свою обильную ношу на тамошних рынках и складах.

Дурацкая затея, подумала Холера, обожжённая собственным рвущимся из груди дыханием. Вот только других нет. Ах, сучья плесень, вот это будет номер… Не иначе, покойная бабка-маркитантка покатится со смеху.

Нечего и думать было пересечь улицу поперек этого скрипучего ползущего потока. Телеги только выглядели неспешными, они двигались достаточно споро, чтобы ни один здравомыслящий человек не попытался проскользнуть между ними. Даже изнывающий от страха, с разодранным в клочья ухом.

Холера замерла на краю тротуара, не обращая внимания на голодный клёкот гарпий над головой. Движение повозок могло показаться неуправляемым и слепым, как ток крови по артериям, но она знала, что это не так. Броккенбург, этот чертов злобный старикашка Брокк, был слишком сложно устроен, чтобы позволить процессам внутри своего многовекового дряхлого тела течь самим собой.

Высоко над улицей, водруженная на огромную стальную мачту, оплетенную огромным множеством проводов, горела ослепительная звезда лихтофора. Сейчас она горела зеленым, как малахит, светом, но Холера знала, что это не вечно. Через четко отмеренный промежуток времени звезда сменит свой цвет на желтый, а потом на красный. Как только это случится, все движение на дороге замрет, подчиняясь этому сигналу. И будет стоять, прежде чем эта могущественная Вифлеемская звезда не вернет себе зеленый цвет.

Этот фокус мог произвести впечатление на неотесанную деревенщину, но Холлера без малого три года жила в Брокке и знала, как он устроен. Там, на мачте, внутри небольшой железной коробки, сидел укрощенный демон, скованное волей заклинателя существо, терпеливо выполняющее свою работу. Красный, желтый, зеленый, красный, желтый, зеленый… Когда-нибудь демон выбьется из сил и тихо издохнет. Ему на смену поселят следующего, который продолжит бесконечную работу. Нехитрые правила Гоэтии, разобраться в которых способна даже ведьма второго круга.

Сейчас проклятая коробка сияла изумрудным светом, не собираясь останавливать поток телег и превращая преграждающую Холере улицу в полноводный движущийся поток. Тем не менее, это вполне отвечало ее плану.

Услышав позади исполненные торжествующей злости голоса, Холера зло усмехнулась. Не так быстро, сучье семя. Многие плохие люди пытались убить крошку Холли в те времена, когда ваши мамки еще пытались убедить ваших папок, что способны заменить в любовных утехах овцу.

Коротко выдохнув, она одним гибким прыжком вскочила на ближайшую движущуюся повозку и, не обращая внимания на облака черной сажи, прыснувшие из-под ног, побежала к другому борту. Миг концентрации на краю — короткий взмах руками, чтоб удержать равновесие — и новый прыжок. Телеги ехали так плотно, что она без труда перескакивала с одной на другую, почти не оступаясь, как дети по весне перескакивают меж льдин.

Волчицы проворны, но неожиданность этого маневра вкупе с густым броккенбургским туманом, облегчали ей работу. Они ни за что не догадаются, что она, столкнувшись с потоком телег, двинулась поперек него, а не вдоль. Кроме того, она рассчитывала и на внезапность. Такого дерзкого трюка ведьмы из «Вольфсангеля» могли ожидать от Гаргульи или Страшлы, но уж точно не от Холеры, чьим полем боя чаще служили уютные кровати и темные альковы, чем улицы Броккенбурга.

Увлекшись, она на миг потеряла осторожность и тут же поплатилась за это.

Одна из телег, здоровенная подвода с бортами, оказалась гружена сливами. До черта перезревших скользких слив с лиловыми боками, уже сморщившимися в ядовитом смоге Броккена. Поскользнувшись на них, Холера рухнула ничком прямо в груду спелых плодов, раздавив по меньшей мере пару дюжин и оказавшись с головы до ног заляпанной пронзительно пахнущим сладким соком.

Сука-мать, где черта этой полосе невезения? Отплевываясь и чертыхаясь, Холера пообещала себе, что если доживет до вечера, поставит во славу Марбаса самую большую свечу, вытопленную из жира убитого собственной матерью ребенка. Если только…

Она взвизгнула от боли, когда щелкнувший над ухом хлыст ужалил ее по подбородку, сорвав лоскут кожи. Тучный возница, повернувшись на своем месте, потрясал зажатым в кулаке кнутовищем, что-то возмущенно крича. Не иначе, спешил выразить свое негодование по поводу порченного товара. И еще юных хулиганок, которые позволяют себе сигать между телегами, пугая коней и нарушая уличный порядок. Холера ощутила, как под липким от сливового сока колетом наливается на груди жидким огнем ведьмово клеймо, сложный узор из шрамов и ожогов, вытравленный на ее коже. Если бы Марбас одарил ее хоть малой каплей адской силы, недоумок с кнутом в руке мгновенно превратился бы в воющий от боли огненный факел, плюющийся трещащими искрами. Или еще лучше, подумала она. В огромную сливу, которую она могла бы сдавить невидимыми тисками, выжимая досуха. Или…

Ведьмино клеймо раскалилось до такой степени, что Холере почудился запах собственной паленой кожи. Нет, Марбас не одарит ее силой. Кажется, его вполне удовлетворяют ее мучения и он рассчитывает наслаждаться ими как можно дольше, этот алчный похотливый мудила, облюбовавший себе тепленькие чертоги в адском царстве. Он-то в любом случае окажется в выигрыше. На долю губернатора Марбаса хватит юных ведьм, которые почтут за счастье выжечь на своей коже его клеймо, вверив свою душу адскому владыке…

Холера вскочила на ноги, поскальзываясь на раздавленных сливах. Из ее горла вырвался хриплый рык. И пусть он даже в малой степени не был похож на боевой вопль Гаргульи, возница вдруг побледнел, сдержав следующий удар. Будто ощутил жар адского пламени у своего лица. Рука судорожно впилась в кнутовище, точно рука потерпевшего кораблекрушение, хватающаяся за доску.

— Слушай ты, подзаборная плесень, — Холера вперила в него белый от ярости взгляд, — Только попробуй прикоснуться ко мне этой штукой, и я сотворю с тобой такое, что все либлинги Брокка и его окрестностей почувствуют себя счастливчиками, глядя на тебя! Я превращу твою простату в ядовитую сколопендру. Я высушу глаза в твоих глазницах. Я заставлю тебя потеть кислотой и эякулировать кипящей смолой. Я…

Пожалуй, хватит с него. Она и так перегнула палку.

— Бра… бла… бра… — он бессмысленно пучил глаза, обмерев от ужаса, его язык бессмысленно барахтался во рту, точно бьющаяся в садке рыба.

Кажется, тучный недоумок до конца жизни сделался заикой. Холера с отвращением сплюнула и, соскочив наземь, оглянулась, пытаясь разглядеть погоню. И взвыла от злости, обнаружив ее куда ближе, чем рассчитывала.

Стая ее преследовательниц сильно поредела, но в это не было ничего удивительного. Толпа скора на расправу и кровожадна, но вместе с тем ленива и инертна. Она не станет преследовать добычу после того, как сделается очевидным, что это расправа откладывается. Куда проще отыскать новую добычу, более покорную и не способную дать отпор. Толпа всегда остается толпой, даже если состоит из ведьм. А вот волчицы… О, эти будут мчаться по ее следу вечно, как адские гончие, распаляя себя собственным гневом.

Однако, к удивлению Холеры, преследовательниц было не три, а две. Одной из них, несомненно, была Ланцетта. Она выглядела так, будто передвигалась на деревянных негнущихся ногах, но то, что она не отстала, невольно вызывало уважение. Видно, не лгут те, кто утверждает, будто ярость обладает целебными свойствами. Ярости, движущей Ланцетту, должно быть было достаточно, чтобы продолжать погоню даже с отрубленными ногами.

Второй к удивлению Холеры была молодая безымянная ведьма. Прыткая, по-детски легкая в движениях, она выскочила на улицу точно взбудораженная гончая и аж заплясала на месте, силясь найти след. Во имя Ваала, сколько страсти в этом тщедушном пятнадцатилетнем теле! Бедная девочка, воспитанная волчьим кублом, должно быть, даже не догадывается, что выплескивать природный азарт, кипящий в крови, можно не только в погоне, раздирая на части врагов ковена. Черт побери, кто-то должен открыть ей в конце концов тайны загадочного, порочного и увлекательного искусства соития! Может, после этого она найдет себе хобби на долгие годы, если, конечно, не спалит дотла первую же кровать, в которой окажется…

Что-то мгновенно отвлекло Холеру от этих мыслей. Какая-то перемена в окружающем мире. Движение? Нет, обе преследовательницы напряженно озирались, тщетно выискивая ее следы вдоль улицы. Звук? Холера напряглась. Улица тонула в кряхтении рессор, скрипе осей и утробном гуле аутовагенов, но за всеми этими звуками угадывалось еще что-то. Не звук, мгновеньем позже осенило ее. Напротив, исчезновение какого-то звука, который сопровождал ее последнее время.

Ах, вот оно что. Не было слышно хриплой ругани гарпий в небесах.

Холера отскочила в сторону еще до того, как успела сообразить, что это значит. Возможно, только это позволило ее скальпу не превратиться в грязную тряпку в чужих когтях.

В этот раз гарпии ринулись на нее парой, со стороны затылка, нарочно сложив крылья так, чтоб прорезать воздух без звука. Внезапный прыжок Холеры нарушил их безукоризненно выверенную охотничью траекторию, безотказно работающую на уличных котах, а протяжный гудок грузового аутовагена, ударивший мигом позже, заставил метнуться в сторону, судорожно загребая крыльями воздух. Эта ошибка стала для них роковой.

Та, что летела первой, врезалась со всего махну в стену дома, не успев выровнять полет. От страшного удара, сломавшего все кости в ее теле, ее голова лопнула, украсив фронтон жирной розово-серой кляксой. Почти беззвучно рухнув вниз, она задрожала в агонии, раскинув по тротуару колышущиеся веера грязно-серых перьев.

Ее ведомой повезло не больше. Пользуясь более выигрышным положением, она успела набрать пару локтей высоты, но это не облегчило ее судьбу. Гарпия серой кометой врезалась в окно второго этажа. Будь это дом на окраине Грейстэйла, она бы с легкостью пробила бычий пузырь, которым затянуто окно. Но здесь, в центре Броккенбурга, окна куда чаще сверкали стеклом. Разбрызгав по тротуару хрустальное крошево, гарпия забилась в раме, мгновенно превратившись в пучок окровавленных перьев.

Оставшаяся стая, истошно крича и орошая землю под собой пронзительно смердящим пометом, бросилась врассыпную. Гарпии не самые умные существа из всех, что населяют Брокк, но, наверно, самые осторожные. Увидев смерть двух товарок, они сочли за лучшее отказаться от заявленных на добычу претензий, вернувшись к более привычной охоте.

Вздохнуть с облегчением Холера так и не успела. Потому что отчетливо услышала крик через дорогу.

Одна из фигур, недавно еще беспомощно вертевшая головой, застыла в охотничьей стойке, указывая на нее пальцем. Новенькая. Услышала крики гарпий и безошибочно определила как направление, так и объект их ругательств.

Холера скрипнула зубами. Талантливая девочка. Если проживет достаточно долго, может, станет одной из старших ведьм в своем блохастом ковене…

«Поздно! — захотелось крикнуть ей, заглушив шум колес, — Поздно, блохастые твари!»

Секунды, на которые они опоздали, отыскивая ее след, лишили погоню всякого смысла. Холера проскочила улицу когда телеги только лишь набирали ход, подчиняясь разгорающейся путеводной звезде, юной, как Венера[5], оттого их бег был не очень стремителен. Сейчас же они неслись по улице почти полным ходом, единым дребезжащим потоком. Сунуться в него не рискнул бы даже человек, наделенный самоуверенностью индюка и ловкостью пантеры.

Что ж, подумала Холера, будет даже забавно, если они попробуют. Определенно, ей доставит удовольствие наблюдать, как Ланцетта и эта ее ручная сучка катаются по мостовой с размозженными ногами.

Глядя на их растерянные лица, Холера не смогла сдержаться. Ее утробу жгло изнутри тысячью раскаленных серебряных иголочек.

— Отлижите друг дружке, псины! — ликующе крикнула она через дорогу, сопроводив слова коротким жестом, для которого ей понадобились четыре пальца и язык, жестом, часто используемым в «Котле», за который и в лучшие времена можно было расплатиться несколькими клочьями вырванных волос или славным синяком под глазом.

Наверно, лучше ей было смолчать. Потому что Ланцетта вдруг вскинула голову в ее направлении и быстро вытянула вперед руку. Так, словно ловила растопыренной ладонью невидимый мяч. Это движение не выглядело угрожающим, однако у Холеры вдруг противным образом заныли коленки. Махткрафт не случайно относится к четырем тайным искусствам, азы которых начинают постигать лишь на четвертом круге. Человек, владеющий Махткрафтом, способный управлять течениями мировых энергий, в силах сотворить со своим недругом множество самых разных вещей. Столь неприятных, что разорванное ухо на их фоне, пожалуй, покажется недостойной упоминания мелочью.

Может швырнуть его о стену с такой силой, словно телом несчастного запустили из катапульты, раздавив всмятку все внутренности. Может превратить в горсть сухой золы, раскалив тело точно в кузнечном горне. Или обречь на мучительную смерть в вихре ослепительных искр, превращающих человека в медленно чернеющую куклу, что дергается в смертельном беззвучном танце. В распоряжении Махткрафта множество энергий, даже названия которых были неизвестны Холере, и каждая из них могла обернуться страшным оружием.

Что-то около года назад одна ведьма с четвертого круга, влившая в себя столько вина с мандрагорой, что едва держалась на ногах, имела неосторожность отпустить в «Котле» шутку про фон Друденхаусов. Не подозревая, что за спиной у нее стоит сама Вера Вариолла, магистр «Сучьей Баталии». Вариолла не стала призывать на голову обидчицы молний и уж конечно не сочла нужным вызывать ее на дуэль. Вместо этого, как говорят свидетельницы, Вариолла задумчиво кивнула сама себе и резко открыла свой изящный кружевной парасоль[6]. Нелепый жест, учитывая, что солнце в Броккенбург не заглядывало по меньше мере лет шестьсот, но фон Друденхаусы, говорят, всегда были чудаковаты.

А секундой позже зубы незадачливой шутницы превратились в горсть картечи, ударившей во все стороны сразу. Обезглавленное тело осело, заливая комнату кровью, и только тогда все поняли, зачем Вариолла взяла с собой старомодный зонт…

Едва ли Ланцетта способна была проворачивать фокусы, подобные этому. Скорее всего, нахваталась обрывков у старших подруг, но Холера стиснула зубы, будто рефлекторно пытаясь удержать их на своих местах.

Ланцетта коротко махнула рукой, стряхивая с пальцев воображаемую воду. Ничего не произошло. Ни искры, ни пламени, даже уцелевшие серьги не дернулись на своих местах. Холера открыла было рот, чтобы швырнуть в сторону опростоволосившейся волчицы какое-нибудь особо изощренное ругательство, пройдясь заодно по странным вкусам ее бабки, но вдруг ощутила, как сам собой онемел язык.

Зеленая звезда лихтофора погасла. Беззвучно, словно ее задуло ветром. А когда мгновением позже загорелась вновь, была уже не зеленой, как изумруд, а красной, как непролитая кровь.

Красной, сучья мать! Красной!

Холера еще не успела сообразить, что это значит, а десятки возничих уже натянули поводья, заставляя останавливаться свои разбитые трухлявые телеги. Полноводный поток, катившийся по улице и казавшийся неостановимым, стал быстро слабеть. Бурная река стремительно превращалась в ручей. Холера едва не взвыла в голос, поняв, что происходит.

Ланцетте не нужен был Махткрафт. Лишь старая добрая Гоэтия, наука управления демонами. Эта сука просто-напросто заговорила демона внутри лихтофора! Узнала его истинное имя, пробила брешь в его магической обороне и обрела над ним власть, переманив на свою сторону. Мало того, сделала это так запросто, словно задула свечу на праздничном пироге!

Холера оскалилась, ощутив себя обманутой. Уж конечно уличным лихтофором управлял не Вельзевул и не Люцифер, и уж наверняка не один из тысяч адских графов, губернаторов и баронов. В сущности, для этой простой работы сгодился бы любой мелкий демон, один из сонма адских сущностей, владеющий малой толикой сил. Но то, как быстро Ланцетта с ним справилась, говорило о многом.

Прежде всего о том, что времени у нее, Холеры, осталось с половину ногтя. Подчиняясь натянутым поводьям, лошади стали замедлять бег, пронзительно заскрипели прикручиваемые тормоза, отчего полноводный уличный поток мгновенно обмелел, превратившись в ручей. Еще полминуты, и он сделается неподвижной стоячей протокой, сквозь которую, уже не обращая внимания на телеги, бросятся преследователи. Это значит…

Холера резко протянула руку к лихтофору. Пора проверить собственные знания, подчерпнутые за полгода обучения в третьем круге. И молится всем владыкам ада, чтобы их оказалось достаточно.

Сосредоточиться было чертовски сложно. Сердце, сорванное со своего места долгим бегом, дребезжало где-то в желудке. По всему телу, распространяясь от раскаленного уха, ползли ядовитые муравьи боли. Но Холера мысленно выключила эти ощущения из спектра доступных ей чувств, сконцентрировавшись на небольшой коробочке, висящей над улицей. Протянула к ней невидимую мысленную бечевку и…

Удача! Она даже не успела обрадоваться, так ее трясло от волнения.

Демон и в самом деле был мелкий, не обладавший и толиккой того страха, которым обладали его старшие собратья. Жалкий комок меоноплазмы, съежившийся внутри железной коробки, точно моллюск в раковине. И сам похож на моллюска, маленькое слабо ворочающееся тельце в окружении изгибающихся усиков и ложноножек. Сущее ничтожество, навеки заточенное в своей крошечной тюрьме, способное лишь моргать светом. По сравнению с могуществом губернатора Марбаса, владетелем ее души, он был не сильнее мокрицы.

Но все же Холера заставила себя быть осторожной. Демоны коварны и хитры, такова их природа. Одержимые извечной злостью, питаемой пламенем ада, они никогда не упустят возможности причинить заклинателю вред. Даже самые мелкие из них, не обладающие реальной силой, способны одурачить, обвести вокруг пальца, заставить сделать ошибку. И тогда…

Она вдруг вспомнила Мерлузу, юную ведьму с заячьей губой, которую мельком знала еще со времен второго круга. Мерлузе не суждено было закончить обучения в Брокке, но для многих других ведьм ее пример стал столь поучителен, что имя это нет-нет, да и звучало в учебных аудиториях даже спустя несколько лет. На практическом занятии по Гоэтии, закрепляющим цикл лекций мейстера Касселера, Мерлуза должна была мысленно проникнуть в устройство обычной музыкальной шкатулки, стоявшей на лекторской кафедре, чтобы восстановить гармонику звучания. Демон, запертый в ней, барахлил, не то от старости, не то от скверного нрава, отчего музыкальный механизм отчаянно фальшивил во вступлении.

Демон был мелкий, самого заурядного свойства, однако Мерлуза нарушила заповедь мейстера Касселера, требовавшего даже к самой мелкой адской сущности относится с таким почтением, будто перед тобой сам герцог Вельзевул собственной персоной. Она неверно прочла его имя, неверно оценила сложную паутину внутреннего устройства, неверно выбрала формулировку для приказа…

Демон из музыкальной шкатулки не отличался ни силой, ни могуществом, но четвертую ошибку он совершить Мерлузе не дал. Холера вспомнила оглушительный хлопок, от которого на головы сидящим в аудитории ведьмам посылались хлопья штукатурки. И общий испуганный выдох, когда последствия совершенных ошибок стали очевидны.

Один глаз Мерлузы сделался хрустальным и лопнул прямо в глазнице. Другой вытек наружу потоком расплавленной меди. Волосы обратились всаженными в череп рыбными костями, а губы сплавились воедино. А когда ее череп лопнул, вышибив с хлопком височные кости, сделалось видно, что его содержимое превратилось в ком шерстяной пряжи.

Даже в самом мелком и ничтожном демоне горит адская искра, способная легко погубить неосторожно прикоснувшегося к ней. Это и случилось с Мерлузой. Единственным, что уцелело на ее лице, оказался нос. Выпустив пяток щупалец, он поспешно пополз прочь от мертвого тела, стремясь забиться в ближайшую мышиную нору…

Холера вспомнила его, этот нос, мысленно прикасаясь к демону внутри лихтофора. Должно быть, бесцеремонное прикосновение Ланцетты оглушило его, он забился в угол коробки, слабо шевеля усиками из меоноплазмы. Но Холера не испытывала к нему жалости. По правде сказать, из всех существ, населяющих Броккенбург, она испытывала жалость лишь к себе.

— Segðu nafn þitt! — приказала она отрывисто, — Hvaða öfl stjórnarðu?

Наречие ада немилосердно резало язык и нёбо, словно она пыталась прожевать горсть толченого стекла, отравляло воздух во рту, превращая его в тошнотворные миазмы. Но Холера знала, до чего важно соблюсти все вплоть до мельчайших правил пунктуации. Даже ошибка в интонации может привести к самым скверным последствиям. Может, еще более скверным, чем заживо срезанный Ланцеттой с ее черепа скальп.

— Hlýddu vilja mínum! Í nafni Satans!

Кажется, она перестаралась, едва не превратив перепуганного демона в мокрое пятно.

И в самом деле, жалкое существо. Она уже видела его суть, пространную паутину внутреннего устройства, похожую на неимоверно сложную печать. Бесчисленное множество линий, пересекающихся друг с другом и образующих геометрические фигуры, которые никогда не смогла бы нарисовать человеческая рука. Некоторые из этих фигур складывались в такие сочетания, что от одного их вида на глазном дне словно выступала кровавая роса, а кости черепа начинали сами собой дребезжать по швам. Холера знала, что глаз опытной ведьмы, скользя по этой карте дьявольской души, состоящей из призрачных сухожилий и кровеносных сосудов, способен многое сказать о демоне. Как бы она хотела сама обладать таким даром…

Демона звали Аклерор и он был ничтожеством даже по адским меркам. Младший слуга барона Бармиела, который в свою очередь состоял в свите графа Каспиела, один из бесчисленного сонма духов, годящихся лишь для выполнения самых простых поручений. Однако, чтобы подчинить его своей власти одного имени было мало. Будь здесь мейстер Касселер, один из лучших преподавателей кафедры Гоэтии, он мгновенно бы понял все устройство его души, разобравшись, какими словами дьявольского языка надо воздействовать на ее части, чтоб побудить к нужному эффекту. Для Холеры это все было сродни месиву, бессмысленному, как отпечатки куриных лап в пыли.

— Fylgdu pöntuninni! — мысленно выкрикнула она, силясь вложить в этот крик всю жалкую крупицу сил, оставленную ей Марбасом, — Fullur forgangur! Strax!

Демон взвизгнул от боли, заметавшись в своей ловушке. Команды, которые она отдала, были слишком поспешны, слишком грубы. Нарушили на невидимом уровне тончайшие струны его структуры. Холера на миг сама ощутила его боль, хоть и не испытала ничего кроме злорадства. Отменить, пока не стало поздно, немедленно отменить…

— Hætta við! Hætta við!..

Напряжение оказалось чрезмерным. Отрывисто взвизгнув, Аклерор лопнул, раздавленный ее волей, превратившись в липкую кляксу из меоноплазмы внутри пустой железной коробки. Глазок лихтофора, служивший ему оконцем, брызнул сверху на брусчатку мелкой стеклянной крошкой, исторгнув из отверстия завиток черного дыма. Красная звезда беззвучно потухла.

— Ох, ё… — только и смогла пробормотать Холера.

Ослепший лихтофор, превратившийся в железный гроб для умершего в мучениях демона, уже не мог управлять уличным движением, однако, несмотря на это, груженые подводы стремительно останавливались. Преследовательницы не стали ждать, пока те полностью замрут, они уже не служили для них серьезным препятствием. Они бросились вперед молча, без охотничьих кличей и ругательств, пять или шесть смазанных в тумане серых теней. Они могли выглядеть призраками, но Холера знала, что скоро они станут очень вещественны. Ох, до сучьих чертиков вещественны…

Бежать не имеет смысла. В узких переулках Броккенбурга у нее, быть может, и был шанс, но выбравшись на широкую улицу она сама выбрала свою участь. Она уже порядочно выбилась из сил, тяжелые подкованные ботинки могут сослужить неплохую службу, когда надо пнуть кого-то в промежность, но в бегстве не помощники.

Возможно, она спасется, заскочив в ближайшую лавку. Вшивые волчицы разъярены сверх всякой меры, однако, скорее всего, не осмелятся крушить имущество города. Пусть Броккенбург не имеет права отдавать под суд магистрата студенток ведьминского университета, в старых дряблых яйцах бургомистра Тотерфиша сохранилось достаточно силы, чтобы устроить им веселые деньки, даже если для этого придется обращаться к самому ректору. А значит…

Над замершим потоком телег разнесся протяжный гудок. Оглушительно-громкий, такой же, как тот, что спугнул гарпий. Взгляд Холеры судорожно метнулся над застывшим потоком, пытаясь найти его источник, и почти тотчас нашел. Для этого не требовалось много труда, среди дряхлых телег, груженых сеном и бочками, роскошный аутоваген выделялся больше, чем изящно отделанная шкатулка для украшений на фоне облезлых крестьянских ларей и сундуков.

Высокий, как у кареты, кузов, отделанный резными панелями и полированной медью, покоился на восьми тяжелых колесах с литыми спицами, из его крыши, изгибаясь, торчало несколько труб, отдаленно напоминающих печные. Ни передка, ни козел у аутовагена не было, как не было и лошадей. Они были ему ни к чему. Заключенные в его чреве демоны придавали тяжелому экипажу больше сил, чем запряженная цугом шестерка молодых булонских жеребцов.

Аутоваген… Мысль сплелась из тончайших волокон, так быстро, точно все ткачихи Ада в этот миг схватились за прялки, чтобы помочь ей, крошке Холере. Нитка быстро зазмеилась, превращаясь в простой и ясный узор. Узор, едва не заставивший ее ухмыльнуться.

Аутоваген.

Коробка на колёсах, самодвижущийся экипаж, влекомый демонической силой. Холера не разбиралась в его устройстве, слишком уж роскошный аппарат для студентки третьего круга, однако сейчас ее интересовали отнюдь не технические детали.

Она прикрыла глаза, стараясь не думать о двух щелкающих зубами волчицах на другой стороне дороги.

И почти сразу увидела.

Демоны внутри аутовагена лишь казались спящими. Холера отчетливо видела плывущее над воронками труб жаркое марево, признак того, что они не спят, лишь ждут команды хозяина, чтобы высвободить свою мощь. Она не знала, какое топливо переваривают демоны, но хорошо знала другое. Эти создания, которых поставили на службу вместо лошадей, несопоставимо могущественнее мертвого Аклерора. И опаснее.

Стекла в аутовагене тоже были высшего качества, почти прозрачные, наверняка работа лучших стеклодувов Тироля. Оттого Холера хорошо видела сидящего за рычагами управления толстяка с большим, как тележное колесо, шапероном[7] на бритой голове. Какой-то делец или меняла. На шее висит цеховой знак, только не разобрать, какой. Может, серебряная ложка, символ древнего, как сам Броккенбург, цеха поваров. Или инкрустированная самоцветами мензула[8], знак принадлежности к почтенной гильдии землемеров. Холере сейчас не было до этого дела. Она лишь мельком пожалела, что у нее никогда не водилось кавалера, готового катать ее в таком роскошном экипаже. Возможно, и не будет. Если она помедлит еще полминуты, последними ее кавалерами, должно быть, будут броккенбургские могильщики, и то, если они не очень привередливы по части красоты своих дам…

Холера метнула невидимую веревку.

Обычный человек разобрал бы разве что легкий гул, исходящий из недр аутовагена, но чувства Холеры, вооруженные опытом Гоэтии, сказали ей гораздо больше.

Внутри аутоваген напоминал не роскошную карету, а склеп. Тяжелый основательный склеп из тех, что строили в старые времена, опасаясь, как бы ведьмы не выкрали останки покойных для своих грязных ритуалов. И этот склеп не был пуст. Внутри огромного футляра из дерева и меди свернулись сразу шесть демонов. Шесть беззвучно ворчащих чудовищ, похожих на дремлющих церберов.

У них не было ни пастей, ни когтей. У них и плоти-то в обычном смысле не было, однако Холера не испытывала на счет их природы никаких иллюзий. Шесть сгустков нечеловеческой злобы, стиснутой магическими путами и порабощенной чужой волей.

Иногда, когда демоны шевелились, становилось видно, что это отнюдь не бесформенные комки меоноплазмы, это дремлющие хищные твари, которые выглядят настолько паскудно, насколько не может выглядеть даже послед, исторгнутый пьяной шлюхой, изнасилованной гуртом собственных братьев. Сплошные клыки, щупальца и хелицеры[9], обрамленные колючей бесцветной шерстью, не считая клешней, копыт, членистоногих отростков и стрекательных жал.

На их фоне демон из лихтофора выглядел жалким, как постельный клоп на фоне смертельно-ядовитых пауков.

Первое, что надлежит сделать заклинателю, приступая к работе, выяснить имена демонов. Холера помнила это так же отчетливо, как фигуру мейстера Касселера, вывернутую наизнанку и прогуливающуюся по лекториуму с охапкой собственных внутренностей в руках. Некоторые гримуары даже утверждали, что в выяснении истинных имен дьявольских сущностей заключена половина работы. Но речь сейчас шла не о высшей оценке по Гоэтии, а о спасении собственных ушей. Поэтому Холера собиралась использовать другой подход, не тот, которому учили в Брокке.

— Byrjaðu! Hey þú! Saman!

Они пробудились мгновенно и все сразу, едва только ощутили обжигающее прикосновение чужой магии. Точно свора цепных псов, учуявших посторонний запах. Гоэтия требовала от заклинателя терпения, осторожности и такта, но сейчас Холера кидала слова с нарочитой небрежностью, как кидают в чужое окно камни, надеясь пробить обтягивающий раму пузырь из овечьих кишок.

— Hreyfðu þig! Hættu! Vinstri! Aftur!

Непосвящённые в таинства ворожбы часто ошибочно считают, что демоны, созданные дьявольской волей из крупиц первозданного Хаоса, не способны упорядоченно мыслить и презирают всякие законы. Каждая ведьма, не превратившаяся в горстку праха за время обучения в Брокке, доподлинно знает, что это не так. Демоны чтут законы, хоть и на свой лад, более того, не терпят пренебрежительного к ним отношения.

Адские твари внутри аутовагена мгновенно пробудились и защелкали зубами, так, что запряженные в повозки кони вокруг обеспокоенно заржали. Слова, брошенные Холерой, не были ни командами, ни даже осмысленными указаниями. Это была тарабарщина на демоническом языке, бессвязная, бессмысленная и оскорбительная в своей бесцеремонной манере.

— Fullur aðgangur! Breyttu rekstrarstillingunni! Hinum megin!

Демоны защелкали невидимыми зубами, исторгнув из труб аутовагена струи едкого дыма. Даже в оковах, укрощенные, они оставались адскими тварями, хищниками, укрощенными магическими цепями. Цепи могут привести к послушанию, но только не изменить природу. Ощущая, как стремительно разгорается их злость, раскаляя медную отделку кареты, Холера со злой усмешкой подумала о том, не сэкономил ли самодовольный владелец аутовагена на звеньях. Если так, тем хуже для него…

Толстяк в шапероне, восседающий за рычагами, озадаченно закрутил головой. То ли ощутил незнакомую вибрацию в корпусе аутовагена, то ли почувствовал зловонный запах сернистых испарений, источаемый беснующимися в ярости демонами.

— Upp! Þreföld endurtekning! Hunsa síðustu skipunina!

Горло пылало так, словно она осушила полный масс[10] едкого уксуса, медленно растворявшего голосовые связки. Слова демонического языка заставляли зубы дребезжать во рту, ерзая на своих местах, а язык ощутимо кровоточить. Железные шипы на ее ошейнике раскалились, а серьга в носу потяжелела словно свинцовое грузило. Но Холера не замолкала. Она швыряла в беснующихся демонов все новые и новые команды, чередующиеся с оскорблениями и насмешками. Зная, что терпение их не бесконечно, а времени в запасе считанные секунды. В любой цепи есть слабое звено. Его можно не замечать годами, но если натянуть цепь до предела, испытывая запас прочности, рано или поздно оно не выдержит.

Так и случилось.

Один из демонов, доведенный потоком тарабарщины до белого каления, сбросил с себя обрывки защитных чар и, рыкнув, впился в загривок соседу, вырывая из него исходящие призрачным ихором клочья меоноплазмы. Тот, осатанев от боли и ярости, впился в обидчика сразу дюжиной усаженных зазубренными крючьями щупалец.

Аутоваген затрясся, точно дом, сотрясаемый землетрясением. Медные панели, украшающие его бока, побелели от жара, из-под них потек, заворачиваясь, жирный едкий дым. Холера быстро отскочила в сторону, чтоб ее не обожгло и не задело. Работа была сделана наилучшим образом, хоть мейстер Касселер, доведись ему увидеть это, едва ли похвалил бы ее за результат…

Демоны метались в своем узилище, терзая друг друга, точно осатаневшие хищники в запертой клетке. Клешни, жала, клыки, когти вспарывали нематериальную ткань мироздания, но заложенной в них силы было столько, что она выплескивалась в материальный мир обжигающими сполохами жара. Аутоваген сотрясался, словно в жестокой лихорадке, от его боков летела тлеющая щепа, стеклянные осколки и остатки богатых украшений. Толстяк с шапероном в ужасе вцепился в рычаги, мня, будто чем-то еще способен управлять. Самодовольный хлыщ, не сознававший, какими силами повелевал, теперь, запертый в железной клетке с разъяренными демонами, он сделался бледен как хлопья сулемы[11].

Битва была недолгой. Демоны не придерживаются дуэльных правил и не чтут законы чести. Уже через несколько секунд двое из них оказались растерзаны, обратившись клочьями стремительно тающей меоноплазмы. Однако их выжившие собратья не спешили успокаиваться и возвращаться в стойло. Слишком взбудораженные схваткой, обожженные чужими чарами, ослепленные болью, они представляли собой чудовищную мощь, высвобожденную и более не сдерживаемую, клокочущую, точно адское варево в треснувшем котле. Силу, которому уже некому было сдержать или направить и которая быстро превращалась в слепую энергию разрушения.

Возницы стоявших окрест повозок, сообразив наконец, что происходит, стали лихорадочно нахлестывать своих кляч, но непростительно опоздали. К тому же посреди запруженной телегами дороги попросту не было свободного пространства для бегства. Некоторые, плюнув на груз и лошадей, бросились прочь, испуганно оглядываясь на сотрясающийся в жутких конвульсиях аутоваген.

Сообразительные ублюдки, усмехнулась Холера, силясь побороть липкие спазмы тошноты, похожие на пульсирующих в желудке холодных слизняков. Эти ощущения были рождены не то произнесенными ей словами на адском языке, не то предчувствием того, что сейчас произойдет. Ни в одном из них не было колдовского дара размером хотя бы с гусиную печенку, но человеческое чутье иной раз может дать фору самому чувствительному амулету. Даже не связанные никакими договорами с адскими силами, они, должно быть, сообразили, что сейчас здесь произойдет что-то скверное.

И были чертовски правы.

Часть вторая

Аутоваген сорвался с места с такой силой, словно в него вселился сам дьявол, лишь беспомощно хрустнули блокировавшие колёса деревянные колодки. Никакие тормоза не могли сдержать ту слепую и яростную силу, которой он был одержим и которая гнала его вперед, не разбирая ни дороги, ни препятствий.

Удар о стоящую впереди телегу оказался страшен. Тяжелый корпус аутовагена разнес вдребезги ее заднюю часть, заставив возницу скатиться с передка на брусчатку. Подняться он не успел, литые колеса управляемого новыми владельцами экипажа беззвучно вмяли его в брусчатку, точно мягкую глиняную куклу, лишь булькнуло между камней красным и серым.

Впавшему в бешенство и влекомому демонами аутовагену не требовалось наслаждаться плодами содеянного. Оглушительно рыкнув, он мгновенно сдал назад и раздавил телегу с сырными головами, стоявшую за ним. Его хозяин оказался неглуп, как для сыровара, успел проворно отскочить в сторону, но его приятелю, сидевшему рядом на козлах, повезло меньше. Хлестнувшее из выхлопных труб пламя, топливом для которого был не уголь и не торф, а чистая демоническая ярость, мгновенно охватило его с головы до ног, жадно содрав плоть с лопающихся от жара костей.

Только тогда все эти безмозглые недотепы бросились бежать, оглашая улицу истошными воплями, точно трясогузки на болоте. Бежать, позабыв про все, что прежде представляло для них ценность в этой жизни, служа предметом гордости или стыдливого удовольствия, но что мгновенно сделалось никчемным балластом. Про драгоценный товар, так и не доставленный покупателю, быстро превратившийся в тлеющие на мостовой бесформенные груды. Про ржущих от ужаса лошадей, мечущихся среди дыма и огня. Про никчемные цеховые цацки на своей груди и отягченные многолетним геморроем жирные задницы. Про юных служанок, которых тайком от жен трахали по вечерам на мешках с мукой, пока те распекали молочника, и которые теперь голосили, брошенные на произвол судьбы вместе с товаром. Про честь, про достоинство, про деловую репутацию.

Ослепший лихтофор с погасшим глазом безучастно наблюдал за страшной картиной разрушения, которую учинил на улице одержимый дьяволом экипаж. Этот аутоваген уже не был той изящной лакированной коробочкой, при виде которой завистливо вздыхали обладали призовых рысаков и роскошных ландо. Он был подобием кареты, вырвавшейся из самого ада, безумной машиной, исполняющей страшную механическую кадриль и сеющую вокруг себя смерть, хаос и огонь.

Резные панели узорчатой коростой вперемешку с осколками свисали с его боков, точно разорванные крылья павшего ангела, волочащиеся следом за ним и инкрустированные расплавленными самоцветами из дорогого тирольского стекла. Кузов, охваченный адским жаром и пожирающий сам себя, исходил смрадным пламенем, внутри которого чадили остатки позолоты и лопался с шипением шелк подушек.

Гремели выдираемые из мостовой булыжники, трещали хрупкими деревянными костями сминаемые борта телег, по-птичьи пронзительно кричали люди. На глазах у Холеры аутоваген, подпрыгивающий на оплывших от жара колесах, настиг женщину, пытавшуюся спрятаться за грудой упавших бочек, и отшвырнул в сторону, беззвучно сломав все кости в теле, отчего та, зацепившись подолом за обломки, вдруг стала кланяться во все стороны сразу, точно ярмарочная кукла на шарнирах. Смельчак, пытавшийся ее спасти, чудом увернулся от удара, который должен был размозжить ему грудь, но обрывки резных панелей, сделавшиеся колючей броней механического демона, намертво впились в его плащ, протащив за собой и нанизав на шипастый бок, где тот отчаянно извивался, чувствуя подбирающиеся к нему языки огня.

Это было жутко и… завораживающе. Холера даже ощутила подобие возбуждения.

Нечто подобное ей приходилось видеть только в окулусе, когда показывали историческую пьесу «Безумный Максимилиан». Особенно ее третий акт, в котором безумно завывающие бургундские маги обрушили на убегающий императорский обоз всепожирающие силы ада. Там тоже были раздавленные вместе с лошадьми и возницами повозки, тоже кричали люди, тоже пировали высвобожденные из ада демоны, но это все равно оставалось картинкой в толще стеклянного пузыря. А тут…

Словно обезумевший крестоносец в треснувших доспехах с мантией из дыма и расплавленного металла за плечами, собирающий жатву на ревущих от ужаса улицах Иерусалима, подумала Холера, невольно потрясенная этой картиной безумного, почти торжественного в своей неистовости разрушения. Только охваченный не христианским гневом и экстазом мщения за поруганные святыни, а несопоставимо более древним духом. Духом, по сравнению с которым библейские старцы были не более чем безусыми прыщавыми рукоблудами, не успевшими еще сорвать запретный плод содомии со своего куцего, удобренного лишь комплексами неполноценности и дешевой порнухой, древа познания. Духом, который был рожден задолго до того, как импотент Каин убил дрочилу Авеля, а небеса разделились на свет и тьму.

Холера удовлетворенно кивнула сама себе. Выпустив демонов на свободу, она добилась своего, улица, заполненная раздавленными телегами и горящими обломками, мгновенно сделалась подобием адской реки, пересекать которую в трезвом уме не решилась бы даже ведьма пятого круга. Демоны и так не самые приятные существа во всем универсуме, но отведавшие крови, охваченные пиршественным экстазом, они делаются смертельно опасны. И судя по всему, свита Ланцетты это хорошо понимала.

Они наблюдали за Холерой, при том почитая за лучшее держаться подальше от превратившейся в огненный каньон дороги, и наблюдали так пристально, что у нее зачесалась кожа. Ланцетта сверлила ее взглядом, белым от сдерживаемого бешенства, Кутра ругалась во весь голос, так яростно, что голос ее временами срывался в нечленораздельный вой. А третья… Куда она запропастилась?

Ах ты ж срань! Холера вздрогнула, когда ей на голову и за шиворот посыпались теплые острые осколки. Чаша из стекла и латуни на фонарном столбе лопнула почти беззвучно, за общим грохотом она не услышала звона, расслышала только тонкий хлопок высвобожденного из своей оболочки люминесцентного демона, столь хилого, что не имел даже имени.

Вон третья сука… Не теряя времени, уже раскручивает в праще второй булыжник, которым, должно быть, намеревается размозжить обидчице голову. Недурно. Попасть из пращи на таком расстоянии едва ли возможно, добрых сорок шагов, но выстрел был сделан недурно, этого она не могла не признать. Холера послала ей воздушный поцелуй, сверкнув озорной стервозной улыбкой.

— А у тебя твердая рука, милая! — крикнула она, вытряхивая из-за шиворота осколки, — Как жаль, что она — единственное, что способно ублажить тебя долгими холодными ночами!

Расслышала волчица или нет, но взгляд у нее сделался совершенно осатаневший, немигающий. Такой лучше не попадаться, подумала Холера. Ланцетта и Кутра с удовольствием разорвут ее в клочья, едва она окажется в их власти, но третья… О, третья наверняка с удовольствием отгрызет ей пальцы, прежде чем убить. Впрочем, ничего удивительного. Сколько ей может быть? Пятнадцать? В юности у всех напитков богаче вкус, что у вина с кантареллой[12], что у ненависти. Она еще привыкнет к этому, если прежде ее не убьет собственная несдержанность. Сам Сатана не в силах посчитать, скольких ведьм несдержанность убила здесь, в Брокке, за все время его существования…

Пожалуй, пора бежать, не дожидаясь, пока еще один булыжник вышибет ей затылок. Холера торопливо оглянулась в сторону побоища, чтобы оценить картину, и удивленно присвистнула.

Поразительно, но некогда гордый владелец аутовагена, превратившегося в обезумевшую машину казни, был до сих пор еще жив. Потерявший свой роскошный шаперон, облаченный в дымящиеся лохмотья, поверх которых трепетали алым шелком лоскуты пламени, он беспомощно метался внутри своей обгоревшей клетки, не замечая ни ожогов, ни глубоких порезов, которые оставляли на его теле вмятые вовнутрь осколки.

Должно быть, он в самом деле немало талеров вложил в свой механический экипаж, подумала Холера, раз до сих пор жив. От высвобожденной ярости демонов его дымящуюся и лопающуюся шкуру хранили охранные сигилы, нанесенные со внутренней стороны кузова как раз на подобный случай. Похвальная предосторожность для дельца, привыкшего оценивать всякий риск. И, как многие предосторожности, почти бессмысленная. Выгравированные в металле и дереве символы защищали пассажиров аутовагена лишь пока сохраняли целостность начертания. Но пламя неумолимо слизывало их, нарушая сложный узор чар, отчего защита медленно таяла.

Холера не заметила того мига, когда невидимые доспехи лопнули. Заметила лишь, как мечущийся торгаш вдруг замер, не обращая внимания на пламя, пожиравшее его тело. Точно разом перестал испытывать боль и страх. Может, в последний миг жизни он увидел ад, и это зрелище испепелило его душу, превратив тело в вяло дергающийся и скверно пропеченный кусок мяса.

А потом демоны жадно набросились на него со всех сторон.

Заговоренные хищники не обрели плоти, но она им и не требовалась. Воля, поработившая их, вырвавшая их из ада и сделавшая частью материального мира, и так дала им все необходимое. Холера увидела, как из пылающих обломков кузова, торчащих вовнутрь, складываются огромные лапы. Черные узловатые лапы из железа и меди, унизанные сверкающими когтями из стеклянных осколков, пронизанные сухожилиями из раскаленной проволоки. Миг, и эти лапы впились со всех сторон в трепещущее тело. За треском пламени она не разобрала звуков, однако отчетливо расслышала последний крик, на который он оказался способен, отчаянный и краткий. И, кажется, негромкий треск сдираемой кожи.

Она бы пожелала ему легкой смерти, все-таки он, пусть и нечаянно, волей случая, спас ее от погони. Но едва ли ее пожелания могли бы облегчить его участь. В последний миг, когда она видела несчастного толстяка, демоны растягивали его освеженное содрогающееся тело внутри аутовагена в виде праздничной гирлянды, украшая пылающие стальные недра пышными бантами из его пульсирующих внутренностей.

Весьма досадная судьба, подумала Холера, наморщив нос. Ему стоило возмутиться или даже пожаловаться в городской магистрат. Возможно, он так и поступил бы, если бы как раз в этот момент демоны не вытаскивали его желудок через разодранное захлебывающееся горло.

Сатана, будь милостив к дуракам. Если бы не они, бедным ведьмам жилось бы куда как сложнее в этом большом, сложном и очень недружелюбном мире.

Холера не знала, сколько осталось бушевать демонам, но точно знала, что не хочет здесь задерживаться сверх необходимого. Сам по себе этот случай, может, и не вызовет ажиотажа в ратуше, природа демонов такова, что время от времени они вырываются из-под контроля, этим никого не удивить. Но лучше не искушать судьбу. Чем меньше любопытных глаз заметит ее вблизи от побоища, тем лучше.

Насвистывая под нос «Броккенских чертовок», Холера зашагала прочь.

В «Броккенских чертовках» было восемь куплетов, включая три, придуманных «Сучьей Баталией» и два непристойных, которые она сочинила лично. Несмотря на это, она не сбилась и не сфальшивила ни разу. Даже сумела на ходу поправить наощупь прическу и вытряхнуть из-за пазухи осколки фонарного стекла. Волчицы, бессильно клацающие зубами по другую сторону дороги, должны видеть, это не отступление и не бегство.

Но эта напускная бравада имела мало общего с истинным спокойствием. По-настоящему она смогла перевести дух лишь миновав несколько кварталов, сделав пару страховочных зигзагов и убедившись, что никто не спешит по ее следу. Только тогда ее настигли запоздалые эмоции. От нервного напряжения задрожали пальцы, а в глазах предательски защипало, словно она заглянула в выпарительную чашу с каким-то очень едким алхимическим раствором.

Ах, ёкарный бабай! В этот раз крошка Холли едва не вляпалась! Едва не расплатилась своей бедной головой за неведомые грехи покойной бабки-маркитантки, да объедят адские демоны ее сморщенные ягодицы!

Ведьмам Брокка не привыкать к неприятностям. Те из них, что сумели сохранить жизнь на первом году обучения, а уж тем паче выбраться из смертоносного болота Шабаша и попасть в ковен, как правило, имеют в прошлом больше неприятных историй, чем имеется винных бутылок в погребе у местного графа. Свою коллекцию Холера иной раз перебирала в памяти и не без содрогания.

Хрен уж там, всякое бывало. Свинцовая пуля из арбалета, расплющившаяся как-то раз о стену в полуметре от ее головы. Иголка из чистого серебра, лишь по счастливой случайности не вогнанная ей под лопатку. Парочка идиотов-либлингов, нанятых за талер фальшивой чеканки, чтоб проломить ей голову в подворотне у «Котла»… Много всяких паскудных историй было, что уж там.

Холера знала на память не один десяток смертельных ядов, но внутренне была убеждена, что и слюна фунга и выдержанная сулема и царская водка покажутся разве что дождевой водицей по сравнению с женской ненавистью, безжалостной и не знающей противоядий. Восемь сотен будущих ведьм в одном гигантском котле под названием Брокк выделяли столько ненависти, что можно было бы отравить половину мира. И иногда бывали чертовски изобретательны.

Как-то раз одна ревнивая шлюха из «Общества Цикуты» едва не выплеснула ей в лицо стакан освящённой воды. Если бы не Гаррота, счастливым образом оказавшаяся рядом, сейчас не Страшлой, а ею самой пугали бы юных ведьм, едва поступивших в Брокк… А уж сколько раз ей могли всадить стилет в бок или проломить голову кистенем и вовсе считать бесполезно, с тем же успехом можно вести счет волосам на лобке!

И все же… Холера досадливо сдула лезущие в лицо волосы. Нет смысла строить невинную девицу, когда тебя поймали ночью в сарае с маслобойкой промеж ног. Иногда неприятности в самом деле падают на голову с чистого неба, как вонючий помёт парящих над крышами гарпий, но куда чаще они хорошо знают твой адрес. И приходят не просто так.

Идущий навстречу Холере юноша в щегольских плундрах[13] приветливо ей улыбнулся. Даже открыл рот, должно быть, чтоб отпустить какой-нибудь комплимент, столь же изящный, как букет из крысиных хвостов. Холера зыркнула на него так, что у бедняги перекосило челюсть, а сам он шарахнулся прочь, словно испуганная лошадь, и едва не угодил в сточную канаву.

Выплеснув злость, Холера заставила себя улыбнуться. Может, у нее не было такой роскошной улыбки, как у Ламии, которой можно было вышибать людей из седла получше, чем кистенем, но многие мужчины и женщины Броккенбурга находили ее весьма очаровательной.

Ладно, подумала она, проводив насмешливым взглядом неудавшегося горе-кавалера, допустим, едва ли я была хорошей девочкой в этом году. Если Крампус[14] и припас для меня что-то для крошки Холеры, так разве что горсть лошадиного дерьма. Я часто была несдержанна на язык, причем не в постели, что было бы простительно, а в общении с другими ведьмами. Я интриговала, подзуживала, распускала грязные слухи и шантажировала. Я распутничала, соблазняла мужчин, женщин и либлингов, иногда в самых разных комбинациях. Черт возьми, шестнадцать лет это не тот возраст, когда впору отказываться от своих хобби! Ладно, допустим, есть грешки и посерьезнее. Та светловолосая крыса, что выпила месяц назад концентрированную кислоту, украденную в алхимической лаборатории, возможно отчасти на моей совести. Скажем так, мы обе оказались замешаны в одной истории, только мы вынесли из нее разные уроки. Черт, крошка Холли не святая! Она много пакостей сотворила за последний год, не все из которых помнит, но, черт подери, не таких, за которые надо расплачиваться ухом!

Волчья засада — это уже чересчур. При всей своей любви к проказам, а также к вину с мандрагорой, Холера была уверена, что никогда не строила пакостей «Вольфсангелю». По крайней мере, в трезвом уме. Во имя собачьего хрена, надо иметь на плечах ночной горшок вместо головы, чтобы ссориться с волчицами, этими властительницами помоек и хищницами грязных подворотен! Она и не ссорилась!

Может, волчицы поджидали любую из ковена магистра Вариоллы, просто чтоб потрепать, в очередной раз продемонстрировав свою мощь? Холера задумалась, машинально печатая шаг. Что ж, это могло бы что-то объяснить. «Вольфсангель» издавна враждовал с «Сучьей Баталией», это было частью богатых многовековых традиций Брокка. Не раз и не два ковены взимали друг с друга плату, иногда серебром, иногда кровью. Чаще всего это соперничество удавалось сохранять под контролем, сдерживая в рамках формальных правил дуэльного кодекса. Все-таки старым уважаемым ковенам не к лицу пускать друг другу кровь в подворотнях, как бешенным шавкам из Шабаша. Но иногда взаимное раздражение все-таки выплескивалось на поверхность, оставляя яркие карминовые потеки.

Как в прошлом сентябре, когда Саркому подняли на ножи в каких-нибудь ста метрах от Малого Замка. Если что-то и спасло ей жизнь, так это искусство Флейшкрафта в руках Гасты. Или как в апреле, когда Страшла и Гаргулья, работая парой, разгромили волчиц в страшной ночной схватке, притащив в качестве трофея Вариолле кусок чьего-то скальпа, три отрубленных пальца и окровавленный плащ с серой оторочкой. Ламия еще хотела заспиртовать эту добычу, но магистр «Баталии» не дала, самолично вышвырнула на помойку. Фон Друденхаусы высоко ценили фамильную честь и честь ковена, но пальцы своих врагов они не собирали.

Холера вспомнила тяжелый взгляд Ланцетты, которым, казалось, можно освежевать без всякого ножа. И сдавленный голос, требующий ее несчастное ухо, звенящий от сдерживаемой ярости. Нет, едва ли она собиралась взять с нее плату в счет чести своего ковена. Что-то другое. Что-то…

ЖАЛКАЯ ТРУСЛИВАЯ КРЫСА.

Холера взвизгнула, споткнувшись на ходу и едва не упав. Боль, полыхнувшая без предупреждения, мгновенно выжгла все чувства и ощущения, даже тело вдруг стало пустым и невесомым. И этой боли оказалось необычайно много, столько, сколько не поместится даже в миллионе порванных ушей.

Может, у Холеры не было столько рубцов от дуэлей, сколько красовалось на предплечьях у Гаргульи, или кривых, не единожды сломанных пальцев, как у Кандиды, но о боли она знала многое. Если тебе судьбой уготовано стать ведьмой, боль надолго становится твоей постоянной спутницей и компаньонкой.

На первом круге ее больше всего. Просто потому, что ты даже не студентка, которая когда-нибудь получит императорский патент хексы вкупе с правом на почетное обращение «мейстерин», всего лишь жалкий школяр, познающий основы основ, бесправное существо сродни навозной мухе. Дешевый сосуд вроде дрянной глиняной фляги, в котором по недоразумению оказалась капля хорошего вина.

Обучение таинствам колдовской науки начнется не с изучения таинственных гримуаров, как грезится в детстве, не с таинств алхимической лаборатории или искусства чтения сигилов. Оно начнется с регулярных побоев, следы которых, рубцы и кровоподтеки, отныне будут украшать твое тело, лучше дьявольского клейма напоминая про судьбу ведьмы.

Жестокие драки, в которых школяры терзают друг друга, с крысиной злобой выясняя свое положение в новой стае. Презрительные тумаки, которыми награждают ведьмы старших кругов, сами годом раньше бывшие в их положении и спешащие об этом забыть. Изощренные пытки, которыми сестры по несчастью вымещают на более слабых те унижения, которыми их подвергли демонические покровители.

Даже ночью боль найдет повод, чтоб навестить тебя, напомнив про свое существование. Потому что ночью, в зловонной темноте общего дортуара[15], где у тебя нет даже койки, только клочок тряпья в углу, тебя будут избивать стаей или насиловать те, кому ты насолила днем, зачастую — такие же испуганные и изможденные твари, как ты сама.

Да, ведьмы многое знают про боль.

На втором круге боли сделается немногим меньше. Или тебе, по крайней мере, так поначалу покажется. Пережив свой первый год в Брокке, ты получишь право стать членом чьего-то ковена, сделаться одной из тринадцати душ, подчиненной общей цели. Если тебя, конечно, примут, а не оставят вариться в адском вареве Шабаша, где нет ни законов, ни традиций, ни прав.

Но и в этом случае твоя извечная подруга-боль не уйдет насовсем, лишь приобретет иную категорию. Второй круг это еще не посвящение в полноправные сестры. Это низшая ступень в ковене, презренная страта прислуги за все и безгласной рабыни. Это самая черная работа из всех, что только можно вообразить, унизительная и неблагодарная. Это вновь побои, теперь уже со стороны старших сестер ковена, которые ты обязана сносить без жалоб. Это жестокая порка за нарушения дисциплины, настоящие или мнимые. И храни тебя семь герцогов Ада и сам Сатана, если сестра-магистр решит, что ты опозорила честь ковена. Потому что в этом случае тебя ждут такие пытки, которых ты, скорее всего, не можешь даже вообразить.

Да, Холера знала, что такое боль. Иначе не научилась бы своей знаменитой улыбке, от которых одних бросало в дрожь, а у других стискивало спазмом промежность. Улыбке, которая была ее личным окровавленным знаменем — не то орошенным боевым стягом, не то заляпанной простыней с брачного ложа.

Но это…

Это было чересчур даже по ее меркам.

ЖАЛКАЯ ТРУСЛИВАЯ КРЫСА.

Холера взвизгнула, на миг в самом деле ощутив себя крысой. Мелким испуганным грызуном, судорожно пытающимся втянуть воздух в размозженную ударом кошачьей лапы грудную клетку. Боль хлынула с такой силой, будто кто-то без предупреждения открыл в ее сознании тайную дверь, ведущую прямиком в адское царство, и потоки обжигающего пламени хлынули вовнутрь. Невозможно было даже понять, что болит, потому что все тело агонизировало, корчась в спазмах, норовя рухнуть ничком на мостовую и забиться на камнях.

Но страшнее всего была боль в левой груди. Точно кто-то вырезал ножом на ее мышцах сложную форму, состоящую из вписанных в окружность сложных узоров, и наполнил ее жидким свинцом.

Холера знала, что от такой боли нет спасения. Не помогут ни спагирические зелья, ни самые сильные, настоянные на маке, декокты. Но пальцы все равно прижались к этому полыхающему под кожей кругу, будто пытаясь снять ужасный, плавящий кожу, жар.

— Пощады, мессир! Пощады!

У ТЕБЯ НЕТ ПРАВА ПРОСИТЬ О ПОЩАДЕ, НИКЧЕМНАЯ ТВАРЬ.

Если бы этот голос прозвучал наяву, в материальном мире, весь воздух над Брокком мгновенно сгорел бы, а голова Холеры лопнула. Он звучал внутри нее, пульсируя обжигающими вспышками в груди. Он не просто нес боль, он сам был болью в тысячах ее мельчайших оттенков, форм и вкусов. И у него было больше ликов, чем Холере приходилось видеть за всю жизнь. Он был болью в размозженных пальцах, тупой и дробящей, как жадные собачьи челюсти. Он был болью в пронзенной ножом печени, острой и вкручивающейся подобно штопору. Он был болью в выколотых глазах, наполняющей череп ослепительным едким светом. Он был болью обрезанных половых губ, выворачивающей иссеченное естество наизнанку. Он был…

Парализованное этой пыткой, тело Холеры хотело сжаться в комочек. Как будто, сделавшись меньше, оно могло бы избавиться хотя бы от части боли. Но Холера знала, что это не так. От этой боли нельзя отстраниться, ее нельзя выключить или перетерпеть. Но иногда, в удачных случаях, с ней можно договориться.

— В чем я виновата, мессир Марбас?

ПРЕКРАТИ ДЕЛАТЬ ВИД, БУДТО ТЫ ЭТОГО НЕ ЗНАЕШЬ, ЖАЛКАЯ СУКА. ИНАЧЕ Я ВЫРВУ ТВОИ БЛЯДСКИЕ ГЛАЗА ИЗ ЭТИХ ДЫРОК НА ТВОЕМ ЛИЦЕ.

Холера инстинктивно прижала ладони к лицу. И с ужасом ощутила, что ее глазные яблоки как будто бы стали больше в размерах. Просто показалось, просто померещилось, просто… Ее глаза стали медленно увеличиваться в размере, разбухая в глазницах. Точно мячи, которые надували из кузнечных мехов. Или моллюски, быстро растущие внутри своих костных раковин. Холера всхлипнула, пытаясь прижать к ним ладони, но это не помогло. Какая-то сила медленно выдавливала их из черепа, заставляя выпучиваться, настолько, что веки уже бессильны были сомкнуться. Еще секунда, и эти веки просто лопнут, как кожица на перезрелых оливках, и тогда ее несчастные глаза шлепнутся ей прямо в ладонь…

Нет, нет, нет, подумала Холера. Сучья матерь, только не так.

— Я виновата, мессир Марбас! — торопливо крикнула она, — Виновата! Признаю! Каюсь!

КАК МИЛО, ЧТО ТЫ РЕШИЛА ПРИЗНАТЬ СВОЮ ОШИБКУ. ВОИСТИНУ, БОЛЬ НЕ СЛУЧАЙНО СЧИТАЮТ ЛУЧШИМ НАСТАВНИКОМ. ТОЛЬКО БОЛЬ СПОСОБНА ПОКАЗАТЬ ВСЮ СТЕПЕНЬ ЗАБЛУЖДЕНИЙ. И ТОЛЬКО БОЛЬ ОБЛАДАЕТ СПОСОБНОСТЬЮ УЧИТЬ. И В ЧЕМ ЖЕ ТЫ ВИНОВАТА, ГНИЛАЯ ШКУРА? ВСПОМНИ ХОРОШЕНЬКО.

Ее глаза, кажется, передумали выбираться из черепа. Все еще немилосердно болящие, они медленно сдувались, теряя в размерах, пока не вернулись в свое привычное состояние. Вытерев щеки, Холера обнаружила на пальцах теплую липкую кровь. Но сейчас это было неважно. Она бы согласилась потерять куда больше, лишь бы закончить этот разговор, оставшись живой, не превратившись в прилипшую к брусчатке копоть или раздавленную змею или что-нибудь еще в этом роде. У губернатора Марбаса не было хорошего настроения, но, как говорили, было четыре миллиона вариантов плохого.

— Я… Я скверно себя вела на этой неделе, — быстро произнесла Холера, стараясь не стучать зубами и покорно опустив взгляд, — Я крала и сквернословила. Я грубила старшим сестрам. Я плюнула в вино Гасте, когда она отвернулась. И…

Нет, с ужасом поняла она, Марбас не это хотел услышать. Все ее мелкие грешки не представляют для него никакого интереса. Да и сама она, в сущности, не представляет. Несмотря на вассальную клятву, скрепившую их, ведьмы для высших демонов не вассалы, как некоторым хочется считать, не подручные и даже не домашние животные. Это что-то сродни букашкам, которые могут развлечь иногда каким-то фокусом. И которым можно вырвать лапки в минуту скуки или раздражения.

— Я плохо поступила с одной девчонкой из «Люцернхаммера», — процедила Холера сквозь зубы, все еще слишком напуганная, чтоб испытать облегчение, — Есть на втором круге одна самоуверенная сука, звать Острица. Болтала про меня всякое, сплетни распускала, мы пару раз даже поцапались. Я сказала, что хочу с ней помириться, отвела третьего дня в «Котел» и угостила вином, а в вино подмешала аконит, белладонну и хмель. Накачала ее так, что та выключилась начисто и…

МНЕ ПЛЕВАТЬ, С КЕМ И КАК ТЫ УДОВЛЕТВОРЯЕШЬ СВОЮ ПОХОТЬ, ХОТЬ С БРОДЯЧИМИ СОБАКАМИ.

Холера сглотнула. У губернатора Марбаса, как и всякого демона, было много недостатков, но целомудренность среди них не значилась. Напротив, подчас он не без интереса выслушивал рассказы о ее похождениях или даже побуждал к новым, довольно необычным и довольно жутким, некоторые из которых она сама счастлива была бы забыть.

— Я не… Нет, я… Я не хотела ее соблазнить. Не в моем вкусе. Я заплатила два гульдена одному либлингу, чтоб он трахнул ее. Жуткий такой тип, похож на огромного слизняка или мокрицу, весь слизкий, булькающий…

Смешок демона похож на скрежет ядовитой сколопендры, которую заперли в твоей грудной клетке и которая извивается там, отчаянно пытаясь найти выход.

— ЭТО ФРАНЦ МЕЙЕР, ПЛОТНИК. ПРО НЕГО ГОВОРИЛИ, ЧТО У НЕГО ЯЗЫК БЕЗ КОСТЕЙ, ЧЕМ ОН ДАЖЕ ГОРДИЛСЯ. Я ДАЛ ЕМУ ИСПЫТАТЬ, КАКОВО ВООБЩЕ ЖИТЬ БЕЗ КОСТЕЙ.

— Ну, зарабатывает он теперь точно побольше, чем плотник, — Холера, не сдержавшись, ухмыльнулась, — Некоторым даже нравится. Ну, все его эти отростки и бородавки и прочее… Только наутро Острица взвыла. Этот слизняк, кажется, чем-то ее заразил. Из нее теперь мошка через все дыры лезет, мелкая, зеленая, вроде тли. Только посморкается — аж из ноздрей прет. Хотела бы я видеть ее лицо, когда она…

Холера вскрикнула, ощутив внезапную боль в пальцах правой руки. Какая-то судорога впилась в сухожилия, мгновенно натянув их до предела, так, что кисть мгновенно превратилась в скрюченную птичью лапу. Холера перехватила ее левой рукой и попыталась убаюкать на груди, но тщетно. Напряженные до хруста пальцы стали сами собой медленно изгибаться, выламываясь в суставах. Сколько секунд осталось до того мига, когда она услышит хруст? Останется ли в ее руке хоть одна целая косточка? И смогут ли чары Флейшкрафта превратить тот кусок фаршированного костным месивом мяса во что-то, напоминающее кисть и способное хотя бы держать ложку?

— Демоны! — выкрикнула она, прижимая к себе неестественно выгнутую и трещащую от напряжения руку, — Я разозлила пару демонов в аутовагене и они… А! Сука! У-уууу!

ОНИ ВЫРВАЛИСЬ НА СВОБОДУ И РАЗНЕСЛИ ДО ЧЕРТА ВСЕГО, ВЕРНО? ЗНАЕШЬ, МНЕ НЕТ ДЕЛА ДО БИТЫХ ТЕЛЕГ И ИХ РАЗДАВЛЕННЫХ ХОЗЯЕВ. МНЕ НЕ ВЫСТАВИТ СЧЕТ КАКОЙ-НИБУДЬ КОЛБАСНИК ЗА УНИЧТОЖЕННЫЙ ТОВАР. А ЕСЛИ ВЫСТАВИТ, Я ПРЕВРАЩУ В КОЛБАСУ ЕГО САМОГО. НО ЭТИ ДЕМОНЫ… ЭТИ ДЕМОНЫ СЛУЖИЛИ БАРОНУ КААРЗУ, КОТОРЫЙ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, ПРИНЕС ВАССАЛЬНУЮ КЛЯТВУ ГУБЕРНАТОРУ БУЕРУ. ДА, ТОМУ ЧВАНЛИВОМУ ЖИРНОМУ ОТРОДЬЮ, КОТОРОЕ МНИТ СЕБЯ ВЕЛИКИМ СТРАТЕГОМ И ПЕРВЫМ ДИПЛОМАТОМ АДСКОГО ЦАРСТВА. И ДОГАДАЙСЯ, КОМУ ТЕПЕРЬ ПРИДЕТСЯ ОТБИВАТЬСЯ ОТ НАВЕТОВ И КЛЯУЗ?

— Я… Мне… Мне очень жаль, мессир! Я спасала свою жизнь!

ТВОЯ ЖИЗНЬ НЕ СТОИТ ДАЖЕ МОЕГО ПЛЕВКА. У МЕНЯ ТЫСЯЧИ ТАКИХ КАК ТЫ, НО ПРОЧИЕ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ПРИНОСЯТ КАКУЮ-ТО ПОЛЬЗУ. ТЫ ЖЕ ПРОСТО ПОХОТЛИВЫЙ БЕЗДАРНЫЙ ПАРАЗИТ. ТВОИ ВЫХОДКИ ВСЕ ЧАЩЕ ПРИНОСЯТ МНЕ НЕПРИЯТНОСТИ И ХЛОПОТЫ. ЕСЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО Я ИЗ ТЕХ, КТО БУДЕТ БЕСКОНЕЧНО ЭТО ТЕРПЕТЬ, ВОЗМОЖНО, ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ СГОРЕТЬ В АДСКОМ ПЛАМЕНИ ЕЩЕ ПРИ ЖИЗНИ. ПРОСТО ЧТОБ ПОСЛУЖИТЬ ПРИМЕРОМ ПРОЧИМ.

Холера зарыдала, догадавшись, что сейчас произойдет. И точно, по телу поползло, разливаясь, точно река по весне, тепло. Какую-то секунду оно было даже приятно, но быстро превратилось в жжение. А жжение быстро сделалось болью.

Она горит! Холера с ужасом ощутила тихий треск пламени из-под колета. А выбившиеся из рукавов тонкие струйки дыма подсказали, что треск этот не был игрой воображения. Возможно, игрой демона, но точно не воображения.

— Мессир! Молю, хватит! — Холера судорожно захлопала себя по бокам, как хлопают люди, которым в карман залетел уголек от камина, — Я раскаиваюсь! Раскаиваюсь!

РАСКАЯНЬЕ РАЗДАВЛЕННОГО ЧЕРВЯ. Я УЖЕ ЖАЛЕЮ, ЧТО ПОЗВОЛИЛ ТЕБЕ ПРИНЕСТИ МНЕ КЛЯТВУ. ТВОИ ВЫХОДКИ УЖЕ НЕ ЗАБАВЛЯЮТ МЕНЯ. ВОЗМОЖНО, МНЕ СТОИТ РАЗОРВАТЬ НАШ ДОГОВОР. ЛИШИТЬ ТЕБЯ СВОЕЙ СИЛЫ.

Холера рванула на груди ворот колета, пытаясь расслабить тугую шнуровку. Где-то под выдубленной лосиной кожей горела ее собственная, источая тяжелый сладкий запах паленой плоти. Рыдая от ужаса и боли, Холера рухнула в глубокую лужу на мостовой и стала там по-собачьи кататься, не обращая внимания на смешки и удивленные возгласы прохожих.

— Пожалуйста, мессир! Пощады! Целую ваши ноги!

Она принялась осыпать поцелуями мокрую грязную брусчатку, словно холодный камень в самом деле был сапогами губернатора Марбаса. Несмотря на то, что за ней наблюдали прохожие, она не чувствовала жжения стыда, зато очень хорошо ощущала жжение пламени на собственной коже и это придавало поцелуям страсти.

Возможно, ей удалось позабавить его. А может, его внимание в этот миг оказалось поглощено чем-то другим. У губернатора Марбаса тысячи вассалов, готовых на все за крохотную толику его сил и внимания. Таких же никчемных и беспомощных заложников его воли, как сама Холера.

Ведьмино клеймо на ее груди перестало источать жар, кожа стала медленно остывать.

ПОШЛА ПРОЧЬ, НИКЧЕМНАЯ СТЕРВА. И ПОМНИ, ЕСЛИ ТЫ ВЫЗОВЕШЬ МОЙ ГНЕВ ЕЩЕ РАЗ, ТЕБЕ УЖЕ НЕ ПРИДЕТСЯ РАСКАИВАТЬСЯ. Я СДЕЛАЮ ИЗ ТВОЕЙ ПАРШИВОЙ ШКУРЫ ПОЛОВИК ПЕРЕД СВОЕЙ ДВЕРЬЮ.

Холера блаженно вытянулась в луже. У нее даже не было сил подняться на ноги. Но сейчас ей не мешала даже грязная вода, по поверхности которой плыла картофельная шелуха. Она наслаждалась тишиной, той особенной тишиной, которая установилась в мире после того, как демон замолчал. Во имя адского царства, какое блаженство…

Она села, хоть и не без труда, выливая из рукавов дублета воду. Дарованное лужей ощущение блаженства было коротким, на смену ему быстро пришел промозглый липкий холод. Да уж, подумала она, лужи Броккенбурга в сентябре не очень-то похожи на теплые купальни Бад Хомбурга, валяясь в них, ничего не стоит застудить себе придатки…

Холера вздрогнула, услышав смех.

Хвала Аду, этот смех был человеческим, не адским, но оттого не звучал более приятно для уха.

Они смеялись над ней. Пухлый лавочник в расшитом жилете, стоящий в дверях своей лавки и утирающий пальцем слезу. Хорошо одетая дама в мантилье, беззвучно трясущаяся и прикрывающая лицо веером. Служанка, спешившая за покупками с пустой корзиной. Чей-то ребенок в грязных штанишках, тычущий в нее пальцам.

Должно быть, она устроила хорошее представление, когда стала метаться посреди улицы, а потом рухнула и лужу, принявшись плескаться там, словно кит. Должно быть, это уморительное зрелище, визжащая в луже помоев ведьма.

Холера стиснула кулаки, полные хлюпающей ледяной жижи.

Завтра, встретив ее на улице, эти же люди будут вести себя иначе. Пухлый лавочник побелеет как прокисшее молоко, если она вздумает зайти к нему в лавку, и будет пресмыкаться, точно слуга. Не для того, чтоб она что-то купила, для того, чтоб она побыстрее убралась. Хорошо одетая дама спрячется за веером, боясь даже взглянуть в ее сторону. Всем известно, ведьме достаточно цыкнуть зубом, чтоб наложить порчу. Служанка станет лебезить и без конца кланяться, столкнувшись с нею в дверях. Ребенок и вовсе намочит штанишки и станет истошно плакать.

Но сегодня… Сегодня они все смеялись. Смеялись, спеша выместить свое презрение и свой страх. Смеялись истово, наблюдая за тем, как она, мокрая, облепленная картофельными очистками, сидит в луже, делая вид, будто это в порядке вещей. Холера стиснула зубы, припоминая самые страшные проклятья и самых кровожадных демонов, но почти мгновенно обмякла. Злость тоже требовала сил, а сил у нее сейчас было мало, как никогда. Жалкие крупицы на дне сухого колодца ее души, их не хватит даже на то, чтоб разжечь сухую растопку в камине.

Холера смахнула с подбородка кусочек гнилой картофелины и поднялась на дрожащих ногах. Грязная вода стекала с нее миниатюрными водопадами, весело звеня по мостовой. Мальчишка, тычущий в нее пальцем, стал судорожно икать, отчего едва не упал.

Сраная дрянь, тоскливо подумала она, чертова сраная дрянь.

С другой стороны… Она перевела дыхание, едва не лязгая зубами от холода. Мокрая одежда была холодной и скользкой, точно ее завернули в рыбьи потроха. Сука-мать, она все-таки выкарабкалась. Чуть не сгорела, как черная кошка на инквизиторском костре, но выкарабкалась.

Я больше не буду грешить, обессиленно подумала Холера, глотая холодный воздух Броккенбурга и отплевываясь от картофельной шелухи. Не буду грешить до самого четверга. А может…

АХ ДА, ЗАБЫЛ. Я ОСТАВИЛ ТЕБЕ НЕБОЛЬШОЙ ПОДАРОК В БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ТВОЮ ИСКРЕННОСТЬ.

Подарок? Холера рефлекторно оглянулась, вжимая голову в плечи. Марбас определенно не относился к той категории демонов, которые дарят своим последователям подарки. Даже если бы ему пришлось отправить своей любимой ведьме коробку с красивым бантом, Холере не хотелось даже думать о том, что она могла бы обнаружить внутри.

Ей показалось, она услышала смех Марбаса, колючий и злой.

ОН В ТВОЕЙ РУКЕ.

Холере вдруг захотелось забраться обратно в холодную грязную лужу. Только сейчас она обнаружила, что пальцы ее левой руки стиснуты в кулак, хоть и не помнила, чтоб делала это.

В кулаке и в самом деле было что-то зажато. Что-то небольшое и твердое, размером не больше ореха и, кажется, округлое.

Пуговица? Амулет? А может, новенький серебряный талер, которого ей хватит на целую бочку сдобренного мандрагорой вина в «Котле»?

Холера вздохнула. Едва ли. У губернатора Марбаса было весьма своеобразное чувство юмора. Может, не такое изощренное, как у его собратьев, но…

Она разжала пальцы и громко выругалась.

На ее ладони лежал небольшой кусок плоти. Округлый, невесомый, похожий на крупную коричневую бородавку, он был проколот миниатюрной булавкой и почти не кровоточил.

Ее сосок. Ее отрезанный блядский сосок.

Холера по разному относилась к разным частям своего тела. За некоторыми ухаживала со всей любовью, другие же искренне презирала, как сучечных подруг, от которых зачастую больше вреда, чем проку. Как, например, свои ноги. Пусть даже стройные и сильные, эти чертовки вечно норовили подкинуть ей хлопот. Например, разойтись в разные стороны, будто нарочно улучив для этого самый неподходящий момент. Или, как сейчас, понестись куда-то вслепую, не спросив совета у головы.

Ноги потянули было ее в сторону Малого Замка, но Холера укротила их, как укрощают уздой и шпорами чересчур норовистую лошадь. Она прекрасно понимала, что ими руководило, как понимала и то, что следующие пару часов возвращаться домой по меньшей мере нежелательно. Во-первых, волчья стая наверняка кружит по окрестностям, надеясь перехватить ее на обратном пути. Она не станет им доставлять такого удовольствия. Не после того, как вывернулась из их зубов. Во-вторых… Холера хмуро шмыгнула носом, живо представив это «во-вторых».

Скорее всего, она сейчас выглядит как тряпичная кукла, которую долго трепала собачья стая. Заявляться в подобном виде домой может быть небезопасно. У сучек-подруг сразу возникнет много вопросов о том, с кем она поцапалась в этот раз, вопросов ядовитых как варево сестричек из «Общества Цикуты» и таких же обжигающих. Одна только Саркома выстроит столько теорий, что «Сучьей Баталии» на две недели вперед хватит тем для разговоров…

Оглянувшись, Холера нашла дом побогаче, оконные проемы которого были затянуты не бычьими пузырями, а настоящим, хоть и мутным, стеклом. Паршивая, скажем честно, альтернатива зеркалу, но других в ее распоряжении не было. Сейчас ей требовалось не прихорошиться для гулянки, а всего лишь определить ущерб, причиненный всеми событиями дня ее внешности.

Во имя невинной души, драной во все дыры самыми похотливыми демонами Ада!..

Она знала, что выглядит паршиво, но когда увидела отражение, захотела выругаться. Не так, как ругаются школяры, подражая грубому матросскому говору, а на языке Ада. Чтоб слюна задымилась, сделавшись едкой, как кислота, а зубы зазвенели во рту.

Ей не раз приходилось возвращаться в Малый Замок украдкой, стараясь не попадаться никому из товарок и старших сестер на глаза. Избитой и потрепанной, похожей на подыхающую кошку, угодившую под аутоваген. Пьяной до такой степени, что едва держалась на ногах. Оглушенную белладонной, аконитом и прочей дрянью настолько, что не помнила своего имени. Что уж там, Малому Замку приходилось видеть крошку Холеру во многих видах! Но сейчас…

Разглядывая отражение, Холера мрачно подумала о том, что заявись она в подобном виде домой, вся «Сучья Баталия», надо думать, взвоет от восторга. Даже озлобленная на весь мир Шкура, убирающая объедки, будет щербато скалится, разглядывая ее и не боясь получить сапогом по уцелевшим зубам.

Щегольский колет лосиной кожи уже не выглядит изящной обновкой, свисает грязной тряпкой, обильно украшенной сливовой мякотью и картофельной шелухой, в придачу, мокрый до нитки. На подбородке багровеет огромная уродливая ссадина, след от хлыста. Кончики волос опалены — признак близкого знакомства с адским огнем. И, в довершение всего, раздувшееся ухо, покрытое запекшейся кровью, выглядящее так, что больно даже смотреть, не то что прикоснуться. В довершение всего тушь из печной золы, которой она подвела глаза, потекла, превратив глаза в бесформенные черные пятна, внутри которых ледяными ртутными каплями сверкали зрачки.

Сука-мать и тридцать три сношающих друг друга демона!

Нет, подумала Холера, пытаясь смоченным слюной пальцем оттереть веки от въевшейся золы, в таком виде возвращаться в Малый Замок никак нельзя. И дело тут не в сестрах ковена, плевать ей на сестер. И на беззубую ухмылку Шкуры и на ядовитые остроты Саркомы, и на всех других прочих. Пусть себе упражняются в остроумии, никчемные стервы. Ей не впервой было биться со всем миром одновременно, не то что с какой-то дюжиной вшивых ведьм!

Нет, если что-то и пугало ее, так это не насмешки и пересуды, а старшие сестры ковена, которым уставом положено следить за порядком и которые используют данную им власть, чтобы вырезать из шкуры крошки Холеры сто ремней. Эти-то не станут насмешничать и отпускать остроты. Стоит кому-то из них увидеть Холеру в подобном виде, оскорбительном для члена «Сучьей Баталии», придется держать ответ, и даже более строгий, чем иные экзамены на третьем круге обучения. Ее будут допрашивать, безжалостно и холодно, как допрашивал, должно быть, несчастных ведьм трибунал давно не существующей инквизиции. А уж если вскроется правда о том, что она позволила себе бежать от «Вольфсангеля», уронив тем самым блядскую честь сестры-батальера…

Ох, сучья плесень, здесь одним кнутом можно не отделаться!

Стерев въевшуюся грязь и сквернословя так, что зашипели бы от смущения самые разнузданные сквернословы Ада, Холера попыталась при помощи рук восстановить из обожженных волос подобие прически. Хвала всем легионам Ада, для этого ей не требовался ни полный набор костяных гребней, как Ламии, ни три дюжины шпилек, как Котейшеству. Короткие патлы, может, не были писком моды по меркам Брокка, но иногда здорово выручали в драке, только вот уложить их подчас было непросто. Пышные и дерзкие, как она сама, волосы Холеры нельзя было укротить ни лентами, ни заколками. Даже сейчас, мокрые после купания в луже и обожженные, они отказывались смириться, торчали в разные стороны, отчаянно противостоя всем ее попыткам вернуть их в подобие каре.

Ладно, допустим риск столкнуться нос к носу с Вариоллой не больше, чем подхватить сифилис у сестры из «Железной Унии». Да, Вера Вариолла фон Друденхаус может дать фору многим известным ей демонам Ада, не говоря уже о том, что от одного взгляда ее пустой выжженной глазницы Холера ощущала смертный ужас. По счастью, глава «Сучьей Баталии», как и многие другие магистры, не считала нужным квартировать в Малом Замке вместе со своими подчиненными. Она снимала дом где-то в городе, наведываясь в гости не чаще раза в месяц, и даже когда наведывалась, замершая у ворот Малого Замка «Мегера» издалека сигнализировала об этом, заставляя укрыться и ожидать, пока опасность не минует.

Вот с Каррион похуже. Сестра-капеллан «Сучьей Баталии» не просто могла обратить внимание на Холеру, учинив самое суровое разбирательство, но и обязана была это сделать исходя из своего положения в ковене. Немногословная, всегда холодная, как мраморная могильная плита в густой тени, Каррион пользовалась славой лучшего клинка «Баталии», однако и в ипостаси судьи могла нагнать не меньше страху. Холере приходилось видеть, как Каррион вершит суд, уверенно и страшно, колеблясь не больше, чем тяжелое лезвие гильотины в своих металлических полозьях…

Но если крошка Холера разгневала еще не всех адских герцогов и баронов, возможно, от внимания Каррион ей тоже удастся ускользнуть. Сестра-капеллан иногда обедает с прочими ведьмами, но пополудни всегда уходит в свою комнату и даже ужин приказывает подавать наверх. Никто точно не знает, чем она там занимается, в своих покоях, никто и не хочет знать. Достаточно жутких отзвуков той музыки, что она слушает на граммофоне, шелеста книг и сдавленных ругательств, что иногда проникают наружу. Шустра, которая пытается быть при Каррион кем-то вроде адъютанта, украдкой рассказывала, что ничего необычного там и не происходит. Сестра-капеллан просто слушает музыку, развалившись на своей кровати прямо в ботфортах, или читает книги из библиотеки Малого Замка, иногда что-то пишет, при этом заливая в себя море красного вина и не пьянея даже на ноготь.

Холера фыркнула, приглаживая обожженные волосы. Каррион может быть опаснее черной чумы, но она, кажется, настолько презирает все живое, что лишний раз старается не покидать своих покоев, даром что исполняет роль капеллана. Укрыться от ее взгляда будет не тяжело.

А вот Гаста…

Холера зло рванула себя за челку. Попасться Гасте все равно, что угодить в пасть голодной акуле. Она и раньше была не сахарная, характером напоминающая склочную уличную гарпию, норовящую чуть что впиться в волосы, но как только заполучила сан сестры-квартирмейстера, сделалась совсем невыносима. Сперва она в самом деле занималась лишь хозяйством ковена, безжалостно третируя Кандиду, Шкуру и Шустру, однако не пытаясь заходить на территорию других старших. Следила за добром, вела учет общей казне, распоряжалась по хозяйству, словом, делала то, что полагается делать квартирмейстеру. Однако права, должно быть, старая саксонская поговорка о том, что в доме, из которого ушел хозяин, новым хозяином станет мышь. Пользуясь извечным отсутствием Вариоллы и равнодушием Каррион, Гаста мал-помалу стала выбирать слабину тех веревочек, которые оказались в ее хватке. И выбирала до тех пор, пока ведьмы ковена не обнаружили, что веревочки эти давно оплели все живое в Малом Замке, сделавшись не то тугими струнами клавесина, исполняющего нужную Гасте мелодию, не то шнурками, на которых пляшут ярмарочные куклы.

В роду у Гасты не было чародеев, она вышла из семьи бедных баварских крестьян, оттого в вопросах ведьминской чести смыслила не больше, чем вареный петух в арифметике. Однако, как и все крестьяне, рыжая сука живо смекнула главное — неважно, у кого титул пышнее, важно, у кого в руках кнут. Свой собственный она всегда держала в готовности и старалась использовать по меньшей мере пару раз в неделю.

Полгода назад эта медноволосая курва обнаружила тайник, который Холера устроила у себя под кроватью. Тайник был небольшой, но скрывал в себе много интересных вещей, среди которых подшивка старых журналов была, пожалуй, не самой примечательной находкой.

Холера обычно была равнодушна к порнографии, процесс соития интересовал ее куда больше в своем физическом воплощении, чем в виде скверных гравюр, зачастую страдающих многочисленными условностями. «Распутный Пан лобызает едва распустившиеся лилии». «Приаповы муки». «Избиение сабинянок». Пффф! Однако некоторые любопытные образцы, обнаруженные ею в Гугенотском Квартале, она сохраняла, руководствуясь даже не похотью, а почти медицинским интересом. Именно в них Гаста тем же вечером ткнула ее носом, поинтересовавшись с нескрываемым злорадством, не из этих ли гримуаров уважаемая мейстерин черпает свои познания в ведьминском искусстве и не встречала ли она там, часом, иллюстраций по алхимии, за незнание которой мейстер Голем на следующем же экзамене приколотит ее шкуру к парте? Холера в ответ окрысилась. Больно было видеть свои вещи, разложенные в нарочито вызывающей композиции посреди зала Малого Замка. Больно было смотреть на торжествующую рыжую суку. Почти так же больно, как разорванное ухо. «Не встречала! — огрызнулась она, — Зато встречала твою матушку аж в четырех разных позах!»

Расплата была жестокой и страшной. Гаста сперва сама славно размяла кулаки, по-крестьянски крепкие и похожие на маленькие жернова, а устав, приказала Гаргулье отделать ее до кровавых соплей. Гаргулья не любила таких приказов, но ослушаться сестру-квартирмейстера не посмела. Обработала так, что Холера еще трое суток лежала мешком, не в силах подняться, а кровавых сгустков в ее ночном горшке было столько, что хватило бы для призыва доброй дюжины демонов.

Но она встала. Как встала сейчас из лужи, грязная, взъерошенная и опаленная пламенем ада. Как вставала за последние три года бесчисленное множество раз, подвывая от боли или не чувствуя ног после случки, вставала, чтоб продемонстрировать всему окружающему блядскому миру свою ослепительную улыбку.

В этот раз улыбка может основательно потускнуть, мрачно подумала Холера, если Гаста докопается до сути. Это уже не просто мелкие шалости, за которые полагается приличная порка, не интрижки и не хулиганские выходки крошки Холли, к которым привыкли обитатели Малого Замка. Ее бегство желание спасти свою тощую задницу, естественное для всякой ведьмы, можно расценивать как куда более страшное преступление, направленное против чести ковена. А уж тут…

Спустит шкуру, угрюмо подумала Холера, ощущая отвратительный зуд между лопаток, точно на спине уже прорастали рубцы. И ладно бы еще это. Шкура, в конце концов, зарастет, а к шрамам ей не привыкать, ее тело и так украшает множество шрамов, подчас в самых неожиданных местах. Беда в том, что, удовлетворив собственную ярость, Гаста отдаст ее на расправу Каррион или самой Вариолле. И вот тогда все сделается по-настоящему скверно. Настолько, что она, чего доброго, сама попросит Марбаса сжечь ее живьем…

Нет, в Малый Замок сейчас никак нельзя, решила Холера. По крайней мере, не при свете дня. Нужно дождаться вечера. Вечером Гаста часто отправляется в город, побросать кости в «Дохлую овцу» или «Нигредо». Значит, можно будет свистнуть Кандиде, чтоб тихонько отперла дверь черного хода. Конечно, Кандида может испугаться, за такие фокусы ей не раз грозилась вырвать потроха Шустра, воображающая себя старшей над прислугой, да и Шкура, ненавидящая весь мир, но куда ей деваться, Кандиде…

Холера удовлетворенно кивнула собственному отражению в окне, и то, как будто, сверкнуло глазами в ответ, уже не такое жалкое и помятое, как минутой раньше. Значит, решено. Дождаться темноты и лишь потом вернуться в Малый Замок.

Потерев оцарапанный подбородок послюнявленным пальцем, она попыталась определить положение солнца в густой завесе тумана. Конечно, на ратуше имелись часы, огромный, управляемый невесть какими чарами башенный механизм, но Холера не умела разбираться в их показаниях. Солнце, как будто, висело высоко и не спешило клониться к закату. Это означало, до темноты еще несколько часов, которые ей предстоит чем-то занять.

Ха! Уж это никогда не казалось ей проблемой. Старый добрый Брокк, быть может, и не был самым большим городом к югу от Магдебурга, однако мог предложить всякому желающему немалый список развлечений исходя из степени его порочности, богатства и фантазии. А уж в прейскуранте его Холера за последние три года научилась разбираться в совершенстве.

В первую очередь она, конечно, подумала о «Котле». Было бы славно завалиться в старый добрый «Хексенкессель», содрать с себя мокрый грязный колет, потребовать горячего вина с беленой, а еще ветчины и сыра. И пусть вино окажется дрянным, а сыр с каменной коркой, она все равно ощутит вкус жизни так же ярко, как ужинающая на серебре графиня. И плевать, если там соберется весь блядский «Вольфсангель» в полном составе! Пусть хоть все зубы себе изотрут, скрежеща, под сводами «Хексенкесселя» запрещены все разногласия между ковенами.

Только вот…

Холера, мрачнея, ощупала наличные монеты. Грубой чеканки, тяжелого металла, они легко определялись сквозь ткань висящего на ремне кошеля. Одна маленькая и две больших. Это означало гульден и два гроша. Не самая маленькая сумма из всех, что бывали в ее кошеле, иногда тому приходилось болтаться пустым, как гульфику у оскопленного, но определенно недостаточная для того, чтоб славно провести время в «Котле» до темноты.

Может, вместо этого направить стопы в Гугенотский Квартал? Холера не имела ни малейшего представления о том, кто такие гугеноты, зато имела хорошее представление о Квартале, его жителях и обычаях. Чтоб славно поразвлечься в Квартале не требуется серебро, но определенно требуется крепкий желудок, нравы там зачастую царят самые разнузданные. Холера вздохнула, потерев отметину от хлыста. В другой день она не раздумывая направилась бы в Квартал, а то и провела там добрую половину ночи, но сейчас… Исхлестанное и измочаленное тело не желало развлечений, оно требовало покоя, чтобы восстановить силы. Усталость не лучшая спутница для похоти, как грязь не лучшая специя для мяса.

Холера принялась мысленно перебирать те части Броккенбурга, которые обещали хоть какие-то удовольствия для ведьмы в ее положении или, по крайней мере, гарантировали нескучно проведенное время.

Унтерзон, вотчина либлингов. С наступлением темноты там становится опасно, но днем либлинги стараются вести себя смирно, чтоб не накликать гнев бургомистра. Это значит, можно шляться мимо их лавок и домов, высмеивая те уродства, которыми наградили несчастных адские владыки.

Эйзенкрейс, средоточие мастерских и лавок, царство удивительных вещей, которые, кажется, можно вечно разглядывать, уткнувшись носом в стекло. Окулусы, чьи хрустальные недра передают изображение так четко, будто ты стоишь в метре от сцены, на которой Отелло душит полногрудую стерву Дездемону. Айсшранки, огромные шкафы из свиного железа[16], внутри которых вечно царит обжигающий холод. Музыкальные машины, исполняющие песню любого миннезингера на твой выбор. Не говоря уже о гомункулах, этих заточенных в стеклянные сосуды уродцах, которые могут ответить на любой, пусть самый каверзный, вопрос. Черт, там было, что поразглядывать! Холера даже не представляла, сколь могущественных демонов требовалось запереть для того, чтоб обрести такую власть, но за последнюю модель музыкальной шкатулки «Бош» готова была отдать свою девственность — если бы, конечно, не лишилась ее двумя годами раньше по не зависящим от нее обстоятельствам.

Может, Блауштадт, Пьяный Город? Там нет особых чудес и достопримечательностей, зато там квартирует «Камарилья Проклятых», обещающая по крайней мере веселую компанию на остаток дня. Безумные шутихи из «Камарильи» всегда пренебрежительно относились к традициям, зато были большими мастерицами по части изготовления самых разнообразных наркотических зелий, а также по безудержному веселью, причем оба этих умения находились между собой в тесной связи.

Свой перечень удовольствий предоставлял даже холодный царственный Вайсдорф. Там сторожевые големы неодобрительно смотрят на посторонних, там стражник, ничуть не робея перед ведьмовским клеймом, может отвесить хороший подзатыльник, но там определенно есть, на что посмотреть. Роскошные дома оберов, все сплошь из мрамора, белого и розового, и изящные как дворцы. На каждом втором механические часы, а аутовагены, колесящие по Вайсдорфу, напоминают скорее прекрасных механических лебедей, чем громыхающие коптящие повозки, как в остальном Брокке. Там зачарованные фонтаны извергают ввысь струи ароматных масел и вина. Там статуи великих алхимиков и магов прошлого крутятся на своих постаментах, как фигурки в часах. А уж если найти не забранное шторой окно какого-нибудь дворца и украдкой глянуть внутрь…

Грейстэйл? Смрадоград? Унтерзон?

Дьявол, едва ли она сейчас в форме для серьезных похождений. Что ей сейчас по-настоящему надо, так это отдых. И, может, еще немного жратвы, чтобы скулящая от голода утроба соизволила заткнуться до вечера. Холера повела носом, точно бродячая собака. Отдых. Жратва. Где это все можно раздобыть, и поближе, да еще так, чтоб не подвергать свою шкуру опасности? Да еще и занять пару лишних часов своего никчемного времени?

Она сразу ощутила себя легче, потому что ответ пришел сам собой, соткался из пустоты, точно узор чар. И чтоб его прочитать не требовались великое знание ведьминского искусства.

Без сомнения — Руммельтаун.

Холера никогда не находила удовольствия в посещении ярмарок, даже в детстве, когда это событие зачастую служило главным праздником в году. Да, на ярмарках обычно бывало много такого, отчего стоило разинуть рот, однако Холера всегда ощущала себя там просяным зерном, угодившим в кадку с рожью.

Грязно, шумно, муторно, под ногами скрипит жухлое сено и раздавленная скорлупа, отчаянно несет скисшим молоком, лошадиным потом, мочой, гарью, дрянным кислым тестом, крашенной кошенилью тканью, пивом, помоями, палеными перьями, уксусом…

Руммельтаун, давно отвоевавший себе обособленный закуток почти на верхушке того исполинского каменного пениса, что звался горой Броккен, тоже был порядком шумным местом, но шумным на особый манер. Оказавшись здесь, Холера ощущала себя так, словно забрела не в торговые ряды, а в разбитый прямо посреди города лагерь ландскнехтов. Может, из-за кричащей пестроты палаток, которые в самом деле походили на разряженных в свои лучшие тряпки разбойников, возвращающихся с очередной войны.

Здесь никто не хватал тебя за руки, пытаясь всучить лежалый товар, здесь не было принято шумно торговаться, здесь не украшали ограду отрубленными кистями воришек. В Руммельтауне знали цену не только товару, но также продавцу и покупателю. Если звенит в кошеле серебро, будь как дома, Руммельтаун встретит тебя, точно дорогого гостя, развлечет, утешит и накормит. Щедрости в нем было больше, чем во многих адских баронах и герцогах. Даже если ты бедная ведьма с парой медяков в кармане, Руммельтаун не прогонит тебя вон, можешь хоть весь день разглядывать товары, открыв рот и гадая, из какой части света и для какой надобности они прибыли в старый добрый Брокк.

Прилавки с магическими гримуарами Холера обошла, не удостоив их даже взглядом, они не заслуживали внимания ведьмы, имеющей за спиной хотя бы пару кругов университетского обучения. Переплеты из сморщенной человеческой кожи, тусклые медные замки, бархатные закладки из траурного крепа, сернистое зловоние слипшихся страниц, изобилующих всякими мерзостями… Всем этим можно было впечатлить разве что школяра, видевшего демона лишь на гравюрах, которому впору рисовать мелом на мостовой классики вместо пентаклей[17].

Все таинственные ритуалы, описанные в них, были ложью от начала и до конца, сущей абракадаброй, призванной впечатлить несведущего и возбудить алчность в скряге. Демоны, покорно приносящие заклинателю горшки с золотом и самоцветами, обучающие всем мудростям и языкам, сладострастные суккубы, жаждущие ублажить своего повелителя, источающие благовония вместо пота… Холера, не скрывая презрения, хохотнула, минуя череду гримуаров с многозначительными и зловещими заглавиями вроде «Эхо в лабиринте» всемирно известного алхимика Максимилиана Фрауса или «Страж-демон» великого профессора-демонолога Акселя цу Пьерхофф. Может, она не была самой прилежной студенткой в Брокке, но даже она не стала бы использовать эти магические труды в ином качестве, чем как подтирку для жопы. Если бы все эти Фраусы и Пьерхоффы увидели хоть малую толику тех сил, знакомством с которыми щеголяли, мгновенно истекли бы кипящей мочой в собственные сапоги.

И лучше бы этим книжонкам оставаться фальшивками. Насколько было известно Холере, в тех случаях, когда в полнящихся абракадаброй и пышными иносказаниями инкунабулах самозваных алхимиков и демонологов случайно обнаруживалось зерно истины, это приводило незадачливого заклинателя к более страшным последствиям, чем потеря пары-тройки гульденов из кошеля.

Один ростовщик из Грейстэйла, как утверждали слухи, не отличался ни терпением, ни тактом, однако был столь упорен в своих магических изысканиях, что в какой-то момент сумел достучаться до самого маркиза Форнеуса, владетеля двадцати девяти легионов демонов. Надо думать, маркиз Форнеус в должной мере посмеялся, выслушивая требования самоуверенного мздоимца. Потому что он не только не лишил наглеца жизни, но и отчасти выполнил его волю, сделав самым богатым ростовщиком в городе. Форнеус вырвал у просителя все зубы, заменив их золотыми самородками, ввел под кожу по меньшей мере сорок крупных жемчужин, глазницы же инкрустировал парой огромных рубинов. Едва ли сам ростовщик был удовлетворен исполнением своих желаний, он свихнулся еще в момент награждения, не вытерпев боли, зато семья его оказалась обеспечена на всю жизнь.

И это ему здоровски повезло. Наткнись он на герцога Марбаса, владетеля ее собственной души, так легко, пожалуй, не отделался бы. Марбас не мог похвастать великой фантазией, как его венценосные адские сородичи, зато имел такие богатые познания в области причинения боли и страданий, что бедный ростовщик сам проклял бы свое потомство на сорок колен вперед…

Некоторые подобные истории Холера запоминала, находя их весьма забавными, хоть и на свой лад. Особенно ей нравилась история про одну девицу из знатного рода, которая, обуреваемая похотью, попросила у адских владык, чтобы те увеличили радость ее постельных утех до тех пределов, что могут выдержать человеческий рассудок и бренное тело. Наверно, где-то в аду нашелся демон, решивший, что это будет забавно, а подобная инициативность заслуживает награды. С тех пор девица, говорят, всякий раз, раздвигая ноги, испытывала такое блаженство, что под ней тлели простыни. Но при этом ее лоно кончало живыми пауками, ящерицами и ядовитыми змеями.

Интересно, оно того стоило?..

Палатки с бижутерией вызвали у Холеры куда больший интерес. Да, в большинстве своем они могли похвастаться лишь изящными поделками, которые побрезговал бы выставлять в своих витринах цех ювелиров Броккенбурга, но и среди них можно было найти премилые штучки.

Холера не отказала себе в удовольствии примерить несколько колье и браслетов. Перед этим она, правда, опасливо прикоснулась к ним пальцем, как хозяйки прикасаются к стоящим в печи противням. Как-то раз она напялила на себя фероньерку[18], которую сочла бронзовой, а та возьми и окажись из грязного, с кучей примесей, но серебра. Запах паленого мяса, кажется, был слышен во всем Руммельтауне, а Холера еще месяц носила длинную челку, которая ей совершенно не шла, лишь бы скрыть жуткий багровый рубец поперек лба.

От украшений Холера оторвалась не без труда, утешая себя тем, что рано или поздно явится сюда вновь, но уже с туго набитым кошелем, гудящим, как все адские колокола. И уж тогда напялит на себя больше звенящего барахла, чем рота ландскнехтов, разграбивших дотла Магдебург.

Ее досада оказалась недолгой. За палатками ювелиров обнаружились палатки с музыкальными кристаллами и там-то Холера отвела душу, добрые полчаса перебирая их и разглядывая на свет. Конечно, человеческие глаза, даже если они принадлежат ведьме, не в силах прочесть заточенную в их хрустальном нутре музыку, однако рассматривать их было приятно, они походили на тончайшие линзы, вырезанные из горящих внутренним светом аметистовых жеод[19]. Может, они и выглядели холодными бездушными срезами хрусталя, но Холера знала, что стоит водрузить их на музыкальную коробку, как запечатанная внутри мелодия хлынет наружу, преображаясь в дрожание струн и тревожный гул меди.

Разглядывая кристаллы на свет, без помощи сложных чар, невозможно было определить, музыку какого рода они скрывают, однако каждый из них был снабжен плотным бумажным конвертом, на обратной стороне которой неведомый писец кропотливо перечислял всю нужную информацию, включающую не только имя исполнителя и названия композиций, но зачастую и либретто к ним[20]. Холера принялась перебирать эти конверты, некоторые презрительно отбрасывая в сторону, другие подолгу изучая самым пристальным образом.

Разумеется, большая часть музыкальных кристаллов оказалась полнейшей дрянью, которая способна была лишь причинить дополнительные страдания ее и без того измученному уху. Ветхие оперетки, которые выкопали, кажется, из склепов их создателей, где те давно превратились в липкий тлен, да приторные баллады двадцатилетней давности, годные ублажать разве что дряхлых, подверженных старческой ностальгии, евнухов. Имена исполнителей-миннезингеров Холера читала без всякого почтения, сопровождая презрительными смешками.

Юрген Ранке, самоуверенный хлыщ с голосом столь грубым, что подошел бы больше плотогону, чем менестрелю. Анна фон Пугг, настойчиво именующая себя примадонной, уже полвека терзающая слушателей своей давно осточертевшей мрачной балладой об айсберге, этой одинокой горе из смертоносного льда, что вечно кружит по морю в поисках своей жертвы. Отто Миттель, которого на сцене, кажется, удерживают только чары некромантии, но все еще находящий в своем изможденном теле силы, чтоб петь об изгибе цистры[21], которую нежно сжимает его рука… Дьявол! Холера была уверена, что силы в этой руке не хватит даже для того, чтоб этот полумертвый паяц мог себе подрочить!

С другой стороны, в стопках потрепанных грязными руками бумажных конвертов нет-нет да и попадалось что-то стоящее внимания. Так Холера обнаружила помутневший, поцарапанный, но вроде бы не утративший своих музыкальных свойств кристалл миннезингерского квартета «Все двери Ада», включающий в себя ее любимую арию «Þetta er endirinn». Ах, дьявол! Холера даже ощутила размягчение внизу живота, когда ее воображение проиграло увертюру к арии, наполненную тревожным гулом клавесина, усиливающимся до штормящего крещендо, в волнах которого тонущим кораблем тяжело бьется душа. Вот-вот, уловив миг паузы, вступит насмешливая пьяная скрипка, нарочито искажающая заданный клавесином лейтмотив, и низкий, невероятно сексуальный голос Джисфрида Морриона начнет петь, растягивая окончания слов, отчего тело изнутри примется таять и плавиться, не выдерживая вливающейся в него энергии:

Это конец, мой изысканный друг

Это конец

Мой мертвый друг

Конец

Отложив с неохотой «Двери», Холера сделала находку еще лучше — почти не потрепанный конверт «Развратных аркебуз», с оборотной стороны которого на нее насмешливо взирала гравюра Сигфрида Вишуаза, от одной улыбки которого у Холеры захлюпало в ботинках. Черт подери, когда-то она могла кончить не снимая штанов, только лишь от первых тактов «Сатана, храни императрицу» или «Án tilfinninga». Хорошее было время… Холера с удовольствием бы стянула музыкальный кристалл с прилавка, спрятав под колетом, кабы не полная бессмысленность этого действия. Единственной музыкальной коробкой в Малом Замке был аппарат Саркомы, которая скорее объедет весь Броккенбург на хромой козе с веником в руках, чем одолжит эту драгоценность своей подруге Холере.

Холера вздохнула, погладив нарисованного Вишуаза по щеке. Ее часто упрекали в жестокости и необдуманности, и не без оснований, но бессмысленных действий она старалась не совершать.

За палатками с музыкальными кристаллами Холера чуть было малодушно не свернула, очень уж силен был гуляющий в здешних краях запах. Запах, который мог бы показаться приятным разве что существу, привыкшему купаться в раскаленной смоле и вдыхать ядовитые сернистые испарения. Пахло тут скверно, кисло и сладко одновременно, даже хуже, чем в алхимических лабораториях, когда магистр Голем разводил пары под своим ржавым тигелем, демонстрируя будущим ведьмам трансмутацию одних чудовищно смрадных элементов в другие, не менее благоухающие.

Будь Холера менее брезглива, она нашла бы, чем заинтересовать себя в этой части рынка, но она лишь зажала ноздри пальцами, стараясь не особенно-то пялиться по сторонам.

Тяжелее всего было не смотреть в сторону флейшхэндлеров, торговцев плотью. Над их прилавками вилось сизое мушиное воинство, едва сдерживаемое веерами и сетками, воинство деловито гудящее, наглое и непрестанно атакующие разложенный товар. Весь ассортимент товара, который может предложить обычное человеческое тело.

Закрученные улитки ушных раковин, при виде которых Холера невольно стиснула зубы. Восковые груши отсеченных носов. Гроздья заботливо переложенных свежими листьями пальцев, некоторые из которых, посинев, все еще хранили отпечатки колец. Разбухшие колбасы несвежих кишок, утопленные в подкрашенном кровью питательном растворе. Склянки, баночки, кюветы, бочонки — об их содержимом Холере не хотелось даже думать.

Ничего не поделать, плоть, может, и не является любимым яством обитателей Ада, однако ценится многими демонами. А значит, может играть роль в ритуалах, в которые она еще не была посвящена. Кроме того, поговаривали, искусство Флейшкрафта тоже не чурается использовать человеческие обрезки в своем деле.

Но самое паскудство обнаружилось там, где смердящее царство флейшхэндлеров почти заканчивалось, уступая место торговцам Пассаукунстом. Сперва Холере показалось, что многочисленные склянки, стоявшие на прилавке, вмещают в своем нутре какие-то причудливые фрукты, похожие на раздувшиеся ягоды неприятных фиолетово-алых оттенков. Лишь несколькими секундами спустя она поняла, почему из каждого такого плода, колыхающиеся в мутном растворе, тянется похожий на гибкую ложноножку стебелек. Это была пуповина, а плоды в склянках — неродившимися человеческими зародышами.

Неподвижные, с раздутыми головами, из которых взирали на свет скорбные старческие глаза, с морщинистыми животами и полупрозрачными, похожими на куриные лапки, конечностями, эти создания, скорее всего, не успели сделать ни одного вдоха, прежде чем оказались вырваны из материнского лона и умерщвлены, оказавшись заточенными в стеклянные, наполненные соленой водой, могилы. Такой товар тоже находил своего покупателя в Брокке. Насколько было известно Холере, из удачно сохраненных зародышей чародеи делали гомункулов, наполняя их крохотные сморщенные тела специально взращёнными демоническими сущностями и чарами умопомрачительной сложности. Но эти…

Холера едва не сплюнула под прилавок. Тот, кто изготовлял этот товар, скорее всего, не разбирался в магических тонкостях. Многие зародыши были повреждены или имели признаки насильственной смерти. Некоторые едва не раздавлены, возможно, тяжелейшими судорогами материнского тела, исторгавшего из себя прежде срока ту жизнь, которой так и не суждено стать жизнью. Другие имели явственные признаки уродства, почти наверняка вызванные теми зельями и декоктами, которыми их матери прерывали беременность.

Холера с брезгливым любопытством разглядывала этих жутких существ с их беспалыми конечностями, по-змеиному перекрученными спинами и сросшимися грудными клетками. Паршивый никчемный товар, из которого никогда не получится гомункул. Ни один чародей не купит такого, разве что на корм коту. Может, потому этот прилавок, похожий на крошечный сверкающий стеклом некрополь, выглядел таким скорбным и мрачным. Его хозяин был обречен на разорение, как обречены были еще до рождения маленькие, так и не ставшие людьми, плоды на его полках.

— Второй триместр, — хрипло произнес голос из полумрака, — За два талера отдам. Славный, как на картинке. Этот, слева, брат его единоутробный, всего осемьдесят грошей. Ножка у него сухая немножко, не выросла.

— А третий? — машинально спросила Холера, хоть и не собиралась прицениваться к страшному товару.

— Третий триместр подороже будет, известно. Два талера и гульден сверху.

Не хозяин, поняла Холера, испытав вдруг несвойственное ей смущение. Хозяйка. Тяжелая грузная женщина в застиранном платье, корсет которого трещал от напряжения, стискивая ее раздувшееся бочкообразное чрево. Да уж, многие ли из флейшхэндлеров следят за фигурой? Торгуя мертвыми уродцами в банках немудрено позабыть о юношеских формах. Куда уж тут до форм… Наверно, каждый день ждет не дождется часа, чтоб закрыть свою страшную торговлю, спрятать нераспроданный товар и отправиться в ближайший трактир, чтобы дешевым пивом и дрянным пережаренным мясом задавить ворочающуюся в изношенных кишках усталость.

Глядя на ее оплывшую грудь, просвечивающую сквозь тонкий лиф, разбухшую, с выделяющимися темными ореолами вокруг сосков, Холера поняла то, что должна была понять сразу, но что разум милосердно задвигал в темный угол.

Ах ты ж ебанная срань…

Во имя Марбаса, да ведь она беременна! Вон как живот раздуло, чуть шнуровка не лопается! Наверно, там, в бесцветных водах материнского чрева качается плод, еще не ведая, что придет его черед нырнуть в прозрачную стеклянную могилу и утонуть в соленом кипятке, не успев ни разу в жизни вздохнуть. Так и будет стоять на прилавке рядом со своими не рожденными братьями и сестрами, под внимательным и заботливым материнским взглядом…

— Мож вам мелочь нужна? — торговка мертвыми плодами хрипло кашлянула в кулак, — Такая, чтоб самая завязь? Тоже есть. От тама, в баночке справа. Совсем еще кляксы почти. Вы не сумневайтеся, мейстерин, на свет гляньте. Крепенькие все, розовенькие. Тут, знаете, умение нужно, чай не коров телить. Иная утроба, которая грубая и без понимания, плод так вытолкнет, что в кашу превратит, хоч на булку намазывай. А я с пониманием, да дело-то сурьезное, понятно… Еще правее баночку видите, добрая мейстерин? Загляньте великодушно из любопытства. Плод как плод, только хвостик как у рыбки, крючочком загнут, и глазки вместе срослись…

Вот же срань!

Это не мать, подумала Холера, отворачиваясь от прилавка и испытывая легкую тошноту от отвращения, это живая фабрика по производству уродцев. Ни одному из ее несчастных детей не суждено стать гомункулом, это просто куски бесполезной мертвой плоти на прилавке. Но сколько же она успела их произвести? Дюжину? Две дюжины?.. Ох ты ж чертова срань…

Должно быть, торговка мертвым мясом привыкла к тому, что покупатели не проявляют должного интереса к ее товару. Убедившись, что Холера ускоряет шаг, она не стала пытаться ее удержать, как это делают торговцы обувью и скорняки. Вздохнув, она вернулась в полумрак, вновь сделавшись почти невидимой, тусклым силуэтом на фоне стеклянного блеска своих богатств.

Ряды флейшхэндлеров с их тухлятиной наконец закончились, но воздух если и стал чище, то ненамного. В этой части Руммельтауна, соседствуя с ними, обитали торговцы Пассаукунстом с их необычным товаром. Здесь тоже отчетливо ощущался запах несвежей плоти, однако более едкого свойства, частично забитый запахами консервирующих и бальзамических жидкостей. Неудивительно, ведь талисманы и обереги Пассаукунста в большинстве своем имели немало общего с человеческим телом, а зачастую и были его производными.

Холера не без интереса разглядывала выставленные на прилавках экспонаты. Скверно выделанные, сработанные зачастую с оскорбительной небрежностью без всякого понимания природы адских чар, они в некотором роде напоминали экспонаты музея. Может, некоторые из них и представляли собой какую-то ценность, но Холера сомневалась, что рискнула бы взять что-то из лежащего здесь в руки, не говоря уже о том, чтобы использовать в собственных целях.

«Подсвечник мертвеца», сработанный из наспех забальзамированной человеческой кисти, на обточенные пальцы которой были неаккуратно насажены свечные огарки. Абсолютная нелепица с точки зрения колдовского искусства, но огромное количество людей в Броккенбурге были свято уверены в том, что свет этого «подсвечника» не разбудит спящих хозяев дома.

«Зубы ведьмы», представлявшие собой горсть гнилых зубов с трудом определяемого возраста. По заверениям продавцов, эти зубы следовало глотать вместо лекарских пилюль, они гарантированно снимали лихорадку, горячку, разлив желчи и вздутие утробы. Холера не удержалась от смешка. Узнай Гаргулья про спрос на подобный товар, к вечеру следующего дня из пяти ведьм в Броккенбурге четыре будут шепелявить!

Холера не собиралась портить пассаукунстерам торговлю, за это можно было выложить на прилавок и собственные зубы, лишь рассматривала выставленные на продажу артефакты.

«Рубашка мертвеца», скроенная из человеческой кожи и покрытая сложной вязью из охранных сигилов. «Перст мудреца», высохшая до деревянной желтизны фаланга пальца. «Ожерелье трех сестер» из стертых временем шейных позвонков. Просто удивительно, сколько ценнейших магических талисманов, оберегов и амулетов можно изготовить, заполучив труп бродяги в ближайшей богадельне или разворошив свежую могилу!

«Волшебный нос», «Заговоренный кадык», «Вещее веко»…

Не удержавшись, Холера расхохоталась в голос, отчего окрестные пассаукунстеры, ведущие неспешную беседу и угощавшие друг друга вином из пузатого кувшина, враз примолкли.

— Что это вы смеетесь, мейстерин хекса? — осведомился один из них, угрюмый тип в теплой шерстяной фуфайке, — Или забавное чего углядели? Так папаша Адальберт вас уважит, продаст на пару грошей дешевле. Из уважения, значит, к вашему сану.

Холера не испытала той законной гордости, которая полагалась ведьме-недоучке третьего круга. В устах пассаукунстера обращение «мейстерин хекса» не было данью уважения, лишь очевидной насмешкой, он этого и не скрывал. Мерзкий старый тип, в придачу еще и либлинг — даже сквозь фуфайку угадывались не вполне человеческие контуры его тела. Пучок вяло шевелящихся щупалец, растущий из кадыка, какие-то оскизлые струпья под ключицами и… Вот же дрянь! На месте бургомистра Тотерфиша Холера не позволяла бы этой публике выползать за пределы Унтерзона, не говоря уже о том, чтоб торговать посреди Руммельтауна у всех на виду.

— Перчатка, — она спокойно ткнула пальцем в плохо выдубленную и уже пожелтевшую кожаную рукавицу, болтавшуюся на ветру, — Эта татуировка на тыльной стороне ее ладони, это gishjalmur, «шлем ужаса». Один из его видов. Вот та концентрическая звезда из трезубцев с восьмиугольной звездой в центре.

— Как-как? Эгисхьяльм?

Слово на адском наречии он произнес осторожно, тщательно скопировав не только звучание, но и интонацию. Хитрый старый либлинг. Холера знала одного сапожника, который захлебнулся собственной кровью, неосторожно произнеся вслух имя одного адского герцога.

— Наверно, он должен нагнать смертельный ужас на того, кого укажет палец человека в этой перчатке?

— И нагонит, будьте уверены! Ажно панталоны лопнут!

Холера усмехнулась. Может, ее улыбочка не шла ни в какое сравнение с зубастой пастью Гаргульи или милой мордашкой Страшлы, от которой гарпии падали оземь, но люди от нее иной раз вздрагивали. Это было ее маленькой местью за «мейстерин хексу».

— Едва ли. Кресты на пересечениях нарисованы в обратную сторону. Наверно, кто-то срисовывал их с гравюры через зеркало. Эта штука, стоит ей сработать, раздавит все пальцы владельца всмятку, как перезревшие виноградины. Самый паршивый Пассаукунст, что мне приходилось видеть.

Да уж, добавила она мысленно, если бы какой-нибудь из ведьм третьего круга довелось изобразить нечто подобное на занятиях по Пассаукунсту, Железная Дева, почтенная госпожа преподаватель, пожалуй, велела бы всыпать за такую работу столько плетей, чтоб вся кожа на спине завернулась розовой бахромой.

Пассаукунстер неприятно усмехнулся и сделалось видно, что тело его тронуто адской скверной куда серьезнее, чем виделось поначалу. Зубы у него были не человеческие, больше похожие на китовьи роговые пластины, за ними в глотке ворочалось что-то алое, слизкое и похожее на разваренный ком мясных жилок.

— Шли бы вы своей дорогой, мейстерин. Неча покупателей пугать мне тут. У нас дело честное, все по уму. А вы своим вредословиям только убыток сделаете.

Холера улыбнулась ему самой обаятельной из своих улыбок.

— В таком случае приятно оставаться и доброй вам торговли. Надеюсь, когда-нибудь вы и сами окажетесь на этом столе в виде набора амулетов. Может даже, кто-то приколотит вашу сморщенную высушенную елду над дверью, чтобы в доме был достаток. Только вообразите, как нелегко ему придется! Я даже не уверена, найдутся ли для этого в Брокке достаточно маленькие гвозди.

Торговец побагровел. Как и все либлинги, он не любил обсуждать особенности своего тела, которыми его наградили демоны. Может, потому, что те нередко проявляли в своем деле нечеловеческую фантазию, иногда столь изощренную, что не по себе становилось даже опытным чародеям. Щупальца и пластины могли быть лишь верхушкой айсберга. В другое время Холера, возможно, посвятила бы пару минут предположениям на счет этого, но не сейчас. Руммельтаун скрывал в себе слишком много интересного, чтоб она стала тратить время на препирательства с каким-нибудь торговцем. Кроме того, запах несвежей плоти, сильный в этих рядах, уже достаточно утомил ее.

Разумеется, ее ноги, эти хитрые чертовки, не упустили момента и тут же потянули ее в ту сторону, откуда пахло съестным. Может, у них не было ни глаз, ни носа, зато в Брокке они ориентировались лучше, чем зачарованная игла, плавающая в сосуде, с помощью которой мореплаватели узнают верный курс. Холера решила им не перечить. Как ни крути, сегодня эти ноги своей прытью спасли ее задницу и, уж наверно, заслужили порцию горячей бобовой похлебки или пару сдобных лепешек. Тем более, что брюхо и верно ощутимо подводило от голода.

Руммельтаун не мог похвастать богатой кухней, тут ели на ходу, не утруждая себя ни повязыванием салфеток на грязные шеи, ни столовыми приборами, что до чистоты ингредиентов, наилучшей рекомендацией служило отсутствие тараканов на поварском колпаке и сифилитических язв на лице.

Сперва Холера собиралась приобрести у уличного торговца пару тушеных с чесноком голубей. Может, не самая изысканная пища, едва ли ее подают у оберов в Вайсдорфе, но с учетом цены, вполне недурное вложение капитала в ее положении. За медный грош она возьмет сразу пару, это значит, в кошеле останется еще немного меди, чтобы запить тушеную голубятину кислым вином или пивом. А если повезет, даже хватит на печеную картофелину или яйцо всмятку, вот уж точно королевская трапеза! На счет собственного желудка она не беспокоилась, он переносил подобного рода пищу без жалоб, пусть даже главной специей вместо соли выступала печная зола.

Плавающие в раскаленном желтом жире голубиные гузки напоминали скорчившиеся тела грешников в адских котлах, но запах распространяли совершенно невероятный. Холера уже стиснула медный грош пальцами, когда внезапно ощутила еще один аромат, столь властный, что на мгновенье перебил даже запах чеснока и мяса. Упоительно сладкий и сочный аромат карамели, корицы и яблок.

Либесапфель[22]. У Холеры даже голова на миг закружилась, когда она увидела этот прилавок. На большой, подкармливаемой углем уличной горелке возвышался здоровенный сверкающий чан, исходящий паром и клокочущий так, будто в нем было заперто сорок разъяренных демонов. Только едва ли демоны пахнут карамелью и корицей, даже самые хитрые из них. Это был кипящий сахарный сироп, густой, как наваристая похлебка и обжигающий, как адские бездны. Время от времени продавец, здоровенный дородный тип с цепкими руками, хватал специальными длинными щипцами яблоко и, прикрываясь прихваткой от обжигающих карамельных брызг, отправлял его на полминуты в чан. Когда яблоко выныривало обратно, оно походило на елочную игрушку, блестящую и покрытую полупрозрачной позолотой. При одном только виде этого лакомства Холера ощутила во рту упоительно сладкий вкус, почти позабытый, но, видно, хранившийся где-то на задворках памяти все эти годы. Либесапфель, карамельное яблочко. Когда-то отец покупал ей такое, когда маленькой, совсем крохой, водил на ярмарку в Гросенхайме. Обжигающе горячее, невероятно сладкое, тающее во рту…

Холера даже не успела ничего сообразить, а медный грош уже перекочевал сам собой на прилавок, где его мгновенно смахнула в карман фартука рука продавца. Полное безрассудство, подумала Холера, наблюдая за тем, как спелое румяное яблоко, подхваченное щипцами, ныряет в раскаленную карамель. Тушеных голубей хватило бы, чтоб набить брюхо на весь день, яблочко же растает в ее животе мгновенно, не оставив сытости, удовлетворение же будет мимолетным, как случайный оргазм. Верно говорит Саркома, у нее сральный горшок на плечах вместо головы. И всякий раз, когда сука-жизнь, задумавшись, протягивает ей выигрышный билет, крошка Холера непременно выкидывает что-то, чтоб заслужить от нее очередную пощечину.

Даже это сегодняшнее приключения, едва не обернувшееся бедой. Неужели она больше прочих ведьм из «Сучьей Баталии» заслужила его? Почему эти мохнатые сучки не набросились, скажем, на Каррион? Ладно, связываться с Каррион себе дороже, но вот со Страшлой, может, и совладали бы, если б внезапно и втроем. Или с Саркомой, чтоб ее собственный сарказм проел до печёнок. Или…

Холера вспомнила горящие холодным волчьим огнем глаза Ланцетты. И безотчетно стиснула зубы. Эти глаза на миг выхолодили душу, вытянув из нее все тепло, так, что она даже перестала ощущать жар, исходящий от чана с карамелью. Таких глаз не бывает у недруга, который хочет задать тебе трепку, такие глаза могут быть лишь у смертельного врага, который ненавидит тебя отчаянно и искренне.

Интересно, какая она в постели? Холера закусила губу, вспомнив яростную погоню по узким улочкам Брокка и хриплое дыхание волчиц. Из людей, столь упорных в преследовании, обычно получаются хорошие любовники, выносливые и дерзкие, способные не вылезать из кровати по нескольку часов подряд. Да, Ланцетта по-животному груба, как и все отпрыски «Вольфсангеля», но, если подумать, в этой звериной злости есть что-то любопытное, даже возбуждающее…

Пытаясь восстановить в памяти лицо Ланцетты, Холера обнаружила, что может сделать это безо всякого труда, включая мелочи вроде родинок и угрей. Удивительно, что она так хорошо запомнила его, несмотря на испуг. Ах да, это потому, что незадолго перед этим видела на лекции. На лекции по…

Сучья скверна! Холера ощутила в желудке колючий ледяной ком. Она и верно видела Ланцетту незадолго перед сегодняшним днем, но память, эта хитрая девка, обманула ее, обвела вокруг пальца, снабдив воспоминание ложным фоном. Она видела волчицу не в университете, а в…

В «Котле», разъеби меня демон.

Третьего дня.

Холера вдруг вспомнила мельчайшие подробности, так четко, будто рассматривала невообразимо детальную картину, нарисованную художником с нечеловечески дотошной памятью. Вино с беленой и красавкой здорово туманит голову, а той ночью она насосалась его куда больше, чем следовало. От этой ночи воспоминания остались мутные, смазанные, состоящие из одних острых штрихов, но сейчас… Сейчас вдруг она заново увидела многое из того, что казалось забытым.

Включая перекошенное от ненависти лицо Ланцетты.

Это было в «Котле», среди сплетающихся в развратном танце полуобнаженных тел, источающих всеми порами своих юных, только созревших тел, ароматы наркотических афродизиаков вперемешку со сладким соком страсти. В оглушительном грохоте механических органов, чьи медные трубы едва не раскалывались, они танцевали с исступленным безумием адских фурий, выжигая в оглушительном ритме весь окружающий воздух и выдыхая раскаленный сернистый газ. Кажется, гремело трио «Дьявольское чудо» с их скандальным миннезангом[23] «Отшлепай-ка мою сучку». А потом…

Сраная дрянь!

Она подцепила какого-то парня с внешностью столь смазливой, что мог бы быть верховным инкубом[24]. Юный, отлично сложенный, он напомнил Холере Мариона Брандта. Той поры, когда Брандт еще играл Марка Антония, одной своей обаятельной усмешкой заставляя намокнуть дамские портки в радиусе двадцати километров, а не той, когда он, силясь вернуть молодость, прибегнул к чарам Флейшкрафта, превратившись в скособоченное, иссеченное рубцами чудовище.

Черт, он выглядел столь соблазнительно сладким, что даже карамельное яблочко по сравнению с ним показалось бы кислым, как зеленая дичка. Холера без труда взяла его в оборот, хоть и знала, что связь эта мимолетная и бессмысленная. Обычно она предпочитала любовников поопытнее, но той ночью ей хотелось чего-то юного, почти невинного, и он вполне отвечал ее вкусам.

Не только ее, оказывается. Ланцетта, должно быть, тоже подбиралась к нему, но опоздала. Может, она была не последней мастерицей по части преследования добычи и раздирания ее зубами, но «Котел» всегда был территорией охоты Холеры. И правила она знала в совершенстве.

Надо думать, Ланцетта охотно вспорола бы ей брюшину прямо там, этим своим кривым сапожным ножом. Но правила в «Котле» были установлены много лет назад и навсегда, нарушать их опасались даже самые отъявленные хищники в Брокке. Она так и осталась стоять в грохоте «Дьявольского чуда», щелкая волчьими зубами и наблюдая за тем, как Холера распоряжается своим трофеем.

Вот же завистливая похотливая сука!.. Вместо того, чтобы забыть эту сцену, как забыла ее сама Холера, хладнокровно выжидала два дня, готовилась, планировала засаду со своими товарками. И все из-за какого-то самца, который имел несчастье понравиться им обеим?

Холера вздохнула, наблюдая за тем, как яблоко крутится в чане, розовея и окутываясь быстро густеющей прозрачной глазурью. Она уже не ощущала той манящей сладости, что заставила ее расстаться с медяком. Вот оно, проклятье запретного плода, которыми обречены мучиться все женщины от времен сотворения мира. Все, что кажется сладким, окажется либо горьким, либо приторным, либо вовсе безвкусным.

Завершение ночи оказалось отнюдь не таким славным, как она ожидала. Мальчик, может, и выглядел свежим, как неофит, однако оказался вовсе не такой воплощенной невинностью, как казалось на первый взгляд. По крайней мере, когда Холера стянула с него шоссы[25], ее ждало серьезное разочарование. Судя по всему, невинный инкуб не пожалел золота на серьезный Флейшкрафт, сотворивший из его хрена какую-то жуткую штуку, винтообразную, как у борова, и несуразно огромную. Если бы он был хоть сколько-нибудь сведущ в человеческой анатомии и древнем искусстве соития, мог бы и догадаться, что от такой штуки в постели не очень-то много толку.

Воистину, шутка природы, чертов агнец с членом Приапа[26]!

Мало того, он даже пользоваться этой своей штукой не умел. Спустя двадцать минут никчемных попыток, напоминавших больше неумелую пытку, чем страсть, отвалился к стене и заснул. Холера покинула его на рассвете, злая, раздосадованная и с трещащей от вина головой. Вот уж воистину ценный трофей, за который она едва не расплатилась ухом!..

Продавец ловко выкатил щипцами переливающееся карамельной глазурью «любовное яблоко» на заранее подготовленную тарелку. И подмигнул:

— Ваше яблочко, мейстерин хекса!

Сказано было как будто бы без насмешки и Холера даже решила улыбнуться в ответ. Но не успела, как не успела ощутить во рту сладость карамельного яблочка. Потому что в волосы ей вдруг впилось что-то злое, маленькое и очень сильное, рванувшее так, что в глазах, как в лопнувших окнах, сами собой зазвенели осколки слёз.

— Ланцетта! Сюда!

Часть третья

Маленькая волчица из «Вольфсангеля» трепала ее с яростью матерой, опьяненной кровью, суки. Может, тщилась доказать своей стае, что уже не щенок. А может, эта злость была совершенно искренней и чистой, как это часто бывает в пятнадцать лет, не требующей дополнительной пищи.

Холера взвизгнула, когда ведьма-малолетка припечатала ее лицом к прилавку, раскровив о грубые доски скулу и едва не сломав нос.

— Отпусти… — прохрипела Холера, от злости и бессилия едва не грызя прилавок зубами, — Отпусти, ты, рванина безмозглая…

— Ланцетта! Кутра!

Все-таки выследили. Оказались хитрее и терпеливее, чем она думала. Растянулись, прочесывая Брокк. Повадки не волчьей стаи, а охотничьей партии опытных загонщиков. Что ж, «Вольфсангель» всегда славился гибкой тактикой. За счет этого и выживал столько времени, лавируя меж прочими хищниками.

Несмотря на то, что Холера была накрепко прижата к прилавку, она ощутила нарастающее в дальних торговых рядах оживление. Недоброе, суетное, перемежающееся сердитыми криками, суетливыми проклятьями и грохотом посуды. Не требовалось иметь развитое воображение, чтобы представить несущихся сквозь ряды волчиц, бесцеремонно отшвыривающих в стороны и торговцев и их немудреный товар. Она представила это так живо, будто видела воочию.

Ах, паскуда, и это когда она уже считала, что выкрутилась из всей этой истории!

Холера судорожно попыталась высвободиться, но не смогла, мерзавка впилась в нее насмерть, как клещ. И хоть веса в ней было совсем немного, ярость наделила ее силой голодного демона. Попытавшись оторвать голову от досок, Холера заработала лишь пару звенящих оплеух да пучок безжалостно вырванных волос.

Семь абортов твоей матери!

Холера изнывала от собственной беспомощности, при этом почти не ощущая боли. Ни от тумаков, которыми ее щедро одаряла волчица, ни от вырванных волос, ни от впивающихся в щеку карамельных осколков, застывших и сделавшихся острыми, как колотое стекло.

Она не видела преследовательниц, зато необычайно отчетливо видела торжествующее лицо юной волчицы, впившейся в свою добычу. Эта сука, хоть и порыкивала, просто светилась от счастья. Понятно, отчего. Это был не просто миг ее славы, свидетельство того, что она по праву занимает место в стае, это был момент ее торжества. Момент, который она пронесет сквозь всю свою жизнь, как несут фамильную драгоценность, яркую, как утренняя звезда, символ Люцифера.

Она не раз будет вспоминать этот миг, став членом стаи, полноправной ведьмой своего ковена. И позже, сделавшись старшей сестрой, главенствующей над прочими. И если в один прекрасный день ей, уже ставшей зубастой и опытной хексой, доведется возглавить ковен, без сомнения, это воспоминание будет греть ее и тогда. Воспоминание о беспомощной Холере, бьющейся в ее хватке, ее первой и самой сладкой добыче…

Холера прекратила вырываться. Не потому, что смирилась, просто инстинкт приказал ей беречь силы для рывка. Сучка, воображающая себя волчицей, довольно осклабилась, чувствуя, как прекращается сопротивление. Верно, ее собственные инстинкты говорили ей о том, что добыча смирилась со своей участью.

Черт, а она хорошенькая, отстраненно подумала какая-то часть Холеры, которую почему-то не оглушило страхом. Красива, но не холодной демонической красотой Ламии, от которой спирает дух, а на свой манер, мягкой, пахнущей солнечным летом, красотой ребенка. Ей всегда нравились такие стервочки, на юных лицах которых ревнивая сука-жизнь не успела еще поставить свое клеймо в виде шрамов и оспяных следов. Горящие от ненависти глаза сверкали так ярко, что им не требовалась ни сажа для подводки, ни белладонна для придания страстности взгляду. Красиво очерченные губы обнажены в плотоядной усмешке.

Не красавица, но хорошенькая.

Все эти юные выслуживающиеся сучки обычно хорошенькие. Они думают, что сука-жизнь ласково потреплет их по щеке, хваля за целеустремленность и настойчивость. Что своей приверженностью они купят себе сладкое, исполненное благодати, будущее.

Если так, эти сучки ни хрена не знают про Брокк. И далеко не все успевают понять свою ошибку.

Холера резко распрямила руку. Волчица не выпустила ее волосы из своей хватки, но рефлекторно втянула голову в плечи. Ее хищные волчьи инстинкты полагали, что Холера попытается впиться ногтями ей в лицо, и требовали уберечь глаза.

Но это был не удар. Холера даже не попыталась впиться обидчице в лицо. Вместо этого она ухватилась за ручку кастрюли с кипящей карамелью, нависающей над волчицей, и резко потянула ее на себя. Дымящееся сладко пахнущее варево цвета янтаря мягкой волной, выплеснулось на голову и лицо ведьмы.

Она не сразу закричала. Возможно, в течение нескольких секунд в ее сознании волк бился с человеком, прежде чем обоих настигла боль. Настоящая боль. По сравнению с которой все, что ей прежде довелось ощутить в жизни, было лишь жалкой прелюдией.

Холера сама закричала, когда капли расплавленной карамели впились в ее незащищенное предплечье. Эта боль знакома лишь тем несчастным, на которых со стен осажденной крепости выплескивают раскаленную смолу. Зато самоуверенная волчица распробовала ее во всех оттенках.

Может, она и закричала, но густая янтарная масса, ползущая по ее лицу, превратила крик в судорожный булькающий стон. Мгновенно захлестнув лоб, карамель липкой волной потекла вниз, заливая глаза и затягивая бледную кожу.

Человеческие инстинкты победили. Выпустив Холеру, ведьма завизжала, пытаясь стереть патоку с лица, но та оказалась слишком липкой. Ее пальцы погружались в липкую коричневую массу и, источая горячий пар, выныривали наружу, оставляя за собой стремительно густеющие клейкие хвосты. Всего через несколько секунд ее дергающаяся голова уже выглядела как причудливый десерт, который повара в спешке покрыли глазурью. Сквозь слой этой глазури уже невозможно было рассмотреть ни выражения лица, ни кожи, одни только затвердевшие карамелизованные лохмотья волос да судорожно дергающийся в беззвучном крике рот. Виднелись лишь глаза, багровые, плотно закрытые и похожие на большие засахаренные вишни.

Холера надеялась, что это было больно. Очень больно.

— Так уж устроен Брокк, милая, — пробормотала она, пятясь и смахивая со щеки впившиеся в нее карамельные осколки, — Иногда думаешь, что в награду за испытание получишь сладость, а получаешь боль. Никто не говорит нам о том, что сладкое и боль часто неразрывно связаны. Хорошо, что ты узнала это сейчас, а не…

Волчица беззвучно выла, скорчившись и истекая раскаленным сладким соком, но Холера мгновенно забыла про нее, увидев хищный, будто ножом вырезанный из броккенбургского тумана, силуэт Ланцетты. Она стремительно приближалась, улюлюкая и испуская вопли, от которых Холера забыла про все на свете кроме основного. Кроме того правила, которое вело ее всю жизнь и которое во что бы то ни стало надо выполнить.

Она должна выжить. Все остальное не имеет значения.

Самая паршивая погоня из всех, в которых ей приходилось участвовать. И самые скверные шансы на спасение.

Ее тело, обожжённое, изрезанное, избитое, утомленное, теряло силы как треснувший кувшин теряет воду, с пугающей скоростью и неотвратимо. И в этот раз у крошки Холеры не было демонической силы, чтобы заклеить эту трещину, был лишь запас собственной злости, который надо было разумно расходовать. Эту злость она сейчас переплавляла в силы, заставляющие ее ботинки чеканить подбитыми подошвами броккенскую мостовую, и в воздух, которым питала висящие лохмотьями легкие.

Сраная дрянь. Она уже ощущала себя так, будто стерла ноги до самой промежности, но, кажется, не выиграла даже метра. Напротив, разрыв неуклонно сокращался. И хоть в этот раз за ее спиной маячила лишь одна преследовательница, это не сильно-то облегчало ее паршивого положения. Она одна могла воплотить больше самых страшных и болезненных страхов Холеры, чем губернатор Марбас в самом скверном своем настроении.

Направо! Еще раз направо! Налево! Холера пыталась сбить след в узких улочках Брокка, но ощущала себя лишь бессильно мечущейся окровавленной крысой. Стоило ей в очередной раз свернуть, как уже через несколько секунд она слышала злые быстрые шаги Ланцетты за спиной. Напрасно она то протискивалась в узкие, как ущелья, переулки Брокка, то петляла обезумевшей змеей на месте. Преследовательница была хитра и опытна. Быть может — Холера ощутила, как раскалившаяся моча обожгла мочевой пузырь — быть может, хитрее и опытнее самой Холеры. А может, запасы злости, дававшие ей силу, многократно превышали ее собственные…

Она чуть не попалась, свернув не на ту улицу и вновь оказавшись перед потоком телег. Едва не свернула себе шею, перепрыгнув отчаянным броском широченную сточную канаву. Почти подписала себе приговор, уткнувшись в запертые на засов ворота маслобойни.

Ланцетта была неумолима. Она безошибочно чуяла ее след и бежала шаг в шаг, отчего дробный топот их ботинок почти сливался воедино.

Сучья плесень. Ух!

Легкие трещали в груди, точно ворох тряпья. Сердце гнало кровь с такой натугой, что грозило лопнуть, как переполненный кондом из овечьих кишок. Ноги страшно тяжелели с каждым шагом, будто кости в них трансмутировали, сделавшись слитками из меди, свинца, олова и ртути.

Какой-то добропорядочный бургер, не разобравшись, схватил ее за ворот колета, видно, принял за бегущего с рынка воришку. Холера наотмашь полоснула его когтями по глазам, вырвалась, но потеряла на этом три драгоценные секунды.

Из подворотни на нее бросились, повизгивая от ярости и щелкая зубами, бродячие псы. Она увернулась, отделавшись лишь распоротой штаниной, но лишилась еще двух секунд.

Поскользнулась на мостовой в луже помоев, едва не размозжив себе голову о камень, и это стоило еще пяти.

Сколько еще драгоценных секунд осталось в ее невидимой клепсидре[27]?..

Лишь на углу Старой Бечевки и Ржавого Кладбища, где извивающиеся в небе провода образовывали огромный туго стянутый кокон, ей на миг улыбнулась своим сифилитичным беззубым ртом стерва-удача. Несущаяся позади серой тенью Ланцетта споткнулась и загрохотала ребрами по камням, издав исполненный ярости вопль. Холера знала, что это не спасение, лишь выигрыш нескольких секунд, но бросилась прочь с удвоенной силой. Ее тело, похожее на огромный чадящий алхимический тигель, стремительно расплавлял последние крохи сил.

Сейчас или никогда!

Холера одним махом перескочила через невысокий забор, едва не запутавшись в побегах жимолости, скатилась по ветхой узкой лестнице, ударом плеча вышибла дверь в какой-то чахлый палисадник, пронеслась сквозь него подобно буре, сметая ногами саженцы, перевалилась через другой забор, повернула…

И едва не взвыла во весь голос, как крыса, чей позвоночник хрустнул в пасти у пса.

Что такого совершила несчастная крошка Холера, когда червивое нутро маменьки безжалостно вытолкнуло ее в этот жестокий мир?

Тупик!

Узкая улочка, которая легко стелилась под ногами, такая узкая, что приходилось прижимать локти к бокам, чтоб не оцарапаться на бегу, несколько раз бестолково вильнув, расширилась, но не влилась в другую улицу, как предвкушала Холера, а обратилась закрытым со всех сторон глухим двором-колодцем.

Холера остановилась, судорожно озираясь, ее взгляд, лихорадочно прыгающий вокруг, всюду натыкался на камень. Ни переулков, ни даже щелей. Со всех сторон ее окружали дома, тяжелые каменные чудовища, осевшие под собственным весом за много лет и сросшиеся друг с другом, как близнецы в утробе шлюхи-матери, которая отдалась родному брату.

Улица, которая казалась ей путем к спасению, была лишь слепой раной в древней туше Броккенбурга, проделанной невидимой пикой дьявол знает в какие доисторические времена и обрывающейся крохотной полостью в его чреве.

Каменный мешок. Ловушка.

Не паниковать!

Холера всхлипнула, пытаясь сдержать клокочущее в раскалывающейся груди дыхание. Первыми коты душат тех крыс, что начинают метаться вместо того, чтоб искать щель. Может, она не самая хитрая крыса в Брокке, но пережила уже многих других, мнивших себя самыми хитрыми. Это что-то да значило.

Дома высокие, мгновенно оценила она. Выстроенные, должно быть, еще в те времена, когда каждый город являл собой разросшуюся крепость, они и сами выглядели небольшими крепостями с мощными, хоть и просевшими под гнетом времени, фасадами. Окна закрыты глухими ставнями и заколочены досками. Двери прочные, но выглядят так, будто их не отпирали уже сотню лет. И сам двор такой же. Неухоженный, пустой, не хранящий никаких запахов жизни, включая естественные для нее зловонные флюиды, во множестве источаемые дряхлыми железами Броккенбурга. Ни дерзких надписей углем на стенах, славящих миннезингеров новой эпохи, ни битого стекла, ни хулиганских пентаклей, вызывающих какое-нибудь паскудное дьявольское отродье, ни даже уличных котов.

Словно жизнь когда-то ушла отсюда, но не суетливо и судорожно, как она уходит из проткнутого ножом тела, а спокойно, обстоятельно и тихо. Ушла, оставив навеки закрытые двери и ставни. Не улица, а какая-то обескровленная и высохшая каменная кишка. Как будто мало таких в закоулках Брокка…

Холера, ни секунды не колеблясь, бросилась к ближайшей двери и заколотила по ней руками. Изо всех сил, безжалостно, до звона в отбитых ладонях.

— Откройте! Пожалуйста, откройте дверь!

Лишь бы дверь открылась. Ей было все равно, что попросит хозяин за прибежище, она с равной легкостью расплатилась бы хоть остатками меди из кошеля, хоть собственным телом. Дьявол, она бы даже позволила спасителю многое из того, чего прежде не позволяла своим пассиям в постели! Возможно, даже по-настоящему противные штуки. И дело здесь было не в похоти, внутри у нее все, включая промежность, смерзлось в глыбу грязного льда. Дело было в спасении собственной жизни. После обваренной ведьмы на рынке вопрос ее разногласий с «Вольфсангелем» перестал быть личной вендеттой. Если Ланцетта ее настигнет, ей лучше не даваться живой, очень уж скверные штуки мерещатся впереди…

— За мной гонятся грабители! Умоляю! Во имя семи герцогов Ада!

Дом не отозвался. Ни скрипом засова, ни сердитым окриком хозяина, ни даже зловещим скрипом взводимого арбалета. Холера схватилась за дверь и потянула ее на себя. Быть может… Нет, заперта накрепко. Мало того, украшена внушительным сигилом от воров. И не какой-нибудь бессмысленной закорючкой, что рады намалевать доверчивым хозяевам за талер всякие пройдохи, нет, взаправдашним Þjófastafur, столь тщательно выгравированным на косяке, что сама Железная Дева не изобразила бы лучше. Такой штукой впору запирать шкатулки с драгоценностями или несгораемые шкафы с векселями, а не старую лачугу на окраине, самая большая опасность для которой это сделаться гнездом для выводка фунгов.

Холера, ожесточенно лупившая ладонями по двери, вдруг ощутила под деревом слабое биение чар. Сменив сопровождаемые ругательствами удары на осторожные прикосновения, она мгновенно уловила знакомые контуры, а мгновением позже уже распознала характерный рисунок.

Магический замок. Активированный, мало того, судя по тому, в какую сторону закручивались невидимые энергетические спирали, питавшие его дух, активированный изнутри. В другой момент это не значило бы ровным счетом ничего, но в этот, заполненный осатаневшими ударами ее собственного сердца, это значило очень многое.

Дом не брошен и не покинут, он просто не ждет гостей.

Холера была так взбудоражена и испуганна, что машинально коснулась рисунка охранных чар, чтобы разблокировать замок. И вскрикнула, резко отдернув руку. Вовремя. Спрятавшийся в замке демон яростно клацнул челюстями, отчего на двери на миг проступили раскаленные прожилки. Запахло горелой краской и чем-то едким.

Ах, сука…

Холера подула на обожжённые пальцы. В этом году она прогуляла не одну лекцию по Гоэтии, но даже тех, что она посетила, было довольно, чтобы понять главное. Не отдерни она вовремя руку от двери, сейчас ее кисть уже валялась бы у порога, похожая на кусок пережаренного мяса.

Страх заставил ее позабыть об осторожности. А ведь охранные демоны это не безобидные зверушки в коробке лихтофора, это опасные и злые порождения Ада, сущие церберы, запросто способные утолить голод неосторожно сунувшейся ведьмой. Их можно запутать, можно переманить на свою сторону, исказив сложный узор питающих чар, но искусства такого рода постигают годами и уж точно не на третьем году обучения в Брокке.

Холера считала себя человеком многих достоинств, но знала и то, что талантом взломщика мессир Марбас ее не наделил. Даже если она испишет весь фасад пентаклями и сигилами, заляпав порог жертвенной кровью и куриными потрохами, ей, скорее всего, не выведать даже имени того демона-владетеля не двери, не говоря уже о том, чтобы заставить его подчиниться. Вот будь на ее месте Котейшество или Гаротта или, скажем…

Улица-кишка донесла до нее быстрый стук чужих шагов, от которых у Холеры мгновенно скрутило колючим спазмом живот. Каждый удар походил на удар молотка, вгоняющий серебряный гвоздь ей в хребет. И звук этот быстро приближался. Без сомнения, Ланцетта летела как ветер, и этот ветер не будет похож на ласковый апрельский ветер, гуляющий по крышам Брокка…

Вот же чертова история!

Ну что ж. Холера повернулась в сторону улицы, презрительно сплюнув в сторону запертой двери. Ей потребовалось две секунды, чтобы восстановить на лице презрительную ухмылку. И еще три, чтоб закатать поудобнее испачканные, покрытые затвердевшей карамельной коркой и грязью, рукава колета. Про крошку Холли в Брокке болтали многое, и даже не все из этого было клеветой, но сдаваться без боя она не собиралась. Даже если бой будет длиться самое большее полминуты.

Она приготовилась к схватке. Сегодня в ковене «Сучья Баталия» останется всего двенадцать душ, но она сделает все для того, чтоб новость об этом станет чем-то большим, чем те истории, что обыкновенно сопровождали ее, полнящиеся пошлыми деталями и грязными смешками. Черт возьми, может, сама Вариолла фон Друденхаус на миг уважительно склонит голову, узнав о том, как умерла ведьма третьего круга Холера…

Холера так тщательно приготовилась к бою, что резкий звук, раздавшийся из-за спины, заставил ее вздрогнуть. Но это был не рык демона, как ей сперва показалось. Это был совсем другой звук, пусть и немного на него похожий.

Это был приглушенный скрип распахнувшейся двери.

Холера не верила в истории о бескорыстных спасениях и благородных защитниках. Возможно, если ты чернокнижник или чародей, наделенный Адом хоть сколько-нибудь заметной силой, такая вера и позволительна, пусть даже силы этой хватает лишь на то, чтоб задирать сквозняком подолы у девок. Но если ты ведьма…

Ах, сука-жизнь, это совсем другое. И дело тут не в кожаном мешочке с хрящом, который полагается прятать в гульфик.

Если тебя угораздило родиться ведьмой, ты с малых лет привыкаешь сознавать одну важную вещь. Тебе никогда не сделаться владычицей адских энергий, не повелевать адскими тварями, не заслужить звание эмиссара кого-то из адских герцогов. Даже если ты ослепнешь, изучая полуистлевшие гримуары и заработаешь грыжу ануса беспрекословным выполнением всех ритуалов. Даже те крохи волшбы, которые ты сможешь использовать, не принадлежат тебе по-настоящему, ты лишь берешь их взаймы у своего сеньора-демона, которому принадлежишь потрохами и расположение которого отчаянно пытаешься снискать, беспрестанно унижаясь и заискивая.

Да уж, юные сучки, мечтающие о том, как будут летать на метле по небу, собирая звезды, примерять шелковые наряды в будуаре и соблазнять принцев. Жизнь ведьмы это не красиво обставленные ритуалы с обсидиановыми кинжалами и черепами, как вам кажется, это череда позорных унижений, отчаянных торгов и мучительных компромиссов. Попытка выпросить у самого Ада ничтожную искру его сил — и неизбежная плата за нее.

Однажды на втором круге Холера, которую Брокк еще не успел научить осторожности, переспала с прокаженным. Вышло случайно, как часто бывает в «Котле», но утром она уже металась по Малому Замку, испуганная до дрожи в стертых коленках. Предлагаемые спагирией зелья воняли хуже помоев и, к тому же, не давали никакой гарантии. Лекари предлагали лишь пиявок, раздувшихся и самих похожих на порождения проказы. Оставалось лишь уповать на помощь ее сеньора. Узнав о проблеме, Марбас расхохотался так, что Холера чуть не поседела.

Марбас не относился к тем демонам, что испытывают интерес к сложным ритуалам и формулам. В сущности, при всем своем невообразимом могуществе он был весьма невзыскательным существом, находившим удовольствие в двух нехитрых стимулах, боли и унижении. Боль он обычно приберегал для нерадивых вассалов, зато унижение было в его царстве универсальной валютой.

Он заставил Холеру чертить посреди университетского двора пентаграмму собственной менструальной кровью. Справив этот позорный ритуал, на долгие месяцы сделавший ее звездой самых безобразных слухов, Холера кроме известности приобрела еще две немаловажные для Брокка вещи. Иммунитет к проказе на семь следующих лет. И неверие в любое благородство, из чего бы оно ни проистекало.

Может, поэтому звук открывшейся двери в первую очередь напугал ее. Она не сразу поняла, что этот неприятный скрипучий звук возвещает не новую опасность, грозящую с другого направления, но спасение.

Человек, отперший ей дверь, был худым, как щепка. Даже так — невообразимо худым. Словно демоны выпили из его долговязого тела весь подкожный жир и сожрали мышцы, оставив на костях одну лишь кожу. Столь тонкую и сухую, что вздумай университетский библиотекарь, господин Швайбрайст, использовать ее для книжных переплетов, она бы непременно лопнула. Но сейчас это заботило Холеру меньше всего.

— Добрый господин! — взмолилась она, заломив руки, — Ради всех богатств Ада, спасите жизнь невинной девицы, за которой гонятся разбойники!

Растрепанная, мокрая, бледная от злости и страха, она должна была походить на невинную девицу не больше, чем кровожадная сука Гаста на кроткую пастушку, но ничего иного у нее в запасе не имелось. Каблуки Ланцетты звенели так близко, что ее собственные зубы отзывались томительным и тревожным лязгом. Если дверь захлопнется у нее перед носом…

Тощий человек, как-то странно взглянув на нее, вдруг шагнул в сторону, освобождая дверной проем.

Холера сочла за лучшее посчитать это приглашением.

Холера не стала разглядывать прихожую или призывать Люцифера облагодетельствовать людей, живущих под этой крышей. Видят все демоны Ада, сегодня она и без того слишком часто поступала наперекор здравомыслию.

Первым делом, оказавшись внутри, она поспешно захлопнула за собой дверь и вставила в пазы мощный, из литой железной полосы, засов.

Ох, драные сучьи кишки, вовремя! Сквозь звон металла она отчетливо расслышала с улицы голодный рык разъяренной Ланцетты. Почти тотчас дверь вздрогнула от удара, заставив Холеру сдавленно выругаться, однако испуг быстро прошел. Дверь оказалась основательной и прочной, под стать старой кладке. Если ее и можно было сломить, действуя снаружи, то разве что крепостным тараном.

Интересно, у «Вольфсангеля» отыщется крепостной таран?.. Возможно, у этих сук отыщется и осадная башня, да только будет поздно, обессиленно подумала Холера, ощущая как звенят друг о друга превратившиеся в острые булыжники коленки. К тому моменту она уже будет далеко отсюда, под защитой Малого Замка.

Она ощутила волну тепла, разошедшегося по уставшему телу и мягко подломившего ноги. Сперва она подумала, что это ее тело реагирует подобным образом на пережитую опасность, избавляясь от выплеснутого в кровь страха, но быстро поняла, что тело, даже избитое и уставшее сверх всякой меры, ей не лжет.

Тут, внутри, было по-настоящему тепло. Тепло и сухо. Должно быть, хозяева не жалеют угля в каминах, чтобы изгнать вездесущую броккенбургскую сырость, въедающуюся в кости и выпивающую силы.

Наверно, ей стоило поблагодарить своего спасителя. Холера даже попыталась мысленно составить какую-то фразу, используя великоречивые обороты, подслушанные среди мнящих себя великосветскими дамами бартианок, однако запуталась в них еже прежде, чем открыла рот.

А, нахер все это, подумала она устало, силясь оторвать оглушенное усталостью тело от стены, мне под великосветскую шалаву косить, что свинье под жеребца рядиться. Он все равно смекнет, кто я и откуда.

— Ну, спасибочки, — делать книксен она не умела, а щелкать каблуками было вроде как неуместно, поэтому Холера изобразила короткий поклон, — Честно сказать, это было просто блядски вовремя. Невинная девица выражает вам свою благодарность.

— Всякому бдящему да уповающему сподручнее, когда дело общее поперед всяких уложений конституционно превалируется.

Холера уставилась на него, не вполне понимая смысл того, что услышала. Может, у нее от долгого бега мозги перевернулись внутри черепа?

— Чего?

Хозяин дома, кажется, не сдвинулся с места. Он неподвижно стоял посреди прихожей, разглядывая незваную гостью и выглядел сосредоточенным и спокойным, как голем. Когда он говорил, его челюсть мерно опускалась и поднималась, обнажая по-лошадиному крупные желтые зубы.

— Печь и венец. Более всякое вмешательство представляется никчемным.

Произнесено это было спокойным и веским тоном. Определенно не тем, который используется для шуток. Да этот тип, кажется, и не шутил.

И в самом деле худой как смерть, подумала Холера, пытаясь на всякий случай изобразить на лице самую дружелюбную улыбку из всех, что были в ее распоряжении.

Ей приходилось видеть худых, тощих и изможденных, но этот человек отличался просто какой-то противоестественной худобой, как будто выпал из материнского чрева уже изнывающим от голода и не съевшим за всю жизнь даже маковой росинки. Кости выпирали из-под натянутой кожи рельефными пластинами, напоминающими своими контурами миниатюрный рыцарский доспех. Сама кожа была столь истончившейся, что вены превратились в тончайшую пурпурную пряжу, а мяса и сухожилий не угадывалось вовсе. Интересно, какими чарами этому постнику удается держать свои кости воедино? Может, они нанизаны на нитку? Ну и дребезга же будет, если этому живому скелету вздумается станцевать тарантеллу!..

Но хозяин не выказывал желания удариться в пляс. По правде сказать, он не выглядел полным сил и жизнерадостным, скорее… Скорее, безжизненным и сухим. Ломким, как ветхое тельце богомола, засушенное ученым энтомологом и пришпиленное булавкой к подставке. В том холодном интересе, с которым он разглядывал Холеру, тоже было что-то от богомола, подумалось ей. Наверно, потому, что его безволосая голова с тощим подбородком казалась острой и треугольной, как у насекомого, а глаза пустыми и водянистыми.

Холера хорошо умела разбираться во взглядах, но эти глаза, спокойно созерцавшие ее, немного нервировали. В них не угадывалось похоти или злости, как не угадывалось страха, недоумения, конфуза, интереса, задумчивости, раздражения… В них, кажется, вообще ничего не угадывалось. Пытаясь понять их выражение, Холера ощутила себя так, будто пытается распознать узор чар на листке чистой бумаги, которой никогда не касались чернила.

Он не пытался заговорить с ней, не пытался прикоснуться, просто молча разглядывал. От этого непонятного интереса, какого-то не по-человечески сухого, Холера ощутила себя неловко. И даже чертовски неуютно.

— Должно быть, эти ублюдки вели меня от рынка, — пробормотала она, — Ха, в наше время могут вспороть горло даже за жалкий грош!

— Всяко лучше, когда ноябрь цветёт без скрипки.

Голос у него тоже был сухим, ломким и совершенно безэмоциональным.

Все ясно. Холера отступила в сторону и покачала головой, наблюдая за тем, как темные капли-зрачки, заточенные в прозрачной толще чужих глаз, как эмбрионы в яйце, колеблются, сопровождая ее взглядом.

Не отшельник. Не прячущийся от наказания чернокнижник, как она уже было вообразила. Просто безумец из числа тех, что тихо доживают свой век в домишках на окраине Броккенбурга. И, кажется, не буйный. По крайней мере, изо рта у него не течет слюна, он не прячет за спиной нож и, если бы не каша, льющаяся у него изо рта, вполне сошел бы за чудаковатого старика.

— Херовы стражники! — с чувством произнесла Холера, чтобы проверить свои догадки, -

Их никогда нет поблизости, когда надо, верно? Небось, отсасывают друг другу где-то в подворотне!

— Количество всякого рода достойных недугов хрестоматийно превышает кощунственные запахи прошлого вторника.

Он произнес это спокойно, даже со значением, будто его слова в самом деле имели смысл, и немаловажный.

Холера только хмыкнула. Ну блестяще. Выживший из ума старикан. С другой стороны… Толстая дверь еще раз дрогнула, сотрясенная мощным ударом снаружи. Будь она хлипче, этот удар рассадил бы ее на доски.

Похер, подумала она. Общество безумного старикашки, может, не лучшая перспектива для хорошего вечера с вином, но уж куда лучше той альтернативы, что бродит в обличье осатаневшей голодной Ланцетты на улице, поджидая ее. Сказать по правде, тысячекратно лучше.

Черт, а в этом доме и верно не жалеют угля! Холера, не утруждая себя манерами, вытерла пот со лба рукавом. И верно, тепло как в парилке. И это при том, что лето было сырым и уголь в Брокке по осени идет по двадцать грошей за лиспунд[28], а к ноябрю докатится, пожалуй, и до гульдена. Может, старик топит не углем? Многие дома в Броккенбурге грели демоны, младшие создания ада, заключенные в подходящие сосуды и скованные сложным узором чар. Тоже недешевое удовольствие, надо сказать. Хороший работящий демон, не умирающий от старости и не норовистый, выйдет самое малое в талер, если не два. Может, этот хлипкий старикан, похожий на пересушенную щепку, выживший из ума богатый вдовец, у которого нет наследников? Ах, было бы неплохо, совсем неплохо…

Холера воздержалась от вопроса. Не потому, что этого требовали ее скудные представления о приличиях, а потому, что в ответ старик, как и полагается сумасшедшему, наверняка разразился бы очередной бессмысленной тарабарщиной.

Словно прочитав ее мысли, тот зашамкал губами.

— Сосновое масло есть продукт взаимоумирающих негоцианских структур.

После чего, сделав короткий приглашающий жест, от которого хрустнули его сухие кости, двинулся куда-то в недра дома. Холера вздохнула. Она была бы рада отклонить это приглашение, но здраво рассудила, что в ее положении едва ли может позволить себе такую роскошь. Дверь больше не дрожала от ударов, но это вовсе не значило, что Ланцетта убралась куда подальше.

Пожалуй, в этих обстоятельствах ей стоит достать из чулана весь запас хороших манер и играть роль благодарной гостьи, чтобы сумасшедший старик, чего доброго, не выставил ее за дверь. Не самая приятная работа, но и не самая сложная на свете, пожалуй.

Холера вздохнула и двинулась следом.

Дом этот сразу произвел на нее странное впечатление. Это впечатление возникло в тот миг, когда она переступила его порог, и в дальнейшем только усиливалось, однако сформулировать его было не проще, чем сложносоставную команду на адском наречии.

Он был… Просторным. Совсем не те каморки, что липнут друг к другу боками, точно в Грейстэйле, точно жабья икра, или неухоженные сумрачные кельи Блауштадта. Высокие потолки, просторные комнаты — не одна, не две, а целая анфилада — широкие, хоть и наглухо закрытые ставнями, окна.

Пожалуй, дом был даже уютным, в нем водилась мебель, висели картины, где-то в отдалении маячил даже шахматный столик с расставленными фигурами. Но уют этот показался Холере весьма своеобразным. Каким-то… сухим?

Сухой старик и сухой дом. Саркома наверняка нашла бы, что съязвить по этому поводу. Утомленная погоней Холера не собиралась напрягать свое остроумие лишний раз, сосредоточившись на том, чтобы не отставать от старика, спокойно ковыляющего вперед с монотонностью грузового аутовагена.

Несмотря на отлично обставленный интерьер и отсутствие пыли дом казался необжитым, запущенным. Точно сердцевинка высохшего грецкого ореха, в которой вместо спелого золотистого ядра обнаруживаешь лишь тонкие серые перегородки и труху.

Это из-за жары, подумала Холера, жалея, что так и не завела себе веер. Просто отчаянно топят здесь.

Тепло, которое поначалу показалось ей блаженным, быстро сделалось удушливым, обкладывающим все тело, точно плотная нечёсаная шерсть, почти раздражающим. Не потому, что в доме в самом деле было сильно натоплено, скорее, из-за застойного духа, царившего здесь. Судя по всему, окна не открывались со времен восхождения на престол последнего императора, отчего внутри комнат установился мертвый удушливый штиль, не нарушаемый даже малейшим сквознячком. Ну, старику в его возрасте, наверно, это и полезно, а вот всем прочим… Что ж, теперь понятно, отчего он выглядит как обтянутый тряпьем скелет. В этом сухом склепе он за долгие годы попросту высох, как вяленая рыба, тепло высосало из его тела все соки и жир.

— А здесь мило, — произнесла Холера сквозь зубы, борясь с желанием стянуть с себя мокрый колет, — Сами придумывали интерьер?

Хозяин, ковылявший впереди, на миг приостановился.

— Всенаправленный поручитель возобладает над вялой стихией, — провозгласил он своим спокойным негромким голосом, — Долженствующе.

Ну, еще бы! Холера фыркнула. Скорее ворона на площади споет «Броккенских чертовок», чем этот мешок с костями выдаст что-то осмысленное. Что бы ни помещалось в его голове, оно давно уже перемешалось, высохло и не представляло ни малейшей ценности. Странно, что это чучело еще способно передвигаться на своих двоих и совершать подобие осмысленных действий…

Странный дом и странный старик. Они оба определенно ей не нравились, но это не было поводом отказаться от радушного и весьма своевременного приглашения. По правде сказать, ей не нравилось дохера народу в Брокке, а этот как будто был не опаснее прочих. По крайней мере, не бросался на гостей с ножом, не кусался и не вытворял тех штук, которые вытворяют обычно городские сумасшедшие. Даже если он внезапно сделается буен… Холера мысленно хохотнула. Если этот ворох иссохших костей попытается причинить ей вред, хватит хорошего щелбана, чтоб вышибить из него заплутавший среди костей дух.

Вскоре она поняла причину царящей внутри сухости, которая уже не казалась ей приятной, напротив, удушливой, как вуаль из чрезмерно плотной ткани, натянутая на лицо.

Все оконные ставни в доме были накрепко заперты. Мало того, что заперты, кто-то потратил немало времени и сил, чтоб полностью оградить себя от внешнего мира, кропотливо законопатив даже мельчайшие щели в них варом, войлоком и жеванной бумагой. Подобные меры, без сомнения, были действенны. Лишившись даже мельчайших щелей, сквозь которые мог бы пробраться сквозняк, дом стал собирать в себе тепло, точно огромный пузырь из овечьих кишок, при этом почти лишившись циркуляции воздуха.

Черт, неудивительно, что внутри стоит такой спёртый и липкий дух!

Холера с отвращением втянула носом воздух. Только миновав прихожую она стала ощущать царящий здесь неприятный запах, отдающий землей и кисловатый, похожий на тот мерзкий душок, что стоит в жаркие дни над прилавками флэйшхендлеров. Это был запах тлена, сухого некроза, который медленно пожирал все содержимое дома, включая мебель, портьеры, перекрытия, ковры и прочий скарб. Неудивительно, что за долгие годы он превратил в живую мумию и самого хозяина.

Гадостный дух, после которого невольно хочется промочить горло глотком холодного и сырого броккенбургского воздуха, ядовитого от количества сгоревших в нем чар.

Неприятный дом. Неуютный, душный, затхлый. Но это, черт возьми, был настоящий дом, глубоко укоренившийся в камне Броккена, точно зуб в челюсти. У нее самой никогда не было места, которое она могла бы назвать своим домом, а кровати, чаще представлявшие собой дрянную койку, чем царственное ложе, редко принадлежали ей больше, чем на одну ночь.

Если разобраться, даже каморка в Малом Замке, где она ютилась, не принадлежала ей. Она была собственностью «Сучьей Баталии», которая милостью магистра Вариоллы была отдана ей во временное пользование, не более того.

Однако жить в таком доме она бы, пожалуй, отказалась даже если бы ей за это приплачивали. Душно, затхло и жарко. И этот запах…

Холера затрясла головой, чтобы вышвырнуть никчемные мысли. Ей не придется здесь жить, деля дом с сухим старикашкой, это лишь ее временное убежище и в этом качестве лучше многих других вариантов. Только и всего.

Старик выглядел не более опасным, чем засушенная веточка флердоранжа, выпавшая из старой книги, но Холера всякий раз едва не вздрагивала, наткнувшись на взгляд его бесцветных глаз. Двигался он как кукла, чьи нити удерживает рука ребенка, порывисто и с отчетливым скрипом шарниров.

Интересно, кем он был, прежде чем выжил из ума и сделался затворником, мумифицировав себя заживо?

Заклинателем демонов, дерзнувшим достичь тех высот власти, которые не по чину человеческому существу?

Ученым-алхимиком, которого гордыня привела к краху в попытке создать Философский камень?

Невоздержанным гедонистом, жаждущим постичь все виды удовольствий, которые может предложить Ад?

Черт, даже гадать бессмысленно. У человека, живущего в Броккенбурге, возможностей сойти с ума больше, чем оспин на лице у доярки. Самый простой способ из известных Холере, заключался в проявлении небрежности по части магических дел. Узоры чар это не только невидимые ручейки энергии, которая, будучи высвобожденной, легко превратит неосторожного заклинателя в щепотку пепла внутри его собственных пуленов[29]. Это еще и тропинки, ведущие вглубь Адского царства, в измерения, которые гибельны для человеческого разума, поскольку основаны на законах мироздания, невозможных для осмысления, и подчиняются логике Ада, которая сама по себе способна сварить вкрутую мозг прямо в черепе. Неудивительно, что чародеи, проявившие излишнюю самонадеянность в изучении этих троп, часто кончают жизнь в виде вопящих безумцев.

Мейстерин Цанг, уважаемый магистр суггестии, чертя сложный многовекторный пентакль на полу аудитории, случайно выронила мел, оставивший на сложнейшем рисунке лишнюю черту. Мелкая оплошность, стоившая, тем не менее, мейстерин Цанг рассудка. Тем же вечером, пожаловавшись на головную боль, она раньше закончила занятия и отправилась домой. Видимо, ее состояние было даже хуже, чем предполагалось, потому что на следующий день она так и не появилась в университете, чтоб прочесть ординарную лекцию по суггестии. Заменять ее пришлось кому-то из ведьм четвертого круга. Но и на следующий день мейстерин Цанг не сочла возможным посетить свои занятия. На третий день обеспокоенный проректор Пестриттер послал к ней Страшлу с запиской.

Тем днем в Малый Замок Страшла вернулась еще более мрачной, чем обычно. Вполне серьезно отнесясь к своему поручению, она нашла дом мейстерин Цанг, однако попасть внутрь не смогла, даром что битый час барабанила в дверь. В доме определенно кто-то был, она видела дым над трубой, более того, ощущала запах готовящейся еды, от которого у нее текли слюнки. Пахло чем-то до крайности аппетитным, кажется, тушеным с яблоками мясом. Судя по всему, мейстерин Цанг, запершись, стряпала, ожидая прихода гостей. Упрямая как тысяча чертей, Страшла забралась по водосточной трубе на второй этаж и заглянула в окно. О том, что она увидела там, Страшла рассказала лишь Вариолле, Гасте и Каррион, за запертыми дверями, но Холера не упустила возможности подслушать, потому знала детали.

Хозяйка дома в самом деле была дома, но не потому, что готовила кушанья для своих гостей. Она сама сделалась кушаньем. Страшла провела в ее доме немного времени, но того, что ей удалось узнать, было достаточно, чтобы восстановить порядок ее действий. Мейстерин Цанг оказалась не только опытным преподавателем суггестии, но и толковым кулинаром. Вспоров себе живот портновскими ножницами, она нафаршировала сама себя цукатами и яблоками, после чего зашила его грубой дратвой и, истекая кровью, залезла в разогретую печь. Страшла была не очень-то щедра на детали, но того, что услышала Холера, было достаточно, чтобы понять, блюдо к тому моменту уже безнадежно подгорело…

Существовали и более простые способы распроститься с собственным рассудком, не связанные с магическими ритуалами. Например, проявить неуважение к своему сеньору или просто попасться ему под горячую руку, когда тот не в духе. Холера хорошо помнила Филярию, молчаливую ведьму из «Ордена Анжель де ля Барт» годом старше нее. Никто не знал, чем она прогневала своего господина, властителя ее души, но у многих появилась возможность оценить его изощренную изобретательность. Он не стал подвергать свою ученицу пыткам, вместо этого он расколол ее разум на несколько десятков осколков, причем каждый из этих осколков воображал себя самостоятельной личностью, запертой в общем теле.

Должно быть, эти личности не очень-то мирно уживались друг с другом в голове Филярии, с тех пор ее часто видели безутешно рыдающей, хрипло хохочущей или вовсе ожесточенно спорящей с самой собой. Спустя полгода, изможденная, бледная, вымотанная бесконечной борьбой между своими «я», она нашла способ навести порядок в своей голове, когда одним прекрасным днем, стащив в оружейной лавке Броккенбурга кремневый пистолет, вышибла себе мозги в чулане кафедры предсказаний, превратив всех личностей, населяющих ее разум, в усеявшие стену одинаковые пятна.

Едва ли сухой старик расплачивался за неуважение к своему сеньору. Будучи мужчиной, он мог позволить себе черпать силу Ада без посредника, не унижая себя вассальной клятвой.

Сука-жизнь, подумала Холера, тоскливо разглядывая его скрипящие позвонки, норовящие перетереть друг друга. Сколько бы тайн ни было разгадано за века прогресса, сколько бы демонов ни поставлено на службу познанию, жизнь устроена все тем же паскудным образом, что и тысячу лет назад. Мальчиков она учит завоевывать мир, а девочек — носить чистые панталоны…

Может, старик увлекался исследованием Ада, пытаясь наносить на карту его неизведанные континенты и моря из кипящей ртути? Увлекательное занятие, которое свело с ума бесчисленное множество естествознателей. Как известно, в дальних уголках Ада обитает множество существ, для которых человеческий разум нечто сродни миндальному пирожному, изысканное и оригинальное угощение…

А может, он посвятил свою жизнь Хейсткрафту? Про Хейсткрафт, магию разума, у Холеры были лишь самые туманные представления, ее азы начинали изучать только на четвертом круге, но поговаривали про нее много нехорошего. Например, будто чары Хейсткрафта настолько гибельны по своему устройству для человеческого разума, что всякий неофит, едва лишь прикоснувшись к этому знанию, обречен сойти с ума, просто процесс этот у многих затягивается на десятки лет.

— Как вас зовут? — спросила Холера старика, лишь бы не слышать того скрипа, с которым тот переставляет сухие веточки-ноги, — Я имею в виду…

— Бесперспективность этой методы заверена согласно действующего ордонанса.

— Вы давно здесь живете?

— Ветреный час дороже двух.

— Вам нравится тут, в Брокке?

— Неплохо, когда суть да дело.

— Не мучает подагра?

— Милостью нашего дорогого и прекрасного деверя каждый получает по заботам его.

Холере пришлось прекратить расспросы. Не потому, что унялось мучившее ее любопытство, а потому, что ответы старика, с какой бы стороны она ни заходила, выглядели случайными и представляли собой не более чем ворох случайным образом увязанных друг с другом слов. Скорее из броккенского булыжника можно было выжать каплю оливкового масла, чем из его ответов хоть какой-то смысл.

В то же время его действия не производили впечатления случайных или неконтролируемых. Он вполне целенаправленно двигался вглубь жилых комнат, обходя мебель, и выглядел так, будто вполне сознает происходящее.

Холера не сразу поняла, куда он направляется, а когда поняла, не сразу сообразила, выругаться ей или рассмеяться. Он вел ее не в гостиную, чтоб угостить чашкой подогретого вина, и, кажется, не к шахматному столику, чтоб предложить разыграть остроумный этюд. Этот хитрый сухой старикашка, щелкая суставами и дергаясь, вел ее к лестнице в дальней части дома.

Холера нахмурилась. Она не очень-то часто бывала в хороших домах и об их устройстве имела лишь самое приблизительное представление. Что располагается обыкновенно на втором этаже? Допустим, библиотека. А еще рабочий кабинет, иногда танцевальный зал или бильярдная. А еще…

Ну конечно. Спальня. Этому выжившему из ума старикану не терпелось показать ей свою уютную сухую спаленку. Сраная дрянь! Уж надо думать, не для того, чтоб похвастаться новым балдахином!

Сучья плесень. Ей стоило догадаться, что выживший из ума благодетель и спаситель внутри устроен так же, как все прочие жители Брокка. Может, в голове у него было не больше мозгов, чем в панцире дохлой улитки, но свои высохшие яйца он, кажется, еще не отложил на полочку.

Вот что бывает, когда на миг поверишь в то, будто в мире существует справедливость, с горечью подумала Холера. Что крошка Холера может рассчитывать на чью-то бескорыстную помощь и защиту.

Сука-жизнь спешила напомнить о заведенных ею много веков назад порядках, неукоснительно действующих и в Брокке. Если в отчаянной ситуации она послала тебе спасителя, отважного рыцаря, отведшего беду, не благодари его и не трать силы на благословения, лучше скидывай панталоны, ложись на кровать и постарайся не очень громко кричать, если будет больно.

Да, старик определенно вел ее в спальню. Даже взгляд у него, бессмысленный и пустой, сделался более маслянистым. Уже предвкушал, значит, какую плату взыщет с той, кого благодушно спас от расправы. Благородство старого паука.

Холера тоскливо смотрела между сухих лопаток, мерно перетирающих его позвоночник.

Несколькими минутами раньше, колотясь в запертую дверь, она без раздумий согласилась бы купить спасение ценой своего тела. Черт возьми, ее телу в этой жизни пришлось пережить много всякого непотребства, иногда гораздо, гораздо более неприятного, чем соитие в любой, пусть даже самой извращенной, форме. Что ж, возможно, в другой ситуации это была бы справедливая сделка, но…

Холера попыталась представить, как это тощее потрескивающее тело, похожее на высохшее насекомое, взгромождается на нее, как дрожащие руки-тростинки с разбухшими суставами слепо шарят по ее груди в подобии ласки, а водянистые глаза, бессильные разгореться даже страстью, заглядывают в лицо. Это было так омерзительно, что ее едва не стошнило на месте.

Ну уж нет, скорее она отсосет Гаргулье, чем ляжет в постель с этим живым мертвецом из истлевшей, невесть как держащейся вместе, плоти! Может… Холера неуверенно закусила губу. Черт возьми, неужели этот ссохшийся старец вообще думает, что сможет испытать какое-то удовольствие с ней? Да у него член должен быть похож на сухой фасолевый стручок!

Может, они найдут какой-то компромисс? Например, он может наблюдать за ней, не прикасаясь своими костлявыми руками, а она покажет ему кое-какие фокусы, которым научилась еще в Шабаше…

Черт, нет. Ей будет омерзительно даже раздеться перед ним. Этот пустой взгляд истлевшей куклы, эти подрагивающие беззубые дёсны, этот чертов всепроникающий запах сухого склепа…

Холера мрачно усмехнулась.

Пожалуй, этому свиданию суждено закончиться иначе. Немного не так романтично, как представлялось этому похотливому старому пауку.

Когда он начнет подниматься по лестнице, она попросту двинет ему по затылку ножкой от табурета или шахматной доской. Главное, не вложить в удар силы сверх необходимого. Его кости и так выглядят ломкими, как ледышки, не хватает только разнести всмятку то небогатое содержимое его черепа, что позволяет ему изображать из себя человека. А потом…

Ей не нравился этот дом, она задыхалась в его удушливой и сухой утробе, а пропитавший все чертоги кислый землистый дух вызывал тошноту. Однако она, пожалуй, задержится в нем на некоторое время, чтобы внимательно исследовать содержимое его шкафов и сундуков. Едва ли стоит рассчитывать на груду золота, но если удастся найти пару талеров старой чеканки, они не станут тяжелой ношей для ее совести.

Эй, в конце концов это не она пыталась трахнуть несчастное, попавшее в зависимость от ее воли, существо!..

Она стала украдкой разглядывать интерьер, чтоб после не терять на поиски драгоценного времени. Это не принесло ей особенного удовольствия. Пусть дом был обставлен куда богаче, чем многие клоповники, публичные дома и притоны, в которых ей доводилось бывать, его обстановка казалась ей какой-то тягостной, давящей.

Мебель встречалась в большом количестве, преимущественно старая, но расположена она была как-то чудно и неудобно. Все эти задвинутые в угол столы, повернутые под неестественным углом шкафы, торчащие посреди комнат серванты и продавленные кушетки выглядели так, будто ими никогда не пользовались, лишь оставили тут на хранение до поры до времени.

Были и другие детали, прежде казавшиеся несущественными, которые Холера теперь отчего-то начала замечать, будто Марбас, повинуясь какому-то порыву, наградил ее зоркостью демона.

Шахматный стол. Замершие на нем в сложных порядках вычурные костяные фигуры свидетельствовали о том, что беззвучное сражение двух армий не было завершено, возможно, какие-то обстоятельства помешали хозяину закончить партию. Быть может, даже ее лихорадочный стук в дверь. Вот только… Холера ничего не смыслила в шахматных правилах и презирала все игры сложнее чем кости, но в Малом Замке ей иногда приходилось наблюдать со стороны за сражениями Гарроты и Саркомы. И пусть эти сражения чаще заканчивались выдранными волосами и грязными проклятьями, она запомнила привычные комбинации фигур на игровом столе. И готова была поклясться, что костяные воины на доске хозяина дома расставлены беспорядочно и бессмысленно, в такой позиции, в которой никак не могли бы очутиться в разгар сражения.

Среди развешанных по стенам эстампов и полотен встречались вполне милые на ее взгляд, но они столь вопиющим образом не гармонировали друг с другом, что это было очевидно даже на ее вкус. Никто не станет вешать прелестный масляный пейзаж разлива Рейна весной по соседству с жутковатыми гравюрами Дюрера, на которых четыре всадника Апокалипсиса свежуют и насилуют своих жертв, даже существо, обладающее художественным вкусом Гаргульи.

Книги. Книг было множество, не меньше десятка. Некоторые лежали на видных местах, заботливо заложенные шелковыми закладками, другие были открыты и обретались на самом видном месте, будто хозяин лишь минутой раньше отложил их. Но… Холера повела носом, точно крыса, учуявшая душок яда в сладком запахе сырной корки. Как и картины, эти книги настолько не соответствовали друг другу, что это невольно бросалось в глаза. Сборники дешевых гравюр, живописующих приключения вымышленного мессира Фледермауса, проклятого Сатаной рыцаря с обличьем летучей мыши, способные удовлетворить разве что вкус двенадцатилетнего мальчишки, легко соседствовали с собраниями любовных сонетов полувековой давности, а труды по аломантии[30] с поваренными книгами. Невозможно было вообразить, что их читает один человек, пусть и выживший окончательно из ума.

Свечи и масляные лампы встречались во множестве, но расположены отчего-то были в тех местах, где их свет почти ничего не освещал, только мешал сориентироваться. Что ж, хотя бы эта странность сыграла ей на руку. Улучив удобный момент, Холера украдкой стащила с одной из полок увесистый медный канделябр с острыми гранями, своей формой напоминающий миниатюрный шестопер.

Превосходно. Она взвесила импровизированное оружие в руке, ощутив немалое удовлетворение. Пусть он мало походил на те короткие дубинки, которыми сподручно орудовать в уличной драке, но, без сомнения, кое на что годился. И вес почти идеальный, прямо под ее руку. Будь у нее такая штука там, на улице, она бы, пожалуй, влегкую размозжила голову сучке Ланцетте…

Убедившись, что хозяин ничего не заметил, Холера ловко спрятала канделябр за спину. Она знала, что в случае необходимости даже ее небольшой силы хватит, чтоб проломить череп под тонкой пергаментной кожей, хрупкий, как иссохшая шкатулка для драгоценностей ее прабабки.

Однако вес новообретенного оружия не мог унять то колючее ощущение беспокойства, что поселилось где-то внутри ее печенки с той самой минуты, когда она переступила порог странного дома и медленно точило ее изнутри.

Ей не нравился этот дом. Ей не нравился его хозяин, состоящий из обернутых истлевшей парусиной костей, но, кажется, дом ей не нравился еще больше. Ей приходилось бывать в домах, внутренности которых были исчерчены самыми зловещими сигилами, домах, один неосторожный шаг в которых мог стать причиной мучительной смерти. Но эта странная, отгороженная от всего Брокка, обитель, вызывала у нее еще большее беспокойство.

Этот дом, он был… Холера попыталась сосредоточиться. Может, у нее не было хваленого волчьего чутья, зато было свое собственное, помогающее выпутываться из самых паскудных ситуаций. И раз уж оно помогало ей на протяжении трех лет в Брокке, возможно, не таким уж бесполезным оно было!

Этот дом, эта обстановка, этот запах…

Думай, безмозглая сука, думай. Тебе ведь сразу показался знакомым царящий здесь дух, твоя тупая голова просто не может вспомнить, где он тебе встречался.

— В конце концов, я подумал, не так-то это и плохо, верно? Ведь не можем же мы в самом деле полагать, будто бы всякая сообразующая истина, укрытая в этой книге, служит предметом бесконечного и назидательного порицания…

Поток белиберды внезапно прекратился и лишь тогда Холера заметила, что они уже добрались до основания лестницы. Трясущийся скелет не двинулся вверх по ступеням, как она ожидала. Вместо этого он, дергаясь и щелкая суставами, отстранился в сторону, пропуская ее. Вот только…

Холера ощутила, что медный канделябр, который она сжимала за спиной, вдруг потяжелел по меньшей мере на три кёльнских марки[31]. Он пропускал ее не вверх, как она предполагала, на второй этаж, а вниз. В этом странном доме что, спальня устроена в подвале? Или…

Холере достаточно было глянуть через обтянутое сухим пергаментом плечо, чтоб ощутить, как острые зубки предчувствия, терзавшие ее печень, превращаются в увесистые мельничные жернова.

Лестница, спускавшаяся вниз, вела не в спальню. И, кажется, не в винный погреб. Миновав совсем не длинный пролет, она заканчивалась узким почти вертикальным лазом, чье устье было оплетено тонкой белесой тканью. Что было внутри нее Холера не видела, однако отчетливо ощутила бьющий из этого лаза гадостный запах, распространившийся по всему дому. Запах, который напоминал одновременно аромат гниющих фруктов, сырую землю, кислоту и травяной сок. Запах, который…

Старик осклабился беззубым ртом, отчего его губы разошлись как края старой обескровленной раны, обнажив сухое гладкое нёбо.

Он хотел, чтоб она спустилась вниз. Потому что…

Холера отпрянула от лестницы, занося для удара тяжелый подсвечник.

— Иди-ка ты нахер, грязный скотоложец! — рявкнула она, хищно скалясь, — Я туда не пойду! Только попробуй протянуть ко мне руку и клянусь всеми демонами Ада, я сделаю из твоих ссохшихся старых яиц чернильницу!

Старик не разозлился отказу, не обиделся. Внимательно взглянув на нее своими прозрачными глазами, он склонил голову. В его скрипучем голосе ей послышались доверительные, почти ласковые, интонации.

— Я же ведь поелику на вящее славословие не претендую, только лишь премного обязан буду, ежли всякое мое намерение к очевидному внешнему намерению тождественно будет, однако ведь не всякий мнимый порок одесную расположен быть может…

Холера попятилась от бормочущего бессмыслицу живого скелета, не опуская занесенной для удара импровизированной палицы и оглядываясь в том направлении, где должен был располагаться выход. Из-за странно расставленной мебели и неверного освещения, царящего здесь, анфилада комнат на миг показалась ей настоящим лабиринтом. Запутанным, но не самым сложным на свете. Холера с облегчением нащупала взглядом входную дверь, все еще заложенную изнутри засовом.

И стиснула зубы до хруста в челюсти, когда Марбас на миг одарил ее своим дьявольским прозрением.

Бессмыслица, которую бормотал старик, не была бессмыслицей. Это была…

Холера дернулась, но не от боли — от мгновенно настигнувшего ее понимания, безжалостного, как древний демон из адских глубин.

Это была имитация. Имитация человеческой речи. Как сам дом с его обстановкой был имитацией человеческого жилища. Чем-то сродни искусно раскрашенной стеклянной рыбешке, которую рыбаки бросают в воду, чтоб приманить толстую жирную рыбу. Или фальшивой утке, которую охотники выставляют на болоте, чтоб завладеть вниманием дичи.

Вот почему с первой минуты ее терзало это чувство. Будто все вокруг было чуточку странно устроенным, правильным, но каким-то не до конца. Все эти книги, картины, шахматы… Будто какая-то сила пыталась соорудить нечто до крайности напоминающее человеческое жилище, кропотливо копируя даже мелочи, но при этом сама в полной мере не понимала, что такое человек и как он устроен. Как если бы…

Взгляд Холеры мгновенно прыгнул от входной двери обратно к старику. И он оказался ближе, чем был раньше. Гораздо ближе. Черт побери, она и не думала, что эта скрипучая рухлядь способна передвигаться так тихо. И так быстро. Пустые глаза цвета остывшего янтаря внимательно смотрели на нее в упор.

Боль полыхнула в правой части головы, на миг осветив внутренности дома, точно шипящая римская свеча. Боль была оглушительной, мгновенно размывшей мысли, но Холера успела порадоваться, что сумела сохранить сознание.

Дубинка. В обмякшей руке старика, состоящей из одних костей, была обычная деревянная дубинка, короткая и толстая, вроде тех, которыми на бойнях глушат строптивых молодых телят. Он не делал попытки нанести удар, лишь стоял и внимательно смотрел на нее, будто чего-то ожидая. Может, думал, что этого будет довольно. Если так…

Холера едва подавила хриплый рыкающий смех.

Хороший удар, старик, только я не теленок. Я ведьма. Я повелеваю адскими демонами и всесильными духами. Я покажу тебе, сколько боли может вынести человеческое тело в своих скудных возможностях, я покажу тебе, сколько бесценных знаний о боли скрывается в адских сокровищницах, я…

Холера пошатнулась. Черт. Кажется, удар, едва не лишивший ее сознания, был сильнее, чем ей поначалу показалось. Занесенная для удара рука с подсвечником подломилась в локте и обвисла, как колодезный журавль. А другая, собиравшаяся перехватить оружие, лишь вяло брыкнулась, как рыба на траве.

Может, удар в конце концов был не таким уж слабым, подумала она с какой-то непонятной вялостью, ощущая, что ее язык едва ворочается, точно рот ей набили мягким тряпьем. Может, в конце концов…

Тело подломилось где-то у основания, но у нее не было даже сил смягчить удар от падения. Да и удара она не почувствовала. Просто вдруг осознала себя распростертой на полу, под двумя тусклыми янтарными лунами, внимательно наблюдающими за ней с небосклона. Мыслей вдруг стало то ли очень много, то ли очень мало, она сама не могла понять. Ощутила только, как стремительно сереет вокруг окружающий мир, теряя остроту углов и свойственную ему жесткость.

Но это было неважно. В тот последний миг, когда ее сознание еще барахталось, точно жучок на поверхности воды, она вдруг вспомнила, где ощущала этот запах. Кислый, едкий, похожий на испорченное вино, гнилые фрукты и едкое варево.

Год назад «Сучья Баталия» под присмотром Гасты делала ремонт в Малом Замке. Вскрывая ветхие трухлявые половицы во флигеле, Гаргулья случайно вывернула ломом целую каверну размером с арбуз, которая сперва показалась Холере каким-то загадочным подземным плодом.

Но это был не плод. Это было гнездо уховёрток, устроенное дьявол знает в какие времена под полом флигеля и вызревавшее там годами. Ком гнилого древесного сора, в котором извивались гибкие черные тела.

Это воспоминание ничем не помогло Холере и не имело никакого значения, но в мертвые темные воды беспамятства она погрузилась вместе с ним. Если в этом и была заключена дьявольская ирония, она уже бессильна была ее распознать.

Сухо. Пить.

Чертова срань.

Холера со стоном попыталась облизнуть языком губы, чтобы немного смягчить их, но это не принесло облегчения, язык был сухим и твердым, как сосновая щепка.

Сознание разгоралось медленно, неохотно, точно пламя в залитом водой камине. Дьявол, если это была пирушка, то самая паскудная в ее жизни. Нестерпимо болела голова, особенно правая ее сторона, под веками плавали, сливаясь друг с другом, желтые и зеленые круги.

Ах, паскуда, какого пойла она вчера насосалась? Холера, не открывая глаз, попыталась провести руками по бедрам, чтобы по крайней мере определить, на ней ли штаны. Если какая-то мразь вздумала воспользоваться ее беспомощностью, приняв ее за доброе расположение, ее ждут еще более скверные последствия, чем раскалывающаяся от вина голова…

Кажется, меня трахнул демон, подумала она. Только ему было мало данных природой отверстий и потому он сотворил одно новое прямо в голове и… Ох, сука…

Она не смогла определить, в штанах она или нет, потому что руки не слушались ее. Выкрученные, омертвевшие, похожие на холодные древесные корни, они смыкались за ее спиной, прихваченные чем-то прочным и волокнистым. Веревка, ага.

Холера ничего не имела против веревок в постели, она умела развлекать себя, используя самые разнообразные вещи из домашнего обихода. Черт возьми, одну из самых захватывающих ночей в ее жизни ей подарил комплект лошадиной сбруи, случайно найденный в конюшне. Но сейчас ей не хотелось любовных утех, хотелось пить и…

Воспоминание мгновенно обожгло ее, точно компресс из ядовитого плюща, приложенный к обнаженному сердцу.

Сучья чертова дрянь.

Нет.

Не открывая глаз, чтобы не выдавать возможному наблюдателю или тюремщику свое состояние, она попыталась понять, где находится.

Не в комнате, это уж точно. Она была в… Холера ощущала тягучий мертвенный запах земли. Так пахнет не плодородный слой, взрезанный плугом на пахоте, так пахнут ее недра, полнящиеся разлагающимися костями, гнилыми корнями и нефтяным маслом.

Холера осторожно приоткрыла спекшиеся веки, не обращая внимания на резь в глазах.

Не комната. Вот уж точно замечено, подруга. Помещение, в котором она находилась, было размером с небольшую залу в Малом Замке и утопало в полумраке. Гнилостно пахнущем полумраке, добавила она мысленно, и напоминающем распахнутую могилу. Это называется яма, крошка Холли. Могла бы уже сообразить своей пустой головой. Ты под землей, в погребе или в яме. Только кто делает погреб круглым, точно яйцо?..

Земля здесь была сухой, что редко бывает в подземельях, даже неестественно сухой, царящая тут удушливая теплота высосала из земли всю влагу. Сама земля была устелена чем-то, что напоминало белый шелковый палас. Только едва ли во все Брокке нашлась бы прялка, способная свить из пряжи столь тончайшие нити. Не палас, поняла она, и не мох, как ей показалось с лестницы. Если как следует присмотреться, делается ясно, что эта штука еще и светится. Не очень ярко, но в достаточной мере, чтоб превратить вечную ночь подземелья в густой тягучий полумрак.

Это паутина, бестолочь. Пузырь в земле, выстеленный паутиной. И ты лежишь в нем, связанная по рукам и ногам. Что-то тебе это напоминает, да? Вот почему так мерзостно смерзается внизу живота, а кишочки липнут друг к другу. Что-то тебе это напоминает, и что-то скверное, то ли где-то слышанное, то ли полузабытое, то ли прячущееся поутру обратно в темную страну ночных кошмаров…

На глаза сами собой навернулись непрошенные слезы, острые, как битое стекло.

Ах, паскудство! Ах, сучья жизнь!

Кажется, и верно на роду написано крошке Холере расплачиваться за все грехи своих трижды проклятых предков и беспутство бабки-маркитантки, чтоб в аду ее сношали двести лет без передышки рогатые демоны…

Пытаясь не поддаваться панике, ощупывавшей ее тысячью липких тараканьих лапок, Холера отчаянно зашарила взглядом по своей земляной темнице, пытаясь отыскать выход. Разумеется, ни окон, ни дверей здесь не имелось, зато имелся небольшой лаз в дальней стене, больше похожий на лисью нору, узкий и темный. Судя по всему, тот самый лаз, что, расширяясь, вел наверх, в заколоченный дом гостеприимного сухого старикашки. Скажем честно, чертовски узкий лаз, удобный лишь для существа, чье тело представляет собой ворох невесть как держащихся вместе костей. Да уж, прикинула Холера, изучая его устье, награди ее природа бюстом Ламии или конституцией Гаргульи, она бы застряла в этом лазу, как затычка в винной бочке. По счастью, Аду было угодно даровать ей тонкие косточки и узкую, как у осы талию, а насыщенная событиями жизнь Брокка не представляла возможности завязать на этих косточках хоть какой-то жирок. Она бы протиснулась. Если бы…

Если бы не была опутана веревкой, как кусок копченой колбасы в лавке мясника!

Успокойся, приказала она себе строго. Ты была во многих скверных историях, подруга, некоторые из которых начинались и похуже. Однажды ты проснулась, прикованная кандалами к кровати, после трех дней возлияний, в обществе раздувшегося мертвеца, у которого от спорыньи не выдержало сердце. Паскудная была история, а? Или тот случай в винном погребе, после которого ты еще год боялась темноты. Или…

Холера попыталась сосредоточиться, и это далось ей не без труда. Немилосердно болела голова, причем не столько в том месте, где ее угостил дубинкой старикашка, едва не проломив череп, а пониже, за правым ухом. Боль самого неприятного характера, не ноющая, а словно копошащаяся, устраивающаяся поудобнее в своем ложе. Из-за нее мысли были непослушными, как рассыпающиеся промеж пальцев бусины фальшивого жемчуга.

Холера попыталась напрячь руки, чтобы проверить прочность пут, но лишь бессильно застонала. Вязали на совесть, и веревка была прочнейшая. Ни пальца слабины, ни единого гнилого волоконца. Она могла кататься по земляному полу, сколько вздумается, но о том, чтобы сбросить с себя путы не могло быть и речи. Не говоря уже о том, чтоб доползти до спасительного лаза.

Когда тощий старикашка вернется, он застанет свою жертву беспомощной и готовой к употреблению, в каковом бы виде он ни желал ее употребить.

Сраная дрянь.

Кажется, у крошки Холли выдался по-настоящему паскудный денек. Как будто мало было всего прочего, будто мало на ее долю выпало за последнее время боли, унижений и страхов. Будто сам Брокк не пытался ее переживать, точно угодившее под жернова горчичное зернышко. Будто…

Жалость к себе вскипела в душе, дав обильную кислую пену, отчего Холера, не удержавшись, всхлипнула. Можно долго изображать сильную и уверенную в себе ведьму, когда есть, кому за этим наблюдать. Но когда лежишь, связанная, на земляном полу в ожидании неминуемой и наверняка очень болезненной смерти, нет необходимости играть на публику.

Только не плачь, приказала она себе, с ужасом чувствуя, как теряет контроль над собственной выдержкой, будто потеря контроля над телом сама по себе не была достаточным испытанием. Только не плачь, крошка, а то станет еще хуже. Еще тягостнее и…

— Заканчивай хныкать, никчемная шлюха.

Холера прикусила язык, но даже не зашипела от боли. Подземный мираж? Галлюцинация? Может, Марбас милосердно лишил ее разума, избавив от мук долгого угасания?

— Я…

— Всех твоих соплей не хватит, чтобы в этом блядском гадюшнике стало не так сухо. Но ты всегда можешь попробовать обоссаться.

Все ее наблюдения были верны. Все — кроме одного. Она не была единственной пленницей в этой земляной лакуне. Присмотревшись в том направлении, откуда доносился голос, Холера в зыбком свете фосфоресцирующей паутины разглядела человеческий силуэт. Секундой спустя данное природой воображение дополнило зыбкие, едва угадываемые в полумраке, черты. Почти знакомые, почти…

— Сука, — выдохнула Холера сквозь зубы, — Тебя-то мне здесь не хватало.

В полутьме она отчетливо увидела чужую ухмылку. И пусть улыбающиеся губы были разбиты всмятку, а зубы обильно покрыты запекшейся кровью, эту ухмылку она не спутала бы ни с одной другой в Брокке. Злой волчий оскал.

Ланцетта сухо сплюнула сгусток крови в землю.

— Добро пожаловать, госпожа ведьма.

Они лежали молча минуту или две, слушая дыхание друг друга. Холера не знала, о чем говорить, а все ругательства, злыми бесами метавшиеся на языке, как грешные души на раскаленной сковородке, пришлось запереть внутри забором из крепко стиснутых зубов. Как ни зла она была на Ланцетту за все события этого паскудного дня, врожденное здравомыслие заставило ее молчать. Во-первых, перебранка может привлечь господина Высохшие Яйца, который может обретаться где-то неподалеку. Во-вторых… Холера поморщилась. Во-вторых, как ни хреново признавать, они обе оказались в одинаково херовом положении. И поди разбери, кто виноват в этом больше.

Раз Ланцетта оказалась здесь, тоже накрепко связанная, как говяжья сосиска, значит, угодила в ту же ловушку, что она сама. Но как отыскала ее след? И как пробралась в дом-ловушку? Холера едва не фыркнула. Вот уж правду говорят, если бы фундаменты домов строили не на извести и сырых яйцах, а на человеческой ненависти, те дома стояли бы вечно — нет в мире более сильного материала.

Наверно, Ланцетта тоже размышляла о чем-то подобном, потому что с ее стороны до Холеры доносилось лишь хриплое дыхание, но даже в нем она отчетливо слышала сухую, с трудом сдерживаемую, злость.

— Эй ты, сука. Можешь ползти?

Холера мгновенно оскалилась, точно кошка, которую погладили против шерсти.

— Как ползла твоя бабка после того, как провела ночь любви на баронской конюшне в компании пяти жеребцов?

В полумраке зубы Ланцетты глухо лязгнули.

— О, извини пожалуйста. Не хотела отрывать тебя от важного дела. Если не ошибаюсь, ты как раз собиралась обоссаться от страха?..

Они опять замолчали. Холера не знала, сколько времени молчание длилось в этот раз. Даже будь она столь богата, как Вариолла и носи в кармане миниатюрные часы, заводимые усердным демоном, здесь, в глухой земляной темнице, время, наверно, идет как-то по-особенному, подчас путая часы с минутами.

Сколько невесомых песчинок должно упасть, прежде чем она услышит сухой перестук костей и в нору протиснется довольно ухмыляющийся живой скелет? Прежде чем она ощутит на своем теле прикосновение его пальцев?

Наступать на собственную гордость чертовски больно. Но если чутье Холеры и было в чем-то безапелляционно уверенно, так это в том, что нет такого существа в Брокке, на которое зазорно было наступить ради спасения собственной шкуры.

— Слушай… — Ланцетта кашлянула, тоже утомленная молчанием, — Я…

— Забудь, — буркнула Холера, испытывая отчаянное желание укусить себя же за палец, — Я так шучу только потому, что у меня выдался херовый денек сегодня. Ах да, ты наверняка об этом знаешь. Ладно, к черту все это. Сейчас, наверно, нам не стоит цапаться, как двум голодным сучкам, верно? Я имею в виду, будет глупо, если мы потратим на это то время, что у нас осталось. Почему ты спросила, могу ли я ползти?

Ланцетта молчала некоторое время. Может, собиралась с мыслями, а может, боролась с собственной злостью. Если так, из этой схватки она вышла победительницей.

— Твои ноги, — кратко отозвалась она, — Они не так сильно опутаны, как мои. Скорее всего, ты сможешь перекатываться и ползти. Если так, ползи в мою сторону.

— Зачем?

Еще одна томительная минута молчания, но в этот раз Холера вслушивалась в тишину так напряженно, как прежде не вслушивалась даже в увертюры «Развратных Аркебуз» с их похотливо стонущими флейтами.

— У меня есть нож, который они не нашли.

Она мгновенно вспомнила изогнутый серый клинок, дрожащий в воздухе и мечтающий отведать ее ухо на вкус. Херовое, сказать по правде, воспоминание, не пробудившее добрых чувств к его хозяйке.

— И где ты сумела его спрятать? — не удержалась Холера, — Уж не в…

— Да, именно там. Между набором для рукоделия, запасными перчатками и коробкой шоколадных конфет. Ты что, думаешь у всех ведьм там ридикюль, как у тебя, рваная ты сука?

Волчья злость, выплеснувшаяся из Ланцетты, на миг подняла температуру в норе до предельно высокой, даже земля чуть не затрещала от жара.

Во имя Вельзевула, подумала Холера, пытаясь удобнее устроить щеку на земляном полу, если бы в Малом Замке каждую мою шутку воспринимали так буквально, ветер давно уже разметал бы мой пепел по закоулкам Брокка, а твари Котейшества догрызали бы в углу косточки. Удивительно, как ведьмы «Вольфсангеля» не растерзали друг друга до сих пор, при таком-то темпераменте…

Однако Ланцетта быстро восстановила в глазах Холеры репутацию своего ковена, взяв ярость под контроль. Когда она заговорила вновь, голос у нее был холодным и спокойным.

— Нет, я прятала его не там. Эти сучьи выблядки почти ничего не понимают о том, как устроена наша жизнь, но то, как устроено наше тело, они уже хорошо изучили.

«Они», мгновенно отметила Холера, ощутив липкий холодок вдоль хребта. Ланцетта сказала не «он» — «они». Значит ли это, что у господина Высохшие Яйца были подельники, маркиз Сухой Хер, мессир Череп-Погремушка и барон Сухостой фон Ябывыебалсвоюмамку? Кто они, такие же старикашки-скелеты, как он сам? Интересно, чем они занимаются, когда встречаются за закрытыми ставнями наглухо заколоченного дома? Уже не свальным ли грехом? В таком случае грохот костей должен заглушать колокола в магистратской ратуше!..

Нет, тут же подумала она, одернув себя. Возможно, они занимаются чем-то еще более мерзким. И так уж вышло, что тебе, бедная крошка, в самом скором времени кажется придется очень хорошо это узнать.

Мысль была дрянная и зловонная, как содержимое ночного горшка, выплеснутое из окна верхнего этажа на голову посреди улицы. Но она, по крайней мере, позволила Холере сдержать язык, беснующийся за сжатыми зубами подобно злобной ядовитой кобре.

— Значит, они не нашли твой нож?

В полумраке усмешка Ланцетты была хорошо различима.

— Они нашли мой нож. Они нашли три моих ножа. Но четвертый как будто остался при мне. Он в правом ботинке. Итак, ты…

— Уже ползу, — заверила ее Холера, перекатываясь на бок, — Ползу изо всех сил.

И была вознаграждена сухим смешком.

— Так, точно провела ночь в компании пяти жеребцов?

— И с похотливым конюхом в придачу.

Это оказалось чертовски непростым упражнением, требующим не только хорошей координации, но и немалой выносливости. Отчасти даже возбуждающим, если отстраниться от обстоятельств. Холера решила запомнить его на всякий случай, чтоб как-нибудь повторить, но в других декорациях и с другими участниками. Уж по крайней мере это будет не земляная нора…

Она перекатывалась, лягалась, отталкивалась от земли коленями и со стороны должна была выглядеть так, словно исполняет какой-то безумный змеиный танец. Но если это и выглядело забавным, то Ланцетта сохранила достаточно здравомыслия, чтобы не смеяться.

— Где?

— Правый ботинок.

Холера и так это помнила, просто не могла собраться с духом, чтоб прикоснуться к ней. Даже лежащая в неподвижности, Ланцетта казалась опасной, как связанный волк, терпеливо ждущий, когда ослабнет веревка. И уж тогда…

У нее будет нож, подумала Холера, мрачно рассматривая чужие ботинки, стоптанные не меньше ее собственных. Нож — и еще достаточно много времени, чтоб поразвлечься, прежде чем заявится старик.

И все же, как ни пугала ее Ланцетта, Холера не могла не воспользоваться возможностью, чтоб получше рассмотреть ее вблизи, пусть и украдкой. Она не любила себе в этом признаваться, но многие опасные вещи по какой-то причине притягивали ее. Созданный с нарушением правил Пассаукунст, способный вывернуть своего владельца наизнанку. Заточенные в драгоценные камни неуправляемые демоны, с радостью сделающие дамское рукоделие из всякого, кто не понимает намеков. Проклятые гримуары из библиотеки господина Швайбрайста, хранящие скверну дьявол знает каких веков… И вот теперь — связанная волчица, которая жаждала полакомиться ее, Холеры, потрохами.

От связанной Ланцетты пахло не духами и не пряностями, как от некоторых ведьм из благородных ковенов. От нее несло тяжелым духом, напомнившим Холере не то застоявшийся воздух подпольных псарен, не то полузабытые ароматы фехтовального зала, который она не посещала со времен Шабаша. Скверно выделанная кожа, сырой мех, моча, пот, кислая пивная отдушка, запах засаленных и давно не мытых волос, еще что-то… Холера наморщила нос. Едва ли на шее Ланцетты обнаружится помандер[32] с амброй, мускусом и ароматными смолами, уж скорее там обнаружится скальп, снятый с какой-то из менее удачливых ее жертв и скверно обработанный. Но сейчас это не должно было иметь для нее значения. Не должно, мысленно повторила себе Холера.

Холера не собиралась разглядывать беспомощного врага, но ей надо было унять дыхание после напряженных физических упражнений. А может, просто не хватало решимости прикоснуться к молчащей, напряженно дышащей волчице.

Вблизи Ланцетта уже не казалась такой грозной, как на улице. Может, как раз потому, что была связана и беспомощна. А может потому, что лишилась своего серого, отороченного волчьим мехом, плаща, мгновенно сделавшись похожей на сотни прочих ведьм из Брокка. Мужского кроя закрытый дублет без шитья и позументов, грязный шейный платок, заменяющий воротник, трещащие на бедрах бриджи… Скорее, потрепанная жизнью дворняга, что обзавелась крепкими зубами, подумала Холера, чем благородный хищник.

Украшений мало, а те, что есть, совершенно по-варварски безвкусны. Перепачканным землей и сажей палевым волосам кто-то пытался придать подобие прически, но, кажется, обладал не большим навыком в этом искусстве, чем палач в умении управляться с арфой. Не исключено, сама же Ланцетта пыталась обкорнать себя ножом, используя в качестве зеркала таз с водой…

И все равно Холера не могла собраться с духом, чтоб прикоснуться к ней. Даже в столь беспомощном и жалком состоянии Ланцетта оставалась волком, и что-то внутри Холеры безошибочно ощущало этот тяжелый и тревожный волчий дух, как домашняя собачонка чует эманации волчьей мочи на коре дерева.

А она статная, отметила Холера, пытаясь побороть эту неловкость. Сразу видно бугрящиеся на предплечьях мышцы, и это явно не сладкое мясо, налипшее за годы беззаботной жизни в Брокке. Челюсть тяжелая и острая, похожая на край осадного щита, о такую челюсть можно, пожалуй, расшибить копейное древко…

Нет, этой сучке не стать образцом изящности, даже если разодеть ее в шелка и бархат, затянуть в корсет, смыть въевшуюся грязь и сажу, расчесать… Мысль Холеры на миг запнулась, как лошадь перед глубоким ручьем. Мимолетный осмотр дал ей неожиданную находку, на которую она сперва не обратила внимания. Дублет ведьмы из «Вольфсангеля» во многих местах, особенно на локтях, оказался густо перепачкан. Не городской пылью и не яблочным соком, как ее собственная одёжка. Обычной угольной сажей. И одно это многое объясняло о появлении Ланцетты тут.

Печная труба. Она воспользовалась печной трубой, как вульфен из старого спектакля, который проник в замок барона Нифнифса, прежде чем охранный демон сварил его заживо в котле.

— Правый. Блядь. Ботинок. Если вздумаешь прикоснуться ко мне в каком-нибудь другом месте, я вздую тебя так, что не сможешь даже ползать.

Произнесено было негромко, но внушительно. Холера ощутила предательскую теплоту в щеках — это ее кровь прилила к лицу.

— На твоем месте я бы только надеялась на это, — огрызнулась она, — От тебя несет вонючей псиной. А уж блох столько, что страшно прикасаться.

— На твоем месте я бы боялась не блох.

Ланцетта замолчала. Она явно не была мастером словесной пикировки, слова не являлись привычным ей оружием. Что ж, с ножом ей явно будет привычнее, мрачно подумала Холера.

Следующее упражнение удалось ей на удивление легко, пусть она едва не сломала передние зубы, вытаскивая нож из омерзительно пахнущего ботинка. Запах тела самой Ланцетты, тяжелый и похожий на медь, смешивался с запахом скверно дубленой кожи и пота. Интересно, волчицы моются? Или просто раз в год катаются по снегу? Эту шутку Холера с сожалением вынуждена была оставить при себе, чтобы не выпустить из зубов с таким трудом добытый нож.

— Чего ты там возишься? — буркнула Ланцетта, — Я уверена, это не самая большая штука, которая попадала тебе в рот.

Ах ты ссаная дрянь, да ты…

— Я повернусь к тебе спиной и задеру руки. Режь.

Холера начала резать. Наверно, со стороны это выглядело крайне забавно, даже развратно, но следующие несколько минут они обе напряженно молчали. А потом в тишине стал явственно различим треск пеньковых волокон.

Ланцетта яростно сорвала путы и принялась ожесточенно тереть затекшие руки, шипя от боли. Побелевшие обескровленные пальцы с трудом подчинялись ей, но быстро приходили в форму. И вскоре оказались достаточно сильны, чтобы взять нож.

— Ну что? — срезав путы с ног, Ланцетта склонилась над Холерой, поигрывая лезвием, — Кажется, пришло время восстановить справедливость. Мы ведь уже почти подруги, верно? А между тем ты несколько лишних часов носишь украшение, которое принадлежит мне. Разве подруги так поступают?

Лезвие ножа осторожно коснулось правой ушной раковины Холеры. Не ледяное, как ей представлялось, нет, почти теплое. Не скулить, приказала себе Холера, закрывая глаза и пытаясь вытолкнуть весь воздух из легких, чтоб не получилось крика. Она не дождется. Она…

Лезвие совершило прогулку полукругом вокруг ее уха, до хруста вминая кожу. И внезапно отстранилось. Передумало? Или искало подходящее место?

— Эта штука все еще принадлежит мне, — проворчала Ланцетта, — Но я позволю тебе поносить ее еще какое-то время. Помни мою щедрость.

Она умела работать ножом, этого не отнять. Холера даже не услышала треска веревок, путы почти беззвучно спали с нее. А мигом позже освободились и ноги. Но оказалось, что Холера так ослабла от страха, что почти не могла ими управлять.

— Спасибо, — только и смогла она выдавить, — И за блох тоже. Страшно представить, сколькими ты успела со мной поделиться.

Волчица усмехнулась, ловко спрятав нож в рукав дублета.

— Сколько бы их ни было, уверена, твои мандавошки зададут им славную битву. Растирай ноги и вставай.

Сейчас, когда она встала, сделалось заметно, что этот день потрепал ее не меньше, чем саму Холеру. Бледное скуластое лицо, которое и прежде едва ли можно было назвать миловидным, утратило симметричность, украсившись багровыми шишками гематом и сочащимися сукровицей кровоподтеками. Один глаз затек так, что едва открывался, а губы были разбиты в мясо и лишь немного подсохли, отчего напоминали забытую хозяйкой на доске говяжью вырезку.

Ее славно отделали, подумала Холера, не в силах избавиться от злорадства. Куда сильнее, чем меня. С другой стороны… Она закусила губу. Уж Ланцетта-то не позволила вырубить себя, как овцу, она наверняка задала старым сухим дрочилам хорошую трепку. Может, даже и прикончила кого-то.

— Сколько их? — спросила она быстро, — Я имею в виду, тут внизу?

Ланцетта уставилась на нее с таким выражением, будто пыталась понять смысл шутки. Впрочем, это могло быть обычной гримасой отвращения. За всеми ссадинами и кровоподтеками на ее лице не так-то просто было разобрать мимические движения мышц.

— Откуда мне знать? Если выводок молодой, дюжина или две, наверно. Но дом старый и обустроен не один год назад. Это значит…

— Это значит… — эхом произнесла за ней Холера, надеясь на продолжение и в то же время боясь его.

— Старый улей, похоже, — неохотно произнесла Ланцетта, смахивая с подбородка земляную пыль и обрывки паутины, — Говорят, таких до черта в центре Брокка.

Холера потерла правое ухо, точно пытаясь сгладить колючий комочек боли, ворочающийся за ним и мешающий трезво мыслить. Она вновь вспомнила жуткое воспоминание из прошлого, клубок гнилой трухи, в котором извивались узкие черные хвосты уховёрток.

— Магистрат Броккенбурга знает, что под землей живут эти твари?

Ланцетта ответила ей презрительной усмешкой.

— Магистрат Броккенбурга знает даже то, по каким дням ты пачкаешь свои панталоны. Еще бы ему не знать про сфексов! Уж бургомистр Тотерфиш точно в курсе, что творится под его городом.

Холера взвилась, забыв на миг про пульсирующую за ухом боль.

— Старый хитрый евнух! Он знает, что под городом сидят эти сухие упыри, но не намерен что-то с ними делать? Интересно, как он заскулит, когда эти твари сожрут половину Броккенбурга! Он что, думает, они будут платить в городскую казну полновесной монетой?

Ланцетта внезапно вперила в нее тяжелый взгляд, от которого ослабевшие ноги Холеры едва не подогнулись сами собой.

— Сожрут? Сфексы не жрут людей, милочка. Они плотоядны, но мы не в их вкусе. Все немного иначе.

— Не жрут? А что… для чего…

Ланцетта закатила глаза.

— Иногда мне интересно, чем руководствуется Вера Вариолла, набирая ведьм в свой ковен. Ты, наверно, ее любимая кошечка? Потому что как ведьма ты не полезнее куска собачьего дерьма.

В ушах загудело. Холера, хоть и была безоружна, безотчетно сделала шаг по направлению к Ланцетте, сжимая кулаки. Забавно, в этот миг даже страх куда-то пропал, съежился, спрятался в тень.

Ланцетта продемонстрировала ей беззвучно выскользнувший из рукава нож.

— Стой, — буркнула она, — Иначе мы вернемся к прошлому акту, и он может тебе не понравиться. Я и забыла, до чего вы все там помешаны на чести ковена. Стой, слышишь? Не хочу пускать тебе кровь. Не сейчас, по крайней мере.

— Ах ты…

— Я не со зла. Но ты в самом деле меня бесишь своей тупостью. Ты что, в самом деле залезла в гнездо сфексов? По доброй воле?

— Как будто у меня был выбор! — рявкнула Холера, стискивая пальцы и представляя, что между ними зажаты скользкие теплые потроха волчицы, — Как ты сама здесь очутилась, напомни?

Острый подбородок Ланцетты дернулся.

— Когда я свалилась в камин, точно подгулявший Крампус, было уже немного поздно. Знай я раньше, обошла бы этот дом десятой дорогой. Надо быть безмозглой, чтоб связываться со сфексами! Но уж теперь…

Сфексы. Кажется, Холере приходилось слышать это слово. Возможно, от Гарроты, та была большим знатоком по части обитателей Брокка, включая и тех, что не спешат выйти на свет. Возможно, от Котейшства. Или от Гаргульи? Нет, последнее едва ли. Гаргулья, без сомнения, была посвящена во многие жуткие вещи, творящиеся в Броккенбурге и его окрестностях, но сама слишком сильно рехнулась, чтобы сохранить способность связно о чем-то рассказать.

— Кто такие сфексы?

Ланцетта мрачно усмехнулась. Ножа в ее пальцах вновь не было, он спрятался мгновенно, точно осиное жало. Только менее опасной она без него не выглядела. Даже избитая, без единого живого места на лице, с трудом держащаяся на ногах, она выглядела не беспомощной жертвой, но волчицей, изучающей свои новые охотничьи угодья. Кем бы ни были сфексы, ее улыбка наверняка бы им не понравилась.

— Хочешь узнать? — поинтересовалась она, — Тогда оставайся здесь. Вскоре узнаешь даже больше, чем хотела бы. А я сваливаю. Можешь идти за мной, но если зашумишь или выкинешь какой-то дурной фокус в духе вашего ковена, я сломаю тебе шею. И видит Вельзевул, это будет самым приятным ощущением за весь этот ебанный день.

Отвернувшись от Холеры, будто мгновенно забыв про нее, Ланцетта коротко размяла плечи и почти беззвучно вкрутилась в узкую нору.

Ползти было дьявольски непросто. Пусть теперь у Холеры были свободны руки и ноги, это не очень-то выручало. Нора была узкая, даже уже, чем ей поначалу представлялось. Какая-то чертова кишка в каменном чреве Брокка. Кишка, по которой часть обеда, которую он не успел переварить, стремилась вырваться наружу.

Ланцетте тоже приходилось нелегко. Более тяжелая в кости и широкоплечая, она время от времени вынуждена была останавливаться, чтобы отдышаться или протиснуться через очередной узкий поворот. Холера не пыталась ее уязвить, сама отдыхала, отплевываясь от кислых земляных крошек во рту.

— Херова водосточная труба, — пожаловалась она в один из коротких моментов отдыха, забыв про обещание хранить молчание, — Хотела бы я знать, как они запихнули нас сюда.

Ланцетта не собиралась отвечать. Но, возможно, необходимость ползти по темной обдирающей шкуру норе в мертвой тишине непросто давалась и ей.

— Они и не запихивали. Это кормильная камера. Они роют такие камеры под сводом улья, затаскивают внутрь добычу, а потом закладывают вход. Оставляют только узкую шнёрку, чтоб протискиваться самим, этакий лаз для надзирателей.

Холера машинально провела пальцем по устланной ковром из тончайшей паутины земле.

Только сейчас она заметила, что земля мягкая, рыхлая, не успевшая слежаться и обрести настоящую твердость.

— Значит, это…

— Просто временная кладка. Через какое-то время они сами разберут ее. Нора превратится в обычную пещеру на стене улья. Одну из многих других.

Холере не хотелось задумываться над сказанным, но даже свежие ссадины, оставленные каменной кишкой на ее предплечьях, не могли заглушить по-комариному зудящего голоска беспокойства.

— Но зачем им разбирать кладку? Тогда пленники могут выбраться, верно?

Она не видела лица Ланцетты, лишь стертые подошвы ее ботинок, но отчего-то ощутила мрачную улыбку на волчьем лице, горящую бледным огнем в вечной подземной ночи.

— К тому моменту пленники уже не хотят выбираться. Даже те из них, кто еще могут.

Это же кормильная камера.

Сука. Очень утешила, благодарю. Холера сдержала рвущие наружу ядовитые слова. Сейчас от них не было толку. Да и не успела бы она ничего сказать, потому что секундой позже ботинок Ланцетты бесцеремонно врезался в ее лоб, сдерживая на месте.

— Стой. Нора заканчивается. Значит, мы добрались.

Холера ощутила, как тяжелым мячиком запрыгало по грудной клетке сердце. Добрались? Но это место не было похоже на подвал заколоченного дома. Слишком узко, темно и…

— Это выход? — жадно спросила она.

— Это улей, — буркнула из полумрака Ланцетта, — Ход уходит вниз и обрывается. Возможно, выход в основную камеру. Я прыгну. Если ничего не крикну через пять секунд, прыгай следом.

А если крикнешь? — тоскливо подумала Холера. Что мне делать здесь, безоружной, окруженной со всех сторон мертвой землей? Царапать ногтями камень, слушая треск костей подбирающихся ко мне сфексов? Ну спасибо, очень, чьорт побьери, признательна, ах ты…

Ланцетта прыгнула.

Часть четвертая

Пять секунд ничего не происходило. И десять секунд. И двадцать.

Холера вслушивалась в тишину так, что норовили закровоточить барабанные перепонки, но ровным счетом ничего не слышала. Здесь, под землей, где не было ветра, а мягкая земля легко впитывала колебания воздуха, звук рождался уже тихим, и умирал невероятно быстро, не порождая эха. Она с тоской вспоминала вырезанные из камня горбы Броккенбурга и грохот колес по мостовой. Она больше никогда не назовет грубый старый Брокк шумным и вонючим, не припугнет проклятьем нерадивого возничего, не…

— Чего ты там разлеглась? Только не говори, что у тебя выдалась свободная минутка и ты решила подрочить?

— Представила, как тебя сношают восемь похожих на крокодилов либлингов! — огрызнулась Холера, — Извини, не смогла удержаться, соблазн был слишком велик…

На самом деле она не разозлилась, больше обрадовалась. Под землей одиночество отчего-то ощущается крайне неуютно. Может, Ланцетта и была кровожадной сукой, но сейчас даже ее общество не казалось неприятным.

— Прыгай, — сухо приказала Ланцетта откуда-то снизу, — И держи пасть закрытой.

Холера спрыгнула. Точнее, покатилась кувырком вниз по чертовой норе, сдирая ногти в тщетной попытке зацепиться и отчаянно ругаясь. В свое время она закатила на бильярде немало шаров в разных кабаках Брокка, но никогда не думала о том, что испытывает шар, метким ударом отправленный в лузу…

Мягкого падения не получилось. Ланцетта железной рукой припечатала ее к осыпающейся стене, и вышло не очень-то нежно.

— Тихо, — шепотом приказала она, — У сфексов нет слуха, но под землей они чутки как дьяволы. Не вздумай орать. Просто смотри.

Холера просто посмотрела. И не рожденный крик съежился где-то в ее груди, точно мертвый ребенок в утробе матери. Превратился в липкий, закупоривший дыхание, ком. Но, что-то, должно быть, все же прорвалось наружу в виде всхлипов, потому что Ланцетта выругалась себе под нос.

— Это…

— Надо было сразу тебе горло вспороть.

— Это…

— Да. Это улей.

Улей.

Не подвал заколоченного дома, как она надеялась. Или подвал, но такого исполинского размера, что здесь мог бы разместиться, немало не ужавшись, фундамент Любекского собора. Огромная яйцеобразная выемка в толще земли, исполинская лакуна, симметричная, но какой-то отвратительной неестественной симметричностью.

Будто какой-то великан бросил в землю недоеденную грушу, отрешенно подумала Холера. Плод сгнил, но земля сохранила в себе его форму. А паразиты, сидевшие внутри, устроили внутри свое царство. Царство, где нет ни ветра, ни солнечного света, а есть лишь кропотливая молчаливая работа в вечном полумраке и треск костей.

Основание огромной чаши, в которой они оказались, представляло собой сложно устроенный лабиринт из бесчисленного множества утоптанных троп, сливающихся друг с другом точно кровеносные сосуды. Но стоило поднять взгляд выше, как дыханию становилось тесно в груди, а сердце сжималось в тугой, наполненный горячей кровью, комок. Вся боковая поверхность была усеяна отверстиями. Ходы, норы, пещеры, штреки, лазы, целые галереи… Из-за того, что их устья были обильно оплетены белесой паутиной, все вместе напоминало кусок разваренного рубца[33] в тарелке, только не мягкого, а минерализировавшегося, покрытого неживым слюдяным глянцем.

Это… Это…

Улей. Огромное логово хищных тварей, укрытое в земле прямо под городом. И не безжизненное, как ей поначалу показалось. Населенное, хоть она это и не сразу заметила. Присмотревшись к копошению внизу, которое сперва показалось ей неживым, вроде колебания травы на лугу, она ощутила дурноту. Такую, что мир на мгновенье сжался до размеров макового зернышка.

— Как там тебя зовут? Хламидия[34]?

Если это и было попыткой оскорбления, Холера ничего не могла ей противопоставить, рот наполнился жидкой едкой слюной, желудок заскоблил о ребра. Даже губы разомкнуть оказалось непросто.

— Холера.

— Черт. Вы, крашенные сучки, все на одно лицо. Не падай в обморок, Холера, не то оставлю им на поживу, поняла?

— Угу.

— Это улей. Черт, ты что, никогда гнезда земляных пчел не видела?

Нет, подумала Холера, но я видела гнездо уховёрток, свитое под половицами. И это было так же омерзительно, уж можешь мне поверить.

— Все ульи устроены похоже, — Ланцетта сохраняла противоестественное спокойствие, отчего Холеру мутило еще сильнее, — Где-то там внизу, под сеном и тряпьем, зимовальная камера. Туда они уходят на спячку. Жаль, что сейчас лишь сентябрь. До ноября мы тут едва ли продержимся, даже если будем играть в игру «Угадай, с кем из жителей Брокка Холера не переспала за последний год».

— Угу.

— Все эти норы по бокам — хозяйственные камеры. Вроде чуланов у нас в университете.

Ну, склады, кладовки, запасы, амбары и все прочее…

— Их… так много.

— До пизды, — согласилась Ланцетта, — Говорят, если все ходы улья собрать воедино, получится дорога от Кёльна до Мюнхена. А это старый улей. Так что, может, и до Праги хватит.

Но Холеру интересовали не ходы, испещрившие внутреннюю поверхность чертовой земляной чаши. Ее интересовало то, что творилось у них под ногами, в ее основании. Ни на миг не замирающее движение, сперва кажущееся хаотичным и неупорядоченным, но представляющее собой что-то вроде нечеловечески сложного танца. Танца, в котором сплелись десятки, а может, и сотни тел.

Ланцетта спокойно проследила за ее взглядом. В полумраке ее глаза не горели, как угли, а лишь едва заметно тлели холодным лунным светом.

— Трутни. Рабочие особи.

— Сучья матерь… Сколько их тут!

— И это далеко не вся большая дружная семья, — усмехнулась Ланцетта, — Может, две трети от нее. Некоторые трудятся в тоннелях, другие отправляются на поверхность, чтоб прокормить домочадцев. В подземном городе хлопот не меньше, чем у магистрата.

— И тот дом наверху…

— Одна из их охотничьих ловушек. Я знала по меньшей мере пять таких в Брокке, но эта… Эта была для меня блядским сюрпризом.

Сколько их тут? Четыре дюжины? Пять? Подсчитать было невозможно, потому что все обитатели подземного улья находились в беспрестанном движении, точно жидкость под давлением в сложной капиллярной системе. Они деловито передвигались по слюдяным тропкам, иногда замирая на несколько секунд, ловко обтекали друг друга на поворотах и сложных перекрестках. Постоянно шевелящееся и кажущееся беспорядочным месиво насекомых. Но это были не насекомые, это были люди. И оттого зрелище выглядело еще более жутким.

Все они были тощими, будто жар улья растворил на их костях без остатка и мясо и жир, а волосы выпали сами собой. Их желтоватые тела, угловатые из-за выпирающих под кожей костей, выглядели сухими и невесомыми, отчего казалось, что при столкновении они должны издавать легкий шелест хитина, как засушенные бабочки.

Кажется, здесь были и мужчины и женщины, но их тела настолько ссохлись, что различия сделались неочевидны. Они двигались порывисто и беззвучно, с деловитой насекомьей грацией, как пчелы в лотке, лица их были сосредоточены и мертвы, а глаза казались полупрозрачными, сухими снаружи и влажными в середке, как не успевшие сформироваться янтарные катышки.

Сталкиваясь друг с другом на узких тропках, они иногда замирали, принимаясь ощупывать друг друга. Тощие руки перебирали пальцами, соприкасаясь в беспорядочных жестах, рукопожатиях и ласках. Они походили не то на слепцов, жадно стискивающих друг друга в объятьях, не то на ссорящихся детей, пытающихся побольнее ущипнуть друг друга. Они словно танцевали, но не используя при этом ни ног, ни тела, одними лишь руками, но танцевали так быстро, что за ними не поспел бы самый разнузданный контрданс из тех, что исполняли в Гугенотском Квартале. Иногда кто-то из них, устав щипать, поглаживать и барабанить, внезапно открывал рот и приникал к другому в отвратительной пародии на страстный поцелуй, погружая язык в чужой рот, точно маленький сухой яйцеклад.

— Так они общаются, — Ланцетта вновь удивительно ловко угадала ход ее мыслей, а может, все мысли Холеры сейчас были написаны на лице, — Определяют на вкус, что ел другой, сыт ли он и здоров.

Холера отползла от осыпающегося края вглубь норы, что вела к их земляной камере. Ей показалось, что если она еще секунду будет смотреть на беззвучные поцелуи ссохшихся обитателей улья, ее вырвет горькой желчью и будет рвать всю оставшуюся жизнь, сколько бы та ни длилась.

— Кстати, тебе это понравится. Иногда они используют для этого то, что между ног. Для них, в общем-то, никакой разницы, но выглядит забавно, верно? Так думаешь, ты смогла бы стать своей здесь?

Холера не отозвалась, ей завладела новая мысль. Мысль была жуткой, как извивающаяся уховёртка, но Холера не могла так просто вышвырнуть ее из головы, та уцепилась ядовитыми цепкими лапками.

Где выход? Где блядский выход из этого исполинского, выточенного в земле, лабиринта?

Улей был пронизан тысячами отверстий, но все они походили друг на друга, как бубоны на груди больного чумой. Одинаковые по размеру и форме, оплетенные паутиной, они не были снабжены ни вывесками ни указателями, обитателям этого подземного города не было в них нужды. Наверно, они ориентировались по запаху или…

Наверно, здесь можно блуждать годами, отрешенно подумала Холера. Она представила, как бежит, срывая дыхание и спотыкаясь в вязкой паутине, бежит вслепую, выставив перед собой руки и молясь всем демонам Ада. Но все, на что она натыкается, это сухая земля. Она не слышит звуков Броккенбурга, те не проникают так глубоко под толщу земли. Все, что она слышит, это шорох сухой кожи и пощелкивание костей. Все, что она видит, это тусклые янтарные огоньки в темноте…

Точно уловив миг ее слабости, боль в ее несчастной, едва не размозженной, голове усилилась. Пульсирующая точка боли, устроившаяся за правым ухом, закопошилась, живо напоминая о себе.

— Где выход? — процедила Холера сквозь зубы, ощущая себя слишком слабой, чтоб огрызнуться, — Где нора, что ведет наверх?

Ланцетта даже не взглянула в ее сторону. Почти слившись с землей, она продолжала наблюдать за жизнью улья, сама неподвижная, как камень.

— Попробуй ту нору, перед которой лежит половичок с вышитой надписью «Добро пожаловать». Откуда мне знать? Это улей, а не привычный тебе бордель!

— Иди ты нахер, — простонала Холера, чувствуя, что ее сознание сейчас сползет в какую-то непроглядную темную топь, — Иди ты нахер, сучья псина.

Кажется, она впала в какое-то подобие транса, болезненное оцепенение, похожее на тяжелую похмельную дрему. В этом состоянии рассудок окутался защитным рубищем, предохранявшим его от лезущих ядовитых мыслей, но при этом окончательно утерял счет времени. Она не знала, сколько часов Ланцетта проторчала у выхода из норы на своем наблюдательном посту. Наверно, не один и не два, потому что вернулась волчица осунувшейся и с посеревшими губами. Точно не лежала недвижимо, вжавшись в землю, а махала тренировочной рапирой на фехтовальном дворе.

На Холеру она взглянула с отвращением, как на тряпье, сваленное в углу.

— Две новости, — буркнула она, прижимаясь к земляной норе напротив нее, — Одна из них тебе может понравиться. Другая едва ли. Какую хочешь первой?

Холера не наскребла сил на улыбку. В горле было сухо, будто она целый день глотала пересохшую землю.

— Если я захочу хорошую, ты скажешь что-нибудь вроде «Эй, я нашла тебе славную партию. Отличного парня, трудолюбивого и ответственного». А когда я спрошу про плохую, ты наверно скажешь, что он суховат и мне наверно придется использовать весь запас соплей чтобы не нахватать жопой заноз…

Ланцетта внимательно взглянула на нее из-под притрушенных земляной пылью ресниц.

— Я надеюсь, Вариолла держит тебя в ковене ради твоего умелого язычка, а не из-за твоего чувства юмора.

Холера с трудом поднялась на своем сыпучем ложе.

— В чем хорошая новость?

— Кажется, я знаю, где выход.

Холера мгновенно встрепенулась. Вся ненависть к Ланцетте в мгновение ока испарилась, настолько, что она чуть было рефлекторно не схватила ее за руку. Но вовремя опомнилась.

— Где?

— Там, внизу, — Ланцетта вяло махнула рукой, — Один из тоннелей. Они все похожи друг на друга, как лица прокаженных, но один как будто выделяется из прочих.

— Половичок с вышивкой?

— Вроде того. Я заметила, что сфексы, что приходят оттуда, часто тянут с собой всякое добро. Мешковину, сено, битую посуду, старый инструмент, ржавые гвозди… Проще говоря, всякий сор. Понимаешь, что это значит? Такое не выкопаешь в земле, они добывают это наверху. Если выход есть, то он там.

Ах, сука, кажется, она слишком устала даже для того, чтоб обрадоваться доброй новости.

— Вот, значит, как…

— Что, про плохую новость и не спросишь?

— Она очевиднее, чем свежая бородавка на твоем лбу, — некоторое удовлетворение Холере принес лишь испуг Ланцетты, мгновенно прикоснувшейся пальцами к лицу, — Добраться до него будет не проще, чем до главного бального зала во дворце Сатаны, так ведь?

Ланцетта неохотно кивнула, перестав ощупывать лоб.

— Я насчитала около семидесяти сфексов. Иногда чуток меньше, но редко. Или им не нужен сон или они сменяют друг друга. И у выхода их вьется больше всего. Чертовы пауки.

Подземные жители не имели ни членистых лапок, ни хелицел, но вспомнив тусклое мерцание полупрозрачного янтаря в их глазницах, Холера мысленно согласилась. Взгляд сухого привратника сразу показался ей каким-то странным, рассеянным и сосредоточенным одновременно. Каким не бывает у демонов и людей, но бывает у покрытых хитином обитателей подземных нор.

— Они в самом деле пауки?

— Сфексы-то? Хер их знает, — неохотно отозвалась Ланцетта, взъерошив свои грязные патлы, — Обычно я равнодушна ко всей мелкой живности кроме той, что ползает у меня в штанах.

Это было удачным моментом для шутки, но сейчас Холера была сосредоточена на другом.

— Но про сфексов ты знала. И про дома-ловушки.

— Знала только то, что болтают у нас в ковене.

Ланцетта достала нож из рукава дублета, но без всякой необходимости, просто проверила остроту лезвия на грязном ногте. Возможно, ее успокаивал этот процесс, как саму Холеру успокаивало вино с люцерной или хороший секс.

— Так они пауки?

— Не знаю. Говорят, они похожи на пауков. То есть, их настоящие тела. Но и наши их вполне устраивают. Они паразиты по своей природе. Насекомые-паразиты. Они пробираются в голову человека и устраивают себе там теплый домик. Наверно, с уютной спаленкой, с кроватью и балдахином, маленькой залой с камином и прочей дрянью. Только мозг они при этом съедают. Ни к чему захламлять новый дом старым барахлом, верно?

Холера изобразила рвотный позыв, который Ланцетта встретила понимающим кивком.

— Да. Полная срань. С другой стороны… Эти блядские домики, что растут у нас на плечах, сыграли с ними херовую шутку. Стали для них самих ловушкой.

— Ловушка для паразита?

— Так говорят. На самом деле сфексы и люди не так давно встретились друг с другом. До того они жили в черепах у коров. Слышала про коровий недуг? Это когда корова теряет аппетит и застывает на месте, глядя в одну точку. Сфекс в это время обедает ее мозгами, а потом откланивается, благодарит за трапезу и убирается восвояси через ухо, как через форточку. А вот с людьми… С людьми все вышло не так просто.

— А как? — жадно спросила Холера, — Как вышло?

— Поначалу они, наверно, были довольны. До черта хорошей сытной жратвы. И неважно, что эта жратва считает себя человеком, ходит, разговаривает, обсуждает цены на пшеницу… Но потом оказалось, что все не так просто.

— Что, наш мозг не похож на коровий?

Ланцетта хмыкнула, снимая лезвием тонкую стружку со своего ногтя.

— За твой я не поручилась бы. В общем-то да, оказалось, что мозги у нас устроены иначе. Более сочные, наверно. Набив брюхо, сфексы жирели настолько, что уже не могли выбраться наружу. Оказывались замурованы в своем миленьком маленьком домике до скончания жизни. Говорят, если проломить голову кому-то из этих ублюдков, наружу выберется большой мясистый серый паук, немного похожий на краба. И торопливо побежит прочь.

— Ну и дрянь!

— Паразиты сами себя заманили в ловушку. Перебрались на новое пастбище, не поняв угрозы. А когда поняли… уже было поздно. Многие из них умерли, так и не сумев выбраться из пустого черепа мертвеца. Но не самые хитрые. Самые хитрые попытались приспособиться.

Приспособиться. Какое гадкое слово, подумала Холера. Само холодное и слизкое, как паук в коконе из влажных мозговых оболочек. Однако любопытство оказалось сильнее страха. Далеко не в первый раз за все ее шестнадцать лет.

— Полулюди и полу насекомые?

Ланцетта послюнявила острие ножа, цыкнула зубом и спрятала клинок.

— Выходит, что так. Они пытались жить как их предки, насекомые, но быстро обнаружили, что их новые мясные тела плохо к этому приспособлены. Другое устройство и вообще… Сейчас у них переходный период или что-то вроде того. Они еще пытаются строить ульи и вести привычную им жизнь, но с каждым годом, говорят, все сильнее меняются. Начинают копировать нас, наш уклад, наши манеры, наши привычки. Ищут новое место в этом мире или что-то вроде того.

Холере почему-то стало жутко. Даже сильнее, чем в тот миг, когда она смотрела на людей-скелетов, облизывающих друг другу лица сухими серыми языками. Насекомые, запертые в человеческих телах, которые пытаются стать людьми. Умные, терпеливые, трудолюбивые насекомые, непрестанно совершенствующиеся и учащиеся во мраке вечной ночи.

Это было… Это было…

Сраная дрянь!

— Значит, когда-нибудь они выберутся на поверхность и будут жить вместе с нами? Заведут дома и вышитые салфетки, научаться пользоваться веерами и столовыми приборами, будут смотреть пьесы по окулусу и слушать миннезинг? Может, судачить о погоде, встретившись в лавке?

Ланцетта пожала плечами. Не особо разговорчивая, она выглядела так, словно эта короткая беседа вымотала ее еще больше, чем многочасовая вахта.

— Мне откуда знать? Полвека назад они были нашими врагами. Но их паучьих мозгов хватило, чтобы понять, эта вражда сейчас опаснее для них, чем для нас. Если люди ощутят их угрозой себе, они выжгут все подземные ульи дотла, как выжигают ульи диких ос. Поэтому они предпочли стать нашими союзниками. Мудрое решение, как для насекомых. А еще через полвека…

Холеру передернуло так, точно она сунула в рот извивающуюся гусеницу вместо павлиньего пера.

— Союзники?! У тебя самой паук в мозгах не завелся, часом? Посмотри, где ты оказалась благодаря этим союзникам!

Это не смутило Ланцетту. Холера сомневалась, что вообще может ее смутить, даже если вздумает станцевать перед ней нагишом сарабанду.

— Ты хотела знать, почему бургомистр Тотерфиш и магистрат терпят их под Броккенбургом? Кем бы ни были сфексы, они полезны городу и город это знает. Они изничтожают всю ту дрянь, что обитает под землёй и до которой никогда не доберется стража. Плотоядные круппели, фунги, крысы… А еще мелкие демоны, сбежавшие из ада, и отродья, рожденные флейшкрафтерскими экспериментами. Я слышала, сфексы даже научились ухаживать за городскими трубопроводами в толще земли. Они хотят быть полезными человеку и, черт побери, кажется у них это получается.

— Особо хорошо получается похищать людей, а?

Ланцетта поморщилась.

— Сфексы не могут обойтись без человека, но они знают меру и стараются не наглеть. Если они и похищают кого, то лишь пару человек в год, им этого хватает. Для Броккенбурга это не значит ровным счетом ничего, в нем только от одних аутовагенов в год гибнет несколько сотен. Так что да, я понимаю, почему бургомистра Тотерфиша устраивает такое положение вещей. Разумные существа сотрудничают друг с другом, хотя тебе это тяжело будет понять.

Холера едва не вскочила на ноги.

— Надеюсь, ты вспомнишь про это, когда твои дружки сфексы начнут обгладывать твои кости!

В глазах Ланцетты мелькнуло даже не отвращение, скорее, что-то, напоминающее жалость.

— Внутри твоей башки любой сфекс сдох бы от голода. Я же сказала, мы не их пища. По крайней мере, сейчас.

— А кто мы? — рявкнула Холера, забывшись, — Их домашние питомцы? Их прислуга? Их мебель?

Ланцетта беззвучно поднялась на ноги. Холодная, спокойная, сама похожая на подземного жителя, сейчас она выглядела даже более жутко, чем прежде.

— Пошли, покажу.

— Иди ты на хер, шакалье отродье!

Пощечина, которую закатила ей волчица, была беззвучной, но тяжелой, как каменный валун, выскользнувший из земляного свода. От нее вечный полумрак улья на миг окрасился желтыми огнями.

— Пошли. Может, увидишь нечто еще более отвратительное, чем ты сама.

Сперва Холера не видела. Просто не знала, куда смотреть. Но жесткие пальцы Ланцетты, взяв ее за подбородок, резко повернули голову в нужном направлении, едва не сломав шею.

— Внизу. Левее. Еще.

— Это…

— Кормильные камеры. Вроде нашей, но уже с разобранной временной кладкой.

— Не вижу. Отпусти меня! — прошипела Холера, пытаясь высвободиться, — Ты сама…

А потом она увидела. И вдруг обмякла, перестав сопротивляться.

В зыбком свете улья тяжело было рассмотреть детали, но те, которые она все-таки рассмотрела, заставили ее враз прикусить язык.

Тяжелые шары из теста. Это было первое, о чем она подумала. Шары вроде тех, что она лепила в детстве из ржаного хлеба, катая его в ладонях. Только те были крошечными, а эти огромными, такими, что не влезли бы ни в одну печь Броккенбурга. Каждый выше человеческого роста и, должно быть, тяжелый как тысячелитровая гейдельбергская винная бочка. Сразу три или четыре таких шара обосновались в одной из боковых каверн улья, плотно прижатые друг к другу. Неудивительно, что она раньше их не замечала, цвет у них был землистый, почти незаметный.

— Смотри внимательнее, — прошептала ей Ланцетта на ухо.

Холера не хотела больше смотреть. Потому что страшная мысль уже протиснулась ей в ухо, точно скользкая холодная уховёртка. Она не хотела смотреть, но не в силах была отвести взгляд. И чем больше она смотрела, тем отчетливее понимала, что именно видит.

Разбухшие шары шевелились. Едва заметно, не двигаясь с места. Их мягкие бока пульсировали в такт друг другу, отчего по землистому покрову проходила легкая рябь. Этот покров был слишком мягким для мешковины. Слишком плотным для шелка. Но при этом слишком гладким и…

Нет, подумала Холера. Нет, сучья матерь. Я не хочу это видеть. Потому что если я увижу это, то не смогу выкинуть из головы до самой смерти. А я не хочу этого, потому что…

Фиолетовые лозы, оплетавшие бока этих шаров, были не паутиной, а растянутой венозной сеткой. А обильные рыхлые борозды — растяжками на коже. Вполне человеческой коже, только растянутой до невообразимых пределов, точно ее натянули на исполинские барабаны. И эта кожа… Холера зажала себе рот грязной ладонью. Это кожа была живая. Потому что принадлежала живым людям.

Они не были толстяками, просто потому, что их невероятно разросшиеся туши давно миновали ту стадию, на которой человеческое тело может именоваться толстым. Черт возьми, они миновали ее очень, очень давно. Если кости сфексов скрипели, как деревяшки, эти туши, кажется, вовсе не имели костей. Или они погрузились в слой рыхлого подкожного жира так глубоко, что даже не просматривались.

Сперва Холере показалось, что их четвертовали, потому что на разбухших тушах невозможно было разглядеть конечностей. Но потом она разглядела в некоторых местах выпирающие наружу багровые наросты, похожие на водянистые, едва шевелящие, корни. Пальцы, поняла она, ощущая мертвенный ужас, карабкающийся по ее внутренностям, впивающийся цепкими пальцами в брыжейку. Это все, что осталось на поверхности, не погрузившись в чудовищный узел неконтролируемо разросшейся плоти.

А головы… У них же должны быть головы или…

Их головы превратились во влажные шанкры, лишь едва выпирающие из туш. Натяжение кожи лишило их лица черт, превратив в растянутые маски с широко распахнутыми глазами и трещащими от напряжения губами. Но что было в этих глазах, Холера прочесть не могла. Не боль, это точно. И не смятение, которого можно было ожидать. Скорее…

Она вдруг вспомнила разоренный в детстве муравейник с его сложно устроенной галереей из камер и отсеков. Там, среди запасенных впрок злаков и строительных материалов, ей попадались муравьи, больше похожие на виноградины, такие толстые, что даже не могли ходить. Другие муравьи пичкали их едой, защищали от опасности и заботливо перетаскивали с места на место, точно они были самым ценным имуществом муравейника.

— Их выращивают около года, — Ланцетта села на корточки у самого выхода, зачем-то разглядывая перепачканные землей пальцы, — Кормят только водой с медом и какими-то специальными дрожжами, которые растут только тут, под землей. После этого временную кладку в кормильную камеру разбирают. Оставляют широкий проход. Им уже не нужны тюремщики и оковы.

— Они… Они уже не могут сбежать, да?

— Сбежать? — Ланцетта фыркнула, — Посмотри на них получше, раззява! Все их мышцы давно превратились в студень и жир. А кости размягчились и лопнут как лучины под таким весом. Эти увальни даже на другой бок перекатиться не смогут без помощи.

— Ах ты ж чертова дрянь…

Ланцетта отмахнулась от нее, как от мошки, вьющейся над разлитым пивом.

— Брось. Не думаю, что они сильно переживают из-за своего положения. Если хочешь кого-то пожалеть, пожалей свою жопу.

Без сомнения, так и следовало поступить. Инстинкты Холеры кричали о том же. Однако она не могла оторвать взгляда от раздувшихся бочкообразных тел, терпеливо и спокойно лежащих в отведенной им камере, точно бочонки в кладовой. Это было противоестественно и…

Сука, это было просто омерзительно, если начистоту. Холере не раз приходилось видеть, как вымещают на человеческом теле свою ярость демонические сеньоры, ее собственное хранило не одну дюжину следов, но такое…

— Как думаешь, они страдают? — внезапно спросила она.

— Ты задаешь больше вопросов, чем сопляк, которого матушка впервые привела в бордель, — буркнула волчица, — Посмотри на их лица! У коровы и то больше мыслей в глазах.

— Но это…

— Говорят, сфексы дают им с питьем какой-то особенный подземный сок, — неохотно отозвалась Ланцетта, — А может, это из-за дрожжей, которыми их пичкают. В общем, их дурманят, погружая в сладкие грезы. Делают покорными и ласковыми, ничего не соображающими. А потом уже поздно, конечно. Наверно, у них и мозг превращается в жировую блямбу.

Холера хмыкнула, но внутренне согласилась. Если глаза сфексов горели, как капли застывшей древесной смолы, глаза их жертв казались округлыми прорехами в отрезке кожи, которую мездрильщик растянул на специальной раме. Ни следа мысли, ни оттиска какого-либо чувства, лишь спокойная и равнодушная коровья сосредоточенность.

Это не дурманящее зелье, подумала Холера, с ужасом ощущая, что не в силах оторвать взгляда от этих жутких созданий. Они просто сходят с ума здесь, в вечной темноте. Их разум, бессильный и сломленный, переваривает сам себя. Наверно, они кричат, пока могут, пока не срывают связки, а потом, когда кричать уже не в силах, сознание милосердно уничтожает само себя.

Холера хотела задать еще один вопрос, хоть и видела, что Ланцетта не в самом добром расположении духа для беседы. Ей надо было знать…

Однако необходимость в вопросе отпала сама собой.

Она увидела, как к ближайшему кожаному бурдюку деловито подбегает тощий сфекс. Он не стал кусать лоснящийся от жира бок, лишь нечеловечески широко распахнул пасть и неожиданно страстно принялся лизать его покрытую растяжками землистую кожу. Сухой язык удивительно ловко собирал с поверхности крохотные бисеринки пота и кожных выделений. Когда минутой спустя сфекс прекратил свое занятие, он немного пошатывался и еще какое-то время выглядел озадаченным, как если бы не вполне понимал, где оказался. Но потом тряхнул головой, устремился вперед и мгновенно слился с сонмом своих сородичей.

— Мы не пища для них, — произнесла Холера, отмеряя слова так осторожно, как прежде не отмеряла даже ядовитые порошки на уроках алхимии под надзором магистра Голема, — И даже не куклы для постельных утех. Мы просто…

— Ага. Их фабрики по производству дурманящей дряни. Наверно, наш пот для них что-то вроде изысканного вина. Их собственные тела уже не могут его вырабатывать, вот и…

Холера потерла зажмуренные глаза пальцами. Будто из них можно было стереть увиденное, как стирают следы мела с поверхности доски.

— Ах, чьорт побьери… Ах ты ж сучье вымя…

Ланцетта осклабилась.

— Если будешь хныкать, как избитая шлюха, могу оставить тебя здесь. А что такого? Заведешь новые знакомства, до черта новых знакомств. Поначалу будет неуютно, наверно, к тому же сухой воздух и отсутствие солнечного света скверно сказываются на коже. Но ты быстро обвыкнешься. Вскоре станешь послушной и покорной, как корова в стойле. Представь, как сухие языки облизывают твои пролежни. Изо дня в день. В тишине. Сладостно причмокивая…

— Заткнись, — прошипела Холера. Пальцы от злости свело так, что пришлось сжать их в кулаки, — Просто заткнись, иначе я всажу зубы так глубоко тебе в глотку, что тебе придется привыкать жевать с другого конца!

Ланцетта удовлетворенно кивнула.

— Вот такой ты мне нравишься больше. А теперь, пока ты вновь не распустила сопли, давай-ка думать, подруга, как нам отсюда сбежать.

В последний раз столько думать Холере приходилось на втором круге, сдавая экзамены по антинопомантии[35] мейстерин Кляксе. Наверно, младенец, который угодил к ней на препарационный стол, приобрел привычку крепко закладывать за воротник еще до своего рождения, а может, просто пролежал в лабораторном леднике дольше положенного. Как бы то ни было, к моменту начала иссечения его печень походила на бледно-желтый лоскут с бахромой, который Холера битый час раскладывала то так, то этак, пытаясь определить хотя бы завтрашнюю погоду.

Магистр Клякса молча смотрела на нее, не поправляя и не делая замечаний, от этого было неприятнее всего. Лицо ее, бледное болезненной бледностью сырого куриного мяса, было покрыто медленно скатывающимися капельками плоти. Время от времени мейстерин магистр доставала носовой платок и протирала покрытые белесыми разводами стекла пенсне, после чего водружала его обратно на медленно истончающийся нос, из которого уже выглядывали хрящи. Иногда она запаздывала и тогда капли ее плоти срывались прямо на препарационный стол с едва слышным шлепком, и шлепки эти выводили Холеру из себя еще больше, чем херова печёнка…

— Прямо не пройти, — Ланцетта произнесла это спокойно, как произносят что-то общественное и не требующее доказательств, — Нечего и думать.

— Слишком много?

— Больше, чем драло тебя в этом году. Сфексы сильные ублюдки, а под землей становятся еще более ловкими и опасными. Даже будь у меня двуручный палаш, я бы не расчистила дорогу до входа.

— Можем затаиться, — неуверенно произнесла Холера, — Выкопать себе какую-нибудь нору и дождаться помощи.

Ланцетта смерила ее презрительным взглядом, холодным и тяжелым, как сырая не откованная сталь.

— Чьей помощи ты собираешься ждать, безмозглая шкура? Или ты думаешь, что земля расколется и сам Люцифер сойдет сюда в зареве Геенны Огненной, испепеляя сфексов одним взглядом?

— Люцифер сейчас занят с твоим папашкой! — огрызнулась Холера, — Как на счет «Вольфсангеля»? Или твой ковен не собирается тебе помочь?

Ланцетта тряхнула грязными волосами.

— На твоем месте я бы на них не уповала.

Холера ощутила секундную растерянность. Она мгновенно вспомнила окаймленные волчьей шерстью серые плащи, стелящиеся позади нее, острые усмешки преследовательниц, стук подошв по мостовой.

— Они… Они не знают, что ты здесь?

Ланцетта клацнула зубами. Звук получился не грозным, как следовало, а каким-то вялым, как у ловящей мух собаки.

— Никто не знает. Кутра отправилась к Малому Замку, чтоб перехватить тебя на тот случай, если ты попытаешься пробиться к своим. Арсену я потеряла где-то в Руммельтауне. Наверно, запуталась в толпе. Нет, никто в «Вольфсангеле» не знает, где я. А даже если начнут искать, так глубоко не сунутся.

Арсена, подумала Холера. Вот, значит, как звали ту проворную юную сучку с распушенным от самодовольства хвостом, которую она оставила кататься, обваренную, в рыночной пыли. Ланцетта была слишком увлечена преследованием, чтобы заметить потерю подруги.

Паскудно, однако Холера не могла не отметить адскую иронию, заключенную в этом обстоятельстве. Знай Ланцетта о том, какая участь постигла Арсену, скорее всего, молча перерезала бы крошке Холли глотку от уха до уха, вместо того, чтоб принимать в компаньонки.

— А твои?

— А?

Глаза Ланцетты в полумраке серели, точно не залитые угли в камине.

— «Сучья Баталия». Она станет тебя искать?

Холера невесело усмехнулась.

— Скорее евнух начнет искать свои погремушки. Или ты думаешь, что я из тех послушных девочек, что вовремя отправляются в кроватку?

Ланцетта издала сдавленный смешок.

— Скорее, из тех, которых на третьи сутки выволакивают мертвецки пьяными и без штанов из ближайшего борделя.

Холера наградила ее улыбкой. Не своей собственной, холодной мраморной улыбкой Ламии, исполненной герцогского достоинства.

— Я ценю маленькие радости Брокка, — сдержанно признала она, — Бывало, я не появлялась в Малом Замке целую неделю. Так что нет, едва ли они станут бить в колокола, по крайней мере, не до Хексенмаркта[36].

— Блудливая ослица.

— Фригидная шавка.

Они замолчали и молчали достаточно долго, чтобы у Холеры затекли сложенные по-турецки ноги. Сфексы все сновали и сновали, выстраиваясь бесконечными вереницами и крутясь в своем вечном беззвучном танце. Возможно, им в самом деле не требовался отдых, по крайней мере, Холера не замечала, чтоб они замирали более чем на пять секунд. Может, они вовсе не спят, подумала она мрачно. Насекомые ведь тоже не спят толком, лишь замирают в своих ульях зимой, дожидаясь теплой погоды. А что если…

— Эй!

— Дерни меня за рукав еще раз, и я точно съезжу тебя по зубам, — зловеще пообещала Ланцетта, впавшая в мрачную задумчивость и выглядящая сонной.

Угроза определенно была реальной, но Холера была слишком возбуждена, чтобы принимать ее всерьез. По крайней мере, в этот миг.

— Махткрафт!

— Чего?

— Твой Махткрафт, — у нее все-таки хватило здравомыслия выпустить рукав волчицы из пальцев, — Тот, которым ты вырвала херовы серьги из моего уха!

— Ну?

— Махткрафт это магия энергии, верно? Любой энергии, в любом ее виде! Я слышала от Гасты и… а, неважно. Чарами Махткрафта ты можешь понизить температуру в улье. Заставить этих тараканов впасть в зимнюю спячку. А?

Ланцетта отчего-то не разделила ее радость. Вздохнув, она тяжело опустила подбородок на сомкнутые ладони.

— Послушай доброго совета, Хламидия, — устало произнесла она, — Если мы выберемся отсюда живыми, бросай нахер Брокк и убирайся отсюда, пока жива. Выйди замуж за какого-нибудь мельника и наплоди ему дюжину детей. Если повезет, по крайней мере половина даже будет похожа на него… Наплоди детей, забудь про адские науки и все, что ты изучала тут. Стриги овец, судачь с соседками, гадай на мышином помете, ешь густой айнтопф[37] с сухарями и не пытайся изображать из себя мейстерин хексу. Может, доживешь до седых волос. Хотя, откуда у тебя взяться седине, сифилис обкорнает тебя гораздо раньше…

Холера едва не оскалилась в ответ.

— Твой Махткрафт! Твой чертов ебанный Махткрафт! Ты от испуга забыла все знала? Или твои пальцы годны лишь тискать соски молоденьким волчицам, а не творить чары?

Последнее замечание вполне могло ей стоить половины зубов. Однако Ланцетта даже не замахнулась.

— Нет никакого Махткрафта, дырявая дура. Я на третьем круге, как и ты. Махткрафт изучают на четвертом.

— Но это…

Ланцетта отвернулась.

— Это был камень Магнуса[38]. Большой, укрепленный сигилами, направленного действия. Стащила его в лаборатории магистра Голема, а потом выкинула.

Камень Магнуса… Вот, что вырвало серьги. Холера машинально прикоснулась к изодранному уху и лишь немного поморщилась. Кровь спеклась, прикрыв раны плотной коркой, оттого боли почти не было. По крайней мере, эта боль почти не чувствовалась на фоне того отчаяния, что овладело ей.

Ланцетта хрустнула суставами пальцев и от этого негромкого звука Холера вздрогнула. Ей показалось, что к их норе подкрадываются сфексы. Молчаливые сфексы, похожие на высохшие деревяшки, с болтающимися из пастей сухими языками.

— Есть еще один вариант, — осторожно произнесла волчица, косясь в сторону Холеры, — И мы обе его знаем, так ведь?

Холера кивнула безо всякой охоты. Может, оттого, что они несколько часов провели вместе в земляной норе, деля пополам высасывающее душу напряжение, ей стало казаться, что она улавливает чужие мысли без всякого труда, пусть это даже мысли ведьмы из «Вольфсангеля».

— Призвать на помощь своего сеньора.

— Да.

Холера безотчетным жестом прижала руку к левой груди. Состоящий из сложных шрамов узор на коже уже не казался опасно теплым, как прежде. Скорее, даже холодным. Но она знала, что это ощущение обманчиво. Гнев Марбаса так же непросто унять, как занявшийся пламенем амбар. Пройдет немало времени, прежде чем чередой унизительных заискиваний и подношений она вернет себе его расположение. Если же призвать его сейчас, пока он не остыл…

Холера вздрогнула, живо представив себе последствия.

Губернатору Марбасу не требуется жалкий Махткрафт, чтобы повелевать энергиями, он сам воплощенная энергия ада, способная повелевать, преображать и уничтожать. Одного его взгляда хватит, чтобы превратить подземный улей в горстку серой золы, а его деловито снующих обитателей в мертвых навозных мух. Вполне возможно, он так и сделает, если ищет развлечений или же находится не в духе.

Но то, что он сделает после этого с крошкой Холерой, будет несопоставимо хуже.

— Пожалуй, я лучше до скончания дней буду поить жуков, — пробормотала Холера, — Может, из них паршивые любовники, но они по крайней мере смогут поднять стаканчик за мое здоровье.

Ланцетта не рассмеялась, как она ожидала, лишь понимающе усмехнулась.

— Что, не в ладах со своим патроном?

— Вроде того.

— Скинула панталоны не перед тем, кем надо?

— Нет, загрызла соседскую кошку, — огрызнулась Холера, — А ты? Отчего не вызовешь своего?

Ланцетта отвела взгляд, впервые за все время став похожей на человека, и даже грязные волосы, сбившиеся в жесткие вихры, на мгновенье перестали напоминать волчью шкуру.

— Как и ты, я была не самой послушной девочкой в этом году. Наверняка Крампус уже запас для моего чулка самый здоровый кусок угля… Черт, после всего, что я сделала за последнее время, я очень надеюсь, что он засунет его именно в чулок.

Холере отчего-то захотелось прикоснуться к ней. Не так, как она обычно касалась других, умело искушая или требуя ласки. Просто положить ладонь на жесткое колючее плечо. Возможно, она так и поступила бы, но мгновение это длилось слишком недолго. Пожалуй, даже меньше, чем интервал между двумя ударами сердца.

— Прикоснись ко мне пальцем, и я вышибу из тебя дух, шлюхино отродье.

— Как мило. Это единственные слова твоего папаши, которые ты запомнила?

Недобро прищурившись, Ланцетта занесла для удара руку. Но не ударила, лишь покачала головой.

— Ты все еще носишь ухо, которое принадлежит мне, — процедила она, — Помни об этом, не то я взыщу свой должок прямо здесь и сейчас.

— Не буду возражать. Тебе понадобится три, чтобы услышать, как весь Брокк называет тебя безмозглой шавкой.

Ланцетта смотрела на нее некоторое время. Не с таким отвращением, как в кормильной камере, с каким-то другим, непонятным Холере, выражением.

— Знаешь, — вдруг сказала она, немного меняясь в лице, — Я бы не решилась предложить этот вариант другой ведьме, но ты… Пожалуй, я достаточно сильно тебя ненавижу, чтобы можно было попробовать. В конце концов, если затея не удастся, я увижу, как ты сдохнешь, а с этой мыслью мне самой приятнее будет нырять в адский котел.

Если это была шутка, то слишком изощренная по меркам «Вольфсангеля». И произнесла ее Ланцетта не так, как произносят шутку. Холера мгновенно насторожилась.

— О чем ты?

— Посмотри наверх.

Холера посмотрела. Но не увидела ничего кроме далекого земляного свода. Ничего особенного в нем не было, так могла бы выглядеть вогнутая верхушка яйца, если смотреть на нее изнутри. Земляной купол, нависший над их головами, не был таким же безукоризненно отполированным, как нижнее основание улья. Во многих местах из него торчали сухие когти проросших корней, а кое-где можно было различить выпирающие острыми углами куски камня с серыми прожилками раствора.

Не просто камень, подумала Холера, запрокинув голову до треска шеи и сама не зная, что ищет. Это каменная кладка. Прямо над нашими головами фундаменты Брокка, торчащие из земли, точно поломанные зубы из челюсти.

Вот бы пальнуть туда, мечтательно подумала она. Не из охотничьего самострела или дедушкиной аркебузы, а из настоящей пушки. Из прославленного бургундского «Монс Мега» или даже самой «Безумной Гретты»[39], воплощенного в металле адского чудовища. Можно было бы пробить огромную дыру прямо в крыше улья, этакий колодец…

— Ну и что я должна заметить? — сварливо осведомилась Холера, когда шея окончательно затекла.

Ланцетта вздохнула. Лицо ее было холодным и равнодушным, сейчас же, опухшее от побоев, и вовсе утратило мимическую выразительность, однако гримасу «Чего еще ожидать от этой суки» передало безукоризненно.

— То, чего сроду не видала. Свою девственность. Дьявол, в жизни не видела более бездарной ведьмы… Разуй глаза. Каменная кладка, трубы. Ну?

Трубы и верно были, но надо было обладать воистину волчьим зрением, чтоб их разглядеть. Из рассохшихся фрагментов фундамента в самом деле выпирали куски труб, похожие на крошечные ржавые колоски.

— Вижу, и что?

— Эта штука над нами называется котельной. Используя жар, она превращает воду в пар, чтобы отапливать дома.

— Черт, я знаю, что такое котельная! — окрысилась Холера, — Чай не в стойле родилась!..

Ланцетта не посчитала нужным шикнуть на нее. Она даже не прервалась.

— Той, что над нами, лет сто, не меньше. Скорее всего, это котельная по схеме «Холленкессель», в старой части города много таких. Одноконтурный бронзовый котел с поплавковым регулятором. Хорошая штука, но угля на нее не напасешься. Внутри бронзового котла, в специальной колбе, окруженной жидкой ртутью, находится демон. Это он своей силой превращает воду в пар и отправляет по трубам. Простая и надежная схема.

Семь выкидышей твоей матери, подумала Холера, недоверчиво уставившись на нее, если ты хотела меня удивить, тебе вполне это удалось.

— Так тебя все котлы интересуют, не только ведьминские? — уточнила она, — Жаль, не знала раньше, у нас в Малом Замке пылится отличный котел для грязного белья…

— Видимо, твоему языку не достает привычной работы. Будь добра подержи его на привязи, пока я не закончу. Мой отец был флогистологом[40], он всю жизнь изучал такие штуки.

— Будем считать, я удивлена. Не думала, что ты была знакома со своим отцом. Ладно, чтодальше?

— Эта котельная давно заброшена. Скорее всего, сфексы, захватив или выкупив дома на поверхности, чтобы соорудить из них маскировку для улья, попросту отключили ее. Они и без того производят достаточно тепла, чтобы иметь необходимость согревать себя.

— Здесь сухо, как у меня во рту после хорошей пирушки, — согласилась Холера.

— Сфексы не любят сырость. От влаги их получеловеческие тела начинают гнить, а плоть отделяется от костей. Но сейчас это неважно. Важно то, что котельная отключена, но не уничтожена. И вот еще что. Демон, спящий в колбе внутри бронзового котла, все еще жив. Когда работы для него не стало, демона погрузили в сон. Сейчас он спит, примерно в сорока метрах над нашими головами, спит и видит свои адские сны.

Холера уставилась в вогнутый потолок так, словно он не был ей уже знаком до последнего альбума[41].

Теперь, когда Ланцетта сказала о демоне, она и сама как будто начала что-то ощущать. Не зрением, конечно, ее глаза были слишком примитивно устроены для этого. Но если их закрыть… Холера мысленно прикоснулась к каменной чаше, плотно сомкнув веки. И стиснула зубы, ощутив, как по наружной стороне ее ладоней проходит волна неприятно колючего зуда. Будто сунула руки в крапиву.

— Ах, сука… Кажется, чую. Это тебе не демон из лихтофора, да?

При упоминании лихтофора Ланцетта улыбнулась, но лишь одними губами.

— Вы удивительно догадливы, мейстерин. Он куда более могущественен. Только представь, он превращал в раскаленный пар целые фудеры[42] воды силой своего гнева. Насколько мне удалось выяснить, его зовут Туреал и он один из шестнадцати ночных слуг адского барона Расиеля. Это не старший демон. Слуга, но слуга, наделенный достаточной мощью, чтоб вскипятить кровь в твоих венах быстрее, чем ты успеешь произнести «Извини, сегодня только в жопу».

Холере захотелось вжать голову в плечи. Она уже почувствовала то, о чем с деланной небрежностью говорила Ланцетта. Исходящий от каменного свода едва заметный жар. Дыхание спящего демона. Узор, ограничивающий его силы и конфигурирующий возможности, был столь сложен, что она даже не могла воспринимать его единым целым.

Десятки спиральных завитков немыслимой сложности, неизвестные ей сигилы, похожие на крючковатые египетские письмена, какие-то второстепенные контуры, отводы, символы… Мало того, что он был сложен в своем устройстве, как сложен любой механизм такой силы, время безжалостно стерло многие детали. Одна только мысль о том, что ей придется коснуться его силой своих чар, вызвала в ней смертельный ужас, как мысль о прикосновении к спящему дракону.

Холера затрясла головой.

— Иди ты нахер, подруга. Я изучала Гоэтию, но…

Ланцетта спокойно кивнула.

— Наверно, так же паршиво, как и все прочие науки. Но сейчас это неважно. Нет, нам с тобой его не подчинить. Черт, тут понадобилась бы половина нашего ковена. Но нам и не нужно его подчинять. Нам нужно его разбудить. И хорошенько разозлить.

Ах вот как? Разозлить демона? Холера подавила лезущий наружу хриплый хохот. Будто мало ей за сегодня было кровожадных волчиц, безумствующих аутовагенов, разъяренных сеньоров, сухих стариков, подземных паразитов… Разозлить демона, в самом деле!

— Я видела, как ты работаешь, — Ланцетта посмотрела ей в глаза, — Неумело, неряшливо и небрежно. Как первогодка из Шабаша. Но когда надо что-то испортить, запутать или сломать, равных тебе нет. Демоны ненавидят тебя. Наверно, они видят насквозь твою блядскую натуру и она действует на них как святая вода. Те шестеро из аутовагена… Ты каким-то образом сбила три предохранительных системы, о которых наверняка даже не догадывалась, и дважды продублированный «Stafur gegn galdri». Если ты что-то и умеешь в этой жизни, кроме как раздвигать ноги, так это выводить из себя демонов, крошка.

Да, подумала Холера, это удается мне лучше всего. Не потому, что я этого хочу, просто я нетерпелива и невнимательна, оттого нарушаю даже те правила, которые умудряюсь запомнить на лекциях по Гоэтии. Так уж наказала меня чертова судьба за грехи прабабки, маркитантки при обозе ландскнехтов.

— И ты хочешь…

Ланцетта нетерпеливо тряхнула грязными волосами, отродясь не знавшими ни лент, ни заколок.

— Разбудить демона. Котельной давно нет, но того, что осталось в фундаменте над нами, должно хватить, чтобы ебанный муравейник сфексов тряхнуло как при землетрясении. Черт возьми, это заставит их побегать, а?

Холера заколебалась. Расчет был как будто верен. Уж она-то знала, в какую панику впадают муравьи, чье жилище разоряют. Принимаются беспорядочно бегать из одного отсека в другой, лихорадочно крепить своды, утаскивать добро… Едва ли кто-то из них останется караулить выход. Но…

Ей показалось, что в тишине подземного царства она слышит голос, сухой и крошащийся, точно это сфекс нашептывал ей на ухо своими скрипучими губами.

У тебя мало сил, крошка Холера, сказал голос. Ты уже не раз безоглядно использовала их сегодня, а ведь твои силы не бьющий из скалы ключ, скорее, лужица застоявшейся воды, из которой нельзя бесконечно черпать. Твои силы не принадлежат тебе, они дарованы тебе губернатором Марбаса и скорее яблони Броккенбурга начнут плодоносить человеческими носами, чем он подарит тебе хоть толику. Ты знаешь, что такое ярость демона. Не та, которая происходит на сцене, сопровождаемая фальшивыми молниями и искрами бенгальских огней. Настоящая, от которой съеживается плоть и чернеет обожженная кожа. Ты в самом деле хочешь раздразнить спящего демона, имея жалкие остатки сил, имея за спиной в качестве опоры человека, который мечтает носить твое ухо вместо кулона?..

Холера стиснула зубы. У нее было много грехов, о большей части которых она была прекрасно осведомлена, находя некоторые оригинальными и забавными. Но в чем ее никогда не могли упрекнуть даже недруги, так это в отсутствии здравомыслия.

Холера несколько раз коротко выдохнула через нос, как делают бегуны перед броском на длинную дистанцию. Ее снова ждала погоня, такая же изматывающая как предыдущие, но в этот раз, возможно, чертовски более короткая.

— Когда мы начинаем? — только и спросила она.

— Когда хочешь. Я начала две минуты назад.

Когда-то у них дома был нагревательный котел. Холера вспомнила об этом, встряхивая руки и комкая до хруста пальцы, чтоб приготовить их к работе.

Купленный отцом за три талера медный бочонок с трубой, покрытый вязью сигилов, которые ей, крохе, казались таинственными древними письменами. Внутри котла жил демон, маломощный и медлительный, чьего имени она уже никогда не узнает. Вздыхая, бормоча и кашляя, он с натугой разогревал воду, часто обильно окрашивая ее ржавчиной, после чего еще долго остывал, скрипя как несмазанная телега.

Его теплые медные бока было так приятно обнимать, что Холера, просыпаясь с рассветом от злых завываний ветра в печной трубе, подолгу приникала к нему прямо в своей застиранной рубашонке, блаженно закрывая глаза. Родители только посмеивались — сама крохотная, не больше котла, она в такие моменты походила на маленького ищущего тепла котенка. Но ее привлекало не только тепло.

За толстой медной оболочкой она ощущала неясный гул, тревожный, но в то же время приятный, как музыка, сыгранная не на человеческих инструментах и в противоестественной для человеческого уха гармонике, но оттого не менее завораживающая. Слушая гул запертого в котле демона, можно было на пять минуточек забыть о том, что ее ждет сырая, пахнущая разворошенной могилой, пашня, не доенные козы, груды омерзительно смердящей колющей пальцы шерсти, которым только предстояло сделаться пряжей…

Отец посмеивался над ней в такие минуты и даже позволял посидеть в обнимку с котлом немного дольше, чем полагалось, прежде чем заняться своими обязанностями по дому.

А потом котел сломался. Стал издавать грубое ворчание вместо привычных звуков и совсем перестал греть воду, превращая ее вместо этого то в мочу, то в уксус. Напрасно Холера гладила его по медному боку, пытаясь помочь запертому внутри существу, чей голос ей был знаком с пелёнок и которого она привыкла считать частью семьи. Она не умела этого делать, даже если бы смогла разобрать его жалобы. Большое и могущественное, оно было слишком сложно устроено для такой крохи.

Отец ворчал несколько дней, шепотом кляня адских владык, но поделать ничего не мог и оттого злился еще больше. В городе водилось немало ворожеев, от почтенных нумерологов в их чопорных мантиях до пропахших мертвечиной спиритуалистов, от суетливых телегонистов с повадками сводников до рассеянных аломантов. В городе ничего не стоило найти толкового специалиста по Гоэтии, но отец понимал то, что не понимала крошка Холера, отчаянно пытающаяся своим дыханием согреть медный бок умирающего демона. Даже самый паршивый демонолог с императорским патентом в кармане возьмет с них по меньшей мере два гульдена, а то и целый талер. Стоимость трех скирд сена или половины новенького плуга. И это по весне, когда каждая медяшка на счету!

На третий день отец пришел домой не один, а с господином Шольцем, благообразным седобородым мужчиной средних лет с провалившимся внутрь черепа носом, который произвел на Холеру впечатление не столько своими изящными манерами, сколько самодельным чародейским колпаком, испещренным загадочными, писанными поплывшими чернилами, колдовскими символами. Господина Шольца соседи почтительно величали мейстером, несмотря на то, что он не был чародеем и никогда не держал экзамена на императорский патент. В их деревне господин Шольц считался первым специалистом по части демонических искусств благодаря тому, что в молодости он два года отдал учебе в магической академии Киля, прежде чем был вышвырнут оттуда за пьянство и развращение школяров, оставив себе на память серебряную медаль «За прилежание», запущенный сифилис и сплавленные в подобие огромного когтя пальцы на правой руке.

Господин Шольц умел работать с демонами. Он не стал гладить его, не приникал ухом к полированному боку, пытаясь разобрать жалобы. Должно быть, он был профессионалом своего дела. Вместо этого он начал бормотать какие-то зловещие слова, от которых кошка, зашипев, мгновенно выскочила из дома, а крошка Холера ощутила тянущую в животе боль.

Бормотание длилось минут пять, после чего господин Шольц усмехнулся, подмигнул ей и сунул свою здоровую руку внутрь котла.

Демон разорвался с грохотом пороховой гранаты, едва не разворотив весь угол и печь в придачу. Медная оболочка лопнула, исторгнув из себя пронзительно пахнущий дым, тонкие стеклянные осколки и пару унций густой, как масло, жижи. Наверно, господин Шольц все-таки не был таким опытным демонологом, каким хотел выглядеть, но, сколько бы денег ему не было заплачено, вернуть их обратно было бы по меньшей мере затруднительно. Все, что осталось от господина Шольца представляло собой вросшую в пол половину ослиной туши, еще живой, но содрогающейся в конвульсиях и обожженной, с извивающейся змеей змеёй вместо языка и вросшими в челюсти стальными пружинами на месте зубов.

С тех пор Холера с опаской относилась к нагревательным котлам. Даже в Малом Замке она довольствовалась холодной водой, иногда лишь подогревая ее на печурке. А ведь то был совсем крошечный котел, подумала она, ощущая неприятную зябкость в пальцах, едва ли на пять литров. По сравнению с Туреалом, качавшим тонны воды под целым городским кварталом, он выглядел не демоном, а жалким недоразумением.

Но даже это воспоминание не задержало ее больше, чем на несколько секунд.

Пальцы хрустнули в суставах, приготовившись удерживать сопротивление бесплотной тяжести. Губы враз похолодели от слов, которые еще не были произнесены.

Ей предстояло много работы.

— Upphaf vinnu. Athuga stöðu!

Эту формулу она произнесла почти не задумываясь. Начало работы на демоническом наречии.

Ланцетта была права, демон спал. Но сон демона не похож на сон человека, даже во сне его бесплотное тело из сгустившейся меоноплазмы вздрагивало и колебалось. У этого тела не было определенной формы, как у мелких демонов, существу его мощи не требовалась форма. Но если бы кто-то попросил Холеру набросать вид Туреала при помощи угля и холста, она нарисовала бы что-то вроде десятилапого бегемота с тремя головами и по меньшей мере дюжиной грозных клешней, растущих прямо из тела. Эту форму, скорее подсказывало ей воображение, чем зрение ведьмы.

Туреал зашевелился, но не проснулся. Несмотря на формулы пробуждения, которые Холера относительно сносно помнила, на все ее призывы он отвечал лишь глухим рокотом, от которого все волоски на ее теле казались крошечными вбитыми в кожу сапожными гвоздиками.

Скорее всего, погружая адскую тварь в долгий сон, опытный заклинатель предусмотрел такие попытки и обезопасил себя дополнительными чарами. Чарами, которые Холера не могла рассмотреть в хаотическом рисунке и которые мешали наладить общение.

— Я уже пробовала это, — пробормотала Ланцетта сквозь стиснутые зубы, напряженная до звенящих под кожей сухожилий, — Хер там. Тот, кто его связывал, знал свое дело. У него во лбу десять звезд, но я не могу понять, какие из них для связи, а какие просто отводят излишки тепла. Это старый демон, поэтому, скорее всего, вторая и пятая, но…

Холера перестала ее слушать. Впереди было много работы.

Если я что-то и умею, так это бесить демонов, подумала она, ощущая ледяные кристаллики выступившего пота. У меня нет навыков, нет терпения, нет таланта. Но если крошка Холли на что-то и способна, так это выводить других из себя. У нее неплохо это получается вот уже шестнадцать лет.

— Stjórnun. Vaknaðu.

Туреал лишь шевельнулся на своем невидимом ложе, но даже этого было достаточно, чтоб Холера ощутила, как обожгло лоб и щеки. Во имя всех блядей ада, сколько же силы в его туше?

Скоро узнаешь, пообещала она сама себе. Скоро узнаешь.

Туреал ревел и бесновался, отчего Холеру трясло, точно в приступе лихорадки. Она не представляла, какая энергия бурлит сейчас в его бронзовом сосуде, и не хотела этого представлять. Скорее всего, защитная ртуть вокруг него давно превратилась в пар…

Сейчас в пар превратятся и они с Ланцеттой.

— Давай! — провыла волчица, не замечая струйки крови из прокушенной дергающейся губы, — Не тяни его, тупая сука! Дергай! Расшатывай!

И она расшатывала.

— Auka hitastigið. Lækkaðu hitann.

Кем бы ни были хозяева Туреала, заточившие его в бронзовую бочку, они были умны и предусмотрительны. Они наделили его способностью противостоять многим вызовам. Износу труб и колебанию почвы, вторжению крыс во внутренние коллекторы и засорам в фильтрационных камерах, даже частичному разрушению его оболочки. Запас прочности, заложенный в нем, был воистину внушительным. Вздумай какой-то самоуверенный заклинатель вмешаться в его работу и вывести из строя, он добился бы разве что лопнувших в мозгу от напряжения вен.

Но Холера не пыталась совладать с ним хитростью или силой. Она знала, что это ей не по зубам. Вместо этого она просто бомбардировала его демонические органы чувств потоками противоречивых команд и составленной из слов адского языка тарабарщиной, отчего Туреал медленно выходил из себя, точно бык, которого раз за разом шлепают по носу.

Так уж устроен мир, чем сложнее сущность и ее внутреннее устройство, тем труднее ей противостоять человеческой глупости. В ее конструкции нет подходящих для этого защитных контуров, а глупость человеческая бездонна, как адские бездны.

Повысить температуру на треть. Понизить на две трети. Увеличить давление в коллекторе. Перекрыть патрубки. Снова открыть. Выпустить пар. Удвоить обороты. Отключиться. Уравновесить температуру с окружающим воздухом. Отменить последнюю команду. Отменить установленный температурный лимит. Проверить клапана.

Тех крох силы, что оставил ей Марбас, не хватало для работы. Они таяли и плавились, точно кристаллы соли в раскаленном тигеле, давая лишь малую толику той энергии, что требовалась ей сейчас. Каждое слово на демоническом языке иссушало ее изнутри, жадно вытягивая кровь из вен, но Холере оставалось лишь крепче стискивать зубы. Сейчас у нее не было резервов, которыми она могла бы восполнить свои запасы, оставалось лишь контролировать каждый брошенный приказ и надеяться, что та сила, с которой она пытается совладать, не превратит ее в обугленную, катающуюся по полу, головешку.

Немного было унявшаяся головная боль, воспользовавшись минутой ее слабости, вернулась, превратившись в застрявшую в ее мозге раскаленную монету. Сейчас Холера ничего не могла с ней поделать, лишь бессильно царапала пальцами кожу над правым ухом.

Еще минутку, попросила она у владык Ада.

Еще одну крошечную маленькую…

— Lækkaðu hitann!

Демон отозвался рёвом, столь яростным, что Холера зашаталась, а раскаленная монетка, ерзающая в ее черепе, превратилась в целое блюдо.

Без сомнения, Туреал был опасным и сильным чудовищем. Несопоставимо сильнее того, что сидело в маленьком медном котле, тепло которого щекотало маленькой Холере пальцы. Скованный наложенными на него чарами, подчиненный человеческой воле, он мог не исполнять тех команд, которые не имели силы приказа, однако не мог позволить себе их игнорировать.

Его сложно устроенные потроха из меоноплазмы звенели от напряжения, входя в чудовищный резонанс под воздействием разнонаправленных повелений, уточнений, инструкций и калибровочных установок. Не в силах обрабатывать их, он рычал в своих оковах, впадая в ярость, и высвобожденной этой яростью энергии было достаточно, чтобы его невидимая клетка медленно плавилась.

— Lækkaðu hitann! Skiptu um ham!

Ланцетта на первых порах пыталась ей помочь, но от нее было мало проку. Она-то наверняка не прогуливала лекции по Гоэтии и слова демонического языка произносила куда правильнее и четко, чем сама Холера. Но у нее не было главного, не было понимания той работы, что им предстояла. Забавно, свирепая и безжалостная в реальной жизни, в работе с духами она делалась осторожной и педантичной, как старая дева.

— Уйди нахер, — бросила ей Холера, ощущая выступающую из десен густую кровь, — Мешаешь. Просто прикрывай меня, чтоб он не разорвал меня на…

Каменный свод над их головами заскрежетал, расходясь пучком изломанных трещин, сквозь которые вниз выстрелили языки раскаленного пара. Словно в потолке огромной пещеры просыпались дремавшие много лет в своих минеральных ложах гейзеры. Вниз посыпались ручейки земли и мелкие камни, некоторые из которых забарабанили Холеру по между лопаток.

Будет славно, если обломком кирпича мне проломит голову, подумала Холера. Просто очень, чьорт побьери, славно.

Ланцетта внезапно расхохоталась.

— Ух, как они забегали, — пробормотала она, глядя в сторону огромной чаши улья, — Как блохи по сковородке. Ты только глянь, как мечутся…

Холера была слишком сосредоточена попытками не прожевать свой язык, чтобы наблюдать за гибнущим ульем. Она ощущала себя так, словно прополоскала горло крутым кипятком, а в пищевод ей вставили раскаленную железную трубу. Произносить команды было все сложнее с каждой минутой, темнело перед глазами, а язык едва шевелился во рту, покрытый корочкой отслаивающейся от ожогов кожи.

Демон Туреал, шестнадцатый ночной слуга адского барона Расиеля, много лет служил людям, безропотно выполняя их прихоти. Будучи несопоставимо более могущественным существом, он смирился со своей работой, опутанный узором сдерживающих чар, но сейчас больше напоминал обезумевшего быка, которого осаждает осиный рой. В какую бы сторону он ни повернул истекающие раскаленным ихором пасти, его обидчик успевал раньше. И каждый следующий его укол был больнее и унизительнее предыдущих.

Еще немного, подумала она, какой-то крохотной частицей сознания ощущая, как стальные руки Ланцетты осторожно, но твердо поддерживают ее. Туреал уже осатанел от ярости, надо совсем немного усилий, чтоб эта ярость смела остатки охранных чар, хлынув наружу испепеляющим потоком. Хватит ли ее на это усилие, прежде чем ее мозг сварится вкрутую?..

Она уже не опиралась о Ланцетту, она висела на ней, как свежевыстиранная тряпка. Но волчица терпеливо переносила это, даже положила ее вздрагивающую голову на свою жесткую, из одних жил, грудь.

— Глазам не верю, — тихо сказала Ланцетта ей на ухо, так тихо, что ее грубый голос прозвучал почти ласково, — В первый раз вижу существо, которое хочет убить тебя даже сильнее, чем я. Давай, девочка…

Ну и душок от нее, подумала Холера, не в силах даже отстраниться. Интересно, все в «Вольфсангеле» пахнут так, словно делают себе духи из кошачьей мочи и печной сажи?..

Но времени размышлять об этом не было.

— Neyðarstopp! — Холера вытолкнула из себя эти слова вперемешку с горькой желчью, — Auka ketilsþrýsting!..

Туреал ответил на ее голос громовым раскатом. Свод пещеры, безостановочно сотрясаемый судорогами, разверзся, обрушив на улей водопады из пыли и каменных обломков. С треском сломанных костей сминались в его недрах ржавые трубы, прежде служившие котельной, из многочисленных щелей бил обжигающий пар.

Слишком стар. Будь он из молодых демонов или окажись заклинатель более прозорлив, все ее попытки были бы тщетны. Но Туреал был призван много лет назад, связывавшие его ритуалы Гоэтии порядком устарели, а сигилы стерлись. Старики всегда уязвимее, чем молодые демоны. В них нет гибкости, хитрости, первородной злости, одна лишь слепая исполнительность. И еще нечеловеческая злость, пульсацию которой она ощущала отчетливо, как толчки землетрясения.

— Að hlýna!

Собственный голос стал незнакомым, хриплым. Каждое слово, которое выкрикивала Холера, медленно сжигало ее язык, она захлебывалась булькающей в горле сукровицей. Если так продлится еще минуту, у нее во рту родится всепожирающее пламя, которое быстро превратит череп в выгоревшую изнутри костяную бочку. Но и демон уже на последнем издыхании. Это значит…

Холера хлебнула обожжённым клокочущим горлом воздуха, чтобы выкрикнуть следующее заклинание, но выдохнуть его не успела, потому что чудовищный толчок тряхнул пещеру так, что она едва не рухнула, несмотря на сильные объятья Ланцетты.

Камень не просто трещал, он скрежетал на тысячу грозных голосов, разукрашивая своды грозной сетью трещин. Вниз безостановочно стекали потоки земли, затягивая улей густой пыльной завесой, обломки ржавых труб извергали из себя языки раскаленного пара. Если бы Люцифер вздумал обустроить свои чертоги в человеческом мире, его дворец должен был выглядеть именно так.

— Всё! — Ланцетта затрясла ее за плечи, — Всё! Хватит!

Она и сама выглядела паршиво. Может, ей не пришлось читать раздирающих горло заклинаний, однако все это время она охраняла Холеру от прорывающихся сполохов энергии в трещинах защитных чар, сполохов, которые легко могли превратить ее в щепотку жирного серого пепла на каменном полу.

Лицо белое, в багровых пятнах, на губах свежие ожоги, один из глаз едва не лопнул в глазнице, густо украсившись сеткой порванных капилляров…

Да уж, подумала Холера, едва ли ей выиграть приз как самой красивой ведьме Брокка.

Но сказать об этом она не успела.

Потому что в следующий миг Туреал разорвал свои цепи.

— Во имя бритых яиц Вельзевула… — Ланцетта уставилась в сторону улья, прикрыв лицо ладонью от падающих комьев земли, — Ну и растрясла же ты этот тараканий угол…

Холера широко ухмыльнулась. Она ощущала себя так, словно преодолела Альпы, сидя в телеге без рессор, запряженной четверкой ослов. Или скатилась с вершины Броккена в бочке, набитой гвоздями. Или…

Черт, как бы то ни было, ей пришлось лучше, чем сфексам.

Впавшие в беспокойство еще при первых признаках пробуждения, подземные жители напоминали пчел, разбуженных среди января. Их упорядоченный молчаливый танец утратил ритм и узор, превратился в беспорядочную толчею вроде той, что окутывала прилавки Руммельтауна. Сфексы сшибались друг с другом, неслись против течения, а то и вовсе слепо бились о стену. Если у этой общины паразитов и имелось руководство, в эту минуту оно, должно быть, полностью утратило контроль над происходящим. Потому что никакого порядка в их действиях уже не наблюдалось, улей выглядел так, как полагается выглядеть осажденному городу, чьи стены уже проломлены и на улицах которого в панике мечутся горожане, торопливо сдирая с себя богатые шмотки и чуя, как горит земля от поступи штурмовых отрядов ландскнехтов.

Некоторые пытались вынести пожитки из подземных сокровищниц. Холера видела по меньшей мере дюжину сухих тел, тащивших в руках и зубах всю ту никчемную рухлядь, которую они с таким трудом добывали на поверхности — кровельное железо, сено, тряпье, обручи от бочек, стеклянные осколки, доски… Благородный порыв для паразитов, вот только судьба ему не благоволила. Отколовшийся от стены улья с оглушительным щелчком валун сполз прямо на крошечный отряд, перемешав его в единое целое с награбленным добром.

Сразу в нескольких местах вспыхнули драки, беззвучные и оттого еще более жуткие. Сфексы не бились так, как бьются на поверхности, им была чужда тактика и повадки теплокровных существ. Это не было похоже ни на рыцарский поединок, ни на дуэль с ее формальными и строгими правилами, ни даже на уличную драку. Сфексы кромсали друг друга зубами, стиснув стальной хваткой сухих конечностей, с хрустом отрывая куски плоти, и оттого напоминали катающихся по земле пауков. Интересно, за что они дрались сейчас, когда их дом ходил ходуном, медленно превращаясь в доменную печь и шипя паром изо всех щелей? За право первыми покинуть улей? А может, надвигающаяся катастрофа обострила их давно сдерживаемые разногласия, потаенные страхи и религиозные распри?

Один из сфексов попытался было восстановить порядок, преградив путь паникерам, но тотчас за это поплатился. Сразу несколько сородичей набросились на него со всех сторон и почти мгновенно разорвали на части, с хрустом оторвав конечности и отшвырнув выпотрошенную оболочку.

Может, не так уж сильно они и отличаются от нас, подумала Холера, наблюдая за этим. А может, они перенимают наши привычки, как уже переняли тела. Становятся все более и более человечными. Бедные блядские букашки. Они даже не представляют, каких омерзительных привычек им еще предстоит нахвататься, чтобы стать ближе к людям…

В каменном ложе улья открывалось все больше трещин. Некоторые из них изрыгали лишь пар и облака пыли, другие взрывались гейзерами кипящей воды. Должно быть, в трубах бывшей котельной скопилось порядочно влаги, которую не успели слить, и теперь она извергалась наружу кипящим дождем, обваривая мечущиеся тощие тела и заставляя пергаментную кожу лопаться и расползаться кровавыми пузырями.

Тем, кого застигли обломки, едва ли приходилось легче. Беснующийся демон обрушил на улей всю артиллерию Ада. Мелкая щебенка играла роль картечи, выкашивая сфексов целыми группами или превращая в трепещущие на земле сухие свертки. Валуны и булыжники походили на снаряды осадных орудий, вминая в землю тех, кто не был достаточно поспешен. Неровные куски каменной кладки падали с небес, размеренно бомбардируя улей и превращая ажурный узор его ходов в бесформенное пузырящееся месиво, окутанное раскаленными вуалями пара и земляной пыли.

Так могла выглядеть битва при Лютцене в славном семнадцатом веке, подумала Холера, возбужденная настолько, что едва не прокусила губу. Когда верховный имперский чернокнижник фон Валленштайн, прозванный после взятия Нюрнберга Альбрехтом-Свежевателем, обрушил на полчища шведских пикинёров силы восьми союзных ему адских баронов вместе с их легионами. Согласно имперским реляциям битва длилась два дня и ночь, но это было не совсем так. Битва при Лютцене длилась всего час. Все остальное время демоническое воинство фон Валленштайна пировало на поле боя, собирая причитающуюся ему по договору плату. Из агонизирующих тел своих врагов демоны сооружали огромные изуверские скульптуры во славу адских властителей, плескались в фонтанах из крови и желчи, шили себе парадные облачения из кожи еще живых, а сдавшихся по доброй воле превращая в чудовищных монструозных круппелей.

Говорят, пиршественный стол, оставленный ими, был столь обилен, что через три дня на сладкий запах некроза туда стянулись все фунги из Лейпцига и его окрестностей. Они пировали на поле боя еще несколько месяцев, подъедая богатые подношения, и в скором времени разжирели настолько, что не могли даже сдвинуть с места свои распухшие, пронизанные прожилками мицелия[43], тела. Окрестным земледельцам даже пришлось просить помощи у оберов, чтоб те прислали солдат с ртутными газами…

Единственными существами, сохранившими спокойствие в час апокалипсиса, оказались люди-бурдюки. Они безмятежно глядели на рушащиеся сверху пласты камня, так, точно те были щепками, что дети озорства ради кидают с верхних этажей. На их лицах не было ни страха, ни осознания своей участи. На них, кажется, не было вовсе ничего кроме легкой сытой задумчивости. Уж эти точно не устремятся прочь, даже если бы были в силах подняться на давно атрофировавшиеся ноги, превратившиеся в рудиментарные усики на слизких, бугрящихся жиром, телах. Они давно воспринимали себя частью улья и были готовы разделить его судьбу.

На глазах у Холеры сразу трое или четверо сфексов бросились к ближайшему бурдюку и принялись растирать его своими сухими лапками, пытаясь своротить с места. Тот даже не пытался облегчить им работу, лишь задумчиво наблюдал за потугами, его чудовищно растянутый рот, похожий на жаберную щель огромной рыбы, напоминал огромную улыбку.

Участь этих живых пузырей была печальна. Вывороченная из потолка гранитная плита обрушила прямо на кормильную камеру каскад острого каменного крошева, слизавший, точно лавиной, все живое. В жутком грохоте демонического гнева их кончина была беззвучна и почти незаметна. Они попросту полопались, как переспевшие виноградины, выплеснув из сморщившихся кожных покровов сгустки белесо-желтого рыхлого жира, в котором невозможно было даже рассмотреть костей.

Ну и дрянь…

Не удержавшись, Холера отвела на мгновенье глаза.

— Ох, дьявол меня разъеби! — Ланцетта была возбуждена открывшимся им зрелищем настолько, что горели глаза, — Ну и разожгла ты пламя, сестрица! Это похоже на пожар в борделе, только мандавохи бегут впереди всех!

Холера покачала головой, с удовольствием ощутив, что та, как будто, уже не собирается развалиться на части.

— Нет, пожар в борделе выглядит совсем иначе. Можешь мне поверить, я пережила три.

Удивительнее всего было то, что они не свернули себе шеи во время спуска. Земля колыхалась под ногами так, что трудно было устоять даже на ровном полу, а каждый шаг мог вывихнуть колени. Холера замерла было на краю, зачарованно глядя на улей, медленно превращающийся в таз пузырящейся жижи, но Ланцетта стиснула ее плечо и потащила за собой. Вниз, туда где метались обожжённые и израненные сфексы и гудели фонтаны пара.

Где-то на середине пути позади ухнул здоровенный валун, превратив склон улья, по которому они спускались, в гудящую под ногами осыпь. Они покатились кубарем, подхваченные неудержимым течением и, конечно, разбились бы вдребезги о каменные выступы, если бы перемешанная с клочьями паутины земля не смягчила их приземление.

Поднимаясь, Ланцетта клацнула зубами от боли.

— Рука…

Ободранное и грязное запястье было вывернуто под неестественным углом и торчало, точно корень. Холера не стала тратить много времени на осмотр. Даже если бы она умела оказывать первую помощь, время для нее было явно неподходящим.

— Наверно, вывих. Плевать. Забудь про нее.

— Забыть про руку? — проскрежетала Ланцетта, с трудом поднимаясь на ноги.

— А что, у тебя на этот вечер были романтические планы с ее участием? — Холера адресовала ей особенно похабную ухмылку, не забывая в то же время отплевываться от скрипящей на зубах земли, — Напомни, я одолжу тебе хороший медный пестик для варенья. Он ничуть не хуже, только понадобится таз с теплой водой, немного топленого гусиного жира, каплю лавандового масла…

Ланцетта, стянув с себя ремень, со стоном привязала вывихнутую руку к груди.

— Пестик? Сука, до чего больно… Тебе не жалко будет с ним расстаться? Небось, он был твоим первым кавалером в Брокке. И единственным, не наградившим тебя букетом воспоминаний!

Холера смиренно опустила глаза.

— Да, но не переживай из-за этого. Мы с ним разорвали отношения, когда я увидела, в каких местах им ковыряется Гаста…

Под градом из камней и комьев земли они добрались до противоположной стены улья. Сфексов здесь почти не было, те, что пережили бомбардировку, спешили укрыться среди глубоких ходов и камер в глубине улья. Тот лаз, к которому двигались, поддерживая друг друга Холера и Ланцетта, они, должно быть, не воспринимали как путь к спасению. Для них, полулюдей полу насекомых, Броккенбург не служил убежищем, лишь территорией для охоты.

Никто не пытался преградить им путь, никто не таился в темноте. Единственный сфекс, которого они встретили по пути, был раздавлен каменной глыбой размером с тыкву и растерянно сучил сухими лапками по земле, пытаясь запихнуть внутрь лопнувшей грудной клетки хлюпающие пузыри собственных легких. Интересно, насекомые способны чувствовать боль? Или, может, они только учатся этому?..

Проходя мимо раздавленного сфекса, Холера безотчетно сдержала шаг. Его облепленные желтой кожей кости скрипели, как крылышки кузнечика, но не могли оторвать изувеченное тело от земли. Но даже умирая он не выглядел отчаявшимся или страдающим. Полупрозрачные глаза равнодушно взирали на мир, который ему суждено было покинуть, не выказывая тревог.

Забавно, подумала Холера, прищурившись. В мире существует до черта тварей, кроме человека. Гарпии, вьющие свои гнезда в заброшенных домах и норовящие нагадить тебе на голову. Слизняки-фунги, обитающие в сточных каналах и погребах, для которых запах разложения слаще розового варенья. Круппели, монструозные чудовища, скрывающиеся от света, способные свести с ума одним только своим видом. И другие, много других. Гигантские змеи из Любека, кровожадные цверги из нюрнбергских катакомб, а еще блемии, сциоподы, агростины, ахероны, бакхауфы, кобольды, нахцереры, турсы…

Однако ни с кем из них князья Ада не заключают договоров. Никому не предлагают толику своего могущества. Возможно, не потому, что те не достигли достаточно уровня развития, чтобы понимать смысл сделки, как принято считать. Возможно… Холера хмыкнула. Возможно, они просто не умеют чувствовать боль и обреченность так, как чувствует их человек. И потому не представляют для демона интереса. У них просто-напросто нет той валюты, которую они привыкли взимать.

— Что вылупился? — спросила она раздавленного сфекса, наслаждаясь его беспомощностью, — Пропал аппетит? Хочешь, дам напоследок облизать свою задницу?

Сфекс со скрежетом разомкнул треснувшие челюсти.

— Ежели это будет возможным, смиренно прошу явить почтенному обществу взаимосвязывающую причину всех наших дальнейших упований. В противном случае непредставимым видится тот, кто волею случая…

Его вырванные из тела легкие хрипели и булькали, надуваясь и обмякая, но он, кажется, даже не замечал этого. Спешил что-то сказать, будто надеясь, что на неизвестном ему человеческом языке, который он умел лишь имитировать, ему удастся произнести просьбу о помощи.

— О чем скрипит эта блоха? — осведомилась Ланцетта, пристально глядя на корчащегося сфекса.

— Ты его не узнала? Это тот старик с поверхности.

— Да? — Ланцетта ухмыльнулась где-то за ее спиной, — Что ж, в таком виде он нравится мне куда больше. Ну и что он делает?

— Пытается изображать человека. И так же паршиво, как раньше. Забавно…

— Что тебе кажется забавным?

Холера наклонила голову. Не для того, чтобы лучше расслышать бессмысленную болтовню раздавленного сфекса, а чтобы свежесформировавшаяся мысль закатилась в нужную лунку, как бильярдный шар.

— Эти сфексы… Они кажутся нам всего лишь глуповатыми пауками-подражателями, верно? Как матросские попугаи, скрипящие ругательства на языках, которых даже не знают. Но что если…

— Что? — нетерпеливо и зло спросила Ланцетта. Боль в вывихнутой руке определенно не смягчила ее нрава, но волчица даже с тремя лапами остается волчицей.

— Что, если они тоже смотрят на нас, как на примитивных тварей? Как на огромных тупых сверчков, которые соорудили себе за печкой уютный уголок. Может, потому они и пытаются копировать нашу речь, что считают ее бессмысленным сверчковым треском, не имеющим никакого смысла. Треском, который можно легко подделать, если угадать нужный тон. Я только сейчас подумала о том, как паскудно им, должно быть, перенимать наши манеры. Для них это что-то вроде деградации или…

— Чертовски глубокомысленное суждение. Кажется, у меня есть, чем его дополнить.

Вытащив здоровой рукой нож, Ланцетта коротким плавным движением чиркнула сфекса по шее. Пергаментно-желтая кожа беззвучно разошлась, обнажив ссохшуюся полупрозрачную трубку пищевода и острые кольца трахеи. Крови в его жилах было так мало, что она не плеснула на грудь, как это бывает, когда кому-то вскрываешь глотку, а стала сочиться двумя небольшими ручейками.

Сфекс заскреб пальцами по земле, вывернул голову и умер, широко раскрыв рот. Но даже после смерти он не сделался недвижим. Его голова, похожая на сухой орех, едва заметно покачивалась на тощей шее, точно он кивал сам себе. Холера подумала о том, что где-то внутри этой головы сейчас осатанело бьется о костяные стены большой жирный паук, чей уютный дом только что превратился в его же могилу.

Холера не могла ему посочувствовать даже если бы собиралась.

Это был не тот ход. Они ошиблись. Они спутали направление и теперь бегут вслепую, с каждым шагом не приближаясь к Брокку, а удаляясь от него, погружаясь в нутро смрадного улья. Они умрут здесь, окончательно заблудившись, их истлевшими телами сфексы украсят свои галереи, как букетиками флердоранжа.

Холера не могла отделаться от этих мыслей, даже когда стискивала зубы до ломоты в висках.

Они заблудились. Каменная кишка, беспорядочно петляющая то вверх, то вниз, ведет их к гибели. Страшной мучительной гибели в вечной темноте. Клочьев фосфоресцирующей паутины здесь было так мало, что подземные сумерки становились зловеще густыми и спина бегущей впереди Ланцетты таяла в них почти без остатка. Остановиться, чтобы поболтать и успокоить Холеру она явно не собиралась.

— Надо спешить, — только и сказала она единственный раз, когда они сделали короткий перерыв, пытаясь отдышаться, — Туреал, конечно, славный малый, но надолго его не хватит.

Холера и сама ощущала, как слабеют толчки, колыхающие подземные недра. Как будто крушащий все вокруг себя демон ослабел, израсходовав запас сил. Что ж, даже демоны не всесильны…

— Думаешь, сфексы его…

— Сфексы? — Ланцетта презрительно фыркнула, — Нет, сфексы ничего не смогут с ним сделать. Но наверху сейчас должен твориться настоящий ад. Не думаю, что бургомистр Тотерфиш будет спокойно смотреть, как обезумевший демон из котельной крушит его город.

Да, подумала Холера, не будет. Должно быть, чародеи из магистрата уже стягиваются к старой котельной, оплетая ее коконом защитных чар. Едва ли они будут утруждать себя, погружая Туреала обратно в сон. Старые демоны ненадежны. Скорее, просто разорвут на части, превратив в хлюпающие кляксы меоноплазмы на мостовой.

— Думаешь, улью конец?

Ланцетта усмехнулась.

— Шутишь? С таким же успехом можно заплевать крепость вишневыми косточками. Это была легкая встряска, даже не бой. Десяток раздавленных жуков не в счет. Через два дня они разгребут мусор и все здесь вернется к прежней жизни, точно ничего и не происходило.

— Они снова заведут себе живые бурдюки, чтобы глотнуть сладенького между делом?

— Не беспокойся, в этом городе все найдется, кому поить жуков.

От внимания Холеры не укрылось, что даже во время отдыха Ланцетта, постоянно напряженная и не выпускающая из рук ножа, постоянно оглядывалась. Будто ощущала в стелющейся за их спинами темноте нехорошие знаки.

— Боишься преследования?

— Я всего здесь до черта боюсь, — буркнула в ответ волчица, — Если мы вырвались из улья, это не значит, что сорвались с поводка. Они могут преследовать нас под землей до самого выхода. Лучше не давай своей заднице отдыхать, пока не окажемся в Брокке.

Холера была вынуждена согласиться.

Они вновь бежали. Холера думала, что она уже все знает о погонях, но эта была особенно мучительной. Возможно, самой херовой погоней в ее жизни.

В душной темноте, чья сухость рвала легкие, то вверх, то вниз, в неведомом направлении и без ориентиров. Похоже на плавание в ночи на шатком плоту. И все же они бежали, помогая друг другу, отплевываясь от висящей в воздухе пыли, пытаясь не сломать ноги о торчащие из земли валуны.

Здесь не было преследовательниц в серых плащах, но от этого становилось только хуже. Потому что Холера чуяла погоню. Может, не так отчетливо, как Ланцетта с ее волчьим нюхом, но все же чувствовала. Негромкий скрип за спиной, негромкий, похожий на шелест осыпающейся земли. Какое-то время его можно было не замечать, и Холера не замечала, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, только не на этом звуке, который все нарастал и нарастал, пока не сделался безнадежно явственным.

Тихий скрип за спиной. Деловитый, спокойный, усиливающийся с каждой минутой. Этот звук не был грозным, он не походил на лай охотничьих собак, крики загонщиков или бормотание демона, но Холера ощущала себя так, словно ее в спину беспрестанно жалили подземные осы.

Близко. Еще ближе.

Сфексы могли бы двигаться куда быстрее, она чувствовала это. Здесь, в подземных туннелях, выкопанных их пальцами, они были на своей территории. Но они не спешили. Может, подобно теплокровным, находили удовольствие в панике своей жертвы? Или не без оснований боялись ножа в руках Ланцетты?

Они просто ждут, когда мы окончательно заблудимся и лишимся сил, подумала Холера. Хотят взять тепленькими, чтобы превратить в живые бочки. Или… Если их паучий разум достаточно умен, чтобы связать бомбардировку улья с бегством пленниц, участь бурдюка, пожалуй, может еще показаться ей завидной.

Интересно, умеют ли сфексы пытать своих пленных? Наверно, умеют. Раз уж взялись копировать людей, должны иметь представление об одном из самых древних и уважаемых человеческих искусств…

Ланцетта остановилась так внезапно, что Холера едва не врезалась ей в спину. Скрип к тому моменту сделался таким отчетливым, что напоминал перетирающиеся друг о друга сухожилия ее собственных ног. Близко. Чертова погань, очень близко…

Заблудились? Тупик? Страх распустил внутри Холеры дюжины холодных паучьих ног.

Но испугаться по-настоящему она не успела.

— Дальше вверх, — буркнула Ланцетта, задирая голову, — И помни, у нас с тобой на двоих три руки. Я надеюсь, ты упражняла свои не только с пестиком для варенья…

Вверх? Что это значит, ты, дранная волками шкура?..

Холера сама задрала голову и чуть не взвыла от радости. Тоннель, по которому они бежали, резко изгибался, почти отвесно заворачиваясь вверх. Но это был не тупик, как ей сперва показалось. Вертикальный лаз тянулся по меньшей мере три метра, прежде чем расширялся, перетекая в какую-то пещеру. Пещеру с отчетливо видным дощатым потолком.

Не каверна в толще земли, мгновенно поняла она, не вырытая жуками камера. Погреб. Погреб того самого дома, откуда она несколькими часами ранее начала путешествие по улью. Выход на поверхность.

— Вперед, — резко приказала Ланцетта звенящим от напряжения голосом, — Шевелись, тупая сука и не вздумай закупорить мне путь своей задницей.

Этот последний бросок она почти не запомнила. Ухающее сердце готово было разнести ребра, точно обезумевший демон, в глаза сыпалась земля, пальцы впивались в каменные выступы, не замечая сорванных ногтей. Этот лаз был рассчитан на сфексов, но достаточно широк, чтобы в него мог протиснуться человек. И Холера заставляла себя протискиваться даже когда протестующе скрипели ребра или грозили порваться напряженные до предела сухожилия.

Где-то позади пыхтела Ланцетта, со стоном подтягивая свое жилистое тело здоровой рукой.

Успели. Это была единственная мысль, которая осталась в ее голове, когда она, глотая ртом воздух, повалилась на пол. Восхитительно твердый деревянный пол из пересохших половиц. Успели. Успели. Наперекор всем блядским владетелям Ада.

Часть пятая

Она помогла выбраться Ланцетте, и та рухнула рядом, точно мешок с отрубями, такая же обессиленная и судорожно дышащая.

Успели. Успели. Успели.

И вовремя, сука, успели!

Вниз еще сыпалась потревоженная их подошвами земля, когда она увидела острые угловатые тени преследователей. Сфексы вынырнули из темноты, точно адские гончие, разве что глаза их светились не всепожирающим огнем, а стылым сырым янтарем. Несмотря на скрип, который издавали их кости, двигались они порывисто и хищно, как не двигаются хищники, живущие при свете дня. Настигни они их хотя бы немногим раньше…

Холера видела, как первый сфекс, выскочивший на свет, стал беспокойно озираться, дергая головой. Точно букашка, ощупывающая стену невидимыми усиками. За ним появился второй, третий…

Драть меня кочергой, их здесь полдюжины, не меньше, подумала Холера, глядя на них сверху через лаз. Целая охотничья партия. Спешили настичь беглянок, прежде чем те покинут улей. А теперь…

Сфексы как по команде задрали головы, уставившись на них. Обтянутые сухой кожей лица выражали не больше эмоций, чем в силах выразить прибитая на охотничий щит голова оленя. Однако Холера ощутила их досаду, смешанную с разочарованием. Если паукам, конечно, известно, что такое разочарование.

Ланцетта раскатисто рассмеялась, потрясая ножом.

— Что, сучьи выблядки, съели? Сюда, смелее! Вот мы где! Ну же!

Сфексы беспокойно переминались с ноги на ногу, запрокинув головы. Может, они и были насекомыми, но даже они понимали, что соваться в узкий вертикальный тоннель, когда сверху их поджидает ведьма с ножом, сущее самоубийство. Особенно ведьма вроде Ланцетты, хохочущая и осыпающая их потоком браных словечек.

Холера с удовольствием присоединилась бы к ней, тем более, что и ругательств знала несопоставимо больше, но сейчас ее занимала прежде всего собственная безопасность. Иди знай, сколько пауков-переростков притаилось вокруг…

К ее облегчению ветхий домишко оказался пуст. Как и прежде безжизненный, сухой, наполненный неприятным душком, едким, как внутренности раздавленных насекомых, сейчас он уже не казался ей грозным. Стоящая не на своих местах мебель, хаотично расставленные столовые приборы, бессмыслица на шахматной доске… Дьявол, все эти детали, прежде вызывавшие у нее опаску и неуютное ощущение, сейчас, когда главная опасность миновала, показались едва ли не милыми. Единственным предметом, находящимся не на своем месте, был большой медный канделябр, валяющийся у самой норы. Тот самый, которым она так и не успела воспользоваться. Ах, сука, подумала она, кажется, я становлюсь сентиментальной.

Если Ланцетта и переживала схожий пароксизм эйфории, то делала этой в присущей ей манере. Склонившись над ямой, она изводила кружащих внизу сфексов, с удовольствием наблюдая за их растерянностью.

— Чего ждете, тощие блохи? Что пялитесь? А ну давай сюда, бесово семя! Не трусь! Налетай!

— Брось ты это… — пробормотала Холера, тоже с опаской заглядывая в яму, — Еще вылезут, в самом деле…

Ланцетта усмехнулась с самым недобрым видом.

— Не вылезут. Уж на это у них мозгов хватает. Ножа боятся.

Всклокоченная, перепачканная, с разбитым лицом, она улыбалась и в какой-то неуловимый миг, порхнувший, точно бабочка, показалась Холере… Не красивой, конечно. Скорее ядовитый смог Броккенбурга превратится в клубничное суфле, чем это волкоподобное грубое и злое существо покажется ей соблазнительным хоть в каком-то роде. Однако улыбка определенно ее красила. Не смерди от нее так животным духом, возможно… возможно…

Эта сука не так давно пыталась отрезать тебе ухо, напомнила она. Но, черт ее дери, врагом вроде нее, пожалуй, можно гордиться, точно хорошим украшением. Многие ли в Брокке могут позволить себе такого врага?..

— Извини, — вдруг произнесла она, хотя до того сама не замечала, что хочет что-то сказать.

— А?

Ланцетта повернулась к ней, все еще хищно ухмыляясь. В ее темных глазах желтым пламенем плясало торжество.

— Тот парень из «Котла». Наверно, мне не стоило уводить его.

Ланцетта несколько секунд молчала, разглядывая беспокойно переминающихся сфексов.

— Плевать.

— Я видела, что ты положила на него глаз, но… Черт, на самом деле он был паршивым любовником. Хрен от ишака, а мозгов и того меньше. Но я пожадничала. Не захотела делиться.

— Надеюсь, он наградил тебя гонореей.

— В общем… — Холера смущенно потерла подбородок, — Я понимаю, почему тебе приглянулось мое ухо. Серьезно.

Ланцетта ковырнула ногтем пол.

— Я могу наконец его забрать?

Холера показала ей зубы.

— Только попробуй.

Некоторое время они сидели молча, болтая ногами в пустоте и наслаждаясь тем, как сфексы беспомощно кружат внизу. Ощущая близость добычи, они не собирались отступать в темноту, хоть и понимали, что та, находясь в считанных метрах, так же далека от них, как Броккенбург от Аахена. Но, видимо, все насекомые по своей природе настойчивы.

— Мне не нужен был этот идиот, — произнесла вдруг Ланцетта, не глядя на Холеру, — Хотя мордашка у него была вполне ничего…

— Тогда…

Волчица зевнула, продемонстрировав юркий розовый язык, от вида которого у Холеры почему-то потеплело в животе. Если этот зевок и был фальшивкой, то удивительно ловко сымитированной.

— Его семя, — буднично пояснила она, — Мне нужен был один наперсток его семени для… одного дела.

— Сраная дрянь! — вырвалось у Холеры, — Для чего, хотела бы я знать? Если ты собралась варить декокт для гладкой кожи, с твоими прыщами, чего доброго, придется передоить половину мужиков в Брокке!..

Ланцетта поморщилась.

— Оно было нужно не мне. Моему сеньору.

Ах, вот оно как?..

— Что, твой сеньор любит молоденьких мальчиков?

К ее удивлению Ланцетта рассмеялась. Смех у нее был жутковатый. Вроде правильный и по-своему даже мелодичный, но какой-то натужный, неестественный. Как фехтовальные упражнения школяра, который научился сносно вертеться с деревянной рапирой, но ни разу не был в настоящем поединке.

— Это Марбас-то? Если его и интересуют молоденькие мальчики, то разве что как материал для новых сапог. Но мне, в общем-то, плевать. Я, знаешь ли, стараюсь не лезть в дела демонов.

Холера едва не клацнула зубами, чтобы запереть внутри так и не родившийся смешок.

Марбас.

Мессир Марбас, губернатор Ада.

Она ощутила тягучую пульсацию клейма на своей груди. Холодного, но отчетливо ощущаемого до последнего мельчайшего шрама. Тяжелого, будто вытравленного свинцом на ее теле.

Чертова срань. Она ощутила в желудке колючее шевеление, будто там барахтались, пытаясь укусить друг друга, сухие плотоядные жуки.

Интересно, есть ли чертоги ниже самого Ада? Если есть, ей было бы приятно сознавать, что когда-нибудь, пусть даже через сто тысяч лет, кто-то будет пытать там извивающуюся тушу губернатора Марбаса, прижигая раны кипящей смолой и срезая серебряным ланцетом шкуру с его костей.

Забавно, они в самом деле едва не перегрызли друг дружке горло, вассалы одного сеньора, дрессированные крысы одного хозяина.

В Гугенотском Квартале часто стравливают между собой крыс. Не ради прибыли, гарпии бьются куда зрелищнее. Ради потехи. Крохотные грызуны с бритвенно-острыми зубами, стравленные друг с другом, бьются насмерть, беспощадно, как не бьются даже самые отчаянные хищники. Вот и они с Ланцеттой…

Холера потерла тыльной стороной ладони лицо, чтобы стереть с него дурацкую улыбку.

Их встреча в «Котле» не была случайной. Марбас стравил их. Умело, как крыс в решетчатом ящике. Ради чего? Выявлял слабейшую из его учениц? Хотел, чтобы две самоуверенные сучки, разочаровавшие его, проучили друг друга? Просто забавлялся?

Игра, подумала Холера. Для Марбаса, как и для прочих демонов его круга, это лишь игра. По неведомым правилам и на доске, которую ей никогда не суждено увидеть. Единственное, в чем она была уверена, по клеткам этой доски ползут куда более жуткие фигуры, чем отрезанные человеческие уши.

Ах, сука. С другой стороны… С другой стороны, это ничего не меняет, ведь так?

— Чего скалишься? — осведомилась Ланцетта, покосившись на нее, — Мне почему-то вновь захотелось съездить тебе по зубам.

Она выглядела как волчица, побывавшая в капкане и три дня уходившая от облавы, но даже крайняя степень измождения не избавила ее прищур от хищной колючей искры. Оказавшись в безопасности, празднуя победу, Ланцетта выглядела так, будто все связочки ее тела под истрепанным дублетом все еще напряжены до предела. Для нее это был не конец погони, всего лишь мимолетная остановка.

— Просто вспомнила, что мы с твоим папашей вытворяли третьего дня в амбаре. Не знаю, как сказать, но… На всякий случай попроси его вымыть рот перед тем, как он поцелует тебя на ночь.

Ланцетта не стала доставать нож, хоть ее рука и дернулась к рукаву. Вместо этого она смерила Холеру внимательным и совсем не волчьим взглядом.

— Я заметила, что у тебя почти все шуточки про папашу. Что, больное место?

Это не было похоже на приглашение к потасовке, напротив, голос ведьмы из «Вольфсангеля» звучал вполне миролюбиво, но Холера оскалилась в ответ:

— Не больнее, чем твоя разношенная задница!

Ланцетта равнодушно клацнула зубами, точно собака, поймавшая муху.

— Это твоя проблема, милочка, не моя. Помнишь, что говорил мейстер Касселер, наш лектор по Гоэтии? «Распутывая узор чар, мы ищем слабое место у демона, однако не стоит забывать, что он в этот момент занят тем же самым. И если у вас это слабое место есть, он не замедлит вонзить в него свое жало. И тогда, вероятно, с вами произойдет нечто очень, очень недоброе, а скорее даже нечто крайне паршивое». Рано или поздно ты найдешь такого демона, Хламидия. И, надеюсь, он навертит из тебя ремней.

— У тебя отличная память! — Холера изобразила искреннее восхищение, — Отличное подспорье для ведьмы! Не удивлюсь, если ты помнишь имена всех овец, которых твой папаша…

Ланцетта насмешливо цыкнула зубом.

— Ну вот опять. Что там такое с твоим папашей? Может, ты и не знала его вовсе?

Холере показалось, что в уголках ее сознания загорелись крохотные предупреждающие огоньки, похожие на горящие в углах пентаграммы свечи.

Я знала своего отца, ты, блохастая сука, подумала она. И действительно вспомнила его, хоть всего на миг.

Сладкое, как мёд, карамельное яблочко, которое отец купил ей на ярмарке в Гросенхайме.

Неисправный медный котёл с испорченным демоном, который отец тщился починить.

Прикосновение его руки, тяжелой и мягкой, тёплой каким-то особым внутренним теплом.

Его колючие волосы, приятно пахнущие горелыми листьями и свежей землей.

Его…

Хватит. Огоньки тут же погасли, погрузив воспоминания в темноту. Темноту, в которой лицо отца растаяло, мгновенно испарившись из памяти. Только на языке остался на мгновенье сладкий привкус.

— Я знала своего отца, — тихо произнесла Холера, не глядя в сторону Ланцетты.

— Да ну? И кем он был?

— Да уж не херовым флогистологом!

— Небось, герцогом, не меньше?

— Для тебя и жаба герцог.

Ланцетта покачала головой, мгновенно теряя интерес к разговору.

— Блудливая ослица.

— Фригидная шавка.

Славно поговорили. Холера мысленно усмехнулась. Глупо вымещать на Ланцетте изъедающую ей нутро злость. И уж конечно бессмысленно винить во всем мессира Марбаса.

Глупо упрекать демона за то, что он играет в свои игры. Ведь не петанг же, в самом деле, ему играть? Это так же глупо, как попрекать сфексов тем, что они живут по паучьим законам.

Если где-то в мире и есть самая большая сука, искать ее надо не в адских чертогах и не за пиршественным столом Вельзевула. Эту суку зовут жизнь. Это она стравливает хороших девочек друг с другом, заставляя их впиваться друг другу в горло, это она грызет тебя, как каленый орех, пытаясь разгрызть, это она неустанно придумывает новые пытки, чтобы проверить предел твоей прочности. Древняя, как звезды, безжалостная, как голодная гиена, циничная, как старый палач сука-жизнь. Когда-нибудь она сожрет крошку Холеру так же, как сожрала всех ее предков. Как сожрет потомков, если она будет недостаточно осторожна или подведут вытатуированные внутри матки сигилы. Как рано или поздно сожрет все сущее.

Законы жизни иной раз были сложнее и запутаннее законов Ада, но в одном Холера была уверена твердо. Старой суке придется хорошенько потрудиться, чтоб разжевать ее.

— На что уставилась?

Ох уж это волчье чутье… Холере на мгновенье даже стало ее жаль.

— Да уж не на тебя! Тот сфекс… Тебе не кажется, будто он на кого-то похож?

— Который? — Ланцетта склонилась над провалом.

— Справа. Нет, не этот. Другой. У стены. Смотри, куда показываю.

Ланцетта нахмурилась, пытаясь уследить за ее пальцем.

— Я не…

В короткий, без замаха, удар, тяжело вложить большую силу, если природа не наградила тебя руками лесоруба. Но Холера неплохо управлялась с короткими уличными дубинками, а канделябр походил на них как нельзя лучше, а по весу так еще и выигрывал.

Ланцетта успела дернуться, ее проклятое чутье предупредило ее и здесь, но если чутье было волчьим, то тело все еще оставалось человеческим. Ему потребовалось мгновенье времени, чтоб осознать происходящее, прежде чем попытаться отвести голову или прикрыться. И этого мгновенья Холера ей дарить не собиралась.

Удар получился сильным, но почти беззвучным. Похожее на шестопер основание канделябра врезалось ведьме в затылок, заставив голову мягко качнуться вперед, точно большой плод на гибкой ветке. Глаза Ланцетты расширились, так и не успев запечатлеть ни удивления, ни злости, напряженное тело как-то неестественно обмякло на самом краю лаза.

Холера уперла ботинок ей в бок и, упершись руками в землю, толкнула изо всех сил. Оказалось даже легче, чем она думала. Все равно, что опрокинуть набитый слежавшимся тряпьем мешок.

Ланцетта стала заваливаться на бок, даже не пытаясь удержаться на краю. Застыла на мгновенье, а потом исчезла, будто никогда и не существовала в ее жизни.

Ах, сука, если бы от всех проблем можно было избавляться так просто и аккуратно!

Поднявшись на ноги, Холера осторожно заглянула в яму, из которой доносилось хриплое дыхание и какая-то возня, не выпуская тяжелого канделябра из руки. Но ее опасения были напрасны. Получившие дармовую закуску сфексы не спешили броситься наверх. У них была другая забота.

— Ну ты и живучая сволочь, подруга…

Удар не сломал Ланцетте позвонки, как она надеялась. И даже не проломил затылок. Правду говорят про этих сучек из «Вольфсангеля», двужильные твари… Ланцетта нашла в себе силы подняться на ноги. И теперь прижималась спиной к стене, выставив перед собой нож. Получив страшный удар, упав с четырехметровой высоты, беспомощно прижимая сломанную руку к груди, эта никчемная сука собиралась драться!

Шестеро сфексов зачарованно наблюдали за ней, не пытаясь подступиться. Они не рычали, не скалились, не демонстрировали своих намерений. Они тоже были хищниками, но воспитанными другими традициями, хоть и очень прилежными. Влажные глаза на безжизненно сухих лицах, похожие на крошечные полусгнившие ягоды, с интересом разглядывали ее. Интересно, пауком свойственно любопытство? Или они позаимствовали его у людей, как многое другое?..

Ох, чьорт побьери. Жутко интересная сцена, но Холера не собиралась любоваться ею вечно. Подняв с пола обломок половицы, она швырнула его вниз и тот угодил в плечо одному из сфексов. Удар вышел слабенький, безвредный, но этого было достаточно, чтобы фигурки внизу мгновенно пришли в движение. Точно сработал механизм капкана, пружину которого спустили.

Наверно, Ланцетта была не последним бойцом в своем ковене. Первого же сфекса, метнувшегося к ней сбоку, она разделала одним быстрым движением, вскрыв шею короткой поперечной чертой. Второй врезался ей в плечо и заставил пошатнуться, но тут же отшатнулся сам, разматывая по полу сухую связку высыпающихся из живота внутренностей. Третьего она ждать не стала, сама перешла в контратаку, ловкой фендентой[44] едва не отрубив тянущиеся к ней пальцы…

Холера покачала головой, наблюдая сверху за этой никчемной возней. Нет, из такой, как Ланцетта, никогда не получится настоящая ведьма, истинная мейстерин хекса. Слишком прямолинейна, слишком агрессивна, слишком…

Слишком человек, подумала она, хоть и рядится в волчью шкуру. Где-то эти качества, быть может, способны спасти жизнь, но только не в Брокке. Этот город пережевывал куда более злых, куда более сильных. Чтобы выжить в хитросплетениях адских чар, надо быть хищником другой породы. Более ловким, предусмотрительным и осторожным. А Ланцетта…

Возможно, сфексы учились даже быстрее, чем предполагала ведьма из «Вольфсангеля». Значительно быстрее. Третий выпад оказался ложным, не удар, лишь имитация удара. Сфекс ловко поднырнул под нож и, прежде чем Ланцетта успела отскочить, впился желтыми зубами в ее сломанную руку, заставив волчицу закричать от боли. Нож на мгновенье замер в воздухе, и этого хватило, чтобы еще один вцепился голодным слепнем в ее волосы.

Чего не отнять у волков, так это их волчьего упорства. Ланцетта билась даже тогда, когда должна была понять, что бой кончен не в ее пользу и дальнейшее сопротивление принесет ей лишь дополнительные мучения, но никак не шанс в схватке. Но иначе, наверно, не умела. Ослепленная льющейся по лицу кровью, она яростно размахивала ножом, не замечая, как прочие сфексы ловко обходят ее со всех сторон.

Даже загнанные, волки бьются насмерть. С точки зрения Холеры, это не было достоинством, лишь свидетельством их скудного ума. Только никчемное животное может видеть доблесть в бессмысленном сопротивлении.

Но она не думала, что эта сцена надолго затянется.

Сфекс с распоротым животом не собирался подыхать. Не обращая внимания на выпавшие внутренности, он одним коротким прыжком оказался возле Ланцетты и впился зубами ей под колено. Должно быть, он перекусил сухожилие, потому что Ланцетта, испуганно вскрикнув, потеряла равновесие и вынуждена была прижаться спиной к стене, чтоб обрести опору. Она отчаянно пыталась удержаться на ногах, понимая, что стоит сфексам повалить ее, их преимущество мгновенно станет роковым.

С багровой маской вместо лица, с грязной окровавленной тряпкой, свисающей на плечо, которая прежде была ее скальпом, она дралась, привалившись к стене и пряча за спину сломанную руку.

Нет, подумала Холера, из такой никогда не получилась бы ведьма, даже изучи она все дьявольские науки на отлично. Настоящая хекса проницательна и хитра, она нипочем не оказалась бы в такой ситуации. Ведь в том и заключен талант ведьмы, в умении дьявольски петлять между смертельно опасных хищников, пользуясь в то же время их расположением и силами. Если этого не дано, ни острый нож, ни звериная ярость уже не спасут тебя.

Один из сфексов с иссеченной порезами грудью оттолкнулся от земли и врезался ей в бедро подобно каменному ядру, выпущенному из катапульты. Кажется, Ланцетта успела достать его ножом, но в этом Холера уже не была уверена, потому что все происходящее внизу мгновенно превратилось в клокочущий и вертящийся клубок.

Она слышала треск, но этот треск не был треском костей сфексов, это ломались пальцы Ланцетты, так и не выпустившие нож. Она слышала короткий жуткий вопль, когда кто-то выдавил ей глаз. Она слышала другие, не менее жуткие, звуки. Влажный хруст ее порванных щек, неразборчивые проклятья, которые она выкрикивала, пока сфексы перегрызали ее жилы, пронзительный визг, который превратился в нечленораздельный вопль, когда кто-то из сфексов откусил ее язык прямо из разорванного рта.

И другие звуки. Много других звуков, которые Холера отчетливо слышала, но надеялась забыть как можно скорее. Последним из них был шорох — сфексы, подволакивая переломанные в драке ноги, деловито утаскивали в темноту изломанное тело, которое все еще вяло пыталось сопротивляться, хотя уже никому не могло помешать.

— Знаешь, — сказала ей Холера задумчиво, хоть и не знала, может ли Ланцетта ее слышать, — Мне кажется, мы все равно никогда бы не стали подругами. Слишком разные, если ты понимаешь. Наверно, нам лучше расстаться именно так, не считаешь? Каждая из нас пойдет своей дорогой. Я вернусь в Брокк, а ты… Ну, ты тоже отыщешь свое новое место в жизни. Постарайся не скучать там и вспоминай меня почаще, идет?

Ответить ей было уже некому, но это ее не смутило. Только дураки пытаются получить ответы от жизни, дураки, чьими костями вымощены улицы Брокка.

Туман Броккенбурга не разбудил в ее душе никаких добрых чувств или воспоминаний. Даже после безжизненной сухости подземного улья он казался отвратительно промозглым, сырым и зловонным. Этакая голодная слизкая тварь, которая норовит забраться сквозь прорехи в колете, чтобы жадно прижаться к телу и облизать саднящие отметины сегодняшних приключений.

Холера поморщилась. От тумана несло едкой скверной алхимических реакций и чем-то рыбным, как всегда в Брокке по весне. Перебить этот тяжелый въедливый запах не способны никакие благовония, за столько веков чары въелись в саму гору, пропитав Броккен на многие сотни метров вглубь.

Может, этот ядовитый смог и не обладал целительными свойствами, однако один его глоток мгновенно унял боль, поселившуюся в правой стороне ее головы, которая не давала ей спокойствия все это время. Раскаленная смоляная капля за правым ухом будто бы остыла, перестала ёрзать, подарив ей минуту блаженного спокойствия. Пожалуй, пару дней ей стоит воздержаться от вина…

Дом за ее спиной остался молчаливым и недвижимым. Наглухо заколоченный, в коросте осыпающейся краски, он сам походил на мумифицированного покойника, на лице которого стараниями бальзамировщика осталась чопорная и строгая гримаса. Ничего, подумала Холера, ежась от сырости, уж ему-то не суждено сгнить, превратившись в труху, как многим прочим домам. Для него она приготовила более интересную участь.

Ничего сложного, всего лишь большая лужа слитого из ламп масла и водруженная в ее центре горящая свеча. Через полчаса старая развалина полыхнет так, будто в ее недрах освободился рассерженный демон, и сгорит в считаные часы, как соломенная скирда. К следующему утру этот дом превратится в спекшийся кусок угля, намертво замуровавший вход в подземное логово на вечные времена.

Выпрямившись, Холера торопливо застегнула колет на уцелевшие пуговицы. Боль у правого уха улетучилась, осталось лишь легкое зудящее ощущение, на которое вполне можно было не обращать внимания.

— Извини, старый домишка, — пробормотала она, не оборачиваясь, — К тебе у меня претензий нет, но поверь, так будет лучше для нас обоих.

Это не было актом бессмысленного разрушения. В прошлом ей не раз приходилось скармливать огню свидетельства своих проказ, но не из удовольствия, а лишь по насущной необходимости.

Обваренную ведьму «Вольфсангель» может ей и простит, едва ли эта самоуверенная выскочка, еще вчера бывшая прислугой для сестер, много значит для своего ковена. Но вот Ланцетта… Ах, ёкарный бабай. Ланцетту волчицы ей не простят. Если кто-то в Брокке прознает о случившемся, крошку Холли ждет даже не дуэль, оставляющая хоть призрачный шанс на спасение, но хладнокровная казнь где-нибудь в подворотне Брокка.

Глупо думать, что «Сучья Баталия» придет ей на помощь. Магистр Вариолла, может, и чтит правила чести, но, что бы ни говорили недруги, мозгов в голове у нее куда больше, чем в пустом хундсхугеле[45] парадного доспеха фон Друденхаусов. Холера знала ее достаточно хорошо, чтобы понимать, за холодным мраморным фасадом истовой пуританки и почтенного обера скрывается хладнокровие крокодила и расчетливая безжалостность профессионального бретёра.

Ввязываться в войну с «Вольфсангелем» ради никчемной шкуры, на которой и так живого места нет от хлыста Гасты? Холера фыркнула. Уж скорее сестры-ведьмы преподнесут ее волчицам на блюде, избитую до полусмерти, перевязанную ленточкой и с яблоком во рту. Может, еще и трахнут ручкой от метлы напоследок.

Она улыбнулась, хоть почти не ощущала улыбку на покрытом ссадинами лице. Скорее, чтоб проверить, целы ли зубы.

Можно сколько угодно трепаться о фамильной чести и ведьминских клятвах, всякая, прожившая в этом трижды проклятом городе знает, сила ведьмы не в защитных оберегах и не в добром расположении демонов-покровителей, а в том, чтобы всегда на шаг опережать соперниц. Быть злее самых отчаянных и хитрее самых коварных. Может, тогда чертов Брокк даст тебе шанс убраться живой и на своих ногах, не превратившись в чудовище с головой утки, не вывернув наизнанку, не сотворив из тебя соляное изваяние, желудь или безумную, воющую от боли, куклу.

Это мудрое правило позволило ей прожить не один день в Брокке. До черта дней, пожалуй.

Остановившись посреди двора, Холера достала из кошеля «нюрнбергское яйцо»[46], прихваченное в пустом доме, единственный свой трофей за сегодняшний день. Простого устройства, даже не серебряное, из эмалированного железа, оно выглядело достаточно пристойно, чтобы сбыть его на обратном пути в Руммельтауне за пять талеров. Когда Холера нажала на клавишу, в железном яйце пробудился крохотный услужливый демон.

— Сегодня… понедельник, — возвестил он перхающим осекающимся голосом под мелодичный звон колокольцев, — Второе сентября тысяча… девятьсот восемьдесят пятого года.

Почти восемь месяцев до следующей Вальпургиевой ночи, которая сделает из нее ведьму четвертого круга. А ведь еще остается пятый и…

Вести сложных вычислений заточенный в яйце демон не умел, он и так уже наполовину превратился в прах, но Холера умела разбираться с числами. Арифметика, может, и сложная наука, но уж не сложнее Гоэтии или Суггестии.

Шесть сотен дней. Крошке Холли осталось протянуть без малого шесть сотен дней в

в городе, который мечтает сожрать ее с потрохами и иногда оказывается чертовски к этому близок.

Он и сейчас наблюдал за ней. Сырой, пропитанный миазмами Брокк ухмылялся ей со всех сторон щербатыми каменными улыбками. Насмешливо шелестел ветром по крышам. Подвывал печными трубами. Гудел натянутыми проводами.

Он извёл до черта ведьм на своем веку и никуда не спешил. Он знал, у него в запасе достаточно времени.

Холера спрятала хронометр в кошель и поправила на шее ошейник. Смахнула обильную пыль с колета. Сплюнула на ладонь и провела по волосам, приглаживая растрепанные вихры. Едва ли это сильно улучшило ее внешний вид, но она надеялась, что сможет добраться до Малого Замка без приключений. Видит Люцифер, сегодняшнего запаса приключений ей хватило с лихвой. А много ли ждет впереди?

— Вот же чертова срань, — пробормотала Холера, — Бабуля, конечно, та еще паскудница была, но хотела бы я знать, сколько мне еще расплачиваться за ее грехи?..

Она двинулась прочь по улице, насвистывая «Броккенских чертовок». Первый куплет она вспомнила не сразу, в голове все еще паскудным образом звенело, зато дальше пошло как по маслу.

Конец

Примечания

1

Спагирия — оккультное искусство создания лекарственных препаратов алхимическими методами.

2

Алкагест — алхимический раствор, способный растворять все без исключения вещества.

3

Чокер — плотно прилегающее к шее ожерелье.

4

Ландауэр (нем. Landauer) — четырехместная повозка со складывающейся крышей. Название произошло от немецкого города Ландау, в Европе часто называлась «ландо».

5

Утренней звездой в древности часто называли Венеру, отчетливо видимую перед рассветом.

6

Парасоль (фр. Parasol) — зонт для защиты от солнца.

7

Шаперон — средневековый головной убор, напоминающий тюрбан.

8

Мензула — изобретенный в 1610-м году полевой чертежный стол, к которому крепился штатив и планшет, инструмент картографов и землемеров.

9

Хелицеры — ротовые придатки пауков.

10

Масс (нем. Maß) — традиционная немецкая кружка для пива объемом около литра.

11

Сулема — хлорид ртути, токсичное вещество, использовавшееся в алхимии.

12

Кантарелла — средневековый яд, в небольших дозировках использовавшийся как афродизиак.

13

Плундры — мешковатые брюки в вертикальную складку, часть средневекового костюма.

14

Крампус — «рождественский черт», фольклорный немецкий персонаж

15

Дортуар — общая спальня в учебном заведении.

16

«Свиным железом» в Средние века часто называли чугун.

17

Пентакль — пятиконечная звезда, вписанная в окружность, распространенный оккультный символ, часто использующийся в ритуалах призыва демонов.

18

Фероньерка — женское ювелирное изделие, обычно в виде обруча, которое надевается на голову и спускается на лоб.

19

Жеода — скрытая в земле полость, наполненная кристаллическими минералами.

20

Либретто — текст музыкально-сценического произведения — оперы, балета, пр.

21

Цистра — щипковый струнный инструмент, напоминающий мандолину, распространенный в Германии в XV–XIX веках.

22

Либесапфель (нем. Liebesapfel) — «любовное яблоко», популярный в Германии десерт из яблок, покрытых слоем расплавленной карамели.

23

Миннезанг (нем. Minnesang) — «любовная песнь», искусство миннезангеров.

24

Инкуб — в средневековой мифологии распутный демон мужского пола, ищущий связи с женщиной.

25

Шоссы — мужские чулки, традиционный элемент средневекового костюма.

26

Приап — древнегреческий бог плодородия и покровитель пастухов, наделенный чрезмерно большим половым членом.

27

Клепсидра — древние водяные часы.

28

Лиспунд — древнеевропейская мера веса, состоящая из 16 пундов. Здесь: примерно 8 кг.

29

Пулены — средневековая обувь, мягкие кожаные башмаки.

30

Аломантия — древний метод гадания по соли.

31

Кёльнская марка — средневековая германская мера веса, равная 233,8 грамма.

32

Помандер — средневековое украшение, часто использовавшееся в качестве контейнера для хранения ароматических веществ.

33

Рубец — часть коровьего желудка.

34

Хламидия — бактерия-паразит, возбудитель хламидиоза, болезни, передающейся половым путем.

35

Антинопомантия — гадание на внутренностях младенцев и девственниц.

36

Хексенмаркт (нем. Hexenmarkt) — дословно «Ведьминский рынок», средневековый праздник, отмечаемый 1 мая.

37

Айнтопф — традиционный немецкий крестьянский суп, варившийся в горшке.

38

Согласно средневековой легенде, пастух Магнус первым обнаружил черный камень, к которому притягивались железные гвозди из его сапог.

39

«Безумная Гретта» и «Монс Мег» — уникальные кованные бомбарды, изготовленные в XV-м веке, калибр 660 мм и 520 мм соответственно.

40

Флогистон — гипотетический газ, «открытый» в Средние века, наполняющий горючие вещества и высвобождающийся при горении.

41

Альбум — средневековая германская мера площади. 1 альбум равнялся 2,95 ар.

42

Фудер — средневековая германская мера объема жидкости. 1 фудер равнялся 921,6 л.

43

Мицелий — вегетативное тело грибов (грибница).

44

Фендента (ит. Fendente) — рубящий фехтовальный удар, нанесенный сверху вниз.

45

Хундсхугель — тип стального средневекового шлема с вытянутым забралом.

46

«Нюрнбергское яйцо» — распространенное название карманных часов в форме яйца, созданных в Нюрнберге в XVI-м веке.

Content

Ведьмы из Броккенбурга (1. Холера)

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Примечания