Шитик Владимир Николаевич

Последняя орбита

Часть первая

I

Весенний ливень налетел внезапно, словно прорвался из-за высотки на соседней улице, и обрушил на землю стену воды. Павел Гуща бросился к ближайшему подъезду, рванул двери. Они были заперты, и, чтобы не промокнуть до нитки, Павел прижался к стене.

Минутой раньше оживленная, шумная улица сразу опустела, стала серой, унылой. Павлу вдруг стало грустно, неясная тревога коснулась сердца и начала расти, крепнуть.

Дождь перестал так же внезапно, как и начался. Но напоследок игривый теплый ветер все-таки швырнул Павлу в лицо горсть брызг. И снова на ярком синем небе засияло солнце, горячее, ласковое. Павел ступил на тротуар и остановился. Из дома напротив торопливо выбежала девушка, и хотя от ливня остались только лужицы на асфальте, она раскрыла над головой красивый зеленый зонтик. Это было смешно. А у Павла защемило сердце. Девушка была чем-то похожа на Валю, и он, подумав это, понял, что именно тревожило его в те несколько минут, пока прятался от дождя возле закрытого подъезда. Валя!

Познакомились они прошлым летом. Тогда Павел, так же спасаясь от непогоды, прижимался к стене на чужом крыльце, и Валя, еще не знакомая ему, несмело прикрыла его своим зонтиком. Знать бы, что ждет его вскоре, не заговорил бы с девушкой, не пошел бы за ней. Но разве мог он надеяться...

За последние годы центр Минска с этого проспекта переместился в новый район. Там выросли построенные по новейшему слову архитектуры и техники государственные учреждения, театры, магазины. Они были необычными, красивыми, не похожими друг на друга. С утра до позднего вечера на улицах нового городского района бурлила толпа. И Павел с удовольствием приезжал туда, когда случался повод. Однако старый уголок Минска он любил больше. Слишком многое в его жизни было связано с ним. Здесь он вечерами играл в волейбол с однокашниками-студентами, когда учился в университете, здесь назначал Вале первые свидания и потом до ночи бродил с ней по притихшим сонным улицам.

Чудесным было это время! Любовь словно окрылила Павла. Ему работалось легко, с вдохновением. Ему, первому из землян, удалось открыть радиоизлучения из области созвездия Индейца, доказать, что послали их разумные существа. Заинтересованные астрономы начали более пристально наблюдать за Индейцем, и вскоре было обнаружено, что одна из его звезд наверняка имеет планеты.

Расшифровать сигналы пока не удалось. Но ни Гуща, ни другие ученые и не надеялись на быстрый успех. На данном этапе было важно уже то, что сигналы подаются регулярно, что в них заключен определенный смысл. А у Павла была еще одна мысль — невероятная, фантастическая, о которой он не смел даже говорить вслух, так как доказательств не было, а интуицией серьезную гипотезу не обоснуешь. И лишь в последнее время он все чаще мечтал, что когда-нибудь получит факты, подтвердающие его догадку.

Наверное, эта мечта и привела его в школу космонавтики. В середине двадцать первого века Земля жила предчувствием скорых дальних космических полетов. Ведь все чаще ракеты с людьми стартовали к Луне, а научные автоматические станции совершали посадки на Меркурии, Венере, Марсе, облетали Юпитер и Сатурн, забирались на окраину Солнечной системы. И поэтому повсеместно создавались космоклубы, как когда-то в прошлом веке — Павел читал об этом — аэроклубы. Молодые люди осваивали основы космонавтики, проходили физическую подготовку, чтобы, если понадобится, быть наготове. Они верили, что близится время решительного штурма космоса. И вот случилось то, на что Павел даже не надеялся. Космический центр утвердил его кандидатом в экспедицию, которая осенью должна была надолго покинуть Землю. Об этом полчаса назад сообщил начальник экспедиции — известный космонавт Степан Васильевич Бурмаков.

В библиотеке, старой минской «ленинке», Павел быстро успокоился. Незабываемой юностью веяло от этих знакомых и бесконечно дорогих коридоров, залов, кабинетов. Павел минуту постоял, вдыхая ни с чем не сравнимый запах старых книг, который, казалось, держался даже в стенах, и направился к своему столику. На нем лежали пожелтевшие от времени подшивки старых газет и журналов, книги. Их Павел заказал по телефону сразу после разговора с Бурмаковым.

Гипотеза о космических гостях Земли когда-то волновала многих специалистов и исследователей, вызвала горячие дискуссии. А потом о ней постепенно забыли. Видимо, даже самым упорным сторонникам гипотезы она казалась все же невероятной, тем более что все поиски дополнительных артефактов оказались напрасными. Павел же, лишь только познакомился с мнениями авторов гипотезы, сразу поверил, что пришельцы на Земле были. Возможно, очень давно, поэтому и сохранилось так мало весьма малозаметных признаков их прилета. А чуть позже он подумал, что, посетив Землю, представители чужой цивилизации, наверное, побывали и на некоторых планетах Солнечной системы, в частности на Марсе, который выглядит для этой цели наиболее привлекательным.

Как-то во время беседы с Бурмаковым Павел полушутя-полусерьезно высказал свое мнение о пришельцах. Степан Васильевич, казалось, пропустил его слова мимо ушей. Но, видимо, запомнил, так как другой причины, которая объясняла бы его просьбу вернуться к материалам старой дискуссии, Павел не находил. Вздохнув, он раскрыл книгу.

Наука утверждала: гостей из космоса не было, если, конечно, не считать метеоритов. Доводы выглядели убедительно. Только не для Павла. Он читал и мысленно спорил со своими невидимыми оппонентами, которые как нарочно не хотели замечать, что и в двадцать первом веке все еще нельзя объяснить многие явления и факты. В горах Антиливана находится знаменитая Баальбекская веранда — площадка в несколько квадратных километров. Она вымощена огромными хорошо отшлифованными каменными плитами. Само по себе это не удивляло бы. Сумели же древние египтяне без башенных кранов возвести пирамиду Хеопса, которая издавна считается одним из чудес света. А Баальбек строился раньше, и если в пирамидах плиты весят две-три тонны, то в Баальбеке — до двух тысяч тонн. Люди помнят Баальбек с тех пор, как помнят себя. Однако могли ли наши древние предки построить такое технически совершенное чудо — и, главное, зачем? Они ведь, как известно, были люди практичные и, не имея нужды, не тратили бы силы и средства на это сооружение, так ради чего же оно было построено? И почему бы не сделать следующий вывод: строили Баальбекскую веранду не земляне, а гости из космоса, и была она стартовой площадкой их звездолета. Никто не доказал, что это так, но никто не доказал и обратного.

И на территории Перу, в Южной Америке, есть загадочные памятники. Неподалеку от селения Тиагунака в Андах на берегу горного озера сохранились остатки большого города. Дома, храмы, укрепления возведены из огромных камней и блоков весом в десятки тонн. Конечно, город строили не космические пришельцы, им он не был нужен. А вот научить аборигенов, как доставить на такую высоту тяжелые плиты, инопланетяне могли. Недаром легенда инков утверждает, что возводили город белые бородатые люди и что позже, когда произошел потоп, они убежали отсюда. А может, улетели? А знания племени майя в области астрономии, которые научно подтвердить удалось только в двадцатом веке, — откуда они? Может быть, их сообщили людям пришельцы? Нет, он, Павел Гуща, так просто не отбросит гипотезу, не согласится с теми, кто считает все это земным...

Павел так углубился в себя, что не услышал за спиной легких шагов. Спохватился только тогда, когда мягкие теплые пальцы нежно легли на его глаза. Он осторожно разжал девичьи руки, оглянулся и увидел Валю.

Девушка наклонилась к столу, прочла несколько строк и удивленно посмотрела на друга:

— Павлик! Ты и фантастика? Удивительно!..

Он немного растерялся, потому что не мог решиться сказать Вале правду, и начал неудачно выкручиваться:

— Надоели формулы, ищу разрядки в невероятном.

— А я придумала совершенно реальное для разрядки: потяну тебя сейчас на стадион, чтобы не сушил мозги. — Она не слишком поверила Павлу, так как у него, как у тех давних строителей Баальбека, на первом плане была практическая целесообразность. Так что вряд ли заказал бы он такую груду газет и книг ради простой забавы. Но виду не подала. Тем же тоном добавила:

— Сегодня Витя выступал.

Павел уже успел освежить в памяти все, что было нужно. Самолет улетал завтра днем, место забронировано. Потому Валино предложение оказалось кстати — все равно он сам бы искал девушку через час.

На улице Павел, как бы между прочим, сообщил:

— Завтра мне в Москву. В четырнадцать двадцать.

Еще недавно они договорились эту неделю провести вместе, съездить на Браславские озера — у обоих эта неделя по случаю экзаменационной сессии студентов, которым Павел читал астрофизику, а Валя — астробиологию, оказалась свободной, и вдруг сюрприз... Валя растерянно посмотрела на Павла. Только что-то неожиданное могло нарушить их планы, и ее удивляло, что Павел ничего не объясняет. На душе стало обидно. Валя нахмурилась, отвернулась.

Павел взял девушку за руку, сжал. Понимал, что так вести себя с любимой — жестоко. Но и сказать правду, не будучи уверенным до конца, что полетит с Бурмаковым, — на то он пока и кандидат, — не хотел, не мог. Повернулся лицом к Вале, робко, виноватым тоном сказал:

— Так случилось, Валюшка. Вызвали. Не знаю даже, когда вернусь.

Валя вздохнула. Понимала: вызывают — должен ехать. Электробус с прозрачным кузовом, светлый, просторный, бесшумно мчался по широкому проспекту Коммунизма. Проспект недавно — лет пять тому назад — закончили застраивать, и он не успел еще потерять облик свежести, новизны, молодости. Многолетние липы, привезенные из белорусских лесов, рядом с пятнадцатиэтажными башнями выглядели саженцами. Каждый квартал жилого массива имел свой собственный архитектурный стиль, существовал как бы отдельно и в то же время органично вписывался в общий ансамбль района. Люди чувствовали себя здесь особенно уютно. Огромные окна в квартирах, застекленные специальным материалом, пропускали не только обычный свет, но, по желанию жильца, и ультрафиолетовые лучи. Кондиционеры поддерживали постоянную заданную температуру и влажность воздуха в комнатах. Впрочем, такие квартиры сейчас были повсюду, даже в старых домах. Но начались они с этого проспекта.

Электробус затормозил на перекрестке, от которого Тенистая улица вела к Центральному стадиону. Павел выскочил первым, помог Вале. Автоматический водитель повел машину дальше. Они остановились, раздумывая: идти сразу на стадион или побродить немного вокруг, ведь до начала соревнований было еще около часа.

— Погуляем? — Валя взяла Павла под руку.

— С удовольствием, — ответил он, радуясь, что побудет с девушкой наедине еще несколько лишних минут.

Этот район также был новым. Его строили как студенческий городок. Сюда перебрались все минские институты с учебными корпусами, лабораториями, общежитиями, клубами. Павел любил бывать здесь — и на работе, и в свободное время. Городок нравился ему беспокойными шумными жителями, среди которых он сам чувствовал себя скорее студентом, чем преподавателем, и словно возвращался в прекрасную пору юности.

Сегодня, однако, Павел почувствовал себя здесь посторонним. Он еще жил в своем родном Минске, ходил по улицам, слушая его звуки, а в голове билась мысль: скоро все переменится! И наверняка она, эта мысль, обостряла чувства, поднимала над обыденным и привычным, придавала способность остро оценивать красоту, своеобразие города.

— Ты меня не слушаешь, профессор? — в голосе Вали прозвучала ирония.

— Прости, — Павел спохватился. — Мне почему-то сегодня показалось, что я сюда пришел впервые, — и с благодарностью подумал: «Умница Валя, тревожится, а старается не показать этого».

— Я где-то то ли слышала, то ли читала, что так бывает у человека перед разлукой.

— Ты скажешь... — замялся Павел.

— Давай повернем назад, — девушка сделала вид, что последние ее слова были случайными.

А Павел снова почувствовал себя виноватым, что таится перед Валей. Наверное, было бы лучше сказать, куда и зачем едет. Но вдруг он так и останется кандидатом, а в экспедицию пошлют другого? Нет, не надо загадывать наперед. Скажет, когда все будет решено окончательно.

Они вышли на площадь. В конце ее высилась ажурная арка — вход на стадион. Каждый раз, оказываясь перед ней, Павел не переставал удивляться совершенству и красоте форм этого в общем-то простого сооружения. И теперь, остановившись в начале площади, снова ощутил восторг.

— Посмотри на вход, — горячо заговорил он. Столкновение с прекрасным созданием человеческих рук никогда не оставляло его равнодушным, заставляло забыть свои заботы, беды. — Мне раньше казалось, что арка немного низковата, что ей не хватает устремленности ввысь. Ведь площадь хотя и большая, просторная, однако окружена высотными зданиями. А теперь вдруг понял, что ошибался. И знаешь в чем? Вон те иглы над средними колоннами... — он порывисто выбросил руку вперед. — Они же нацелены в небо и потому тянут за собой всю конструкцию!

— Фантазер, — засмеялась Валя. — Не можешь ты без неба.

— Мы рождены друг для друга! — начал Павел, собираясь пошутить, но вдруг вспомнил про звонок Бурмакова. Смутившись тихо уточнил: — То есть я и небо.

— Я так и поняла. И даже уверена, что эти иглы помогут тебе поймать очередные таинственные сигналы, уже с Сириуса!

— Издеваешься? — Павел придал лицу страшный вид. — Вот сейчас выкупаю, запомнишь! — И, подхватив девушку на руки, подбежал к фонтану, который выбрасывал над площадью каскады радужных брызг. Держа Валю над самой водой, грозно приказал: — Проси прощения!

Отбиваясь, Валя молотила кулачками по широкой груди Павла, счастливо смеялась и просила шепотом:

— Пусти, люди...

Вокруг действительно было много прохожих. Они смотрели на эту сценку доброжелательно, с улыбками. Павлу даже подумалось, что среди них наверняка есть его или Валины студенты. Да какое это теперь имело значение! Ему было хорошо, весело, он радовался, что Валя рядом — своя, родная.

— Больше не буду, сдаюсь, — Валя не выдержала первой.

Но когда Павел поставил ее на землю, чуть отбежала и все- таки крикнула:

— Я ошиблась, не с Сириуса, с Лебедя!...

Павел махнул рукой — мол, что с тобой поделаешь...

Они вошли на стадион. Сегодня здесь разыгрывался Большой кубок республики по многоборью среди юношей. Соревнования по последнему виду программы — бегу — должны были начаться через полчаса, и Павел с Валей повернули на теннисный корт. Оба любили теннис, отдавали ему много свободного времени.

Из раздевалки Павел вышел раньше и, не дожидаясь подруги, начал разминаться. Его движения были пластичны, красивы, как у гимнаста, и Валя, случайно взглянув в окно, залюбовалась. Высокий, стройный, мускулистый, Павел был настоящим спортсменом. Когда-то не один тренер пытался соблазнить его карьерой чемпиона. Павел любил спорт. Однако еще больше любил астрофизику. И чемпионом не стал только потому, что наука оставляла слишком мало времени на тренировки. Зато стал ловким, выносливым. Товарищи даже шутили, что Гуща лучший спортсмен среди ученых и лучший ученый среди спортсменов. Несмотря на то что физкультура стала массовой, необходимой каждому человеку, что в любом научном учреждении были довольно классные спортсмены, посоревноваться с Гущей в теннисе, фехтовании, гимнастике, беге мало кто мог. Павел этим гордился, однако и сам не догадывался, что его спортивные качества сыграли далеко не последнюю роль, когда в Космическом центре подбирали кандидатов для будущего полета.

Валя об этом не знала. Она просто, как обычно, была в восторге от своего друга. Только сегодня у нее на душе почему-то было смутно. Не таким, как всегда, был Павел — возбужденный, непонятный, невнимательный.

Валя выбежала на корт, бросила Павлу мячик.

— Начинай!

Ракетка мелькала в Павловых руках, а Валя снова и снова с тревогой отмечала, что он движется как-то замедленно, что его удары потеряли былую точность. Она легко отгадывала замыслы партнера и выигрывала одно очко за другим.

Проиграв два сета, Павел склонился перед девушкой:

— Признаю, о непобедимая, твою силу!

— Когда мысли теннисиста витают вне корта, ему пощады не будет, — в тон Павлу ответила Валя, рассчитывая, что он поймет намек и наконец расскажет о своих заботах.

Павел промолчал.

Трибуны огромной чаши Центрального стадиона, полные зрителей, гудели неспокойно, настороженно, кое-где взрываясь то криками одобрения, то воплями разочарования — у каждого спортсмена были свои болельщики. Когда-то многоборье считалось самым сложным видом соревнований, и им занимались только взрослые. Но с течением времени, когда на физическое воспитание человека начали обращать не меньше внимания, чем на его образование, оно стало и спортом юных.

В финале участвовало двадцать шестнадцатилетних подростков. Крепкие, рослые, они показывали отличные результаты. Особенно успешно выступал юноша в красной майке. Когда Павел с Валей пробрались на свое место в ложе, он как раз выходил на последний круг. Бежал он на полторы тысячи метров, легко, как говорят спортсмены, с запасом, и значительно опережал ближайшего конкурента.

— Неужели Витька? — Валя поднесла ладонь к глазам.

В этот момент юноша пересек финишную линию. Не успели утихнуть аплодисменты, как по стадиону объявили, что победил выпускник пятой средней школы Минска Виктор Осадчий, установив новый рекорд республики.

Павел удивленно повернулся к Вале. Витя Осадчий был ее братом. Павел знал, что парень — способный математик и физик, но о его спортивных успехах даже не слышал. Он упрекнул Валю:

— И ты не похвасталась?

— У каждого свои тайны, — подколола девушка — А Витя, если уж рассказывать, и в космоклубе занимается... — сказала и осеклась, потому что по лицу Павла словно тень пробежала. Она подумала: не с космосом ли связано сегодняшнее его настроение? В космоклубе же и Павел занимался. Но опять не спросила. Если молчит, значит, почему-то не может говорить; она верила ему.

По дороге домой к ним присоединился Витя.

Вечер был тихий и, словно летом, теплый. С уличных клумб веяло ароматом ранних цветов. Ветер срывал лепестки с каштановых свечей, и те крупными белыми снежинками медленно опускались на газоны, на тротуар прямо под ноги. Обычно таким вечером, когда рядом друг, хочется говорить и говорить про сокровенное, дорогое, интересное. Но и Павел, и Валя молчали. Хорошо еще, что Витя, не остывший от недавней борьбы, рассказывал, как брал двухметровую высоту с превышением в двадцать пять сантиметров, как толкал ядро... Занятые своими мыслями, Павел и Валя изредка и некстати поддакивали. Однако парень не замечал этого. Он все еще будто был на секторах стадиона.

Наконец Валя не выдержала:

— Это невыносимо, Павлик! Что случилось, зачем тебе нужны были те старые книги?

II

Они стояли у Валиного дома. Павел прислонился к дереву, посмотрел вверх. Густая крона серебристого тополя закрывала небо, и только один луч, дрожащий и ускользающий — весть какой-то далекой звезды — пробился сквозь неподвижную листву. Павел присмотрелся и узнал Кассиопею. Подумалось: а вдруг это оттуда прилетали те, чьи следы остаются неразгаданными на нашей Земле?

— Ну! — Валя тронула за руку. — Ты слышал мой вопрос?

Чудачка! Разве он может не услышать, когда говорит она, Валя? Но как же это непросто — взять и рассказать обо всем, что наполняет тебя. Он пожал плечами, словно подчеркивая, что в этом нет ничего достойного особого внимания:

— Однажды я поверил, что на Земле были пришельцы. Это было давно... Что прилетали... Я поверил в них. — Он смущенно улыбнулся: — Совсем запутался.

— Оно и видно, — сухо вставила Валя.

— А что? Сегодня вспомнилось, свободная минута была, вот и решил освежить в памяти кое-какие детали. Если во что-то веришь, то оно живет в тебе всегда.

— Ты о перуанских находках? Что-то такое я слышала когда-то, — с сомнением сказала Валя; она не допускала, что именно это, в конце концов не новое для него, могло так возбудить Павла. Человек логики, рационалист, он умел сдерживать свои чувства. Во всяком случае, на теннисном корте старая гипотеза его не волновала бы.

— Кто мне докажет, что во Вселенной больше нет разумных существ? — сказал Павел легкомысленным тоном. — Может, даже в это самое время с какой-нибудь планеты Индейца стартует звездолет в Солнечную систему.

— Вот было бы здорово! — оживился Витя. Душевные переживания сестры и ее жениха его не занимали. Из их разговора он уловил только упоминание о пришельцах. — А что, если они действительно уже подлетают?

Он сказал это так горячо, заинтересованно, что и Валя на мгновение поддалась его эмоциональности, передернула плечами:

— И из своего корабля глядят на меня. Бр-р ...

— Не стоит над этим смеяться! — возмутился юноша. Он хотел продолжения серьезного разговора. — Неужели и для них имеет силу наша теория относительности?

— Как для всего живого, — ответил Павел. — Потому и не состоялся пока что повторный прилет. Больше того, они, посетители Земли, может, вообще еще на пути к своему дому.

— Ага, — насмешливо сказала Валя, снова вспомнив скрытность Павла, — их день — наш век. Хватит витать в пространстве, астрономы, — она взглянула на часы. — Зайди, Павлик, к нам. Посидим немного на прощание.

В уютной гостиной Гуща огляделся, словно был здесь впервые. Каждая вещь в этой комнате сегодня вызывала у него печаль, напоминала о скорой разлуке с Валей. Чтобы как-то избавиться от этого ощущения, сел за пианино, пробежал пальцами по клавишам. По комнате поплыла мелодия, знакомая, соответствующая настроению.

— Ты что играешь? — Валя заметила его задумчивость, решила проверить догадку.

— А? — спохватился Павел. — Да вот...

— «Лунная соната», — улыбнулась Валя. — Снова ты витаешь в космосе.

Гуща посмотрел на девушку, не понимая.

А Витя упрекнул:

— Заладила — мысли... соната... космос. Не можешь ты понять, что такое настоящая увлеченность!

Обычно Вале нравилось, что Павел для ее брата — самый авторитетный человек. А теперь это почему-то вызвало раздражение, показалось, будто Павел принадлежит уже не только ей. Она сердито сказала:

— Детям пора спать.

Витя, как бы не слыша, перетащил свой стул к пианино.

— Павел Константинович, — он положил ладони на клавиши, чтобы тот не заиграл опять, — вы уверены, что они прилетали к нам?

Павел повернулся к юноше:

— Если серьезно, не думаю... Точнее, не уверен. Но очень хочу, чтобы это было правдой!

— А я уверен — были! — в голосе Вити звучали волнение, уверенность, упорство. — Просто люди еще многого не понимают в истории Земли. А я, — он даже привстал, увлеченный мыслью, — хоть на Марс, хоть куда дальше полетел бы, лишь бы встретиться с инопланетянами. И не посмотрел бы, что космические корабли пока несовершенны. Такая цель стоит любых испытаний.

— Подрасти, — буркнула Валя, но взяла себя в руки и добавила спокойнее: — А тем временем и полет к Марсу перестанет быть проблемой. Так, Павлик?

Павел наклонился над пианино, отодвинул локтем руки Виктора, повторил заключительный аккорд сонаты. Потом сказал, не поднимая глаз:

— На Марс... Думаю, это уже скоро.

— Слышишь? — Витя радостно посмотрел на сестру.

— Чем бы дитя ни тешилось... — ничего такого Павел не сказал, а Валю снова охватила тревога. Было в его словах что-то недосказанное, затаенное. У нее мелькнула догадка, и Валя спросила: — Твой отъезд, Павлик, связан с этими легендами о пришельцах?

Павел подумал и кивнул головой.

Больше к этой теме они в тот вечер не возвращались.

III

Ожидание важной перемены в жизни, наверное, не проходит бесследно для любого человека. Даже самого сильного духом. Павел очень переживал. Известие от руководителя экспедиции свидетельствовало, что кандидатура его, Павла, видимо, идет первой в списке претендентов. Если ничего необычного не произойдет, полетит он. И, как говорили в среде космонавтов, — на Марс. Быть первым — большая честь, большая ответственность. Но, стоя у окна в своей квартире, глядя в темную ночь, Павел думал не о славе. Человек достиг Луны, уверенно осваивал ее. Полеты в космос стали чуть ли не будничным делом. Да, не каждый раз это обходилось без жертв. Он хорошо помнил имена тех, кто не вернулся на Землю. А Марс — это уже далекий космос.

Пока не рассвело, Павел стоял и думал. Нет, он не боялся. Перед собой он не утаил хотя бы след этого ощущения. Страх — не то слово, которым сейчас определялось его душевное состояние. Побывать на другой планете! Это не пугало, а привлекало. Мысль о том, что можно погибнуть, если и мелькала, то где-то на самом дальнем плане, как один из возможных вариантов. Главной была цель. Как, наверное, и для тех, кто когда-то открывал неизвестные материки, ядерную реакцию в атомном котле, первым поднимался в космос на корабле «Восток»... Ими руководила безграничная любовь к науке и человеческая жажда жизни. И если кто-то из них не доходил до конца, то не потому, что по своей воле останавливался на полпути. Этих людей из седла выбивала лишь смерть. Она одна могла теперь остановить и Павла. А это для него означало лишь, что он не выполнит порученное дело. Павел был молод, полон сил и энергии, и мысли его устремлялись в будущее, в жизнь...

Утренняя заря расплывалось на небе, гасли звезды. Начинался новый день, а с ним новая пора в судьбе Павла. Он дождался момента, когда в последний раз ему мигнула золотистая красавица Венера, и пошел в ванную. Холодный душ освежил, бессонной ночи будто и не было. Вернулись бодрость, хорошее настроение.

Двадцать минут в дороге, и рейсовый самолет сел в московском аэропорту. Перескакивая сразу через несколько ступенек, Павел сбежал по трапу. Свой небольшой чемоданчик он не сдавал в багаж и, не дожидаясь остальных пассажиров, направился к выходу.

— Павел Константинович! — кто-то тронул его за локоть.

Гуща оглянулся. Перед ним стоял Степан Васильевич Бурмаков. Высокий, подтянутый, с тронутой сединой пышной шевелюрой, с внимательными и доброжелательными глазами — он был кумиром Павла. И не только его. Наверное, вся молодежь была влюблена в этого знаменитого человека.

Несколько мгновений они глядели друг на друга, будто проверяя свои ранние впечатления, потом Бурмаков подал руку. Рукопожатие было сильным, дружеским, улыбка искренней, располагающей. Павел снова порадовался, что будет работать, осваивать космонавтику вместе с ним.

В машине Бурмаков расспрашивал Павла про его новые, еще неопубликованные работы. Он, оказывается, хорошо знал, чем занимается научный сотрудник Гуща, следил за его исследованиями, и Павла это весьма устраивало. Он отвечал, не слишком, однако, детализируя, лишь по самой сути, потому что понимал: главный разговор будет позже.

Москву объехали по большому кольцу, и вскоре Бурмаков повернул на шоссе, ведущее к Звездному городку. Машина мчалась со скоростью за двести километров. Деревья на обочинах сливались в сплошную коричнево-зеленую стену. Эта картина успокаивала Павла, смиряла его возбуждение, нетерпеливость, гасила ненужные мысли.

Восемьдесят километров шальной гонки, и они оказались у въезда в городок. Электроника подняла шлагбаум. Дальше ехали медленнее. Вокруг шумел густой сосновый бор. Бурмаков опустил стекла, и Павел учуял смолистый запах нагревшейся хвои. Подумалось, что здесь, наверное, живется и работается очень хорошо. Наконец подъехали к небольшому белому кирпичному коттеджу.

— Ваша резиденция, — сказал Степан Васильевич, — надеюсь, понравится. Разбирайте багаж, отдыхайте, если устали. Я зайду за вами позже.

Жилье имело, кажется, все, чтобы человек чувствовал себя удобно, уютно. Просторная, полная чистого лесного воздуха гостиная обставлена мягкой мебелью, стеллажами с книгами. Телевизор, радиоприемник, на специальной полочке рядом с креслом и журнальным столиком размещался видеотелефон. Пользоваться всем этим было очень удобно и просто. Не вставая с кресла, можно, нажав соответствующую клавишу на пульте, послушать или посмотреть передачу, поговорить по видеотелефону, получить с полки нужную книгу или, наконец, стакан холодной воды. Так же было и в спальне. Минимум усилий — максимум удобств. А Павлу вдруг стало досадно. Хотелось, чтобы здесь все было более простым, чтобы жизнь в лесу все-таки отличалась от пребывания в кабине космолета. Было в Павле нечто такое, что Валя называла консерватизмом. А он, готовясь покинуть Землю, считал, что не имеет права расслабляться и должен воспитывать в себе аскетизм.

Бурмаков догадался, что комфорт в коттедже впечатления на нового жильца не произвел, и улыбнулся:

— Поверьте, коллега, когда-нибудь вы оцените созданные здесь условия. А теперь, извините, я временно вас покину

Новые обстоятельства, необходимость доказывать вскоре свое право на участие в экспедиции, а пока что вынужденное ожидание — все это будоражило Павла, не давало сидеть на месте. Он походил по комнатам, полистал несколько книг, даже включил телевизор. Наверное, передача была интересная — репортаж с подводной океанской станции. А он, глядя на экран, поймал себя на том, что не улавливает сути событий. И тогда выключил телевизор и вышел из коттеджа.

Солнце уже клонилось к западу, но все еще было жарко и даже в тени крон крутых корабельных сосен не ощущалось прохлады. Павел отыскал заросшую тропинку и углубился в чащу.

Опушка скоро кончилась, началось мелколесье — заросли молодых березок и ольхи. Ветки хлестали по лицу, царапали руки. А Павел все шел и шел, пока не набрел на спокойное, поросшее лилиями лесное озеро. Он зашагал по травянистому берегу. Под ногами пружинило, как на высохшем торфяном болоте, в неподвижном воздухе стоял терпкий запах прошлогодних листьев — наверное, вчера или позавчера здесь был дождь и лес не успел еще просохнуть.

В том месте, где из озера вытекала маленькая прозрачная речушка, Павел остановился. Около истока кто-то смастерил шалаш, рядом привязал лодку. Павел сдвинул с места лодку, вставил в уключины весла и внезапно вспомнил, что еще два дня назад собирался с Валей махнуть на Браславщину. На сердце стало тяжело. Так и не отплыв, он выскочил на берег, подтянул лодку к столбику и, не разбирая дороги, прямо направился домой.

— Волнуешься? — Бурмаков уже ждал его.

Павел подумал, что этот человек умеет смотреть собеседнику в душу, и честно ответил:

— Не люблю неопределенности, ожидания.

Степан Васильевич сочувственно выслушал, сказал:

— Я сам был такой. А будет ведь минута, Павел Константинович, когда вы даже сегодняшний, невеселый, может, для вас день вспомните как один из самых дорогих и любимых. — Он провел Гущу в гостиную, усадил в кресло, сел сам напротив. — А что касается неопределенности, то она для всех. За исключением разве одного: «Набат», так будет называться наш планетолёт, стартует точно в назначенное время.

Павел пристально посмотрел на Бурмакова, ища на его лице волнение, беспокойство, однако ничего не заметил. Степан Васильевич задумчиво перебирал пальцами листики черемухи, нависшей над открытым окном.

— Завтра, пожалуй, нам уже некогда будет любоваться красотой Земли, — помолчав, сказал он. — А потом... Если сбудется наша мечта, сможем только вспоминать ее. Это будут самые дорогие воспоминания.

Павел почувствовал недовольство собой. Степан Васильевич вынужден второй раз говорить ему прописные истины. Что-то распустился он, будущий космонавт Гуща. А Бурмакову он верил. Степан Васильевич был одним из тех, кто побывал в длительной экспедиции на Луне, и приятно, что он уже не отделяет себя от него, Павла.

IV

Для человека любой эпохи путешествие в космос всегда будет романтикой. Потому что очень долго человек не мог вырваться из объятий земного притяжения. Однако, пожалуй, только тот, кто побывал в пространстве, скажет, что, кроме романтики, есть еще тяжелая, будничная работа, которая начинается с самого первого дня подготовки к полету.

Свою первую ночь в космическом городке Павел, как и накануне в Минске, спал плохо — тревожные мысли лезли в голову. А позже он засыпал уже, чуть коснувшись подушки. И неделя, как и предсказывал Бурмаков, промелькнула как одни сутки.

Опутанный проводами с различными датчиками, Павел часами то лежал неподвижно, то, наоборот, выполнял специальные упражнения, давая серьезную нагрузку мышцам и сердцу, то сидел за столом и делал сложные расчеты. Его поведение и состояние регистрировались сложными приборами, изобретенными в последнее время и способными за сравнительно короткий срок определить состояние организма. Наконец Павел, видимо, удовлетворил требования придирчивых врачей, так как однажды, когда он решил уже, что исследованиям его здоровья не будет конца, они сказали:

— Годен!

После этого, если не случится ничего непредвиденного, Павел мог считать себя членом экипажа «Набата».

Довольный, Павел вернулся в коттедж. Впереди был первый за долгое время свободный вечер: делай что хочешь, занимайся чем желаешь. Павел сел в кресло, откинулся на спинку. Можно было позвонить Вале. Однако, подумав, он решил, что завтра все равно будет в Минске. То-то будет для нее неожиданность, которая, может быть, сгладит впечатление от второго сюрприза, не слишком веселого — известия о скором отлете. Павел полулежал, как в самолетном сиденье, и удивлялся себе. Откуда-то надвинулась вялость, усталость, что-то похожее на апатию. Пожалуй, это была нормальная реакция нервной системы на длительную трату энергии. Но ум не хотел мириться с тем, что он — очень сильный и выносливый человек так быстро сдался. Пересиливая себя, Павел встал и вышел на улицу.

Близился вечер. Все вокруг покрывалось едва уловимой дымкой то ли надвигался туман, то ли смеркалось. Лес затихал, темнел. Павел бродил долго, пока не загудели ноги. С удовольствием дышал прохладным, настоянным на смоле и травах ночным воздухом. Вернулся домой, когда до рассвета оставалось часа два-три.

Он не сразу зажег свет, а какое-то время постоял у открытого окна. На западе, там, где село солнце, все еще светилась бледная полоска, будто небо в эту короткую летнюю ночь совсем не собиралось темнеть, хранило мостик между вчерашним и новым днем. И солнце вскоре взойдет. Таков закон. Здесь, на Земле. Ведь для него, космонавта Гущи, наступает время, когда солнце не будет ни заходить, ни всходить...

Незнакомая ранее печаль встревожила сердце. Еще не покинув Землю, Павел неожиданно для себя переживал близкое расставание с ней. А что будет там, в пространстве? Он закрыл окно. Спать не хотелось, и Павел стал искать, чем бы заняться, чтобы в голову не лезло лишнее. Но тут в дверь постучали. Можно было, не сходя с места, отдать приказ автомату, и тот открыл бы двери перед поздним гостем. Но Павел был рад визитеру и поспешил в прихожую.

— Войдите!

Это был Бурмаков.

— Не пеняйте, что я несвоевременно, — начал он оправдываться, переступив порог. — Но по себе знаю — вам сегодня не до сна. Да и повидаться хочется. Завтра буду очень занят...

— Очень вам рад, — Павел действительно лучшего посетителя и не ожидал. — Вы проходите, проходите, прошу вас.

— В общем, если не возражаете, — сказал Бурмаков, — то я за вами. Нет, нет, семья тоже не спит. Поедем ко мне, кое-что обсудим. Это близко. Сегодня как раз окончательно утвержден маршрут, высказаны новые предложения о составе экспедиции.

— Я готов. — И сердце Павла, которое не реагировало на самые большие нагрузки, вдруг зачастило.

Бурмаков жил с семьей тоже в лесу, в похожем коттедже, только двухэтажном. Рабочий кабинет был под самым потолком и имел отдельный выход.

— Сначала дела, а потом познакомлю вас со своими, — показывая на кабину лифта рядом с лестницей, он улыбнулся: — Наверное, это единственный вид технического прогресса, который я не хочу признавать, если, конечно, не очень высоко взбираться. И то время жалею, а не ноги.

Они поднялись в просторный уютный холл. Степан Васильевич подвел Павла к столу, заваленному бумагами, чертежами, схемами.

— Разбирайтесь, если получится. Я сейчас.

Павел посмотрел, подумал, что в таком хаосе и сам хозяин, видимо, концов не найдет, и не стал копаться, потому что не представлял, что искать. А кабинет ему понравился. Настоящий кабинет ученого-непоседы, космического бродяги.

На стенах было много картин и фотографий, в основном на космические темы. На них можно было проследить всю историю отечественной космонавтики — от первых кораблей класса «Восток» и «Союз» до поздних орбитальных станций и планетолётов. Не было только снимков самого последнего корабля, «Набата». Наверное, он появится здесь тогда, когда Степан Васильевич сам побывает на нем в пространстве.

Большинство этих кораблей Павел видел в натуре, остальные в рисунках, чертежах, так что ничего нового фотографии ему не говорили. А вот снимки самого Бурмакова заинтересовали. Их было немного. В кабине космического корабля. Во время выхода в открытый космос. На Луне. Через скафандр и гермошлем много не разглядишь. И Павел попытался представить себе Степана Васильевича в тех необычных условиях. Высокий, сильный, стройный, он на фоне пустынных лунных пейзажей выглядел настоящим великаном. Да, впрочем, так оно и было. Человек, который свободно ходит по чужой планете, не может не быть величественным, мощным, умным. А Бурмаков пробыл на Луне только во время последнего полета три недели. Но он не был там экскурсантом. В глубоком кратере Моря дождей нашел минерал, который послужил сырьем для отличного топлива двигателей «Набата». Именно поэтому и стала возможной эта экспедиция на Марс.

Пока Павел осматривался, хозяин сбегал на другую половину, предупредил жену, что придет не один. Вернувшись, сел рядом с гостем.

— Сначала я кое-что расскажу, а потом уже отвечу на ваши вопросы, Павел Константинович, — он помолчал, становясь на глазах серьезнее, словно мысленно перенесся в рубку «Набата». Заговорил, однако, мягко, доброжелательно: — Вы, конечно, знаете, что мы пойдем к Марсу. Старт состоится в ноябре, чтобы где-то в апреле оказаться на орбите Марса. В это время расстояние между нашими планетами будет кратчайшим. Нам предстоит изучить местность в районе, обозначенном на картах Марса как озеро Солнца. Более конкретный план определим во время облета планеты и после высадки разведывательной ракеты с людьми.

Павел слушал и удивлялся будничности этого разговора. Дело шло о путешествии за миллионы километров, о совершенно ином, неземном мире, а Бурмаков и он сам воспринимают это как нечто обычное, словно корабли в дальний космос стартуют каждый день. «Ну, Степан Васильевич, — думал Павел, — деловит потому, что может как-то предвидеть, что их на Марсе ожидает. А он, Павел, откуда у него спокойствие? А может, человек всегда волнуется только до определенной границы и, когда будущее становится ясным, голова начинает работать в другом направлении — как справиться с поставленной задачей? И тогда собственная личность отступает на второй план».

— Сначала, — продолжал Бурмаков, — намечалось, что в экипаже будет два человека. Однако совсем недавно выяснилось, что вспомогательная техника, десантные средства будут более мощными. Да и «Набат» может взять на борт больше людей. Решено в ближайшие годы построить еще несколько кораблей такого класса с тем, чтобы направить их уже к более далеким планетам. Понадобятся экипажи умелых, опытных пилотов, штурманов, бортинженеров, и костяк этих космонавтов составят те, кто побывал в пространстве. Но таких пока недостаточно. Есть предложение учить молодежь из нынешних курсантов космоклубов. Таким образом, может случиться, что с нами отправится стажер.

— Ого! — Павел не удержался. — Человек начинает разговаривать с космосом на равных!

— Хватит нам быть новичками, — суровое лицо Бурмакова прояснилось, разгладились морщинки, в глазах вспыхнули задорные огоньки.

Впервые Павел услышал о Бурмакове, когда учился в шестом классе. Естественно, отважный покоритель космоса, о котором много писали газеты, передавали телевизионные станции, радио, за подвигами которого следила вся Земля, ему, мальчику, в то время казался взрослым, если не сказать пожилым, человеком. Это первое детское впечатление сохранилось и потом. Из мальчишки он, Павел, превратился в двадцативосьмилетнего мужчину — того же возраста, в котором Бурмаков впервые стартовал в космос, а все равно смотрел на него, как на старшего и мудрого, как на отца. А сейчас, глядя на помолодевшего вдруг Степана Васильевича, подумал, что ему еще далеко до старости. Если бы не рыжеватая бородка клинышком, выглядел бы Бурмаков рядом с ним почти ровесником.

— Сделаны и первые шаги, — огоньки не угасали в тазах Бурмакова. — Комиссия, я тоже в ней работал, отобрала десять кандидатов — выпускников средних школ страны. Если интересно, вот список. Согласие родителей получено.

Павел протянул руку, взял лист с фамилиями, адресами и другими необходимыми сведениями о будущих космонавтах. Он не надеялся среди них найти знакомых, так как вряд ли об этих юношах слышали сами члены комиссии. Космоклубов было много, а курсантов вообще уйма, и личное знакомство произойдет сейчас, после предварительного выбора. И вдруг Павел широко раскрыл глаза. Пятым в списке был... Витя Осадчий, Валин брат!

— Что вы можете сказать об Осадчем? — Павел вздрогнул — Степан Васильевич словно читал его мысли.

— Брат моей невесты, — Павел немного растерялся и даже покраснел.

— Знаю, — кивнул Бурмаков.

— Я могу быть необъективным, — возразил Павел. — Мне он нравится. Умный, веселый. Лучший физик и математик школы. Чемпион республики по многоборью, хотя что я повторяю, это же есть здесь, — показал он на список. — А вообще, выбор удачный, — помялся, но добавил: — Я думаю, что неплохо было бы иметь его товарищем в полете.

— Понимаю, — Бурмаков забрал список, пробежал глазами по фамилиям. — Я говорил с ним. Впечатление хорошее.

Конечно, Павлу очень хотелось, чтобы именно Витя Осадчий был с ними, однако более Бурмакову ничего не сказал. Это решит комиссия, строго взвесив все «за» и «против». И он переменил тему:

— Степан Васильевич, я изучил, кажется, все гипотезы о доисторических пришельцах.

— Прекрасно. Мы дали вам несколько дней, чтобы вы могли своими глазами посмотреть те древние заметки...

— Неужели вы тоже...

— Уверен, что на Земле были инопланетяне? Пожалуй, нет. Слишком фантастично. Однако и отвергать это мнение тоже не хочу. Пока нет доказательств ни того, ни другого.

— Были на Земле — не могли не побывать на Марсе?

— Вы правильно поняли мою мысль, хотя такой вывод вовсе не обязателен. Из всей Солнечной системы, на мой взгляд, только две планеты могли заинтересовать чужаков. И кто знает... — Бурмаков отвернулся к темному окну, за которым шумел ветер, покачивались вершины высоких берез. И вдруг неожиданно для Павла бесстрастность, появившаяся на лице Бурмакова во время разговора об инопланетянах, исчезла, и он горячо произнес:

— Как хорошо на Земле! Это особенно ясно там, в пространстве, когда ты окружен молчаливым холодом. Даже чувствуя под ногами твердый грунт. Было такое со мной на Луне. Все вокруг новое, интересное — чужие камни, застывшая лава, бесчисленные кратеры. Смотреть бы, шарить руками, а глаза невольно ищут на небе Землю. Так одиноко стало, тоскливо — хоть плачь. Знаете, вернулся на корабль и включил телевизор.

— Но потом...

— Обычное человеческое любопытство взяло верх, — усмехнулся Степан Васильевич. — Потому и на горы лазил, и в кратеры спускался. — Он оживился, охваченный воспоминаниями. — Знаете, пейзаж будто однообразно-унылый, а приглядишься — богатство природы.

— Похоже, и Марс такой.

— Мертвый, хотите сказать? Возможно. Да теперь уже никто и не надеется встретить на Марсе то, что мы называем жизнью. После автоматических разведчиков смешно говорить про каналы, ледники, мхи. Дело в другом. Марс — очередная высота, которую берет человек. Когда-то люди побывают и у звезд. Это будет прекрасно! Я завидую потомкам, и я счастлив, что мне, может, выпадет проложить на этом пути первую тропинку.

Воодушевление Бурмакова передалось Павлу. Ранее приглушенное ощущение радости и гордости за то, что и он принадлежит к семье первооткрывателей, объяло его. Павел был благодарен Степану Васильевичу, который отобрал его в экспедицию, и теперь мысленно давал слово, что не подведет, оправдает это великое доверие. Сказал же одно:

— И я счастлив!

Сдержанный в чувствах, Бурмаков хорошо понимал состояние своего молодого соратника, догадывался, какая буря скрывается за этой внешней рассудительностью. Но и он только положил руку на Павлову и крепко пожал. А потом уже другим тоном — вежливого гостеприимного хозяина — сказал:

— Заговорились мы с вами, Павел Константинович. А соловья баснями не накормишь.

Когда спускались по лестнице на первый этаж, где был подготовлен поздний ужин, добавил:

— Люблю поесть — и чтобы еда была натуральная. Это моя слабость,

— Делаете запас воспоминаний перед консервным питанием? — Павлу было чрезвычайно легко со Степаном Васильевичем, как со старым товарищем.

— Воспоминаниями не наешься, — Бурмаков подхватил шутку. — Но и избавляться от них не стоит.

Этот вечер запомнился Павлу надолго.

V

Из аэропорта Павел, снова не позвонив, сразу поехал к Вале. Однако, когда уже оказался в подъезде, вдруг захотел, чтобы ее не оказалось дома — впервые побоялся встречи. Валя же наверняка обиделась, что он сбежал неожиданно, ничего конкретного не сказав, что за десять дней не выбрал минуты позвонить. И разве может быть оправданием его боязнь принести ей огорчение? Павел нерешительно прошелся возле лифта, вздохнул и направился к лестнице. Увидеть Валины печальные глаза ему было тяжелее, чем подниматься на одиннадцатый этаж пешком.

Все-таки Валя была дома. Она открыла дверь, и тогда он вспомнил, что сегодня воскресенье, выходной.

— Павел? — голос был дружелюбен, однако глаза не заблестели, как обычно, радостью. Девушка или не хотела, или не могла простить его.

Он прижал Валю к себе, виновато сказал:

— Я и сейчас ни в чем не уверен.

Она отодвинулась, посмотрела вопросительно.

— А в чем ты сейчас, — сделала ударение на слове «сейчас», — не уверен?

— Что попаду в экспедицию на Марс. До конца не уверен...

— Вы что, сговорились? Ты, Витька? Я же догадывалась, догадывалась! Если так пойдет, я не ручаюсь, что и сама не заберусь в ракету, — и обида, и отчаяние звенели в ее голосе. — Когда же все выяснится?

— K сожалению, незадолго до старта.

— Я не выдержу, Павлик, — Валя уже не сердилась, ей просто было грустно. Но через мгновение она справилась со своим настроением, а может, только сделала вид, что справилась, мазнула пышными волосами по носу Павла и повела в комнату. — Мечтатель ты у меня. Слышишь, мне и хочется, чтобы тебя взяли,и хочется, чтобы оставили. А как подумаю, что могут действительно не взять, злость разбирает. Не могу допустить, чтобы кого-то другого выбрали. Я эгоистка, правда?

— Ты очень хорошая, моя дорогая. Мне тоже тяжело расставаться. Но, если бы у меня не было тебя, мне было бы еще труднее.

— После того как у родителей спросили разрешения на Витину подготовку, я обо всем догадалась, хотя и раньше подозревала. Сначала сердце как оборвалось. А потом, знаешь, даже загордилась. Думаю, буду ежедневно сидеть у телевизора и ждать новостей. Вы же будете рассказывать, как вам там, правда? А когда-нибудь ты скажешь что-то такое только мне одной, правда, Павлик? — голос у нее немного изменился, однако сразу же снова стал веселым. Слишком весёлым.

У Павла тоже комок подступил к горлу. Не ожидал он, что случится между ними такая горькая сцена, когда обоим плакать хочется. Думалось, что сначала радость, а слезы — когда-нибудь потом.

— Не горюй, Валюша, — он нежно улыбнулся, — до старта еще не четырнадцать секунд. Зато как прекрасно будет возвращение!

— Я буду очень ждать, Павлик. И хватит нам обоим грустить. Мы же с тобой вместе, да? Ну так займись чем-нибудь, а я приготовлю кофе. Обедать будем, когда папа с мамой придут. — И она выбежала в кухню.

Павел посмотрел ей вслед и, счастливый, подумал, что его Валя — очень хороший человек, что он никогда и ничего не будет больше от нее скрывать. И радости, и горести будут у них общие. Он подошел к книжному стеллажу, который занимал всю глухую боковую стенку комнаты, и с удовольствием пробежал взглядом по переплетам. В последнее время многие начали заменять бумажные книги кристаллозаписями; их можно было слушать или читать на экране — как тебе хочется. Наверное, в наше время, когда человек, как никогда ранее, густо обрастал бытовыми вещами, это было удобнее. Ведь целое собрание сочинений можно записать на несколько небольших кристалликов. Конечно, новое всегда приходит на смену старому, это закон жизни. Павел понимал, что и печатное слово постепенно уступит дорогу другим формам передачи информации. Но он не хотел бы, чтобы художественная литература полностью перешла на кристаллики, в записи. Исчезло бы очарование пребывания наедине с книгой, словно появился бы кто-то посторонний — то ли голос с собственным восприятием мысли писателя, то ли слишком равнодушный экран. Есть в этом что-то неповторимое, волнующее, когда берешь книгу в руки, листаешь страницы, можешь вернуться к прочитанной мысли, которая тебя чем-то поразила.

Библиотека у Вали была богатой, и почти четверть ее составляла научная фантастика. Правда, это была Витина заслуга. Сама Валя фантастику не признавала, считала, что в повседневной жизни и работе немало есть такого, что не придумает ни один фантаст. И в пример всегда ставила свой научный институт, где была открыта тайна фотосинтеза и где успешно вмешивались в наследственный механизм растительной клетки. Павел, посмеиваясь, спрашивал, видела ли она телекинез в действии или встречала ли инопланетян в этой своей «повседневной» жизни? Валя горячилась, доказывала, что лучше реальное путешествие к Луне на современном корабле, чем воображаемый полет к звездам на фотонном звездолете, которого, наверное, никогда не построят. Павел научную фантастику любил, был уверен, что она развивает в человеке своеобразное, раскованное, независимое от привычки понимание, нестандартное мышление, и, споря, легко заводил Валю с ее доказательствами в глухой тупик. Девушка тогда злилась. Раньше Павел считал, что виной самолюбие. А сейчас вдруг подумал, что в ней подсознательно жило предчувствие поворота в его судьбе. Как, пожалуй, каждая женщина, Валя в отношении своего избранника была эгоистичной, не хотела его делить ни с кем и ни с чем. Космос же угрожал забрать у нее Павла надолго.

— Ты не соскучился? — Валя показалась в дверях с кофейником, сахарницей, тарелочкой с печеньем.

По комнате поплыл аромат свежего кофе.

— Уже нет, — он поспешил к девушке, взял из ее рук поднос.

Валя пила маленькими глотками золотистый кофе и молчала.

Это было на нее не похоже, и Павел понял, что ей хочется о чем-то спросить, однако она не осмеливается, не надеется на ответ. Павлу стало неловко, ведь в этой Валиной нерешительности был виноват он.

Павел поставил чашку, но не успел ничего сказать — пришли родители Вали.

Только вечером Павел с Валей снова остались вдвоем — пошли погулять. Улицы были полны народу, шумные, веселые. А им обоим хотелось тишины, покоя. И они направились к Свислочи, где недалеко от парковой зоны у них был свой любимый утолок. Река в этом месте делала поворот, замедляя бег, ее поверхность была гладкой, как зеркало, и на ней отражались огни окрестных зданий, уличных фонарей, даже ярких звезд. И сначала на воде, а потом уже в небе Валя увидела блестящую звездочку, которая неторопливо плыла по прямой, оставляя за собой едва видимый огненный след.

— Ваша? — девушка повернула лицо к Павлу.

— До старта осталось менее полугода. В Приземелье летают грузовые ракеты днем и ночью.

Валя, как и все на Земле, знала, что впервые в мировой практике космический корабль «Набат» был собран далеко от планеты, возле станции, построенной на стационарной орбите. Безусловно, в этом были свои трудности, но выгод строители получили еще больше. Использовали особенности безвоздушной среды, новые свойства материалов. Да и кораблю будет легче преодолеть земное притяжение, а значит, можно увеличить его размеры, больше установить оборудования, загрузить топлива. Поэтому Павел не стал повторять это, а сказал девушке только то, что касалось лично его:

— Скоро мы — и основной, и резервный экипажи — отправимся осваивать «Набат». Техника сложная, уникальная, так что придется покрутиться.

— На Марсе высадитесь?

Почти столетний возраст имела космическая эра, но до последнего времени проблема возвращения космонавтов после посадки на другой планете оставалась главной. Не было высокоэффективного топлива для двигателей, оно все еще составляло основную массу космических кораблей, его пришлось бы взять слишком много, чтобы обеспечить, например, взлет с Марса. Так много, что людям на корабле, пожалуй, не хватило бы места. И это Валю беспокоило.

— Намечена посадка. Побывает каждый член экипажа. Сейчас это проще. Ты же слышала про топливо, открытое Степаном Васильевичем Бурмаковым? — успокоил он девушку.

— И Витя?

— И Витя, и я. Конечно, если нас не заменят дублёры. Но ты пойми одно. Если бы была опасность, то не только стажеров — нас бы не пустили в полет.

Валя долго смотрела на черную гладь реки, в которой постепенно редели отблески электрических огней. Потом сказала:

— Я очень не хочу с вами расставаться. И желаю вам успеха

— Спасибо, Валюша. Эти твои слова я буду вспоминать, когда покину Землю.

VI

Гуща снова жил в Космическом городке. Однажды он проснулся и не узнал своей квартиры. Всегда светлая и поэтому кажущаяся большой спальня показалась ему вдруг тесным и темным погребом. Даже высокий потолок — и тот словно опустился вниз, давил. Небо за окном было покрыто тяжелыми свинцовыми тучами. Они ползли над самыми верхушками деревьев, лениво неся с собой мрачные тени, угрожая холодным нудным дождем.

Обычно Гуща равнодушно относился к капризам погоды. Ему одинаково нравились и погода, и непогода — в каждом состоянии природы он находил что-то привлекательное. И на сегодняшние тучи, наверное, не обратил бы внимания, если бы не напомнили они, что лето закончилось и наступает пора отправляться на «Набат». Он встал, начал делать зарядку, с каждым движением ощущая, как наливаются силой руки, ноги, тело, как проясняется голова.

Приняв душ, Гуща вышел на полянку рядом с коттеджем. Решил отложить завтрак и сначала походить по лесу, который сегодня выглядел чужим, тревожным, хмурым. И в этот момент — хорошо, что окно не было закрыто, — подал сигнал видеотелефон. Павел перескочил через подоконник и нажал клавишу, принимая вызов.

На экране возникло лицо Бурмакова.

— Как спалось, Павел Константинович, что снилось?

Он ждал звонка и в тон Степану Васильевичу ответил:

— «Набат».

— Ну что ж, как говорится, сон в руку. Имеете полчаса, чтобы собраться.

Павел позвонил в Минск. Валин номер ответил длинными протяжными гудками. Это его огорчило. Не хотелось передавать прощальные слова электронному секретарю. Не любит Валя, чтобы предназначенное ей одной слушал кто-то еще, хоть бы и механизм... Взглянув на часы, Павел написал девушке коротенькое шутливое письмо, пообещав не увлекаться марсианками, даже если встретит саму Аэлиту, и заклеил конверт. Конечно, находясь на станции, он будет иметь возможность ежедневно говорить с Валей — связь станции с Землей не хуже, чем Москвы с Минском. Но это не то, это будет скорее как бы встречей, а не прощанием.

Прежде чем выйти, Гуща присел, окинул взглядом комнату, которая была ему пристанищем в течение многих дней. Он никогда не замечал за собой сентиментальности. Но теперь у него почему-то сжалось сердце. Все здесь показалось своим, обжитым, привычным. Подумалось: а как будет там, на орбите? А может, дело было не в привычке к жилью — в плохой погоде, в том, что Вали не было дома? Павел нахмурился. Сегодня, как никогда раньше, ему хотелось быть сильным духом. Он решительно встал и плотно закрыл за собой дверь.

Они с Бурмаковым заехали за Витей и помчались на ракетодром.

Старт, несколько минут перегрузки, которую Павел почти не почувствовал, — и рейсовый ракетоплан плыл уже в пространстве.

Павел с волнением смотрел в окно. Все ему было ново: и невесомость, прочувствованная не на тренировочных снарядах, и черное, с россыпью бесчисленных звезд, небо, и глухая тишина инерционного полета, которая словно проникала из молчаливого пространства. Где-то там, в направлении Водолея, должна находиться лишняя звездочка — орбитальная станция, возле внутреннего причала которой, словно океанский лайнер, спущенный со стапелей, пришвартовался, готовый к испытаниям, планетолёт «Набат».

Искушенные глаза астрофизика быстро обнаружили на небе звезду-станцию. Она, казалось, единственная жила в мертвой и холодной Вселенной, приветливо помигивая сигнальными огнями. Вскоре звезда начала расти, превращаясь в большой яркий круг, в середине которого, прикрепленный десятком патрубков-спиц, висел похожий на сигару «Набат». Павел знал, что были разработаны различные проекты корабля. Одни предлагали, учитывая старт с безвоздушного космодрома, сделать его круглым, похожим на саму орбитальную станцию, другие — сохранить традиционную форму ракеты, чтобы в случае посадки на планете с атмосферой корабль легче преодолел ее сопротивление. «Набат» сделали похожим на подводную лодку — без рубки, с острым носом и обрубленной кормой. И — Павел с удовлетворением отметил это — «Набат» был даже красивее подлодки, так как чувствовалась в его серебристом корпусе какая-то подчеркнуто неземная стремительность, нацеленность на прыжок.

Между тем орбитальная станция заслонила собой полнеба, медленно надвигаясь на ракетоплан. Павлу представилось, что подлетают они не к искусственному сооружению, а к какому-то астероиду: окна-иллюминаторы, выступы-входы на темно-сером корпусе издали были похожи на многочисленные кратеры. И, наконец, состоялась стыковка, мягкая, без толчка.

Пассажиров пригласили в вокзал. Павел крепко держался за перила и думал, что, кроме изучения корабля, он должен приучить себя и к невесомости. Он оглянулся на товарищей. Бурмаков шагал легко, уверенно — как на Земле. Витя с интересом вертел головой по сторонам, однако в каждом его движении чувствовалась скованность, настороженность. Павел улыбнулся: видимо, и он сам выглядит не лучше, — и зашагал быстрее.

Изнутри орбитальная станция выглядела еще внушительнее. Это было поистине грандиозное сооружение — завод, верфь, город... Любое из этих определений подходило, но ни одно не передавало точно суть. Во многих помещениях станции разместились мастерские, лаборатории, жилые каюты и даже небольшой сад, в котором сочеталось приятное с полезным — деревья, растения не только радовали жителей станции, а и являлись опытным материалом.

Павел, конечно, много читал и слышал об орбитальной станции. Это было, по общему мнению, первое совершенное осуществление проектов, которые родились еще в прошлом веке. Однако только оказавшись здесь, Павел понял по-настоящему, какой высоты достигла человеческая мысль, какими возможностями обладает современная наука и техника.

Станция имела полкилометра в диаметре и была похожа скорее на маленькую планету, чем на искусственный спутник. Находясь от Земли почти за сорок тысяч километров, она тем не менее не выглядела чем-то обособленным, представлялась Павлу неотъемлемой частью родной планеты, как бы продолжением ее, мостиком в пространство.

В длинных, широких и светлых коридорах, не затихая, пульсировала ритмичная трудовая жизнь. Навстречу Павлу двигались люди, сосредоточенные, занятые, привычные к встречам с новичками; сновали электрокары. Как на обычной улице, на заводе. Похоже, здесь ценили время.

Павел догнал товарищей.

Бурмаков посмотрел на него, будто проверяя впечатление, заговорщически подмигнул:

— Здорово?

— Не то слово, Степан Васильевич, — ответил Павел, — фантастично!

— А не кажется ли вам, Павел Константинович, что мы вообще ступили в полосу, где все будет фантастическим? — в Витиных глазах пылал восторг. — Орбитальная станция, «Набат», Марс!..

— Да, Виктор, — Бурмаков остановился у окна, за которым виднелся борт их корабля, соединенный закрытым коридором со станцией. — Хватит человеку держаться за ручку матери-Земли, настала пора посмотреть, что там за родным порогом!

Павел слушал и думал, что сдержанность Бурмакова, наверное, выработалась на протяжении долгих лет тяжелой службы космонавта, а на самом деле он мечтатель не хуже Вити. Да кто знает, может, именно такие люди и добиваются чего-то в жизни. Сам Павел стеснялся восторженности, не умел раскрываться даже перед друзьями. Однако в других такое качество любил, уважал. И Бурмаков, способный восхищаться и мечтать, как юноша, в эту минуту стал ему еще ближе, дороже.

— А где мы жить будем? — спросил Витя. Парня колотило нетерпение, ему хотелось действовать.

— Вот здесь, — Степан Васильевич указал на двери, неподалеку от которых они стояли. — Если не будет возражений, в одной комнате. Нам быть вместе, может, месяцы и месяцы, пора привыкать, притираться друг к другу.

Когда устроились, Бурмаков повел Павла и Витю на корабль. Внутренняя стенка станции в том месте, где был пришвартован планетолёт, была прозрачной, и они увидели свой «Набат» совсем рядом. И застыли, ошеломленные. Вот он, величественный, строгий красавец, их убежище в бескрайнем космосе!

Бурмаков бывал здесь раньше. Но и он сейчас, поглядывая на своих младших товарищей, снова почувствовал, что полет, о котором мечтал, может, с первого выхода в пространство, уже не только план, а сама реальность. И в этом полете в неведомое Павел и Витя будут его единственными соратниками. Расчувствовавшись, Степан Васильевич обнял их за плечи, прижал к себе.

Кто-то все-таки подсмотрел эту минуту, сфотографировал космонавтов. Позже, после старта «Набата», снимок напечатают газеты, покажут телевизионные программы. Однако сами герои кадра даже не заметили фотографа. В мыслях они были уже на борту корабля, где ждала их серьезная и ответственная работа.

Скоро Гуща понял, что двадцать четыре часа — не так уж много для суток. Нужно было не только изучать корабль, но и критически присматриваться к каждому узлу, прибору, механизму, представляя их в действии — в полете, во время выхода на чужую планету. Оборудование в основном было уникальным. Бурмакову часто приходилось напоминать Павлу, что день закончился и пора немного отдохнуть, чтобы и завтра иметь силы работать с ясной головой.

Гуща упирался, говорил, что орбитальная станция — это не Земля, что в невесомости сутки длиннее.

Бурмаков, сам не менее озабоченный и усталый, смеялся:

— Станция, Павел Константинович, что земная околица. Найду вам планету, где сутки действительно продолжаются часов сорок, вот там и потрудитесь.

Как ни странно, подобные шутки успокаивали Гущу, и он, для приличия поворчав, отправлялся спать. А назавтра с еще большей настойчивостью брался за работу, иногда лишь удивляясь, как это у него хватает сил, чтобы лазить по длинным корабельным трапам, когда каждый неосторожный шаг грозит подбросить тебя под потолок, часами копаться в схемах и машинах, запоминать, где и что находится.

А дни бежали, как секундные стрелки на хронометре, неумолимо накручивая минуты и часы, приближая окончание назначенного для освоения корабля времени. И корабль, сложный, совершенный, уже больше не пугал, а становился понятным, близким, своим.

Наконец настала та минута, когда главный эксперт государственной комиссии сказал, что претензий к первому экипажу «Набата» не имеет — он может отправляться в экспедицию.

Корабль был готов к отлету.

VII

Космонавты получили короткий предстартовый отдых. Можно было отоспаться, отдохнуть впервые за несколько недель. Однако никому из них не хотелось напрасно тратить последние земные дни. С утра они отправлялись из Звездного городка в Москву — гуляли по улицам, сидели в притихших осенних скверах, ходили в театры. Но и этим дням настал конец. Пришла пора собираться в дорогу.

Последний день на Земле космонавты посвятили прощанию с Москвой. От Красной площади они прошли через весь город к Мавзолею Владимира Ильича Ленина и затем вернулись в Музей космонавтики. Те, кто покидал Землю, всегда отдавали почести своим предшественникам, жизнь которых стала легендой, историей.

На возвышенности, на окраине великой Москвы, полвека тому назад было возведено необычное здание. Оно совсем не походило на космический корабль, как можно было подумать, и не было в нем традиционной нацеленности ввысь. Творцы музея постарались придать контурам здания непривычные черты. Хаос, отсутствие строгих геометрических форм — вот что бросалось в глаза при первом взгляде. В этом было что-то неземное, оно беспокоило ум, тревожило, куда-то звало. И внутри, хотя сами залы выглядели строго, имели обычные стены, было много элементов космического — оформление, экспонаты, фотографии, скульптуры.

Бурмаков подвел товарищей к залу Гагарина. Его скульптура стояла на обломке базальтовой скалы рядом с макетом первого космического корабля «Восток» в натуральную величину. Притихшие, растроганные, остановились космонавты перед этим памятником бессмертному подвигу, совсем не думая о том, что, может, скоро и их имена будут так же выложены золотом на стене этого музея. Они просто преклонялись перед тем, кто был первым.

Гагарин интересовал Павла прежде всего как человек. О чем он думал, когда садился в кабину, когда очутился на неведомой до тех пор высоте, что думал, идя на посадку, отвечая на приветствия и поздравления? Но сильнее всего Павла волновали слова, написанные Юрием Алексеевичем перед стартом. Они были увековечены на граните. Павел подошел поближе, чтобы прочитать заявление первого космонавта. И почувствовал, что рядом застыли Степан Васильевич и Витя.

Проводы «Набата» были необычными — одновременно на орбитальной станции и на Земле. Огромные объемные телеэкраны, установленные в залах для торжеств, создавали эффект присутствия. И тот, кто находился на Земле, чувствовал себя словно рядом с космонавтами, имел возможность даже перекинуться с ними словом-другим. Однако в разговорах, пожалуй, необходимости сейчас небыло. Космонавты накануне попрощались с родными, друзьями, близкими, знакомыми. Оставалась только так называемая официальная часть.

Репродуктор объявил, что настал назначенный час. Руководитель полета пожелал экипажу «Набата» счастливого путешествия и успешного возвращения на Землю.

Космонавты отделились от толпы жителей орбитальной станции, по традиции поднялись на специально установленную трибуну, минуту пробыли там, будто настраиваясь на новое для себя дело, и, помахав землянам высоко поднятыми руками, двинулись по трапу на корабль — первым Бурмаков, за ним Осадчий и последним — Гуща.

Взволнованный Павел механически, словно это был не сам отлет, а тренировка, закрыл за собой дверь, хотя необходимости в этом не было — за всем следили автоматы, — проверил герметичность и вошел в рубку. На штурманском пульте высветилась карта Солнечной системы. И вдруг к Павлу вернулась ясность мысли. Земля и то, что на ней осталось, удалились, новые заботы захватили его.

На телеэкране Павел видел, как постепенно отплывает «Набат» от своего причала, как угрожающе надвигается на корабль черное звездное небо, бесконечное, неуютное. Затем экран погас. В окружающую тишину ворвался гул двигателей. Павла прижало к упругому креслу. Полет начался.

Только через шесть часов смолкли двигатели. Тело освободилось от тягостного бремени, и Павел, откинув шлем, осторожно встал. Бурмаков с улыбкой наблюдал за его неуверенными шагами — даже многодневное пребывание на орбитальной станции не приучило Павла к невесомости. А Витя чувствовал себя отлично и уже вертелся у центрального пульта, где мерцали разноцветными огоньками циферблаты приборов, шелестели счетчики, дрожали стрелки измерителей.

Бурмаков открыл заслонки на боковых иллюминаторах. В ярком солнечном свете корабельные светильники потемнели, и автоматы сразу выключили их.

Витя подбежал к окну, посмотрел и воскликнул:

— Земля! Земля! — Голос его вдруг прервался, сел, видимо, и юноша понял окончательно, что разлука — надолго.

А Земля, укутанная облаками, голубела в черной бездне неба справа от «Набата». Где-то там, на нечетко видимом отсюда материке Евразии, находилась Москва, ракетодром. Уже давно разошлись все, кто провожал первый межпланетный корабль. Только дежурные в Центре полета остались на своих местах — они будут следить за «Набатом» постоянно, даже тогда, когда сигналы с него будут поступать на Землю с большим опозданием.

Степан Васильевич включил экран прямой связи с Центром управления полетом. Он собирался переговорить с дежурным, но на экране возникло лицо председателя Центра.

— Поздравляю с удачным стартом! — сказал председатель, пристально вглядываясь в лицо Бурмакова. На своем экране он видел не только его, но и остальных космонавтов — всю рубку. А при желании мог осмотреть любой важный корабельный отсек. Телесвязь внутри «Набата» выходила на главный передатчик связи с Землей. — Вижу, все нормально, — состояние космонавтов контролировали специальные датчики. — Так оно и должно быть! — председатель удовлетворенно кивнул.

Телекамера поплыла в сторону, на экране показались рабочие пульты Центра, операторы перед ними. Каждый на мгновение отрывался от своей работы, поднимал руку. Так прощались с кораблями, которые оставляли околоземную орбиту, отдавая дань последней торжественной минуте. Далее сеансы телесвязи будут чисто деловыми, рабочими. Потом на экране снова появился председатель, на этот раз во весь рост.

— Желаем счастливого путешествия, — он сказал это тепло, взволнованно и смотрел не мигая, словно хотел запомнить каждую черточку на лицах космонавтов.

— Спасибо, — ответил Бурмаков.

Экран погас.

Степан Васильевич постоял перед ним минуту, а потом повернулся к Павлу и Вите:

— Будем работать, друзья!

На корме корабля запели песню двигатели. Павел почувствовал, как будто затвердел под ногами пол, как окрепли мускулы, как более уверенными стали телодвижения.

Часть вторая

Из дневника Вити Осадчего

25 ноября. Иногда забываю, что нахожусь не на Земле, а на корабле в космосе. Как здесь красиво, как все до мелочей продумано! Вот сейчас я сижу в небольшой каюте — библиотеке. Уютное помещение, оборудованное как надо: стол, стулья, вдоль стен книжные полки и шкафы (правда, больше книг в записи). Можно читать, писать (что я и делаю сейчас), и никто никогда не помешает без твоего разрешения.

Степан Васильевич и Павел Константинович не догадываются о моем дневнике. Не говорю им не потому, что хочу что-то скрыть от них. Нет, это такие люди, которым я никогда не смогу соврать. А не рассказываю о дневнике потому, чтобы вдруг не подумали, что мне уже захотелось домой, и не начали жалеть, что взяли с собой. Ведь могли выбрать и многих других. А я очень боюсь, чтобы обо мне не подумали плохо. На корабле у моих старших товарищей забот и без того хватает. Так что дневник, в котором я постараюсь быть искренним и объективным, останется пока моей небольшой тайной.

Ну вот, и предисловие есть. Теперь можно записывать главное — впечатления, события. Это я обещал одноклассникам. Правда, мы уже закончили школу, и ребята подались кто куда. Да это не беда, мы договорились, что каждый год в день выпуска будем собираться, кто бы где ни был. (Интересно, как это я «соберусь» следующим летом? Пошлю, наверное, привет с Марса. А что? Я — на фоне марсианских песков! Оригинально!) Вот на такой встрече когда-то я и прочту свой дневник.

Начну с того, как расстались с Землей. Это был такой момент, что у меня даже комок к горлу подступил. Казалось, еще мгновение, и я заплачу. Хорошо, что удержался. Было бы слишком стыдно. Надеюсь, что С. В. и П. К. не заметили этой моей слабости. Считаю, что настоящему космонавту ее прощать нельзя, и обещаю быть впредь выдержанным, суровым. Как С. В. и П. К. Уверен, что и им было невесело. У С. В. семья, у П. К. — моя сестрица. Случайно подслушал, как он говорил Вале, что будет скучать по ней. Поженились бы они уже, что ли. Но что-то я повернул не туда, дневник все-таки мой, а не С. В. или П. К.

Так вот через свою духовную слабость я чуть не прозевал минуту, когда корабль отчаливал от станции. Произошло это удивительно незаметно. Потом уже стартовые ракеты вывели нас в открытое пространство, где можно было включить двигатели, не боясь нанести ущерб орбитальной станции. Наверное, это был интересный момент, когда огненные смерчи вырвались на свободу. Но я ничего этого, к сожалению, не мог видеть — сидел под колпаком, как мышь под метлой. Ведь без защитного приспособления развиваемого кораблем ускорения не выдержало бы ни одно живое существо. Зато мы получили достаточный разгон. Правда, двигатели и сейчас работают, увеличивая скорость «Набата»: впереди же миллионы километров. Но теперь если это и заметно, то разве потому, что на корабле существует почти земная сила тяжести, и мы живем и работаем в привычных условиях.

Надо отметить, что С. В. и П. К. не вмешиваются в работу механизмов. Всем управляет ЭВМ. Их у нас две, основная и резервная. Тем не менее в рубке постоянно находится дежурный пилот. Основная нагрузка в этом смысле выпала на долю моих старших товарищей. Мне же за сутки позволяют выполнять обязанности пилота всего три часа, и то днем. Чудаки. Солнце же светит не заходя. Но мы все равно придерживаемся земного деления суток, и каждые двадцать четыре часа корабельная сирена возвещает о наступлении нового дня. А на электронных календарях над пультом, в салоне, библиотеке всегда отмечается год, месяц, число, час, минута, секунда. Ведь в космическом полете и секунда имеет значение. Если, например, мы разрабатываем маршрут своих разведчиков и место встречи с ними в пространстве.

Дежурю я с большим удовольствием. Над центральным пультом имеется экран, на котором видна часть неба перед кораблем. Можно было бы, конечно, вести и визуальные наблюдения: стены рубки прозрачные и только закрываются защитными заслонками на случай непредвиденной встречи с метеоритом. Но экран надежнее для наблюдений. На нем обозначены координаты, указывается место в пространстве, где в данный момент мы находимся, отмечается трасса — темная линия словно бежит за миниатюрным серебристым корабликом, копией нашего «Набата».

Техника функционирует нормально. И дежурному нет нужды во что-то вмешиваться. Понадобится — ЭВМ сама даст необходимую команду и доложит о ней дежурному. Вот мы и ждем, не потребуется ли вмешательство человека. С приборами я, думаю, лажу. А перед небом теряюсь. Здесь оно совершенно не похоже на земное, хотя созвездия имеют те же очертания, — мрачное, чужое. Не могу понять, почему С. В. и П. К. считают, что небо полно жизни. Вокруг «Набата» — пространство, а небо — продолжение того же пространства. Согласен, есть еще и метеоритные зоны, однако где-то там, дальше. Может, за Марсом. Здесь же мы ничего не встретили, даже наши чуткие приборы не отмечали вблизи «Набата» чужого тела. Так что живет не пространство, а планеты, звезды, а это очень далеко от нас. Пока люди больше гадают, что там на них. Вспомните, как утверждали, что Луна покрыта пылью, что на Венере штормовые океаны, а на Марсс кто-то прорыл каналы. И только когда люди или сами, или с помощью своих автоматов взглянули на эти планеты, узнали, что ничего такого нет. Так что, видимо, напрасно П. К. не отходит от телескопа. Издали и ошибиться очень просто.

Нет, астрономия меня не привлекает. Буду физиком, как решил в школе. Ничего, что в этом году не поступил в институт. Для меня составили специальную программу, чтобы я не очень отстал от однокурсников. И я, конечно, выполню ее.

Учебников, пособий хватает. А лаборатории у нас такие, что и на Земле не найдешь. Недаром же оборудование делали специально для «Набата». В библиотеке много книг. Есть и настоящие, напечатанные на бумаге. Есть и на кристаллах. К тому же я могу получить консультацию и у С. В., и у П. К., и у ЭВМ. Справочный материал по всем отраслям знаний собран у нас богатый. И с Землей связь хорошая.

29 ноября. Прошлый раз я, видимо, чересчур много уделил внимания своей личности. Сегодня забуду о самолюбовании. Время рассказать кое-что о корабле. В общем, как он построен, известно всем, кто интересуется космическими полетами. Поэтому постараюсь написать о «Набате» как его пассажир, так сказать, осветить изнутри.

П. К. сравнил наш корабль с подводной лодкой. Но это внешнее сходство. «Набат» имеет двести метров в длину и двадцать в диаметре. Основную часть корабля занимают топливные баки. Они надежно изолированы от помещений, где хранятся концентрированные продукты питания, вода, жидкий кислород. Я не уточнял, но думаю, этих запасов хватило бы на небольшой город. Лишнее нам дали на аварийный случай.

Вдоль бортов центральной части корабля помещаются эллинги, в которых стоят два вездехода, ракетопланы, автоматические разведывательные станции, способные садиться на планеты и возвращаться обратно.

Передняя часть, значительно меньшая по площади, чем остальные, выделена под жилье и системы управления. У каждого из нас есть своя каюта. Строители позаботились, чтобы был у нас гимнастический зал, где мы ежедневно на спортивных снарядах выполняем разработанные для нас упражнения. Но С. В. заставляет еще и бегать по трапам, протянутым вдоль корпуса «Набата». Побегаешь так сверху вниз, снизу вверх, так забудешь, что ты в космосе. Такую нагрузку я даже на Земле никогда не брал. А С. В. говорит, что мы должны поддерживать форму, иначе «завянем». Мне что, я к тренировкам привычный. А П. К., вижу, тяжеловато. Но что делать, вот и он старается не отставать от С. В.

В свободное от дежурства время обычно работаем. В библиотеке, в лабораториях. Их у нас много, ибо кто может заранее сказать, какие исследования придется вести на Марсе, с чем мы там встретимся. С. В. хорошо разбирается не только в технике и космонавтике, а и в биологии, медицине. Он изучает, как ведут себя в космосе хлорелла, другие растения, а также мыши, кролики. Между прочим, кроличья ферма предназначена и для питания. А мне так жаль этих тихих послушных животных, пусть живут, приносят пользу науке.

Как-то вскоре после старта я практиковался на запасной ЭВМ. пытаясь вычислить, не пересечется ли орбита астероида Гермес с трассой «Набата». Ответ был по сути отрицательным. Встреча могла бы состояться, если бы «Набат» стал искусственной планетой Солнечной системы, и то где-то только через тридцать тысяч лет. Странные эти космические масштабы, к ним не скоро привыкнешь. И я решил заняться более нужными для себя расчетами проверить, на какое время нам хватит кислорода. Кажется, учел все факторы и резервы — регенерацию, хлореллу, килограмм которой дает за сутки десять кубометров кислорода, в четыре больше, чем нужно человеку, даже небольшой зеленый уголок, созданный в кают-компании, как мы называем свою гостиную. Оказалось, что проживем с этими запасами чуть больше полутора лет. Я растерялся. Зачем тогда чуть не трехлетний запас продуктов? Проверил расчеты. Ошибки не было. Обратился к С. В.

— До Марса будем идти пять месяцев, — начал объяснять капитан, не слишком, однако, разжевывая свою мысль.

Кстати, со мной он всегда так, хочет, чтобы я сам шевелил мозгами, а не глотал готовенькое. Пять плюс пять, плюс два месяца на Марсе — набирается год, и таким образом, вернувшись, мы не потратим весь кислород. Но это был бы слишком простой ответ. Вряд ли С. В. имел его в виду. А что? Не марсианскую же атмосферу, бедную кислородом. И воды там на поверхности совсем нет. Тогда я решил подойти к задаче с другой стороны. Начал перебирать по памяти корабельные установки и их назначение. С. В. поглядывал, как я морщил лоб, есть у меня такая привычка, когда думаю, и улыбался. А я вспомнил: мы имеем возможность добывать кислород из минералов. А в марсианских породах кислород, как определили автоматические опытные станции, содержался. Я хитровато прищурился (не могу избавиться от этой привычки) и сказал:

— Приволочем вам кусок скалы — дышите.

— Ну, ты в космосе не пропадешь, — С. В. был доволен.

А я не очень. Это же задачка для пятиклассника. Они сейчас не меньше нашего знают: акселерация не прекращается.

Автоматы следят за чистотой воздуха, состоянием нашего здоровья, выбирают меню на завтрак, обед, ужин, учитывая и наши пожелания, и потребность организма. Даже, если спросишь, посоветуют, чем тебе лучше всего в этот момент заняться.

Однажды я, не зная, то ли пойти поспать, то ли почитать книжку, надел на руку браслет с датчиками, способными определять состояние человека, и подключился к ЭВМ. Приятный голос, как у врача из Космического центра, произнес: «Посмотрите приключенческий фильм».

С. В. был рядом. Услышав «рецепт», расхохотался.

А через минуту-другую пришла моя очередь смеяться. Ему ЭВМ посоветовала прогуляться по высокогорной дороге. В наших условиях — по верхним трапам, где в подобных случаях включается установка ионизации воздуха.

— Видно, заработался, — смутился С. В. и отправился на прогулку. У нас правило: советы ЭВМ выполняются обязательно.

Такие у нас автоматы.

Но что это: вдруг замигала сигнальная лампочка над моим столом? A-а, напоминает, что засиделся здесь. Кончаю.

5 декабря. Никогда не думал, что на космическом корабле, где нас только трое и выбор занятий, по сути, ограничен, будут так стремительно протекать дни. Не успел, как говорится, оглянуться, а недели нет. Так однажды проснешься, а в иллюминатор Марс смотрит. Ведь он будто на глазах растет и уже выглядит даже большим, чем вечерняя Венера с Земли. Но на Марс П. К., наш главный астроном, смотрит мало. Говорит, никуда не денется, а нужную информацию заранее дадут автоматические станции. П. К. интересует Венера. Сколько уж аппаратов побывало на ее поверхности, часть даже вернулась, и люди, таким образом, имеют довольно точные сведения оо этой планете. А все мало. Астрономы мечтают найти щель в венерианских тучах, чтобы своими глазами увидеть, что там творится, ухватить картину масштабно. Технические достижений лишили человека красивой мечты о планете, на которой жизнь только рождается, — бушуют океаны, сверкают молнии, гремят вулканы... Действительность оказалась более печальной и при всем при том все равно манит исследователей. Вот и П. К. часами не отрывается от нацеленного на Венеру телескопа. Вчера даже насмешил всех.

Смотрел-смотрел в окуляр и вдруг радостно воскликнул:

— Вижу поверхность. Циклон невероятной мощности раскрутил многокилометровую воронку. Горы, кратеры... Аппарат! Пленку!

Телескоп, конечно, всегда связан с устройством для фотографирования космических объектов. Но от волнения П. К., похоже, забыл об этом. Пока он окончательно понял, что все нужное под рукой, автоматика сработала сама. П. К. долго изучал снимок, а потом передал его С. В.

— Кажется, что-то есть, — но говорил без прежнего воодушевления.

Капитан долго рассматривал снимок, потом вставил пленку в увеличитель. На экране действительно вроде бы возникли какие-то нагромождения скал. Чем же недоволен П. К.?

— Похоже... — С. В., однако, скептически смотрел на экран. — Виктор, — обратился он ко мне, — подай светофильтр.

И тогда перед нами, как живое, но мгновенно застывшее, появилось крутое завихрение многослойных туч и облаков — от темно-синих до светло-серых цветов и оттенков. А то, что без светофильтра представлялось поверхностью планеты, оказалось еще одним, нижним слоем коричневых туч, зафиксированным аппаратом в момент сильного возбуждения. Видимо, бешеные шквалистые ветры не затихали на Венере во всей ее атмосферной толще.

П. К. смутился, отошел. Целый день он чувствовал себя неудобно. Тем более что мы нет-нет да и поминали светофильтр, шутя при какой-нибудь ошибке. То я чуть не поднял тревогу, увидев на экране локатора светлую точку, — думал, что метеорит. То С. В., забыв, дал мне решать дифференциальное уравнение, предназначенное для студентов третьего курса мехмата. Однако, когда такими подколами мы уж слишком доняли П. К., он упрямо заявил:

— Это аппарат не успел!

Конечно, и автоматика может подвести, такие случаи раз на миллион случаются. И все же в данном случае П. К. просто не хотел признать ошибку. Поэтому выражение «дайте светофильтр» думаю, приживется. Если кто из нас говорит что-то невероятное нелепое, ему отвечают: «А светофильтр не подать?»

2 января. И в мыслях не было никогда, что Новый год придется встречать не то что не дома, а вообще не на Земле. С. В. дал экипажу по случаю праздника два свободных дня — тридцать первое и первое. Это, правда, не касалось вахты у центрального пульта. Но в остальном мы праздновали по-настоящему.

В корабельном саду растут две елочки. С других деревьев, как и должно быть зимой, листья осыпались, а они стоят и радуют глаз свежим зеленым убранством. Под каждую мы посадили Деда Мороза и около елочек встречали Новый год. Было здорово! Ощущение такое, словно ты на окраине зимнего леса. A-а, я же еще ничего не рассказывал о нашем естественном саде, а без этого трудно представить, как у нас было на празднике. Сад занимает самое большое помещение из предназначенных для людей. Но удивительны не деревья, не трава, не почва. Такое есть и в обычной оранжерее, теплице. В нашем же саду своеобразные стены, они обладают эффектом объемности. Смотришь на стену, и сад словно продолжается вдаль, а там поле, лес, какой тебе хочется видеть — зимний, летний, осенний... И на Новый год мы побывали словно в зимнем бору, заснеженном, морозном. Казалось, сделай шаг, протяни руку — и ты потонешь в глубоком пухлом сугробе. Такой елки еще ни у кого нигде не было!

Поговорил по видеотелефону с родителями, Валей.

Все праздничные дни не выключали телевизор, смотрели передачи земных станций. И как-то забывалось, что дом, друзья — далеко. Космос обживается! Человек уже не так зависит от расстояния.

А «Набат» приближается к цели.

7 января. Самый мощный корабельный телескоп сейчас постоянно нацелен на Марс. Я пока не часто заглядываю в окуляр. Хотя и осталось до планеты каких-то тридцать миллионов километров, все равно не очень-то увидишь. Вот прибудем, высадимся — тогда своими руками пощупаю. А С. В. и П. К. только о Марсе и думают. Вообще, это не удивительно. Каждый из них имеет о Марсе свое собственное представление, вот и надеются проверить.

С. В. доверяет исследованиям автоматических станций и не сомневается, что Марс в чем-то повторяет Луну. Но он говорит, что чужая природа, даже мертвая, может открыть много неизвестного человеку, даже полезного, интересного. В этом с С. В. можно согласиться. Нашел же он на Луне, где до него побывали космонавты, ценные ископаемые.

П. К., когда они обсуждают план будущих исследований, с С. В. не соглашается. Он тоже не думает, что на Марсе есть настоящая жизнь, в это сейчас не поверит даже первоклашка. П. К. считает, что Марс совсем другой, чем Луна, так как имеет атмосферу. Даже разреженная, утверждает П. К., она ощутимо влияет на природу планеты и может стать причиной существования низших форм органической жизни. Почему ее не заметили автоматические станции? Слишком малые участки поверхности они обследовали. И с П. К. мне хочется согласиться. Если там есть живые организмы, пусть одноклеточные, то человек сможет их развить, усовершенствовать. Будет тогда и Вале работа на Марсе с ее астробиологией.

Поищем. Человек может увидеть больше, чем самый совершенный автомат.

20 января. У вас может сложиться впечатление, что наша жизнь в космосе однообразная, нудная — работа, сон, работа.

А ведь мы используем свой досуг не хуже, чем на Земле, — интересно, содержательно, выбирая занятия по душе. В последнее время вдруг увлеклись шахматами. Видимо, потому, что сейчас и на Земле идет турнир сильнейших гроссмейстеров памяти Чигорина.

Сначала мы просто играли между собой, не слишком подсчитывая, кто и сколько у кого выиграл. Главным был сам процесс игры. А потом С. В. предложил провести турнир. По правде, выяснять свои шахматные отношения могли только он с П. К. Они обычные любители, хотя и теорию знают, и комбинацию закрутить на доске иногда могут такую, что не сразу разберешься, как ответить. Но по сравнению с ними я почти профессионал, все-таки кандидат в мастера. Но не будешь же отказываться, потому что им интересно со мной соревноваться. Правда, в наш турнир можно было бы включить нескольких специалистов из Центра управления полетом, среди них есть даже мастера. С. В. возразил, сказал: «Обойдемся, мы тут самостоятельная территориальная единица». Правильно сказал, до нас в космосе еще не проводились шахматные чемпионаты. Наш будет первым. А результат?.. Я вскочил и заявил:

— Да здравствует первый космический турнир!

Я не сомневался, знал, что первым чемпионом назовут меня.

Да так оно и случилось позже. Турнир в четыре круга я выиграл, сделав с С. В. и П. К. лишь по одной ничьей. Победа была внушительной, и, закончив последнюю партию, я не выдержал (не все же время быть серьезным), взобрался на стул и закричал:

— Я — самый сильный! Я — чемпион «Набата» и окрестностей! Ура!

— Где же нам лавровый венок взять? — озабоченно сказал С. В.

Не зная его, можно было подумать, что он действительно о венке думает. Но я с ним уже, как говорится, пуд соли съел. Поэтому приволок какую-то замусоленную тряпку (как это роботы-уборщики прозевали?) и обмотал ею голову. Чем не венок?

П. К., как бывалый рефери, поднял мою руку и начал торжественную речь:

— Объявляю землянина Витю Осадчего чемпионом «Набата» и ближайших, а также дальних окрестностей. Обещаю наградить первого космического чемпиона шахматной королевой, вырезанной из марсианского ... — тут он запнулся, наклонился ко мне: — Витя, из чего тебе сделать королеву, а?

С. В. хохотал больше всех. Но, когда я уже решился слезть со своего трона, он вдруг подмигнул П. К. и сказал:

— Сильнейший, Павел Константинович? А самый ли?

— Доказать? — я придал лицу самое воинственное выражение. Что-что, а шахматное первенство мне, кажется, доказывать нужды не было.

И словно подтверждая это, П. К. поклонился:

— Сдаюсь!

— Лично и я тоже, но... — С. В. улыбнулся, он явно развлекался.

Признаться, я не обратил внимания на это «но». Мне нечего было беспокоиться. Даже если С. В. и П. К. мудрили над доской вместе, я бы с ними справился.

С. В. посмотрел на меня, покачал головой — видимо, я выглядел глуповато со своей гордыней — и сказал в микрофон внутренней связи:

— Вундеркинд, зайди в кают-компанию.

Вот чудо, подумал я. Вундеркинда я видел раньше С. В. Этого уникального кибернетического робота подарили П. К. товарищи из Института прикладной математики. Он имеет руки и ноги, туловище и лицо со ртом, глазами, ушами, носом, одет в настоящий костюм, ходит так, что сзади не отличишь от человека. Конечно, с точки зрения технической необходимости не все эти детали были нужны, хватило бы совершенного мозга. Но творцы кибера словно заглянули вперед, подшучивая, что дают П. К. верного помощника для походов по чужим планетам — П. К. давно мечтал стать космонавтом, это им было известно. Товарищи П. К. решили, что уж если спутником будет машина, то пусть она имеет человеческий облик.

Замысел удался. Помню, как Валя впервые встретилась с Вундеркиндом. П. К. тогда только получил его и пригласил нас посмотреть подарок. Я пришел раньше. Сидим, разговариваем. А тут стук в дверь. Робот, как личность воспитанная, повернулся на стук и сказал:

— Пожалуйста, просим!

Валя ворвалась и застыла, пораженная.

— А ты кто такой? — опомнившись, спросила она робота, который скромно стоял в коридоре, ожидая команды или вопросов.

— Вундеркинд! — обычно кибернетические системы на эмоции не программируются, видимо, это пока невозможно, однако в ответе нашего робота мне послышалось скрытое достоинство.

— Твое имя Вундеркинд? — Валя протянула руку. — А я Валентина.

Робот коснулся ее руки своими мягкими и сильными пальцами и, совсем как человек, солидно произнес:

— Очень приятно, — и даже склонил голову.

А я подумал, что сейчас он ударит каблуками, как настоящий воспитанный рыцарь. Не ударил, только испытующе осмотрел Валю, словно составляя впечатление или запоминая.

Тогда робот насмешил нас, а позже я узнал, что он вообще имеет невероятные способности: обладает большими знаниями в различных областях науки и техники, может предсказывать погоду, получив задание — рассуждает, анализирует любую возможную ситуацию, находя оптимальное решение. Впрочем, то же самое делает и ЭВМ средней мощности. Так что нас с Валей поразил больше внешний вид робота, чем его кибернетический разум.

Естественно, П. К. взял Вундеркинда с собой на «Набат». Но какое отношение имел кибер к шахматам?

Вундеркинд вошел, поздоровался и уставился на С. В. — вызвал-то он, а наши голоса робот различал.

— Ты умеешь играть в шахматы? — спросил С. В.

— Моя программа предусматривает это, — ответил Вундеркинд.

А мне почему-то стало не по себе. Что, если над его шахматной программой работал кто-то из знаменитых гроссмейстеров? Я почувствовал, что над моим титулом нависла неожиданная угроза.

Но С. В. не давал мне времени на размышление.

— Вундеркинд, ты сыграешь партию с чемпионом «Набата», — и С. В. не удержался, подпустил все-таки шпильку, видимо, чтобы я не слишком зазнавался, — со стажером Виктором Осадчим. — Это «Виктор», которое мне обычно нравилось, прозвучало сейчас очень иронично. — Если стажер Виктор пожелает, — он и соглашался, и спрашивал. Наверное, все-таки, подумалось мне, не мешало бы и киберу придать немного эмоциональности в поведении, хотя бы искусственной, соответствующей моменту. Пусть Вундеркинд хотя бы для вида заволновался, выразил нерешительность. А то это какой-то психологический шантаж — его совсем не интересует результат.

— Как, Виктор? — уверен, С. В. задал вопрос просто для приличия, иначе зачем было звать робота.

Мне отступать было некуда. Я же объявил себя чемпионом. Да, если по правде, не боялся я этого остроумного робота. ЭВМ — только ЭВМ, даже способная выполнять миллионы операций в секунду. Фантазии у нее нет. А шахматы — творчество, искусство.

Мы бросили жребий — так настоял Вундеркинд. Ничего не скажешь, запрограммировали его настоящим спортсменом. Мне достались белые фигуры. С. В. присел возле нашего столика, а П. К. следил за партией из рубки по телевизору.

Дебют разыграли быстро, как при блице, — оказалось, теорию Вундеркинд знает (или помнит) отлично. Это меня не смутило. Еще в прошлом веке «Каиссы» (так называли тогда некоторые программы) в шахматной теории были энциклопедистами, да вот когда она заканчивалась и приходилось решать проблемы самостоятельно — начинали ошибаться. Однако и в наше время, как мне было известно, в позициях, которые требовали творческого подхода, шахматные машины остались на прежнем уровне. Так что я терпеливо ждал, когда наконец закончится выбранный нами дебют — разменный вариант русской партии. В общем, меняться начал мой партнер, и это должно было меня насторожить. Вундеркинд не мог быть трусом, не собирался «сводить» на ничью, играя черными фигурами. Но я, уверенный в себе, тоже не пытался запутать игру, создать условия для творчества — делал ходы, может, хорошие, а по сути не сильные, очевидные. Откуда мне было догадаться, что шахматиста из Вундеркинда готовили бывший чемпион мира и один из претендентов на это звание. Не дав киберу собственной фантазии, они зато сумели предусмотреть фантазию моего уровня. И довольно быстро я пожал Вундеркинду руку, поздравляя с победой.

Кибер проявил милосердие, видно, запрограммированое, и предложил:

— Хочешь еще?

Очень хотелось отыграться, тем более что час назад я тут хвастался. Но у меня хватило ума отказаться, я понял, что именно сегодня не смогу играть раскованно, с воодушевлением. К такому противнику, как Вундеркинд, нужно подготовиться психологически.

Конечно, мне было неприятно. Но вместе с тем я искренне обрадовался, что на корабле есть такой прекрасный робот.

15 февраля. Работы сейчас хватает всем. В свое время по команде С. В. с Марса поднялся первый автоматический разведчик. Я наблюдал в телескоп его старт. Через несколько секунд после выхода в эфир сигнала на западном берегу озера Солнца (все марсианские названия условны, они сохранились с тех времен, когда люди имели иное представление о планете), где поверхность темнее, вспыхнул огонек. Он немного постоял на месте, словно раздумывая, что делать, потом медленно двинулся вверх, оставляя за собой короткий и яркий хвост. С каждым мгновением его скорость увеличивалась, и через несколько минут над затененным ночным Марсом засветилась блестящая звездочка. Разведчик мчался на встречу с нами.

И вот сегодня разведчик будет взят на борт «Набата». Мы ждем его с нетерпением. Автомат принесет данные и снимки местности, где намечена первая высадка человека. Правда, пока корабль выйдет на околомарсианскую орбиту, прибудут еще два разведчика. К тому же много информации передадут станции, не запрограммированые на возвращение. Многое также выяснится и за время десятидневного облета планеты. Данных хватит, чтобы не садиться в неизвестное место. Однако сегодняшний разведчик принесет самые первые достоверные сведения. Вместе с тем, думаю, сколько бы мы издали ни исследовали планету, все равно придется садиться, как говорят, вслепую. Ведь для человека сейчас все равно, откуда начинать — с озера Солнца или из пролива Танаис, между которыми, как свидетельствуют фотографии, большой разницы нет. А как хочется, чтобы пункт первой высадки был выбран наиболее удачно, в самом интересном районе. Хотя, повторяю, уверен, что результаты этого будут невелики. Пожалуй, только десятая или сотая экспедиция найдет на Марсе нечто важное, так как будет целенаправленной, имея конкретный адрес. Но хватит предсказаний. Все это я пишу, наверное, потому, что мне выпала честь нести вахту в то время, когда будем принимать разведчика. Значит, я не лишний человек на корабле.

17 февраля. Вчера знакомились с марсианскими материалами. Невероятно! Не верится, что это все прибыло с далекой чужой планеты...

Аппаратура «Набата» принимала сигналы разведывательной станции с того момента, когда она поднялась с Марса. А незадолго до того, как я принял вахту, ее уже нащупали локаторы. ЭВМ определила время и место встречи в пространстве, оно было близким к рассчитанному еще на Земле! Фантастика! И вместе с тем мне немного досадно — за нас чуть ли не все сделано заранее. Так можно вообще обойтись без человека, все автоматы выполнят. А мы зачем здесь?

Но мое дело не жаловаться, а рассказывать, как это было. На экране я увидел маленького блестящего жучка-усача с широкими и длинными, как у стрекозы, крылышками. Усы — это антенны, а крылья — солнечные батареи. Однако сходство с жуком полное. Я включил экраны С. В. и П. К. и послал «жуку» приказ начать торможение. Скорость «Набата», как я писал ранее, регулирует автопилот, он тоже замедлил ход корабля.

Встреча состоялась в двенадцать часов. Вблизи разведчик уже не напоминал жука. Это была обычная космическая станция, которых за последние годы много отправлено в пространство. Мне не пришлось долго рассматривать нашего посланника. Специальный трал, выпущенный из «Набата», подхватил его и потащил в предназначенный для таких гостей эллинг. Там разведчика уже ждал С. В., одетый в скафандр.

17 февраля (продолжение). Моя вахта закончилась как раз вовремя. Вернулся С. В. с доставленными материалами. Мы уселись перед большим экраном, и С. В. включил записи. (Пробы воздуха, грунта анализировались в лабораториях, результаты будут позже.) Перед нами ожили марсианские пейзажи.

Подобные съемки — не новость, автоматические космические станции, вооруженные телевизионной аппаратурой, уже давно регулярно и довольно детально рассказывали о том, что попадалось в поле их объективов, и такие передачи на Земле смотрели, наверное, почти все. Видел их и я. Однако тогда меня больше увлекали достижения человеческой мысли, совершенство техники, чем чужие пейзажи. Чем-то напоминали они мне в экранном изображении полотна художников. Похоже, но не настоящее. Сейчас же на экране была земля (пусть простят строгие языковеды это название, другого не нахожу), по этой земле в скором времени и я пройду ногами. Чем она окажется для меня, С. В. и П. К.? Другом, врагом, равнодушной мертвой средой? Я хотел это понять, не дожидаясь самой посадки.

На экране была северная часть Марса, снятая с высоты пяти тысяч километров. От полярной зоны до экватора, заканчиваясь в районе, обозначенном на марсианских картах как озеро Солнца, тянулась почти сплошная серая лента. Когда-то итальянский астроном Скиапарелли, автор гипотезы о марсианских каналах, назвал и эту ленту каналом, дав ему имя Нектар. К сожалению, Нектар не был артерией жизни, позже выяснилось, что это просто цепь больших кратеров. Правда, люди и до настоящего времени не знают, почему они расположились так строго друг за другом. Но это уже другой вопрос. А вот пункт, где вскоре опустится наш «Скакунок» — небольшой ракетоплан, построенный специально для нашей экспедиции. Эта точка находится на левом, западном берегу озера Солнца — вытянутого неправильного овала, который темнеет на светлом красноватом фоне пустыни. И озеро, и бухта получили свое название давно, воды там нет, это стало известно еще в прошлом веке...

Следующие кадры на экране — снимки, сделанные уже на месте нашей будущей высадки. Печальный пейзаж. Куда хватает взгляда, лежит сухая потрескавшаяся марсианская земля. Похоже, когда-то здесь гремели вулканы, полыхали потоки раскаленной лавы, вились пепельные смерчи. Потом все стихло, окаменело, замерло. Смотрю на экран, на эту однородность, и грустно становится. Остановилось развитие — отчего, ведь ничего непредвиденного не произошло? Скажу: хочется, чтобы подбросил Марс загадку. Сложную, головоломную...

29 марта. Наверное, только в мечтах все необычайно и торжественно. В жизни самое важное событие часто выглядит до обидного будничным. Сколько мы говорили между собой о встрече с Марсом — возвышенно, с воодушевлением! А наступила она, и никто не захлопал в ладоши. Эмоции уступили место заботам. И этот день, когда багровый диск навис над кораблем, закрыв добрую половину неба, стал для нас лишь продолжением предыдущих. Правда, каждый из нас задерживает взгляд, рассматривая высокие горы, широкие плато, глубокие каньоны, кратеры, плывущие в иллюминаторах. Но ненадолго. Мы работаем, забывая отдых и сон. Еще и еще проверяем технику, оборудование: и предназначенное для высадки, и запасное. А «ура» будем кричать потом. И то, видно, один я. С. В. чужая планета не удивляет, а П. К. на него равняется.

До посадки осталось четыре дня!

Часть третья

I

На корабле, как и на Земле, в это время была ночь. Солнце находилось на другой стороне Марса. Так что впервые за несколько месяцев на время соединились условное и настоящее деление суток. Бурмаков и Витя спали. Павел дежурил. Он любил такие тихие часы, когда все вокруг замирает, и только мигание индикаторов на пульте напоминает, что «Набат» мчится в космическом пространстве, а неутомимые автоматы охраняют покой человека.

Сегодняшняя Павлова вахта внешне ничем не отличалась от других. Та же тишина возле пульта, и ничто не требует от него что-то делать. Сиди, думай... И все-таки это дежурство было особенным. В самом начале его «Набат» превратился в искусственный спутник планеты, выйдя на почти круговую орбиту с удалением от поверхности около ста пятидесяти километров. Еще никогда человек не был так близко к Марсу!

Павел сдвинул защитные заслонки с иллюминаторов, и Марс сразу угрожающе приблизился к кораблю. Павел бывал на земных орбитальных станциях, но никогда не испытывал тревоги, неуверенности. А теперь смотрел на незнакомые, но вообще-то вполне мирные пейзажи, и ему хотелось поглубже вжаться в кресло, быть подальше от нависшей над кораблем огромной планеты.

Павел удивился своим страхам. Угроза если и существовала, то только в его воображении. Просто за долгое время он привык, что за иллюминаторами «Набата» — необъятное открытое пространство. Это, наверное, похоже на морскую болезнь в новом, космическом варианте. Одолеет ли он ее? Павлу вспомнилось, как однажды в Черном море его на яхте застал шторм. Давно это было. Но и до сих пор по телу бегут холодные и жгучие мурашки, когда вспоминается, как ритмично и бездумно накатывались на маленькую слабую яхту высоченные серые валы с белыми пенными гривами, как прижимали его к палубе тяжелые тучи беспросветного неба.

Тогда Павел справился. Сначала с собой, со своей морской болезнью, потом и с бешеной стихией. Ведь выбросил из головы опасность, страх. Забыл их. Видел только силу, которую должен был одолеть...

Павел в мыслях еще был на Земле, среди бурных морских волн, и поэтому не сразу понял: что-то произошло. Словно в незаметную жизнь корабля ворвалось что-то постороннее. И пропало. Оно было таким неуловимым, что Павел не поверил себе. Мгновение-другое он тупо смотрел на неподвижные стрелки индикаторов, потом спохватился, нажал клавишу контрольной системы автопилота. Запись на приборах поползла в обратном направлении. Невидимое перо вычерчивало ровную волнообразную линию. Павел хотел было уже выключить электронный контролер, как перо вдруг подскочило вверх, оставив за собой одинокий и не слишком высокий пик. Это означало, что «Набат» как бы споткнулся в своем полете, совсем как человек, который поднял ногу, но сделал шаг, задержавшись. Павел передернул плечами и проверил, не было ли встречи с крупным метеоритом. Пространство на много километров вокруг было чистым. В общем, он мог это и не проверять — появление метеорита отметили бы другие приборы.

Павел подумал, что, наверное, какой-то марсианский вихрь вырвался на стопятидесятикилометровую высоту и задел по дороге их корабль. Он понимал, что это невероятно, однако другого объяснения не находил.

Бурмаков, выслушав отчет Павла о вахте, внимательно просмотрел все записи систем управления «Набата». Но и он не смог сказать что-нибудь определенное. Тем более что новых толчков не было, хотя корабль после этого сделал шесть витков вокруг Марса.

— Будем считать это первой загадкой воинственного соседа Земли, — сказал он Павлу.

— А что остается?

— Ждать, — беззаботно заявил Витя. — Если это не случайность, то обязательно повторится.

— Мудрец! — Павел шутливо дернул юношу за волосы.

— Не такой уж дурной совет, — улыбнулся капитан, — Нам действительно нужно набраться терпения.

Впрочем, придавать большое значение этому почти незаметному толчку, отмеченному лишь бодрствующими автоматами, оснований не было. И Павел быстро перестал думать о нем — настала пора высадки на Марс.

Район первого знакомства с планетой вызвал у Павла двойственное чувство. С одной стороны, естественный интерес человека к чужой планете, с другой — некая разочарованность, обман в надеждах. Под «Набатом» были суровые мертвые пустыни. В душе Павел был больше реалистом, чем мечтателем. И от первой экспедиции на Марс хотел иметь открытия не только общенаучные, но и конкретного прикладного значения. Он не скрывал своих взглядов, и Бурмаков, показывая ему на экране очередной кратер, похожий на десятки предыдущих, шутил:

— Павел Константинович, смотрите, какие зубцы. Как на стенах средневековой крепости.

— Не хватает только бойниц, — ворчал Гуща.

— И марсиан за ними, — Степан Васильевич в эти дни был очень веселым, готовым шутить бесконечно. — На планете забудете все свои разочарования.

Гуща и сам понимал, что слишком уныл, и виновато ухмылялся.

— А вон знаменитая Никс Олимпика, — Степан Васильевич переводит разговор на другое. Повод для этого верный. С левой стороны навстречу кораблю наплывает яркая марсианская область — Снега Олимпа. — Правда, поэтично?

— Такой гигант требует, пожалуй, прозы, — дух противоречия не оставляет Павла. — Пятьсот километров длины!

— Хотел бы я побывать на этой горе, — Бурмаков мысленно уже там, и его глаза по-молодому искрятся.

— В чем же дело?

— Марс необъятный, — сожалением качает он головой, — все не обнимешь.

II

Наступил последний, десятый день разведывательного облета Марса. Все, что нужно было сделать, готовясь к высадке, космонавты сделали. Стены кают-компании были увешаны снимками планеты. Цветные фотографии очень точно передавали особенности природы. Марс по-прежнему выглядел довольно невеселым, однородным. Но он уже стал объектом непосредственного изучения, и это изменило отношение космонавтов к нему. Они всматривались в фотографии с заинтересованностью исследователей. И хотя Павел с Витей совсем недавно утверждали, что все равно, где высаживаться, сейчас вдруг заволновались, не могли остановить выбор на каком-нибудь конкретном месте. Ведь, помимо запланированного перед полетом озера Солнца, они должны были наметить для себя еще два района.

Бурмаков не торопил товарищей, так как не только понимал их, а и сам чувствовал себя как на распутье.

И вот «Набат», изменив орбиту, неподвижно повис над западной частью озера Солнца. Под кораблем раскинулась огромная равнина, и только далеко на севере к ней подступала невысокая горная гряда.

Взволнованный Бурмаков, собрав экипаж, торжественно произнес:

— Павел Константинович, принимайте обязанности капитана!

Еще на Земле было решено, что первым на Марс отправится самый опытный — Бурмаков. Павел понимал, что это правильно. И все-таки еле удержался, чтобы не попросить Степана Васильевича поменяться с ним. Нет, он не думал о лаврах человека, которому выпала честь быть на Марсе первым. Его беспокоило другое. Что там ждет космонавта, предсказать невозможно. Хорошо бы проверку на опасность сделал он, Гуща, чья жизнь не так ценна для человечества, как жизнь Бурмакова. Но он был дисциплинирован и, встав, коротко ответил:

— Есть!

На первый раз Бурмаков не ставил перед собой больших задач. Решил пролететь километров двести над местностью, которая условно принимается за границу озера Солнца и пустыни, и над устьем канала Нектар повернуть назад. Но возвращаться не прежним путем, а напрямик.

— Выход разрешаю, — Павел пожал Бурмакову руку. — Счастливо.

Степан Васильевич обнял товарищей за плечи. Отпустив, сказал:

— Не волнуйтесь, все будет хорошо, — и направился в эллинг, где стоял ракетоплан.

Павел с Витей на экране внутренней связи наблюдали, как он надел скафандр, легкий, похожий на спортивный костюм, и очень прочный; как опустил на голову гермошлем. Подготовившись, Степан Васильевич сквозь прозрачный пластик гермошлема подмигнул товарищам — он их тоже видел на своем экране:

— Не горюйте, ребята, придет и ваша очередь.

Услышав голос Бурмакова, немного измененный микрофоном и поэтому чужой, Витя засопел, однако бодро крикнул:

— Скорее бы!

— Не пройдет и суток, — засмеялся Бурмаков и забрался в ракетоплан.

Связь отключилась. Несколько минут компрессоры откачивали воздух. Потом корабль содрогнулся, и в иллюминаторах, оставляя за собой дымный шлейф, промелькнул серебристый «Скакунок». Сквозь шум и треск помех пробились едва слышные слова:

— Я в полете!

— Удачи, — пожелал Павел, хотя Степан Васильевич вряд ли услышал его. Оставалось только внимательно следить за ракетой — на экране она выглядела маленькой хвостатой рыбкой. Сначала она стремительно неслась вниз, а над поверхностью расправила, как настоящая рыба плавники, стабилизаторы-крылья и замедлила движение,

— Все нормально, — сообщил Бурмаков. — Смотрите вместе со мной.

Телепередатчик «Скакунка» ожил, и на экранах Павел с Витей увидели песчаные барханы пустыни. Если бы не цвет, яркий, непривычный, можно было подумать, что это трансляция откуда-то из Средней Азии или Сахары. Изображение было четким, и Павел подключил передатчик на Землю. Событие заслуживало, чтобы люди узнали о нем немедленно.

Полет ракетоплана продолжался около часа. Бурмаков за все это время ни словом не прокомментировал то, что видел, ни разу не проявил своего отношения к марсианским пейзажам. Вроде все и всем давно было известно.

Бурмаков не рискнул опускаться на иззубренную лавовую поверхность — дно озера Солнца — и выбрал участок между двумя дюнами. С «Набата» было видно, как «Скакунок» пошел на посадку кормой вниз, поднимая тучи песка и пыли, а вскоре и сам исчез в этих красных клубах.

Прошло, наверное, полчаса, пока осела пыль, и Степан Васильевич вновь возобновил передачу.

— Как вам нравится эта красная мука? — он показал товарищам видеозапись какого-то чрезвычайно густого и грязного тумана. Этот туман клубился, бурлил, не оседая. — Думал, конца не будет. И теперь еще кажется, что на зубах песок.

— Похоже, тут без вездехода и шагу не сделаешь. — Павел представил себя на месте капитана в этой подвижной массе и мысленно посочувствовал ему. Наверное, не очень сладко, если ощущение песка было таким реальным.

— Сейчас проверю, — спокойно сказал Бурмаков и спустил в открытый выходной люк трап. — Ну, я пошел... Один маленький шаг человека... — рассмеялся капитан.

Осторожно ставя ноги — мягкая лестница покачивалась, извивалась, — он выбрался из люка и, ловко перебирая руками по перилам, спустился по ней.

Степан Васильевич сделал несколько шагов в сторону от ракетоплана. Ноги проваливались в сыпучий песок, и ямки от больших тяжелых ботинок быстро заплывали песком, не держали следов человека.

— Легко как, ребята! Необычно! — кричал Бурмаков, вытанцовывая какой-то танец. Попытался носком ботинка копнуть вглубь. Песчаная толща не поддалась, осыпалась, и он махнул рукой, весело, беззаботно: — Оставим недра для геологов или, как их там, ареологов.

Бурмаков шутил, был не похож на себя обычного, сдержанного. Радовался, что Марс встретил первого человека совсем не враждебно, как своего.

Телеэкран чрезвычайно точно передавал скупые марсианские краски. Пустыня, насколько брала камера, была красноватой, волнообразной и неподвижной, застывшей. Павлу подумалось, что все это — и Марс, и Бурмаков — нереальны, как бы снятся ему.

А Степан Васильевич постоял минутку, глядя на чудесное сине-фиолетовое небо, на котором тускло светило, словно ненастоящее, непривычно маленькое, нежаркое Солнце, и вдруг побежал, смешно загребая ногами и размахивая, помогая себе, руками. Пробежав, остановился, нагнулся, набрал пригоршню песка и, поднеся его к глазам, пропустил меж пальцев. Павел смотрел, как струятся мельчайшие красноватые частички, похожие на окрашенную воду, и думал: неужели эти песок и камни, что громоздятся на горизонте, будут их едиистиной находкой?

Наверное, Степан Васильевич понял его мысли, а может, и сам не испытывал восторга от скучной природы, потому что, как бы утешая, сказал:

— Мы пустыню выбрали для начала, друзья.

Павел хотел сказать, что и в горах будет то же самое, но промолчал. Впрочем, никто и ничто не обещали людям жизни на Марсе. А интересные находки будут. Но даже не в этом дело, Марс — только начало...

Бурмаков еще долго ходил вокруг «Скакунка», иногда останавливался, будто присматривался к чему, прислушивался. Он не хотел брать ни проб, ни образцов. Их достаточно привезли автоматические станции. Он просто входил душой, сердцем в марсианскую природу, привыкал к неземным обстоятельствам, хотел понять их, как говорится, изнутри. Павел знал, что, впервые оказавшись на Луне, Степан Васильевич вел себя таким же образом. А что делал бы он, Гуща, на месте капитана? Наверное, смотрел бы на все бешеными глазами, не замечая, по сути, ничего, и потом радовался, что каждый его шаг, каждый предмет, на котором остановился глаз, фиксировал телеобъектив. Вот сам он вряд ли запомнил бы что-то стоящее, особенное. Видимо, в этом не было бы ничего удивительного. Осознание того, что ты на Марсе, ошеломит кого угодно. И хорошо, что у них в экипаже есть Бурмаков — космонавт, за плечами у которого несколько выходов в пространство...

Пока Гуща размышлял, Степан Васильевич вернулся к «Скакунку», бросил взгляд вокруг и взялся за перекладину трапа.

— Как вы там, Степан Васильевич? — не выдержал Витя.

— Хочешь знать мои впечатления? — Бурмаков глядел на красные барханы. — Надо разобраться. Да и что я видел? Почти то же, что и вы там. Одно скажу: твои земные рекорды, кажется, и я перекрыл бы. — И начал подниматься в ракетоплан.

III

Следующую вылазку на Марс Бурмаков сделал с Витей. Настроение у космонавтов было хорошее. Земля поздравила с первой вылазкой — ее смотрели не только в Центре управления полетом, но и по всей стране. Это было особенно приятно.

Новая программа была более насыщенной. Вылетели на двухместной модели «Скакунка», способном, кроме людей, брать на борт вездеход. Место для посадки на этот раз выбрали гористое, вблизи каньонов экваториальной зоны. На случай, если нельзя будет проехать на вездеходе, космонавты имели специальный летательный аппарат, похожий на самолет. Легкий, устойчивый, испытанный в высокогорных земных условиях, он и на Марсе должен был проявить себя хорошо.

Сейчас Павел на корабле остался один, но чувствовал себя более уверенно, не было вчерашней тревоги за товарищей. Марс оказался приветливым, техника работала надежно. И Павлу оставалось только быть зрителем. Переносные телекамеры показывали довольно полную картину событий на месте высадки, а Степан Васильевич иногда еще и комментировал то, что видел и чувствовал.

«Скакунок» опустился в устье длинного узкого ущелья — одного из многочисленных рукавов главного каньона. По обе стороны громоздились горы, голые, молчаливые. И дно ущелья, песчаное, усеянное камнями, было таким же диким, напоминало русло давно высохшей бурной реки, в котором уже не осталось ни ракушек, ни водорослей.

Павел наблюдал, как медленно, осторожно ставя ноги на этой непривычной, чужой земле, Степан Васильевич и Витя пробирались вглубь ущелья, и думал, как там все мрачно, уныло, скучно. Будто где-то в высокогорном Тибете.

А люди, маленькие и хрупкие рядом со скалистыми горами, шли все дальше и дальше, держась извилистого и относительно ровного дна ущелья.

Наверное, и Вите было не очень весело, потому что вдруг он грустно сказал:

— Может, за поворотом в расселине прячется засада...

Павел понимал, что его человеческое сердце протестовало против окружающей омертвелости, необъяснимой ненужности. Ведь для чего, как не для жизни, должны существовать и горы, и долины, и сама планета?..

Степан Васильевич положил руку на плечо юноше:

— Нам, Виктор, надо избавиться от привычных мерок, подхода. Все здешнее имеет очень мало общего с земным и поэтому требует иной оценки, какого-то своего восприятия.

— Постараюсь, Степан Васильевич... — парень помялся и искренне заговорил: — У меня теплилась надежда, что автоматические разведчики не смогли механическим умом заметить на Марсе жизнь, что люди, прилетев сюда, найдут ее, хотя бы самую примитивную! — Потом смутился: — Скажете, романтик, мечтатель?

Бурмаков обнял парня.

— Не буду повторять, что людям без мечты, доброй и смелой, было бы трудно. Этого ты и без меня наслушался. А жизнь... Кто тебе сказал, что ее здесь нет? Марс существует — значит, он живет!

Некоторое время они шли молча, сосредоточенно, словно забыв, что вокруг них Марс, тот самый, к которому так стремились.

А местность была такой однообразной, что Павел уже решился было каким-либо нейтральным вопросом вернуть их от грез к действительности. Однако Бурмаков и сам ничего не упускал. Он остановился под нависшей над ущельем высокой скалой, оглянулся, проверяя, правильно ли сориентирован контрольный телеобъектив, и сказал:

— Интересный разрез.

Безусловно, фраза касалась и Павла, и всех, кто в это время на Земле смотрел передачу с «Набата». Однако по правилам и Павел, и сотрудники Центра, которые поддерживали с кораблем постоянную двустороннюю связь, могли в разговор десантников вмешаться только в случае крайней необходимости, чтобы не отвлекать, так как на месте все-таки виднее, что и как.

Ответил Витя, поводя круглым гермошлемом:

— На Земле таких немало.

— Не думаю, — Бурмаков не сводил глаз со скалы. — У Марса собственная история развития. Здесь не льют дожди, во всяком случае, видно, что не лили на протяжении многих тысяч лет, не бушуют снежные бураны. Таким образом, местные породы не подвергаются, в отличие от земных, сильным климатическим воздействиям. Поэтому, кажется, на этом разрезе можно проследить биографию если не всей планеты, то этого района — определенно. Давай присядем, ведь и на Марсе, похоже, в ногах правды нет.

Неподалеку лежал вросший наполовину в грунт большой плоский валун.

— Не камень, а ложе. — Бурмаков присел сначала на краешек, проверил на прочность и тогда подвинулся дальше.

Несмотря на скафандры, Степан Васильевич и Витя в этот момент выглядели совсем как на Земле. И пейзаж вокруг них, как показывал экран, тоже был почти земной. Однако Павел догадывался, что капитан остановился здесь не случайно. Он видел что-то такое, что пока было открыто ему одному. Разве не из-за этого умения понимать чужую природу Бурмаков на Луне нашел полезный минерал там, где до него побывали две экспедиции?

— Горы старые, здесь давно не было активных тектонических процессов. Так что, — Степан Васильевич сказал это иронично, посмеиваясь, — нам с тобой, Виктор, марсотрясение не угрожает. А теперь смотри. Нижний слой — базальт, выше — застывшая лава. Когда-то здесь было жарко — гремели вулканы, пылали, как факелы, кратеры, в небе плавали тяжелые черные тучи, но проливались они не дождем, не градом, а вулканическим пеплом.

— Из недр же, наверное, извергалась и вода, большие массы воды. Где она?

— Так было на Земле, Виктор. Возможно, так было и на Марсе. Иначе откуда песчаное, похожее на русло дно ущелья, его извилистость. — Бурмаков говорил раздумчиво. — А может, тут все происходило по-марсиански. Вот тебе программа на будущее — ищи ответы. Начинай сегодня. Ведь сколько потребуется для этого времени — дней, месяцев, лет, — неизвестно.

Вроде бы шутил капитан. А Витя понял предложение всерьез. Нерешительно, как бы извиняясь, что отказывается, сказал:

— Тут столько непознанного...

Бурмаков вздохнул, соскочил с камня:

— Наверное, Виктор, ты ответил правильно. Мы действительно в самом начале. Ну, за работу.

Солнце понемногу перебралось в зенит. Заметно потеплело. В ущелье, как в аэродинамической трубе, загудел ветер. А сине-фиолетовое небо по-прежнему было чисто, и на нем пробивались крупные золотистые звезды.

Наполнив контейнеры, капитан и Витя вернулись к ракетоплану. Завтра образцы марсианских пород станут достоянием лабораторий. А сегодня космонавты посетят другие места: Витя побывает в большом кратере, вблизи которого стоял ракетоплан, а Бурмаков пролетит над ущельем на север, где оно брало начало у большой горы.

Вскоре рядом со «Скакунком» расправил крылья серебристый самолетик. Маленький, хорошо видный на темно-сером фоне голого каменного плато, он, наряду с высоким стреловидным ракетопланом, который длинные опорные штанги делали еще более вытянутым вверх, выглядел кукольным, беспомощным. Как поведет себя воздушный аппарат в почти безвоздушном небе? Бурмаков испытывал самолет на Памире, знает его возможности. Но Павел тревожился. И за Витю тоже. Парень он дисциплинированный, но вдруг захочет на глазах миллионов телезрителей — передача же будет продолжаться — покрасоваться, продемонстрировать альпинистские способности в обрывистом скальном кратере?

— Ты, Витька, не очень там, — Павел по отдельной линии связи все-таки предостерег юношу. — Один будешь.

— Не подведу, Павел Константинович. — Он повернулся, закинул лицо в наушниках в направлении невидимого оттуда, с поверхности планеты, «Набата», будто и взглядом хотел заверить, что волноваться за него не надо. Витя был далековато от камеры, но Павлу показалось, что он даже подмигнул. Хитровато и своевольно, как это обычно делал.

Сейчас перед Павлом светились два экрана. На одном Бурмаков вел своеобразный репортаж, показывая, что видит сам с километровой высоты. На втором, так же, как недавно в ущелье, автоматический телепередатчик держал под своим неусыпным оком Витю.

На экране Бурмакова ничего особенного не было — те же, разделенные не слишком глубоким ущельем, однообразные горы, и Павел больше следил за Витей.

Юноша остановился на краю кратера вулканического происхождения. Где-то в прозрачной дымке просматривалось дно, покрытое застывшей лавой. Склоны кратера были довольно пологие, и Витя цепляясь рукой за острые каменные выступы, начал спускаться. Делал это он легко, вприпрыжку. Телекамера, хотя и мобильная, человеческих способностей не имела и вынуждена была остаться наверху. Павел постоянно увеличивал изображение, чтобы хорошо видеть парня и то, что было рядом с ним. Но увеличение также было не безгранично, и с каждым Витиным шагом детали теряли четкость. К счастью, юноша вскоре достиг дна. Бугристое, оно, похоже, давно лежало в сонной неподвижности.

Помыкавшись среди этого хаоса, Витя отошел к стене, сел, начал оглядываться. Павел с удовлетворением отметил, что парень ведет себя как настоящий исследователь, спокойно, не суетясь. Молодец, чувствует ответственность.

Витя некоторое время посидел, что-то обдумывая, потом из заплечного рюкзака достал приборы и расставил их по дну кратера. Снова сел. У него все было нормально, и Павел повернулся к экрану Бурмакова.

— Еще километров сто, — сказал капитан, — и поверну назад.

— Без посадки? — удивился Павел, так как она была запланирована.

— На поверхности тут, похоже, ничего не лежит, — уклончиво ответил Степан Васильевич.

Он не уточнил, что имеет в виду. Павел не переспросил. Обменяются предположениями позже.

А в кратере, пока Гуща разговаривал с капитаном, что-то произошло. Когда он перевел взгляд на Витин экран, юноша стоял, наклонившись над анализатором воздуха.

— Что, Витя? — спросил Павел, подключив также канал связи Бурмакова.

— Откуда-то сочится газ, — парень недоуменно оглянулся, словно не поверил прибору и хотел увидеть газ своими глазами. — Странно.

— Установи бур, — подсказал Бурмаков, — а сам отойди к «Скакунку». Вдруг в этой бутылке сидит джинн...

Как выяснилось, капитан не ошибся. Витя выпустил если не самого джинна, то его сына. Тонкий бур на двадцатиметровой глубине наткнулся на полость, и оттуда, отбросив далеко в сторону переносную бурильную установку, вырвался светло-серый фонтан газа. Он растекался, медленно опускался вниз, застилая подвижной пленкой дно кратера. И это необычное для Марса зрелище, свидетельство его жизни, близкой в своей основе к земной, обрадовало космонавтов. Такой Марс был более понятен.

— Может, стоит забить скважину? — предложил Витя.

— Пусть фонтанирует, — не согласился Бурмаков. — Это же здешнее, марсианское. Ущерба местной природе не принесет, а нам интересно посмотреть, что произойдет в жерле, казалось бы, мертвого вулкана.

Степан Васильевич долетел до заданного пункта и, прежде чем возвращаться, все-таки посадил самолет на небольшой удобной площадке, которую разыскал у подошвы горы. В этом месте в гору врезалось то самое ущелье, в устье которого сейчас просыпался Витин вулкан.

— Знаете, — объяснил капитан свое неожиданное решение опуститься, — ущелье переходит в длинную и высокую пещеру. Посмотрю. Не волнуйтесь, если связь прервется, — и пошел в пещеру.

Витя был возле ракетоплана. Покачиваясь на мягком трапе, как на качелях, он терпеливо ждал, чем закончится его вторжение в марсианскую природу. Пока что все было спокойно. Чуткие приборы, установленные на трех автоматических станциях, не отмечали оживления в здешних недрах. Только газ, будто ему до сих пор в каменной полости было очень тесно, сначала одним языком, потом вторым лизнул край жерла вулкана и вдруг облепил его круглым и пушистым воротником. В разреженном окружающем воздухе газ быстро светлел, растворялся. А снизу напирали все новые и новые сизые клубы.

Автоматы-сторожа оживились, задвигали антеннами, словно стали между собой советоваться, и два из них покатились к кратеру.

Тем временем Бурмаков вышел из пещеры. Павел услышал его голос:

— Возвращаюсь...

— Что там у вас? — Павел задал вопрос больше по инерции— если бы было что-то неожиданное, Степан Васильевич сам сообщил бы.

Однако Бурмаков ответил:

— Кто знает...

А Павлу вдруг захотелось посмотреть на выражение его лица. Однако на экране виднелась только холмистая однообразная равнина, которая проплывала под самолетом, — себя капитан показывать не пожелал.

И Бурмаков, и Витя, как сговорившись, молчали. Так продолжалось около часа. Он показался Павлу необычайно долгим и нудным.

И вдруг бдительные автоматические сторожа опять заволновались, закрутили усами-антеннами, на этот раз словно прислушиваясь к чему-то. Через минуту они откатились на шаг, выставив антенны в сторону дымного жерла. Будто оборонялись от опасности. Сравнение показалось Павлу метким — очень яростными выглядели на экране выбросы газа. Их поведение обеспокоило и Витю. Он спрыгнул с трапа и наклонился над сторожем, который остался у ракетоплана.

— Ого! — воскликнул юноша. — Толчки силой до одного балла.

В этот момент на пульте Павла ожили индикаторы связи с автоматическими станциями Марса. Корабельная ЭВМ сообщала, что в районе посадки «Скакунка» в глубине возникли и нарастают колебания коры. В зоне контроля других станций это явление не наблюдается. Павел сообщил о сигнале Вите и капитану.

— Локальный характер?.. — задумчиво проговорил Бурмаков. — И на том спасибо.

— Что? — не понял Витя.

— Что твой первый контакт с Марсом не выглядит масштабным. — Степан Васильевич, наверное, при этом улыбнулся, так как голос звучал мягко, сочувственно. — Сможешь — продержись. Я быстро.

Бурмаков появился через полчаса. Вулкан уже извергался по- настоящему грозно, выдыхая перемешанный с пеплом черный дым. Автоматические сторожа, как пугливые щенки, отступили к самому ракетоплану. В их программе было предусмотрено лишь сообщать об опасности, а не бороться с ней. Правда, Витя мог послать их ближе к жерлу, приказ они выполнили бы. Но ему было жаль эти смешные аппараты. Да и обстоятельства не требовали крайних мер. И Витя с улыбкой наблюдал, как механические помощники сдают позиции одну за другой. Сам Витя совсем не испугался. Ни газовое извержение, ни еле уловимые толчки под ногами пока опасными не выглядели.

Вулкан, однако, будто только и ждал появления Бурмакова. Не успели еще они с Витей погрузить самолет в ракетоплан, как из мгновенно покрасневшего жерла вырвался огненный столб, неся с собой горячую лаву, бросая высоко в небо раскаленные камни. Но еще до этого Павел крикнул: «Будет взрыв!» — электронный мозг «Набата» предсказал ситуацию. Бурмаков только показал рукой на еще не сложенную аппаратуру — мол, не оставлять же ее здесь, пригодится. На корабле имелись запасные самолеты но капитан был человеком расчетливым. Не обращая внимания на опасность — камни падали уже около «Скакунка», — он сначала погрузил в ракетоплан серебряных механических сторожей, потом разобрал самолет и тогда уже присоединился к Вите, который все это время стоял наготове возле входного люка.

Людям, скрытым за стальным корпусом ракетоплана, ничего не угрожало теперь, и Степан Васильевич сказал:

— Побудем до конца, осталось мало.

Он не ошибся. Каменный дождь через минуту затих. Над вытянутым жерлом возник черный купол, он рос, раздувался, превращался в большой шар, в середине которого бушевало пламя.

Ракетоплан пошатнулся, накренился, но удержался в вертикальном положении. Нацеленный острым шпилем в зенит, он, как символ человеческой силы, гордо стоял среди разгула враждебной стихии.

Бурмаков положил руку на штурвал, и по его напряженной фигуре Павел догадался, что возникла ситуация, когда все будут решать мгновения. И еще понял, что капитан запустит двигатель только в самый последний момент.

Шар над жерлом вулкана вдруг раскололся, рассыпав вокруг огненные искры, и по склонам стремительно понеслась, глотая камни, пузыристая дымная лава.

Павлу стало не по себе, захотелось закрыть глаза. Он не удержался, напомнил:

— Ну что вы...

— Ничего... Жуть! — в голосе Бурмакова были возбуждение, удовлетворенность, уверенность.

Наконец и под «Скакунком» блеснул яркий поток. Павел вздохнул с облегчением — успели.

И через три часа, когда космонавты собрались уже в кают-компании, марсианский вулкан все еще извергал на поверхность накопившуюся за долгие годы спокойствия бешеную магму. Она растекалась черными потоками, покрывая все вокруг мертвым панцирем.

Бурмаков, поглядывая на экран, на котором бушевала слепая стихия, был необычайно молчаливым, сосредоточенным. Будто всю свою энергию оставил там, около вулкана.

Витя подумал, что капитана огорчил этот разбуженный ими вулкан:

— Набезобразничали мы ...

— Просто ускорили события, — Бурмаков пожал плечами.

Павел вопросительно взглянул на него.

— Да, — сказал Бурмаков, — есть новости более странные. — Он раскрыл кулак, и товарищи увидели на его ладони небольшую капсулу, в которых обычно хранились кристаллики видеозаписи. — Это я видел в пещере. Пойдемте, покажу.

Космонавты перешли в рубку. Степан Васильевич не просто демонстрировал запись. Он часто останавливал ее, объяснял кадры, высказывал соображения.

Павел с Витей увидели пещеру, просторную, высокую. У входа горбились песчаные дюны, нанесенные пылевыми бурями. Дальше песка стало меньше, а вскоре он пропал совсем. Даже сильные марсианские ветры не могли его забросить так далеко.

— По моему мнению, внутри горы когда-то был мощный ледник, а может, и вся гора была покрыта толстой ледовой шапкой. Лед таял, и так, наверное, образовалось это ущелье, похожее на русло. Но не это главное. С тех пор прошло много времени, отполированные льдом гранитные стены пещеры, безусловно, разрушились, потрескались, осыпались...

На экране появилась крутая, в щербинках, стена. Она сверкала под лучом фонаря, переливалась радужными искорками.

— Однако смотрите...

Луч фонаря скользнул и уперся в свод.

— Естественно, лед, когда заполнял пещеру, образовывал ее, мог придать стенам любые очертания. Но что вы скажете вот об этом?

Пещера сузилась. Было похоже, что где-то близко она закончится. Тысячелетия и здесь напоминали о своей разрушительной деятельности. Вокруг были те же трещины, выбоины, колдобины. Только место, где стена соединялась со сводом, выглядело необычно. Оно не было полукруглым, как везде, пусть и неправильной формы, а строго прямоугольным.

— Всемогущая природа, — Павел не нашел в этом ничего необычного.

— И тут? — голос Бурмакова сел.

Пересекая каменный пол, тянулась прямая, не слишком глубокая выемка. Она врезалась в стену и поднималась вертикально, теряясь примерно на метровой высоте. Почти то же самое было и на противоположной стене. Только там следы выемки выше появлялись снова.

— Хотел бы я быть уверенным, что в этом виновна мать-природа, — сказал Бурмаков, остановив кадр. — А что, если это осталось от какой-то заслонки, например, или от ворот, которые отгораживали что-то или кого-то?

Павел покачал головой:

— Такое могли сделать люди, а мы на Марсе, Степан Васильевич.

— Бьешь меня моими же аргументами? — капитан от волнения не заметил, что обратился к Павлу на «ты».

— Это одно. Второе — зачем лезть в каменный мешок, если хватает места снаружи? Ведь, опять-таки, врагов наверняка тут у них не было.

— Пришельцы? — у Вити загорелись глаза.

— Не в том дело, Виктор, — Бурмаков ие утверждал, а размышлял. — Может, что-то такое было и снаружи, только время там все стерло. Время и сюда добралось.

Павел, который на Земле был горячим сторонником гипотез о пришельцах, принял гипотезу капитана как интересную, но не более. Слишком пустынным был Марс, чтобы серьезно говорить о чем-нибудь, созданном разумом.

IV

Нервы у Гущи были крепкие, иначе в космонавты не приняли бы. И не думал он, что в скором времени вспомнит о них.

Накануне своей высадки на Марс Павел заснул, как обычно, едва коснувшись подушки. А посреди ночи, конечно условной, проснулся от непонятного беспокойства. Словно что-то важное должен был сделать, но не сделал. Он попытался прогнать тревогу. Не удалось. Сна не было. В голове, словно заноза, сидела мысль, что угадать причину тревоги совсем просто. Павел крутился на кровати под защитным колпаком, который поддерживал нормальную силу тяжести, и злился на свою «дырявую голову». Злость, однако, будоражила еще больше, и он заставил себя размышлять не спеша, спокойно, чтобы оценить последние события на корабле, свое поведение со стороны. Это ему удалось. Что могло выбить его из равновесия? То, что произошло, или то, что будет? Ближе, казалось, лежит другое — завтра ему лететь на чужую планету. Событие немаловажное, оно действительно волнует. Но и отлет с Земли был, пожалуй, событием не менее значимым.

А тогда он спал так и столько, сколько было предусмотрено распорядком дня. Было, конечно, волнение, только хорошее, без тревоги. Так что дело, видимо, не в завтрашней вылазке, даже если допустить, что на него повлияло длительное пребывание в космосе.

Причину надо искать в случившемся. В собственном поведении? Кажется, ошибок не допускал. В работе? И тут все ладится. Так что, как ни крути, надо снова возвращаться к рейду на планету.

Не к самому факту, а к тому, что с ним связано. Павел улыбнулся.

Это стало похожим на игру, и она его заинтересовала. Как-то незаметно пришло спокойствие, появилось ощущение, будто он просто решает трудную задачу. Так что в рейде? Маршрут определен: пролив Танаис с последующим выходом на равнину — несколько сотен километров путешествия на вездеходе. Техника проверена. Спутник также надежный — Вундеркинд, хотя и робот, в критический момент поможет не хуже человека. Связь продумана с учетом опыта предыдущих высадок. «Набат» изменит орбиту и, чтобы быть ближе, повиснет над Танаисом... Павел задумался.

Что ему нужно еще? Самостоятельность? Она есть и будет там, на месте, так как его, Павловы, решения имели приоритет...

Павел отключил защитное поле. Тело сразу наполнилось легкостью. Часы показали пять. Подъем в семь. По большому счету можно было еще поспать, и даже совсем не вредно, потому что голова была туманной, тяжелой. Гуща осторожно повернулся на бок, сдвинул с иллюминатора занавеску. Неподвижный, усеянный кратерами, как веснушками, Марс закрывал небо. Павел дернулся: хотел найти Танаис, посмотреть, как он выглядит с высоты, — и завис над кроватью.

Мелькнуло: как «Набат» над Марсом. Павел рассмеялся. Так вот что его беспокоило во сне... Павел расслабился и мгновенно уснул...

Бурмаков посмотрел недоверчиво:

— Нужно ли, Павел Константинович?

— В принципе не все ли равно — туда, сюда?

— В общем, да. Однако многое понадобится обдумать заново. Местность совсем незнакомая, неизученная. Только по снимкам.

— Зато хоть какой-то аргумент есть. Именно над Никс Олимпика при движении корабля что-то произошло.

— Вот это, если по правде, меня и беспокоит, — Бурмаков проявлял несвойственную ему нерешительность. — Понимаете, «Набат», имея большую массу, отреагировал. А что будет с легким «Скакунком»?

— Пред невесомостью все равны, — засмеялся Павел. — Это стихи. Сказано не слишком четко, но в целом точно и образно.

— Даже если это были какие-нибудь силовые лучи?

— Фантастика, Степан Васильевич. А у меня совершенно реальный план: сажусь на равнине, потом, сколько сможет вездеход, проеду, а после пойду пешком. Я же альпинист.

— Вундеркинд не пройдет.

— Найдем пыльную тропинку...

— Опять поэзия? Уверенность — половина успеха, говорили в старину, — он внимательно посмотрел на товарища. — Пусть будет по-вашему, Павел Константинович...

За одним из холмов равнина внезапно закончилась. До самого горизонта простиралось вздыбленное каменное поле. Будто какой-то великан ударил тяжелой кувалдой по большой горе, и она распалась на бесчисленное множество скальных осколков.

Павел пошел перед этим каменным месивом, угрюмо взглянул на свою машину и проворчал:

— Одно название — вездеход.

— А до Никс Олимпика двадцать километров, — то ли посочувствовал, то ли, вспомнив недавнюю беседу, уколол Бурмаков с «Набата».

Павел промолчал. Вундеркинду реплика, видимо, не понравилось, и он равнодушно, что прозвучало в этих обстоятельствах язвительно, уточнил:

— Двадцать километров до подножия.

— Спасибо, Вундеркинд, — серьезно сказал Павел, хотя мог бы и усмехнуться: роботы эмоций не улавливают. — Ты верный друг. Будем искать тропинку.

Вундеркинд похлопал зелеными глазами и снова выдал поправку, теперь уже своему хозяину:

— На Марсе тропинок нет. Марс необитаем.

— Два-ноль в твою пользу, — твердолобость робота, в общем естественная, развеселила Павла. — Нет тропинок — будет проход, лазейка или еще что-нибудь подобное.

Они двинулись вглубь каменного поля, минуя нагромождения, пробираясь меж горными обломками. Идти было не так трудно, как думалось ранее. Павел только боялся, чтобы его помощник, ходок не слишком ловкий, не споткнулся, и выбирал самую надежную дорогу. Это задерживало. Вскоре робот забеспокоился. Его электронный мозг не понимал причин, которыми руководствовался человек, он отметил сам факт. А потом прикинул и решение. Едва они остановились, Вундеркинд опередил человека и заявил:

— Впереди пойду я.

— Что вы там не поделили? — Бурмаков услышал их.

Контрольную телеустановку Павел с собой в эти каменные джунгли не взял, хватало груза и без того, и на корабле видели лишь то, что он хотел показать, но разговор с роботом слышали.

— Маленький бунт кибертехники, — Павел не знал, сможет ли заставить Вундеркинда вернуться на место.

— Пусть идет, может, он только с виду неловкий, — посоветовал Бурмаков.

Вундеркинд оказался ловким скалолазом, несмотря на свои негнущиеся ноги. Он двигался быстро, находил проходы, протискивался сквозь щели, даже перепрыгивал с камня на камень. И совсем не уставал. Гуща едва поспевал за ним, удивляясь совершенству робота, которое обернулось еще одной стороной.

Двадцать километров до подножия горы было напрямик. Длину лабиринта в камнях не сумел заранее вычислить даже Вундеркинд. Через пять часов ходьбы хаос закончился так же внезапно, как и возник. Перед спутниками открылась узкая песчаная полоса, плотная, гладкая, словно отутюженная дорожным катком. А за ней, словно вырастая из этого красного фундамента, начиналась гора, крутая, голая, огромная.

Павел остановился, пораженный величием марсианской природы.

— Вымахала! — воскликнул он. — Сила тяжести здесь мала, вот горы и растут.

Вундеркинд переступил с ноги на ногу, выбирая наиболее удобную позу, поднял голову и, поблескивая направленными на гору глазами-линзами, выдал справку:

— Никс Олимпика, или Снега Олимпа, имеет протяженность около пятисот километров у подножия. Ее вершина представляет собой кратер диаметром шестьдесят километров. Над кратером возвышается пик с почти вертикальными склонами. Наибольшая высота горы примерно двадцать километров. — И умолк. Поддерживать разговор робот не умел.

Напарник хлопнул его по плечу:

— Не горюй. Не заберемся сами — ракетоплан выручит. Впрочем, и через каменную чащу пробираться не было нужды. Плохо, Вундеркинд, без разведки.

Это слышали и на корабле. Но ни Степан Васильевич, ни Витя не отозвались, Павел и сам понял, что поспешил.

Им все-таки повезло. После того как около часа шли вдоль глухого горного склона, неожиданно наткнулись на трещину. Широкая, похожая на след, проложенный рекой или ледником, она плоскостью тянулась куда-то далеко в высоту, рассекая гору надвое. Павел показал товарищам вход в расщелину, сказал:

— Поднимемся.

— Скоро стемнеет, — с сомнением напомнил Степан Васильевич.

Павел взглянул на солнце. Оно уже клонилось к западу, но должно было еще долго освещать трещину.

— Найдем пещеру и заночуем. Должен же человек обосноваться на Марсе!

Дорога была хорошей, без неожиданных обвалов и оползней, и Павел с Вундеркиндом довольно быстро продвигались вперед. Робот по-прежнему шел первым. Но сейчас Гуща доверял ему больше. Он смотрел, как кибер не слишком эстетично загребал ногами, и думал, что очень часто мы пользуемся условными представлениями, пожалуй, не всегда верными, а лишь привычными. Вот и робот вроде бы неуклюжий. Однако, даже косолапя, он ловок, легко обходит бугорки и ямы, ни на мгновение не замедляя передвижение. Конечно, он, несмотря на свою форму, только машина. Совершенная, в определенной мере умная, но машина. Но, может, изящество в своей сути и есть величайшая целесообразность? И механизма, и человека.

А Никс Олимпика, похоже, вся была основана на сюрпризах. Где-то на высоте трех тысяч метров от условной поверхности — океанов на Марсе не наблюдалось — перед Павлом открылась широчайшая впадина. Будто кто-то, может, тот самый, кто раньше насыпал гору, огромным долотом врубился в гранитную глыбу и создал фантастический колодец, забыв налить в него воды.

У Павла перехватило дух. Он не боялся высоты, а тут, подавленный неземными масштабами, остановился в шаге перед обрывом, и сердце его забилось. Таким маленьким, беспомощным почувствовал он себя перед этим космическим всплеском природы.

__ Что будем делать, Вундеркинд? — в горле першило, и вопрос прозвучал сипло, отрывисто.

Портативная телекамера не могла ухватить всю картину, и Бурмаков с Витей не поняли волнения Павла.

— Нашли пещеру? — спросил Степан Васильевич.

Павел встрепенулся, повел глазами. Выше, на том нависшем над впадиной карнизе, под которым они сейчас находились, в горном массиве виднелось затененное углубление. Стараясь не смотреть вниз, он показал пещеру роботу:

— Зайдем?

Вундеркинд не делал выводов, не имея исходных данных, поэтому ответил:

— Степень пригодности для ночлега пятьдесят на пятьдесят. Надо посмотреть.

— Бездушное ты существо, Вундеркинд, прагматик, — деланно возмутился Павел. — Нет у тебя фантазии.

— Существует то, что поддается анализу, — робот выдавал запрограммированые истины бесстрастно, даже равнодушно.

— Что с тобой поделаешь, — махнул Павел рукой, — обследуем...

— Учитесь житейской мудрости, Павел Константинович, — сокрушался с высоты Степан Васильевич.

— Куда тут денешься, — Гуща пошел следом за роботом, окидывая взглядом близкую бездну.

Пещера оказалась очень глубокой, извилистой. Локаторы робота не смогли установить точно, где она кончается. Павел нашел поблизости от входа небольшой грот и начал устраивать постель. А когда все было готово, задумался, глядя на огонек походного фонаря, который разбрасывал вокруг неподвижные тени: была ли вообще нужда в пещере? С таким же успехом можно было расположиться у любой скалы или даже на открытом месте.

Сказалась извечная потребность человека — иметь над головой крышу. Даже скептический робот не дошел до такого простого решения — и ему люди передали свои взгляды. Спать в скафандре было не очень удобно, жестковато, что мешало, не давало расслабиться. Павел позавидовал Вундеркинду. Ему не надо было спать, и он, как часовой, окаменело стоял у выхода из пещеры, а его зеленые глаза соперничали яркостью с крупными звездами марсианского ночного неба. Наконец Павел устроился, и по телу начала разливаться усталость...

Утро пришло ясное, морозное. Павел выглянул наружу, чувствуя утреннюю прохладу — почти минус сто градусов по Цельсию! Солнце еще не поднялось над горой, и в котловине было мрачно, она не казалась бездонной. Самое время отправляться выше. Там узкий карниз расширялся, постепенно переходя в небольшое плато. А оттуда виделся доступный путь к вершине. Павел не задумывался, отчего стремится именно туда. Просто хотелось посмотреть как можно больше. Казалось, как раз мощный кратер выдохнул что-то такое, что подтолкнуло «Набат». Это не могло быть газом, корабельные приборы сразу уловили бы наличие его в пространстве. Это было излучение... Если оно было вообще.

Гуща приветствовал товарищей на «Набате» и приказал роботу выходить. Вундеркинд, однако, почему-то медлил. Его усики-антенны на круглой голове раскинулись, зашевелились, как недавно у Витиных автоматических сторожей у вулкана. И вдруг робот стремительно обернулся.

— В этот район падает крупный метеорит. Надо спрятаться,— говорил он, как всегда, медленно, тягуче. А у Павла похолодело в груди. Вундеркинд постоянно обменивался информацией с корабельной ЭВМ, видно, от нее и получил сведения о направлении, скорости и размерах метеорита. Все это молнией пронеслось в голове Павла. Не колеблясь, схватил робота за руку и потащил в пещеру.

Они стояли в гроте, отгороженные от выхода толстым выступом. Утренняя изморозь молчаливо ползла в пещеру, покрывая сухие потрескавшиеся стены. Было тихо, очень тихо. Павел даже не слышал, как колотится в ожидании взрыва его сердце — только чувствовал частые «тук-тук». Вокруг светлело. А может, это глаза привыкали к полумраку. Секундная стрелка на хронометре, казалось, не трогалась с места. Павел следил за ней, мысленно надеясь, что, может, произошла ошибка, может, ничего не случится.

Густой басовитый гул ворвался в окрестности с такой силой, что мембраны слухового аппарата задрожали, захрипели, пытаясь погасить звук, спасти уши человека. Павел инстинктивно втиснулся в неровную шероховатую стену. А вслед за гулом, будто несясь на его крыльях, хлынул нестерпимо яркий свет. Он блеснул и погас. Все вокруг затряслось, заходило ходуном. Так продолжалось минуты две. Потом все стихло, успокоилось, и только осталась тьма, густая, вязкая, черная, словно ночная.

— Ты цел, Вундеркинд? — Павел оторвался от стены, включил фонарь.

— Функциональные системы действуют нормально, — помедлив, ответил робот. Словно мощный взрыв оглушил и его. Подтверждая, что не врет, добавил: — Нас завалило.

— Ничего более веселого не скажешь? — неожиданно рассердился Павел.

— Скала весит пятьсот земных тонн, завал плотный, без просветов, — роботу Павлова вспышка была безразлична. — Связь с главной ЭВМ отсутствует.

Гуща чуть не взвыл от отчаяния. Его беспокоили не столько собственная беспомощность, сколько Бурмаков и Витя. Они видели катастрофу и сейчас подумают, что он погиб. А он еще не сложил руки, хотя надежная, казалось, пещера стала ловушкой. С горечью сказал :

— Влетел из огня в полымя.

Вундеркинд мгновенно отреагировал:

— О наличии пламени информации не имею.

Несмотря на критичность положения, это механическое замечание чрезвычайно практичного робота рассмешило Павла.

— Мудрец, соображай, как выбраться.

Создатели электронного мозга Вундеркинда не предвидели подобной ситуации, и робот начал выдавать предложения, которые в их положении были не более чем чушью, — сдвинуть скалу рычагом, разрушить направленным взрывом, пробить лазером штольню...

Гуща слушал его одним ухом и думал, что не только создатели Вундеркинда, но и он сам не предвидел такой ситуации. Иначе хотя бы лазер захватил. Надежда на товарищей была слабая. Они знают, что он в пещере, и наверняка поспешат на выручку. Одолеть скалу, если она просто завалила вход, для них пустяк. Но если взрыв здесь разбросал все вокруг? Тогда сюда не добраться. Так что ему сидеть и ждать освобождения не приходится.

Нужно оставить друзьям знак, а самому искать выход в противоположном конце пещеры.

Теперь впереди опять шел человек. Вундеркинд не обиделся на это и бесшумной тенью брел сзади, будто блуждание в заваленных пещерах было для него привычным занятием, заложенным в кибернетическую программу. Павлу очень хотелось знать, что за варианты и комбинации прокручивает электронный мозг его помощника. Но умный Вундеркинд такого абстрактного вопроса не поймет, он умеет отвечать только на что-то конкретное. А оно не созрело.

Недавно чистая, похожая на разработанную штольню в шахте, после взрыва пещера была засыпана камнями, кое-где вздыбилась, кое-где просела. Ноги часто цеплялись, скользили, проваливались. А впереди была все та же зловещая пустота, в которой исчезал свет сильного фонаря. Она раздражала своей бесконечностью, она и успокаивала. Ведь все же давала надежду... Павел, однако, старался об этом не думать. Подбадривал себя тем, что за спиной осталось несколько пройденных километров, что этот проход в толще горы вряд ли возник в результате какого-то катаклизма. Его промыл когда-то давно водный поток, вырвавшийся на свободу из глубинных недр, и он должен вывести на свободу. Павел чувствовал, что этот вывод шаткий, безосновательный. Но другого придумывать не хотел.

Каменный столб вырос на пути, когда они уже прошли километров пятнадцать. От него туннель раздваивался. Ошеломленный, Павел замер: не подбрасывает ли Марс лабиринт, в котором можно проблуждать до скончания века? Налево пойдешь, направо...

— Человеку пора питаться.

Глуховатый голос робота в этой деревянной тишине прозвучал как напоминание о существовании. Только предложение было нелепым. У человека, думалось, дела были поважнее, чем обед или, может, ужин. Чего заботиться о волосах, когда сама голова держится не слишком надежно. Да и есть не хотелось. Однако Павел понимал и то, что на нервах долго не продержишься, и должен был только благодарить верного Вундеркинда, который ничего не забывал. Он нехотя сел на какой-то обломок, приладил питательный аппарат. Концентрированная высококалорийная пища показалась, как никогда раньше, безвкусной. Павел с иронией подумал, что он не ест, а заправляется. Как машина. А это плохо. Так до паники недалеко.

Хронометр показывал четырнадцать часов. Разгар марсианского дня, ясного, солнечного, с дымком на горизонте. А может, мрачного, в красной дымке песчаной метели. Да имело ли это для Павла значение? Уже четверть здешних суток он отрезан от всей Вселенной, и конца пути по-прежнему не видно.

Мысль была обидной, болезненной, и Павел решился было вскочить, чтобы идти дальше, не медлить, сложа руки. Однако неожиданно вместо этого сполз вниз и лег прямо между жесткими колючими камнями. Что толку переть на рожон, руководствуясь одним инстинктивным желанием выбраться, выжить. Поспешность — дурной советчик, особенно если сидишь в холодном базальтовом мешке.

Время было. В том смысле, что и кислорода, и продуктов хватит еще на трое суток. И лучше бы, хотя и с опозданием, оказавшись перед выбором, наконец обдумать свое положение. Он не боялся, что останется здесь навсегда. Уверенный в себе, вооруженный знаниями, молодой и здоровый, Павел органически не воспринимал смерть в отношении себя. Его огорчало другое. Непредвиденный случай, который не предсказали бы все ЭВМ Земли, может сорвать экспедицию. А этого допустить он не мог даже в мыслях. Значит, нужно изощряться, заставить серое вещество изобрести все возможное и даже невозможное.

Из поколения в поколение переходит студенческий дельный совет: если уж идешь на экзамен с пустой головой, то пусть она будет хотя бы свежей. В своей голове Павел сейчас свежести не чувствовал. Напряжение последних часов исподволь вымотало, забрало силы. Только сон, бездумный, беззаботный, мог вернуть их. Но прежде чем закрыть глаза, Павел приказал Вундеркинду проверить левое ответвление туннеля. С левым ему обычно везло — в левой руке оказывалась белая пешка, если перед шахматной партией гадали, кому делать первый ход; внезапный переброс из правой в левую руку теннисной ракетки позволял нанести решающий удар, с Валей тоже познакомился в левом крыле академического Дворца культуры...

Проснулся Гуща от ощущения, что кто-то наклонился над ним. Сначала было странно: кто это делит с ним невзгоды — Марс мертвая планета, а Бурмаков с Витей так быстро сюда добраться не могли. Однако ощущение, что он не один, было приятным. И некоторое время, боясь столкнуться с суровой действительностью, Павел лежал не открывая глаз. А открыв, усмехнулся: рядом стоял Вундеркинд. Терпеливый, безучастный, будто задумчивый.

— Ты вернулся?

— Через тысячу метров ход становится низким...

Робот, к сожалению, ползать не умел. Таким образом, на этот раз Павлу не помогла и примета. Марс вел себя очень серьезно, не признавал шуток.

— Пойди направо, — Гуща с досадой подумал, что напрасно потерян целый час. Это задание можно было дать роботу как запасной вариант, если в левом постигнет неудача. — Информируй меня.

Правый ход вел в никуда. Вундеркинд вскоре наткнулся на глухую стену. Павел в это время был на том месте, где левый тоннель начинал опускаться. Сейчас этот лаз оставался их последней надеждой. Мизерной, так как соображение, что туннель — бывшее русло, не оправдалось. Он посветил фонарем в глубину лаза, пригнулся и сунулся в пустую черноту. Когда идти стало невозможно, он опустился на колени, а потом и вовсе на живот и пополз, перебирая руками, отталкиваясь от стен ногами.

Сколько прошло времени, Павел не знал, не хотел смотреть на хронометр. Какая разница — дороги назад все равно не было. И вдруг свет фонаря осветил одну сторону, другую, запрыгал, заметался, отсвечивая где-то далеко-далеко. Павел шумно выдохнул. Гора словно распахивалась перед ним, открывала свое таинственное нутро. Ход привел его в новую пещеру, широкую и высокую, как котлован на строительстве многоэтажного дома. Это давало передышку, надежду. Павел поводил вокруг себя лучом фонаря и повернулся назад, к лазу. Он еще не знал, как это сделает, но решил, что Вундеркинд обязательно окажется здесь. Оставив его, Павел не простил бы себе измены, хотя Вундеркинд был только роботом.

Вдвое более тяжелый ящик со стеклянными изделиями, казалось, было бы проще протащить сквозь эту неровную нору, чем беспомощного, не приспособленного к такой грубой транспортировке робота. Осторожно волоча, подталкивая, перенося эту сделанную «под человека» куклу, Павел больше всего боялся повредить точные и хрупкие механизмы кибера. За всю жизнь у него не было более тяжелой и ответственной физической работы. Раза три он бессильно опускал руки, но, немного отдохнув, тащил Вундеркинда снова. И когда очутился на открытом месте, то уже не нашел сил, чтобы поставить его на ноги и подключить схемы к источникам энергии. Он опустился рядом с роботом и долго лежал ничком, чувствуя нечеловеческую усталость и безграничную радость, которая пульсировала в затуманенном мозгу.

Наверное, Павел потерял сознание. Но сколько продолжалось небытие, похожее на бред, сказать не мог бы. Он давно уже не считал время. Ему чудился Минск, парк над Свислочью, Валя. Потом возникал «Набат», Бурмаков, Витя... И что-то гудело в ушах. Павел очнулся именно от этого гудения. Оно будто шло из наушников. Павел пожал плечами и стал оживлять Вундеркинда. Вскоре тот уже стоял, и его зеленые линзы, как настоящие глаза, наивно поблескивали. Но его сейчас что-то обеспокоило, он замотал головой, зашевелились усы-антенны.

Гуща насторожился. Если только в кибернетическом организме Вундеркинда ничего не расстроилось, то его любопытство представляло интерес.

А Вундеркинд подался вперед, будто решился побежать, мгновение выждал и произнес, как всегда, равнодушно:

— Под углом тридцать один градус от оси в стене наблюдаются отверстия.

Павел бросил туда самый сильный луч, который мог дать его фонарь, но увидел шероховатую стену. Однако он не мог не верить локаторному зрению робота и коснулся его плеча, словно тот мог постичь смысл этого прикосновения:

— Пойдем...

Гуща шагал широко, дорога здесь была ровнее, менее завалена — взрыв не одолел горную толщу. Робот не отставал, держась на метр позади, и Павлу иногда казалось, что у Вундеркинда, как и у него, перехватывает дыхание и из горла вырывается короткий хрип.

Километра через два пещера снова сузилась, перешла в своеобразный коридор с высоким потолком. А еще метров через сто Павел напоролся на скалу. Он выключил фонарь и какое-то время стоял, привыкая к темноте. И вдруг прямо перед собой увидел... звезду. Одну, вторую, россыпь...

Павел обессиленно прислонился к стене. Он еще не знал, что там, за брешью, — плато, круча, новая гора. Это, впрочем, не имело значения. Главное, теперь можно послать товарищам весть. Но его опередили, будто только и ждали этой мысли.

— Павел Константинович! Павел Константинович!

В наушниках раздавался Витин голос, ломкий, немного хриплый. Видимо, не один час юноша повторял эти слова, с каждым разом все больше и больше теряя надежду.

Павел хотел ответить, что он здесь, живой, но только пробормотал что-то невнятное.

Голос в эфире, монотонный, скучный, на мгновение прервался и взвился криком:

— Па-авел Константинович!

— Все нормально, Витя, — наконец справился со своим волнением Гуща. — Живые, целые, а подробности письмом. — Все, что было недавно — мрак, безнадежность, тоска, — сразу исчезло. Он уже был среди своих товарищей, он уже шутил.

— Поздравляю, Павел Константинович. — Бурмаков забрал у Вити связь, деловито спросил: — Где вы находитесь? — И ни слова о своих чувствах, тревоге.

— Если бы знать... — рассмеялся Гуща. — Вот, может, Вундеркинд...

Робот принял реплику как команду, двинул яркими в темноте глазами и назвал координаты. В звездном марсианском небе он ориентировался лучше своего хозяина-астронома.

— Ну, вы даете! — после небольшой паузы, видимо, прикидывая по карте, протяжно произнес Бурмаков. — Такую гору прогрызли. — И уже заметно встревоженно спросил: — Павел Константинович, кислорода у вас часов на двенадцать осталось?

— Это же целая вечность! — воскликнул Гуща, равнодушно отметив, что выходил из чрева горы почти двое с половиной суток.

Он не стал ждать рассвета, не сумел. Расширил щель — порода здесь была мягче остальной, поэтому, наверное, и образовались пещера и это отверстие, — и скоро они с Вундеркиндом были на свободе. Павел вздохнул полной грудью, пообещав, что в следующий раз в пещеру его не загонит даже болид, если он одолеет здешнюю атмосферу и не распадется раньше. Подняв лицо вверх, минуту смотрел на безбрежное небесное пространство, а потом закричал:

— Как прекрасно, друзья!

Над головой словно распростерся гигантский планетарий с неподвижными звездами, непривычными с виду планетами — полным огненного сияния Юпитером, зеленоватой Землей с шариком-Луной, крупным Сатурном. И только Фобос, марсианский месяц, золотистый шарик, нарушал общую неподвижность, осторожно катился меж звезд, словно боясь погасить их или, наоборот, обжечься.

Вундеркинд также смотрел в небо. Молча, не мигая, словно понимая, что не сможет сравняться с человеком в силе эмоционального восприятия красоты. Павел пожалел его, механического, лишенного чувств. После пережитых вместе испытаний Вундеркинд стал ему таким же близким, как живое существо.

А потом пришла мысль: что, если и совершенный кибернетический мозг под влиянием обстоятельств стал бы способен улавливать в окружающей среде не одни физико-химические свойства материи, а и определенные эстетические достоинства? И уже где-то веря в свою выдумку-желание, сказал:

— Красиво, Вундеркинд! Ты видишь?

— Вижу...

Удивленный, Гуща замер с протянутой к роботу рукой.

—... инородное тело из инертного вещества. Расстояние одна тысяча шестьсот метров. Ориентир на Большую Медведицу.

Павел захохотал, хватаясь за живот.

— Что он такое увидел? — Бурмаков слышал их разговор.

— Не в том дело, — Павел перестал смеяться. — «Сгусток мысли сокрушит скалы, сгусток энергии свалит гору».

— Опять стихи? Кстати, припасы вам выслали. Но я что-то не понимаю ваших аллегорий, Павел Константинович?

— Простите, Степан Васильевич, — извинился Гуща. — Это не красноречие. Мне было показалось, что Вундеркинд преодолел свою механическую ограниченность.

— И залюбовался вместе с вами звездами? — Бурмаков также хохотнул, не из солидарности, иронично. — Бывает...

До рассвета Гуща перезарядил кислородный и питательный аппараты, поменял энергетический блок киберу. Когда же взошло Солнце, был готов идти дальше. Решил побывать на вершине и по пологому склону, дав тридцатикилометровый крюк, выйти к вездеходу. Он уже собирался повернуть на юг, где дорога казалась более ровной, как вдруг вспомнил находку Вундеркинда. Было светло, но звезды на небе не гасли, просматривались. Павел отыскал Большую Медведицу, опустил взгляд и наткнулся на террасу, будто вырезанную в скале, стоявшей над широкой, покрытой внизу туманом долиной. Ничего особенного на террасе, однако, не заметил.

— Где же то инертное вещество? — на всякий случай спросил он робота.

— На месте, — кибер будто недоумевал недогадливости человека и даже насмехался над ней.

— Так веди, если ты все знаешь, — и Гуща подумал, что роботу очень малого не хватает, чтобы стать умным собеседником.

Терраса находилась немного в стороне от намеченного им пути. Но до вечера было далеко, и он не торопился. Тем более что именно здесь появилась площадка для обзора.

Павел чувствовал себя как в земном самолете на заоблачной высоте. Далеко внизу клубились, похожие на облака, светлые на солнце лысые горы. В этой дикой красоте было необычное величие, непреодолимая сила. Павлу стало скучно. Великий творец — природа здесь будто бы остановилась на пол пути. Понаставив гор, понасыпав песка, она забыла обогатить планету водой, растениями, животными...

Узкое обрывистое ущелье перегородило путь, когда до террасы было уже совсем близко. Павел покачал головой и фыркнул. Ущелье, похоже, опоясывало нужную им скалу с террасой со всех сторон.

— Словно ров средневековой крепости, — он показал товарищам эту внезапную преграду.

— Ну, значит, должен быть и мостик, — пошутил Степан Васильевич.

— Ладно, поищем.

Пока Гуща раздумывал, куда повернуть, Вундеркинд, пошевелив своими антеннами, сдвинулся с места. Подражая хозяину, он свернул вправо, отошел назад и остановился, глядя линзами на что-то видное ему одному. Гуща подошел и окаменел.

— Что вы нам этот ров демонстрируете вот уже целых пять минут? Думаете, мостик действительно вырастет? — не выдержал капитан.

— А-а, — спохватился Павел и направил телекамеру на террасу.

— Что это? — всегда спокойный Бурмаков не сдержался, закричал: — Витя! Виктор!

На отрезанной от горы, не прикрытой скалой террасе, рванувшись к небу, но не сумев оторваться, застыла в скованной недвижности фигура — то ли памятник, то ли засохшее дерево.

Оставив Вундеркинда на месте, Павел побежал вдоль обрыва, ища тот шутя обещанный Бурмаковым мостик. Он спешил, перепрыгивая через камни и ямы, и остановился, запыхавшись, бледный, только тогда, когда, обежав вокруг, наткнулся на робота. Тут сверкнула догадка, что скала, может, совсем не случайно обособлена, недоступна. Тот, кто оставил эту непонятную фигуру, наверное, позаботился о ее сохранности. Кого и чего он боялся, для кого ставил?

— Памятник? — нарушил его размышления Бурмаков.

— Чей? — Хотелось и было боязно поверить, что перед глазами что-то рукотворное, чужое.

Со светло-желтого пьедестала, который глубоко врос в скалу, стремилось в высоту нечто спиралевидное, поросшее серебристыми листочками, со спутанными ветвями. Что-то знакомое былов этой фигуре, несокрушимой, способной устоять бесконечно долго перед натиском всех возможных марсианских стихий. Но прежде чем он наконец догадался, что означает фигура, Вундеркинд флегматично произнес:

— Напоминает макет Галактики.

Растерянный, обрадованный Павел воскликнул :

— Действительно! Как, Степан Васильевич?

— Похоже... — капитан тоже был ошеломлен.

Тысячи мыслей, соображений роились в голове Павла. И ни на одной он не мог остановиться. Стараясь получше рассмотреть это галактическое дерево, сделал несколько шагов вправо и снова ахнул. Рядом с фигурой стояла черная плита, на которой была выбита золотистая схема... Солнечной системы. Только что-то в ней было не так. У Павла задрожали ноги, он опустился на камень, не отрывая глаз от плиты. На схеме было два солнца. Одно настоящее, второе на месте Юпитера — тусклое, багровое. Творцы как нарочно подчеркнули это, найдя нестареющие краски для монумента. Планет было девять. Девять? Без Юпитера?

— Витя! — он почему-то обратился не к Бурмакову, а к своему младшему товарищу. Может, чувствовал, что вопрос вообще наивен? — Сколько у нас планет? Назови.

— Все там правильно, Павел Константинович. Лишний Фаэтон. Значит, он был?

— Нет, ты смотри выше. Плутон...

— На месте, — вместо юноши ответил Степан Васильевич.

— Я не об этом, — горячился Гуща, — звездочка, рядом с Плутоном. Почему только у Плутона спутник?

— Нам еще многое потребуется узнать, Павел Константинович. Виктор, передай сообщение в Центр.

Гуща смотрел на золотистые эллипсы орбит планет и чувствовал, как спадает нервное возбуждение, уступая место мыслям.

Действительно, пока что они не готовы ответить, кому и зачем нужно было ставить этот памятник на пустынном Марсе, а не на Земле, которая и в ту далекую пору, наверное, обещала разумную жизнь. Но он знал, что уже не успокоится, будет искать ответы. Потом, когда подготовится к этому.

Добраться до террасы не было возможности — столь длинный мост космонавты перебросить туда не могли. Павел сдетал множество снимков, установил автоматическую станцию для постоянного наблюдении за твореннем рук пришельцев и стал собираться в путь. Когда все было готово, он взглянул на Вундеркинда. Тот стоял неподвижно и смотрел на скалу. Павлу показалось, что Вундеркинд также удивляется необычайной находке, и он спросил:

— Что ты скажешь, Вундеркинд? Хотя бы о том шарике около Плутона?

— Чужой, — сразу, словно давно ждал такого вопроса, ответил робот.

— Почему? — Павел допускал, что Вундеркинд может ошибаться, но даже его ошибки следовали из определенных логических посылок.

— Он имеет свою собственную окраску.

Человек об этом спорить с Вундеркиндом не мог.

— Твой помощник правду говорит, — вмешался в разговор Бурмаков. — Это подтвердила и ЭВМ. Пока мы тут с вами в ладоши от восторга хлопаем, они свой совет провели.

— Степан Васильевич, — Павел подпрыгнул. — Это не спутник. Нет, спутник. В том смысле, что искусственный.

— Торопитесь? Ну, да время покажет, — задумчиво сказал Бурмаков.

Павел еще побродил вокруг Никс Олимпика, надеясь, что найдутся и другие следы пребывания космических гостей. Однако больше ничего не было. То ли они оставили вести о себе в других местах, то ли все остальное погибло.

Когда Гуща вернулся, о его приключениях в недрах огромной горы как-то даже не вспомнилось. Космический памятник заслонил все. Говорили только о нем.

— Ваши предложения, Павел Константинович? — спросил капитан, когда показалось, что все уже обсуждено и оговорено. — Кстати, специалисты Центра допускают, что это действительно искусственный спутник.

— Проверить бы... — Гуща сразу ухватился за эту поддержку его гипотезы в Центре.

Бурмаков внимательно посмотрел на него, усмехнулся:

— Конечно, немедленно? Ты, Виктор, что скажешь?

— Я — за! — вспыхнул юноша.

Капитан посерьезнел, замер, вглядываясь в изображение памятника, которое транслировала автоматическая станция. Думая он долго. Потом поднял голову.

— Так и сообщим на Землю... — и его изменившиеся глаза ласково посмотрели на товарищей.

Еще неделю пробыл на орбите Марса «Набат». Экипаж занимался анализом собранных на планете минералов, проб воздуха, газов, вел визуальные наблюдения. Однако с прежним энтузиазмом работал, пожалуй, один Бурмаков. Он умел быть сосредоточенным в любых обстоятельствах. Его же младшие коллеги этим качеством не обладали. Марс для них сразу стал пройденный этапом. Они уже жили будущим и беспокоились, как отнесется руководство к их планам. Сомнения были и у самих космонавтов и, наверное, среди специалистов. Рейс к Плутону специально не готовился, а ведь это во много раз дальше, чем до Марса. Правда, возможности «Набата» позволяли совершить такой полет. Но признают ли готовыми к этому людей? Обнадеживало одно — Центр с ответом не спешил, значит, там серьезно взвешивали все варианты.

Приказ пришел неожиданно — через час после того, как была закончена очередная вечерняя передача и дежурный Центра пожелал экипажу доброй ночи. Засветился экран, и космонавты увидели руководителя полета. В рубке зазвучал его раскатистый бас:

— Прошу прощения за ночное вторжение.

Павел, который был на вахте, сразу подключил каюты Бурмакова и Вити.

— Дорогие друзья! Космический центр поздравляет вас с прекрасно выполненным заданием. Ваша находка на Марсе кладет конец спорам о существовании жизни во Вселенной. Она есть! По единодушной мысли астрономов, расположение планет Солнечной системы, показанное на марсианской схеме, могло быть в последний раз сто тысяч лет тому назад. Но могло быть и раньше. Тем не менее Центр одобряет вашу идею отправиться к Плутону. Возможно, его спутник — действительно искусственная станция, оставленная пришельцами. Ваша задача — выяснить это. На корабельную ЭВМ позже будет передан маршрут.

Хочу сообщить вам, что Марс также не останется без внимания. Новые экспедиции продолжат начатую вами работу. Три корабля класса «Набат» в следующем году будут направлены к планете.

Привет вам от родных и близких, от всех нас, от человечества!

Желаю счастливого путешествия и возвращения на Землю!

Часть четвертая

І

«Набат» удалялся от Марса. Планета, которая еще недавно закрывала полнеба, с каждым днем становилась меньше и меньше и вскоре превратилась в красный кружочек. И даже в телескопы космонавты не могли узнать хорошо знакомые районы, где еще совсем недавно высаживались.

Вначале полет ничем не отличался от прежнего. То же молчаливое пространство вокруг, те же звезды на черном небе. Но Бурмаков и его товарищи не слишком доверяли спокойствию в окружающем пространстве. Корабль приближался к поясу астероидов. А встреча даже с маленьким небесным телом могла принести крупные неприятности. Правда, вероятность столкновения, как показывали расчеты и наблюдения, была незначительна — вблизи астероидная зона не выглядела такой плотной, как с Земли. Но все же не учитывать это обстоятельство было нельзя.

Настал день, когда впервые в отсеках и помещениях «Набата» взревела сирена тревоги: зоркие локаторы нащупали вблизи корабля постороннее тело.

Оно пронеслось мимо на расстоянии в тысячу километров, и сирена замолчала. Однако ненадолго. В окружающей среде метеоритов было много, и тревожный вой будоражил людей все чаще. Бдительные автоматические лазерные установки, предназначенные для уничтожения метеоритов, были всегда наготове. Но случилось так, что и они не помогли. Хотя виновными в этом были скорее их хозяева.

Во время одной из небольших передышек между воем сирены, когда в корабле было тихо, а на экранах спокойно, вдруг упала мощность левого двигателя. Приборы, зафиксировав сам факт, объяснений не дали. Бурмаков был на вахте, и выяснять, что произошло, выпало Гуще.

— Я с вами, Павел Константинович, — попросил Витя.

Выход на корпус корабля в открытом космосе был вообще безопасным. И если бы не метеориты, Бурмаков позволил бы Вите выйти. Но он не стал пугать товарищей и сказал:

— Ты мне тут понадобишься, Виктор.

Капитан как в воду глядел.

Минут через пятнадцать Гуща уже был снаружи. Магнитные подошвы держали надежно, да и специальный трос страховал, так что Павел без особой опаски шагал по палубе, неся коробку с инструментом.

— Смешно, — не выдержал Витя. — «Набат» набит электроникой, уникальными приборами, а как потребовался ремонт, так зубило с молотком понадобились.

— Эти зубило и молоток, — Бурмаков на минуту оторвался от экрана, на котором виден был Гуща, и повернулся к юноше, — тоже к электронике отношение имеют. Павлу Константиновичу бить молотком по зубилу не придется.

— Знаю, — улыбнулся Витя, — да вот коробка очень похожа на старомодный чемоданчик, с которыми мастера-ремонтники когда-то ходили.

— Пока вы там надо мной издеваетесь, — снисходительно отозвался Павел, — я вам неисправность ликвидирую. Летите, братцы, хоть на край света.

— До самого Плутона, Павел Константинович, — подхватил Витя.

— Что-нибудь серьезное? — Бурмаков подался к экрану.

— Контакт оплавился, мелочь, — ответил Гуща. — Наверное, ради профилактики стоит и остальные поменять. Рабочий режим — не прогон на испытательном стенде. — Он говорил правильно, однако даже себе не хотел признаться, что его желание задержаться имеет и другую причину. Вдруг почувствовал, что боится выходить на палубу.

— Можно, — согласился капитан. — В левой дюзе меняйте, а за правую возьмемся завтра.

Наконец все было сделано, и Павел, держась рукой за страховочный трос, начал выбираться из дюзового отсека. На корме заставил себя остановиться. Когда добирался сюда раньше, старался не смотреть по сторонам, да и думалось больше о двигателе. А теперь, поколебавшись, посмотрел. Сердце дало сбой, задрожало. Вокруг было бескрайнее пространство, молчаливое и грозное. Перед ним и корабль и человек были нулями, молекулами. По спине поползли мурашки. Павлу стало страшно. Показалось, что магнитные присоски на ботинках не удержат, и он упадет с палубы, и космос проглотит его, даже не заметив этого. Первым желанием было бежать — к ближнему люку в переходную камеру. Странно, в корабле, в ракетоплане он этого страха не чувствовал: наверное, потому, что там было замкнутое пространство. Здесь же пространству не было конца. Но сдержался, не побежал. Только сильнее сжал трос. Позже не знал бы, как жить, прояви он сейчас слабость. Он обязан был победить ее. И он не любил ничего откладывать на потом.

Бурмаков обратил внимание на какую-то неестественность в поведении товарища, окликнул:

— Павел Константинович, что с вами?

— Я с космосом наедине.

В голосе Гущи слышалось волнение. Впрочем, совершенно естественное, поскольку величие космоса точно не оставит никого равнодушным. Но Бурмаков все-таки предупредил:

— Не задерживайтесь, Павел Константинович, прошу вас. Пока вы на палубе, лазеры не действуют.

— Я сейчас, сейчас...

И не успел. Заревела сирена, возвещая опасность. Ее звук раздался в наушниках Павла. С трудом отрывая ноги, сразу забыв свои недавние страхи, беспокоясь уже только о корабле, Гуща бросился к люку. Он уже ухватился за дверцу, как вдруг поблизости промелькнуло что-то большое, темное. Павел почувствовал толчок в спину. Он отпустил дверцу, сделал шаг почему-то в сторону от люка и упал головой вперед, сильно ударившись шлемом о мачту радиотелескопа. Тут же сирена замолчала.

— Павел Константинович! Павел! Павел!

Бурмаков звал напрасно. Гуща не отвечал.

— Степан Васильевич, он не шевелится, — испуганно произнес Витя.

— Вот тебе и наедине, — с горечью произнес капитан. — Виктор, дежурь здесь, я за Павлом Константиновичем...

Бурмаков поспешно влез в скафандр и, уже стоя в переходной камере, с отчаянием наблюдал за слишком неторопливой стрелкой барометра. Скафандр на Павле цел. Сигналы датчиков, которые следят за состоянием человека в космосе, тоже не особо тревожные. Павел жив. Но что с ним? Оглушило, травмировало, контузило? Можно ли ему долго лежать без помощи? И когда выходные дверцы открылись, Бурмаков, рискуя сорваться с палубы, рванулся по ступенькам вверх. Однако с Павлом уже спускался осторожно.

II

Не зря говорят, что беда не ходит одна. Мало того, что выбыл из строя Гуща, еще неожиданно сгустился астероидный пояс. Сигнал тревоги звучал почти не затихая. И Бурмаков вынужден был постоянно находиться в ходовой рубке, держать управление кораблем в своих руках. В короткие минуты передышки, когда можно было забыть про метеориты и астероиды, он приходил к больному Гуще и садился рядом с его ложем. Павел пришел в себя только на шестые сутки, но был слишком слаб, чтобы принять участие в работе экипажа. Бурмаков рассказывал, как обстоят дела, подбадривал.

Гуща чувствовал себя неловко из-за своей беспомощности и однажды произнес, как бы извиняясь:

— Не вовремя я...

— Болезнь никогда не бывает вовремя. А я — жилистый, справлюсь.

Степан Васильевич не кривил душой. Он порой сам удивлялся своей выносливости. Даже на Луне, когда космос был ему в новинку, когда сложные ситуации возникали раз за разом, он старался не нарушать определенного режима. Отдыхал, следил за физической подготовкой. А теперь вот уже несколько дней обходился без сна, без искусственных стимуляторов, и голова все равно была ясной, свежей. Так ведь другого выхода не было. Витя, хотя и был парнем крепким, умным, нужного в такой обстановке опыта и психологической подготовки еще не имел.

Однако большая физическая нагрузка, ответственность за «Набат» не пугали Бурмакова. К ним он был готов, приняв обязанности капитана. И сейчас все было бы нормально, если бы не случай с Павлом. Чем больше Степан Васильевич думал о нем, тем больше винил себя. Не нужно было позволять Павлу задерживаться на палубе. Не было в этом необходимости. Он, капитан, должен был предвидеть и такой случай — ведь метеоритная угроза существовала. На то он и поставлен во главе экспедиции. Бурмаков не боялся упреков. Их и не было. Руководители полета не сказали ни слова в осуждение действий его как капитана. Наоборот, сейчас стараются успокоить, помочь поставить больного на ноги. Однако есть собственное понимание ответственности. От него не сбежишь, не спрячешься за пунктами и параграфами инструкций.

Может, Бурмаков судил себя слишком строго. Но эти мысли были с ним все время и не забывались, только когда наваливалась работа — отступали, чтобы вскоре вернуться снова.

Но все когда-то заканчивается. И космос, наконец, словно сжалился над людьми. Сирена больше не поднимала тревоги, метеориты остались позади. Впервые Бурмаков передал полную вахту Вите и каких-то часов шесть мог отдохнуть. Однако прежде чем пойти в свою каюту, пожаловал к Павлу. Сегодня он шел сюда не как врач, а просто как товарищ, который посещает больного и может побыть подольше.

На днях каюту Гущи снова подключили к сети внутренней связи, и он уже был в курсе всех событий на корабле. Известие, что Витя занял место за пультом на целую смену, обрадовало Павла, ободрило лучше лекарства. Это свидетельствовало, что «Набат» входил в нормальный режим, что из Центра не придет команда возвращаться.

Увидев Бурмакова, Павел приподнялся на кровати, сказал о наболевшем:

— Утомил я вас... — он уже чувствовал себя почти здоровым и был готов к любому разговору.

Идя сюда, Бурмаков, конечно, догадывался о настроении Павла. Услышав эту жалобу, утешать не стал. Человек, говоря правду, вряд ли рассчитывает на сочувствие. Он просто констатирует факт. Выходил Гуща на палубу не для прогулки. А что задержался, на то, видимо, была причина. Неизвестно, как бы повел себя на его месте кто-нибудь другой. Космос, пожалуй, никого не оставит равнодушным. Да и вероятность встречи «Набата» с метеоритом была одна на десять тысяч, это Гуща проверил перед выходом.

— Есть врач, должны быть и пациенты, — в штатном расписании «Набата» Бурмаков занимал также должность врача. — Как дела сегодня?

— Немного голова кружится. Залежался.

— Через два часа начинаем ускорение. Пространство позволяет, так что пора набирать темп, — он постепенно переходил к деловой беседе. — Вижу, вас одолевает желание действовать. Что ж, понятно. Виктор, — он повернул голову к экрану внутренней связи, — ты нас слушаешь?

— Внимательно, Степан Васильевич, — его тоже радовало, что Павел поправляется.

— Есть у меня мысль, хотя задержка в этой ледово-каменной зоне и отразилась на нашей скорости...

Гуща дернулся, хотел сесть.

— Лежите, Павел Константинович, — положил ему на грудь руку Бурмаков. — Позже встанете. А задумка... Прикинул я, что мы пройдем мимо Ганимеда, спутника Юпитера. Наши скорости в тот момент будут примерно равны, и какое-то время мы будем двигаться параллельно. Так не воспользоваться ли случаем?

— В общем, интересно, — однако было заметно, что идея капитана Павла не захватила. — Миллион километров от Юпитера, и планетка, в которой мало что интересного. Лично я выбрал бы спутник Сатурна Энцелад. Это же под самым боком у такого гиганта! Удивительного, прекрасного...

— И мощного, — закончил за него капитан. — Пальчиком поманил — и не отпустит.

— А мы заранее проверим, как далеко простирается гостеприимство и власть Сатурна. — Гуща оживился, даже щеки порозовели.

— Виктор, — обратился к юноше Степан Васильевич, — как ты думаешь?

— Соблазнительно. В принципе. Но... крюк, и посчитать надо хорошо.

— Повзрослел ты, стажер! — Бурмаков с теплотой смотрел на экран, на котором виднелась склоненная над приборами фигура Виктора. — Вот и обменялись мнениями. Теперь слово за ЭВМ. Спокойной ночи, Павел Константинович.

Через три дня Гуще позволили встать с постели — так решил консилиум: Бурмаков, земные медики и контрольная ЭВМ.

Павел сразу пришел в рубку, стал рядом с Витей, который снова был на вахте.

— Заскучали, Павел Константинович?

— Не говори, брат, — вдруг расчувствовался Павел. — Кажется, сел бы здесь и не выходил.

— Ага, — хитро прищурился юноша, — сегодня же связь с родными.

— Вот это новость, спасибо! — Павел действительно разволновался и подумал: хоть капитан и сказал, что Витька повзрослел, на самом деле он еще совсем мальчик. Взрослый не намекал бы на встречу со своей сестрой Валей. Но ничего — юность! А она, говорят, быстро проходит. На Землю Витя вернется восемнадцатилетним.

Гуща почувствовал грусть. Многое обретет Витя в этом путешествии. Но ведь и потерь хватает? В его возрасте человеку не лишни и детские, юношеские радости.

— Вам плохо? — Витя с тревогой посматривал на Павла.

— Прости, задумался.

— Не все продумали, пока болели? — Бурмаков неслышно вошел в рубку.

— Жизнь раз за разом подкидывает повод подумать, — развел руки Павел.

— Лишь бы не метеориты, — подхватил капитан. — Остальное как-нибудь одолеем.

ІІІ

«Набат» мчался в пространстве, с каждой секундой увеличивая скорость.

Блестящий диск Юпитера, похожий раньше на раскрашенную тарелку, не вмещался уже в иллюминаторы. На экране, связанном с телескопом, космонавты рассматривали планету по секторам. Но везде было одно и то: аммиачно-метановая атмосфера непрерывно клубилась, пульсировала, вспыхивала тусклым пламенем, потухала.

— Издалека довольно занятно, безобидно, — озабоченно сказал Бурмаков. — Как бы не переступить границу...

— Да, Юпитер жадный, — поддержал Павел. — Вон сколько нахапал спутников. Больше всех.

— Думаете, на нас покусится? — удивился Витя. — Не осилит. Больше миллиона километров и скорость...

— Не забывай, Виктор, что объем Юпитера больше земного в тысячу триста раз. И хотя его средняя плотность чуть больше, чем у воды, сила его притяжения огромна. Представь себе на мгновение, что кто-то очень смелый, не позаботившись о соответствующем скафандре, ступит на поверхность этого гиганта. Знаешь, что с ним будет? Наверное, сплющится в блин.

— Спать не буду, а засну — блин приснится, — рассмеялся юноша.

— Легкомысленный ты человек, — Бурмаков также развлекался. — На ЭВМ надеешься?

— Мне хватит и Вундеркинда, — хохмил Витя. — Заберу в свою каюту. Вдвоем не так страшно.

Такие шутливые разговоры были хорошей разрядкой после больших тревог.

А «Набату» и действительно особо ничего не угрожало. Даже когда скорость корабля стала снижаться и двигатели заработали на торможение, когда приборы отметили некоторое отклонение от курса, космонавты в любой момент могли придать кораблю новое ускорение.

Зато Юпитер, похоже, злился. Из его неспокойной атмосферы на десятки тысяч километров вырывались, как щупальца спрута, мощные протуберанцы, будто целились захватить и дерзких людей, и их «Набат», который посмел проникнуть в его владения. Не доставая, обессиленные протуберанцы опускались, исчезали, оставляя после себя серые облачка. Приборы, что беспрестанно анализировали состав окружающего космического пространства, улавливали ядовитые смеси, характерные для юпитерианской атмосферы.

А вскоре вокруг корабля потеплело. Жар шел от Юпитера. Он, казалось, струился откуда-то из его бездонных недр, в которых происходили, не затихая ни на миг, ядерные или, может, какие-то другие сложные процессы. Видимо, не случайно на марсианской схеме залетные гости пометили Юпитер как второе Солнце. Наверное, он действительно когда-то был очень жарким, и только лишь какой-то малости не хватило ему, чтобы стать звездой.

Приближалась точка в пространстве, где «Набат» должен был подойти на наименьшее расстояние к Ганимеду, и прежде чем их пути разойдутся вновь, около суток пролететь рядом. Такой момент грешно было не использовать.

Бурмаков попросил разрешения на высадку на этот спутник Юпитера. Руководители полета не возражали, но окончательное решение оставили на усмотрение самих космонавтов. И телескопы «Набата» нацелились на серебристый мячик, который наплывал с правого борта.

Павел, словно спеша наверстать потерянное время, целые дни проводил наблюдения за Ганимедом, пытаясь заранее составить нужное впечатление, проверить, подходит ли он для посадки. Но спутник, похоже, имел характер своего грозного властителя и, хотя не прятался, как тот, за атмосферу, не слишком раскрывался.

— Венерианский вариант? — словно бы сочувственно подкалывал Витя. Весельчак, непоседа и шутник, он не упускал случая, когда можно было кого-нибудь поддеть. А Павел словно сам лез в ловушку.

— Оптику нам подсунули, чтоб ей сгореть, — попытался он доказать юноше, что в своих неудачах не виноват.

Но разве Витя мог пропустить такой момент? Тут же предложил:

— Может, фильтр подать, Павел Константинович?

Бурмаков расхохотался. Ему понравилось, что шутку насчет фильтра, возникшую в начале полета и забытую за последними заботами, вспомнили снова.

Обычно горячий, въедливый, Гуща на этот раз отмахнулся от насмешек. Его сейчас больше беспокоило, что представляет из себя Ганимед, соответствует ли прежним и довольно приблизительным данным, добытым астрономами в наблюдениях с Земли.

А тем временем расстояние сокращалось, и на Ганимед направили разведывательные зонды. Павел был вынужден отложить собственные исследования и заняться материалами, доставленными автоматическими станциями. Не все земные аппараты вернулись. Часть погибла, не успев подать о себе вести, некоторые передали один-два снимка, сигналы. Но уцелевшие свою задачу выполнили.

Казалось бы, столько всего видели космонавты за это путешествие, а все равно с интересом и волнением рассматривали фотографии представителя многочисленной юпитерианской свиты. На поверхности Ганимеда было неспокойно. Он словно злился, что люди посмели потревожить его сон. Один автомат показал, как рушились колонии похожих на большие кристаллы торосов, как на эти бессистемные нагромождения, прорвавшись откуда-то из глубины, наползало похожее на магму серое месиво. Второй аппарат ухватил фотообъективом извержение газового аммиачного фонтана — он стремительно взлетал вверх и, мгновенно замерзая, спадал вниз белым снегом.

— Бр-р, — поежился Бурмаков от этого зрелища.

— Вам еще хочется на Ганимед? — посмеиваясь над реакцией капитана на морозный пейзаж, спросил Павел.

— Упаси бог, не туда сядешь — засосет. Как трясина. Вместе со «Скакунком», — Бурмаков округлил глаза, но было это более наигранным, чем серьезным.

И когда Гуща спросил, обязательно ли опускаться, он сразу подхватил:

— Соблазнитель вы, Павел Константинович. — И снова вернулся к съемкам. Потом пообещал, почему-то угрюмо:

— Подумаю...

Такому человеку, как Бурмаков — неугомонному, преданному космосу, — достаточно подать идею, может, на первый взгляд и не очень дельную, но интересную. Услышав, он уже не мог отбросить ее, не взвесив, не повертев так и сяк, и, как ни странно, часто вытаскивал из нее что-то стоящее. Наверное, если бы Гуща тогда не сказал, между прочим, что на Ганимед можно не садиться, Степан Васильевич ограничился бы изучением спутника автоматами, наблюдениями в момент наибольшего сближения. А теперь засел за ЭВМ. И вскоре решительно заявил:

— Буду готовиться!

А Гуща пожалел, что поддразнил капитана: вдруг ему все-таки захочется выбраться из ракетоплана. Недаром же любимой поговоркой Степана Васильевича было: «Экран — хорошо, руки — лучше».

Только сто семьдесят километров отделяли «Набат» от Ганимеда. На некоторое время их скорости сравнялись, и было похоже, что они неподвижно висят рядом в пространстве, привязанные друг к другу невидимой, но прочной цепью.

Молчаливый огромный Ганимед, не уступая в размерах Марсу, казалось, ждет удобной минуты, чтобы обрушиться своей невероятной массой на слабый и беспомощный перед ним земной кораблик. Его поверхность выглядела однородной, неуютной, враждебной. Павел смотрел на спутник и думал, что здесь глазу даже не за что уцепиться. И уже по-другому вспомнился Марс. Там было пустынно, но похоже на Землю, на привычное. А тут, видимо, и начинается настоящий, незнакомый еще людям космос. Может, и Плутон будет таким. Так что вылазка Бурмакова окажется совсем не лишней.

Ракетоплан отчалил, и его огни засветились в темноте, как новые звезды. Потом из сопел вырвались столбы огня, удивительно строгие, очерченные. Павел раньше как-то не обращал внимания на этот вообще-то торжественный момент и теперь невольно залюбовался красотой выхода ракетоплана на орбиту. А когда опомнился, «Скакунок» стал маленькой быстрой и яркой точкой среди неподвижных звезд.

Никто со стороны не фотографировал ракетоплан, и Павел с Витей вынуждены были удовлетвориться тем, что можно было разглядеть с помощью корабельных установок, да скупой информацией, которую передавал Бурмаков.

Под ракетопланом проносились вздыбленные торосы, их сменяли относительно ровные места, однако Степана Васильевича они, видимо, не интересовали. Ни над одним из этих участков он не замедлил полет. Он держал курс на юг, где местность была выше. Скоро действительно показались покрытые замерзшим аммиаком невысокие холмы.

— Попробую сесть, — Бурмаков показал товарищам на небольшую ложбинку.

«Скакунок» в вертикальном положении начал медленно сажаться, разметав огнем двигателей заледенелые белые шапки на холмах. Но, казалось, им нет конца. Ракетоплан опускался ниже и ниже, уже даже спрятался наполовину в огромной воронке, выжженной двигателями, а твердой нетающей основы все к было.

Бурмаков поднял ракетоплан, перелетел на другое место, третье, четвертое... И везде было одно и то же.

— Степан Васильевич, — Витя, верный себе, шутил, — да вы весь Ганимед расплавите.

— Тебе хватит, — проворчал капитан, и это было на него, всегда вежливого, отзывчивого, мало похоже.

Павел обеспокоенно сказал:

— Наверное, везде так, Степан Васильевич. Возвращайтесь

— Как знать, — Бурмаков не спешил, голос его звучал задумчиво. — Топливо еще есть.

Павлу стало тревожно. Смелый, настойчивый. Бурмаям может пойти и на риск. А Ганимед — не Марс, тут на выручку не успеешь, даже если авария будет не слишком серьезная.

Но Степан Васильевич поднялся выше, пролетел сначала на восток, потом круто повернул на север и закружил над широкой равниной — что-то, похоже, нашел.

Павел взглянул на хронометр. Капитан мог находится в полете еще около часа.

И вдруг в эфире прозвучало бодрое:

— Кажется, есть!

На экране равнину пересекала глубокая пропасть. Она имела нехарактерную для здешнего ландшафта темную окраску и могла принять не только «Скакунка», а и пару «Набатов».

Ракетоплан завис над ущельем, и поверхность стали ощупывать невидимые лучи, которые должны были определить ее свойства.

— Не развалится, — уже другим, деловым тоном через несколько минут сообщил Бурмаков.

С «Набата» ущелье рассмотреть было нельзя, и капитан после посадки выпустил контрольную телеустановку. Сейчас Павел и Витя видели все, что там происходит.

«Скакунок» тремя ногами опирался на чуть оплавленную и уже затвердевшую массу, которая растеклась небольшой лужицей под соплами реактивного двигателя.

Минут через десять Бурмаков выпустил резвых киберов, чтобы они проверили обстановку. И только когда они вернулись, выбрался из кабины сам. Цепляясь руками за многочисленные ледяные выступы, полез по крутой стене ущелья вверх.

Над зубчатым недалеким горизонтом показался край Юпитера. Степан Васильевич замер, изумленный. Тот быстро рос, поднимался, превращаясь в большой, раскрашенный белыми, серыми, багровыми пятнами и полосами внушительный косматый диск. Юпитер был не таким грозным, как недавно, когда пытался испытать свою силу на земном корабле. Сейчас на большем расстоянии простым глазом уже не замечалось враждебное дыхание его ядовитой атмосферы. Однако по-прежнему он господствовал над окрестностями, посылая Ганимеду и другим своим вассалам смутный пепельный свет со зловещим багровым оттенком.

На равнине кое-где заискрились заиндевелые россыпи, между торосов легли причудливые тени. Природа словно ожила, радуясь скупому и нечастому вниманию могущественного властителя. Бурмаков подождал, пока Юпитер взойдет полностью, и, словно подталкиваемый его лучами, широко зашагал вглубь равнины, где виднелись островки торосистых нагромождений. И сразу следом побежал, ловко перебирая десятком членистых ножек, кибернетический разведчик. Разноцветные сигнальные огоньки на его черном корпусе весело подмигивали.

Гуща следил за капитаном и думал, что, наверное, еще долго в космосе люди будут похожи на малышей, которые начинают узнавать окружающий мир. Им, как детям, будет все интересно, все впервые, все захочется потрогать своими руками, попробовать на запах, на вкус. Дети, конечно, вырастают. Но сколько времени пройдет, пока космические малыши станут взрослыми? А может, этого вообще не случится никогда? Ведь человек всегда будет открывать для себя что-то новое — и на Земле, и тем более на чужих планетах, звездах...

А что здесь откроет Бурмаков? Скорее всего, вернется с Ганимеда возбужденный, счастливый и с пустыми руками. Главные сведения принесут автоматы, которые могли бы без особого риска для человека побывать там и без него, самостоятельно. Павел понимал, что в этих рассуждениях есть много такого, что Валя когда-то называла, укоряя, голым практицизмом. Он действительно любил делать то, что быстро можно было, как говорится, потрогать, взвесить, измерить. И на Марсе выбрал Никс Олимпик, ибо только там виднелась какая-то зацепка. Неожиданно блестящий результат укрепил убежденность Павла в том, что их работа в космосе должна основываться на непоколебимой логике, на практической необходимости, а не на простом человеческом любопытстве — на том, что правило сейчас Бурмаковым...

Тем временем Степан Васильевич приблизился к торосам. Вдруг он замедлил шаги, подался влево, вправо и остановился, потом отошел немного назад.

— Будто прогибается под ногами... — недоуменно сказал он. Положил руку на кибера, который напоминал ежа с удлиненной толовой: — Ты кто?

— Номер четвертый.

— Вот что, номер четвертый, — капитан почему-то заколебался, прежде чем отдать приказ, — пойди к торосам.

Робот послушно побежал, скользя на гладкой, блестящей поверхности, что замерзшим озерцом окружила кучки торосов. Робот сыпал цифрами, названиями — его датчики непрерывно анализировали среду. Бурмаков не слишком вслушивался, все это записывала корабельная ЭВМ, его занимало, доберется ли «номер четвертый» до торосов.

Ничто не говорило об опасности. Даже этот аммиачный лед не гнулся под довольно тяжелым роботом. Бурмаков успокоился и хотел отправиться следом, как вдруг кибер отшатнулся назад, упираясь ногами, словно норовистый конь, которого тянут за уздечку. Он перебирал ногами и наклонялся, наклонялся «носом» вниз, пока не стал на «голову», а потом начал проваливаться. Болтались задние ноги, корпус погружался все глубже и глубже, а датчики, словно ничего не случилось, продолжали давать информацию... Наконец серая подвижная масса сомкнулась, и робот умолк.

Растерянный Бурмаков не верил своим глазам. Онемели и Павел с Витей. Надо было возвращаться, а капитан не трогался с места.

А через минуту-другую на том пятачке, где только что разыгралась маленькая трагедия, начал расти пузырь, и какая-то невидимая сила вытолкнула на поверхность несчастного кибера. Он работал, действовал и все пытался освободить спутанные прозрачной пленкой резвые ноги, дергался, а его антенны шевелились, посылая непонятные уже сигналы.

Пленка на глазах толстела, крепла. Робот утихал, стянутый белым коконом, превращаясь в... большой, правильной формы, кристалл-параллелепипед.

— Вот и все, — печально вздохнул Бурмаков. — Вот и мы оставили в пространстве памятник...

IV

После Ганимеда полет проходил без происшествий.

Космонавты ежедневно собирались вместе. Пережитые трудности еще больше их сблизили, придали дружбе теплоты, сердечности, словно породнили.

Собравшись, космонавты могли работать, думать, молчать — каждый о своем. Но это никого не удивляло, не оскорбляло. Важно, что рядом был товарищ.

Как-то вечером они в кают-компании смотрели передачу с Земли. Это были их самые любимые минуты. Давала себя знать неизбежная тоска по родине. И теперь, двигаясь вперед, они уже думали о будущем возвращении, о встрече с родными.

Передачи приходили с задержками — «Набат» отдалился от родной планеты на миллиарды километров, двусторонние переговоры становились почти невозможными, но каждая весточка из дому приносила космонавтам величайшую радость — был ли то привет от близких, последние новости или обычная театральная постановка. И сегодняшний концерт народного хора они смотрели с удовольствием.

Павел бывал в театре, из которого велась трансляция. Слушая песни, он вспоминал сибирский город, встречи с коллегами в научном городке. Наверное, и у его друзей сейчас возникали подобные мысли, ведь Витя вдруг отвернулся от экрана и вздохнул.

— Ты что, Виктор? — встревожился Бурмаков.

— Как там, на Земле?

Степан Васильевич уменьшил звук в телевизоре, потом подключил соседний экран к телескопу. Маленькая голубая звездочка — Земля — на необъятном небе выглядела одной из многих.

— Побыть бы там минутку... — мечтательно произнес Витя.

Ему ничего не ответили. Однако по лицам товарищей юноша понял, что у них эти слова вызвали только грусть. Чтобы загладить свою промашку, он попросил:

— Степан Васильевич, покажите Плутон.

На экране засветился новый уголок неба. Неяркий, небольшой, Плутон словно выпирал из далекой звездной россыпи.

— Он почти рядом, — пояснил Бурмаков.

— Неужели о нем так ничего конкретного неизвестно? — спросил Витя, довольный, что товарищи вдруг оживились.

— Об этом тебе Павел Константинович лучше расскажет, он в астрономии понимает больше.

— Не прибедняйтесь, товарищ капитан, — засмеялся Гуща. — Но, чтобы не было между нами спора, попросим Вундеркинда. Расскажешь нам об особенностях планеты Плутон? — обратился он к роботу, который в последнее время превратился в четвертого члена экипажа — во всяком случае, его не отсылали в хозяйственный отсек, а держали в комнатах команды.

Вундеркинд, как это, видимо, было заложено в программу, начал издалека:

— В конце прошлого века самой дальней, последней планетой в Солнечной системе называли Нептун. Однако уже тогда астрономы заметили, что его теоретическая орбита не соответствует действительной, и выразили естественную мысль, что на Нептун воздействует другая неизвестная планета. Но какая? Где она? Поиски начались в 1878 году. Астрономы наблюдали в телескопы, математики делали расчеты орбиты этой неизвестной планеты, но проходили годы, а планеты не было. Только в 1930 году на фотографиях места, которое вычислили математики, была замечена неизвестная звездочка. А вскоре подтвердилось, что это и есть новая планета, за которой так долго охотились астрономы. По традиции ей дали имя мифического бога. Через двадцать летудалось измерить диаметр Плутона — он составляет 0,46 земного, или 5870 километров. Таким образом, Плутон немного больше Меркурия и меньше Марса. Среднее расстояние от Солнца — сорок астрономических единиц, или шесть миллиардов километров. Это — последняя из известных планет Солнечной системы. Дальше уже, видимо, начинаются владения других миров. Блеск Плугона не постоянен. Иногда он кажется ярким, порой — тусклым. Это обычно бывает у планет, вращающихся вокруг оси, как Земля, например. Значит, и на Плутоне есть и день, и ночь, в зависимости оттого, какой стороной он обращен к Солнцу — оно и для него является единственным светилом. Сутки равны шести земным плюс девять часов, двадцать одна минута и тридцать секунд. Это данные наблюдений. Анализ их позволяет сделать вывод, что Плутон не похож на другие большие планеты Солнечной системы.

Вундеркинд остановился, как бы прикидывая, говорить еще что-то или нет, и Витя поспешил с вопросом — ведь раньше он как-то Плутоном не интересовался:

— А что это за наблюдения?

— Согласно расчетам, — ровным голосом заговорил робот, — масса этой небольшой планеты равна земной...

— Ого! — воскликнул изумленный юноша. — Пятьдесят граммов в кубическом сантиметре, — расчеты он умел делать не хуже ЭВМ, — плотность в шесть раз больше, чем у железа?

— Да, — деловито подтвердил Вундеркинд. — Плоскость его орбиты наклонена к плоскостям орбит других планет под большим углом — семнадцать градусов, чего не наблюдается ни у одной другой планеты Солнечной системы. Сутки на больших планетах равны десяти — пятнадцати часам, на Плутоне же они намного длиннее...

— Спасибо, Вундеркинд, — перебил Павел робота, — позволь теперь мне пофантазировать.

— Пожалуйста, Вундеркинд фантазировать не умеет, — с достоинством ответил робот. — Он будет слушать и запоминать.

— А запомнив, в другой раз ты и это расскажешь, — усмехнулся Павел. — Так вот... Первое, что мы сделаем, опустившись на Плутон, — посмотрим на его небо. Оно должно выглядеть однородной черной бездной. Созвездия будут такими же, как и те, что мы видели с Земли и Марса. Солнце, однако, будет выглядеть лишь яркой звездой. Оно дает Плутону тепла в две с половиной тысячи раз меньше, чем Земле, однако освещает его поверхность в двести раз ярче, чем Землю полная Луна. Без телескопа мы увидим лишь очень яркий Нептун, а также Сатурн и Уран. А Юпитер — вряд ли. Атмосферы на Плутоне нет, видимо, во всяком случае, если она и есть, то должна быть очень разреженной, ничем, пожалуй, не отличающейся от космического окружения.

— Веселая картина, Павел Константинович, — покачал головой Витя. — Ночь, горы... Погуляем.

— Это еще не все. Если за Плутоном нет другой планеты, которая влияла бы на движение Нептуна, то нам будет скверно не только от тьмы и бездорожья, а и от большой силы тяжести.

— Да, — выдохнул Витя, — очень грустно. Одна надежда, что мы и здесь, как на Марсе, ошибаемся.

В кают-компании было тепло, по-домашнему уютно. И только включенный экран напоминал, что вокруг — бескрайний космос, готовый поглотить маленький корабль земных смельчаков.

Часть пятая

I

Было девять часов по московскому времени, когда Бурмаков передал в Центр управления полетом, что «Набат» вышел на орбиту искусственного спутника Плутона.

Утомленные дальней дорогой, а еще больше — пустым и молчаливым космосом, люди с удовольствием смотрели на совсем близкую планету, само существование которой напоминало им о родной Земле. И странно, — стремление увидеть что-то новое, незнакомое, надежда найти следы пришельцев, которой они жили долгие последние месяцы и которая сейчас вроде бы осуществлялась, вдруг как-то померкли, уступив место желанию просто почувствовать под ногами надежную тысячекилометровую толщу, походить по Плутоновой тверди. Эти чувства были настолько сильны, что Бурмаков решил не делать, как раньше на Марсе, полетов по очереди на «Скакунке», а сразу посадить на планету «Набат».

На Плутон отправились автоматические разведчики. Его поверхность рассматривали и сами люди, и их чуткие аппараты с борта корабля. Съемки рассказывали о скалистых массивах, потухших вулканах, необъятных равнинах. О том, что Плутон в семье больших планет, к которой его приписали земные астрономы, был действительно чужим. Он скорее напоминал тот же Марс или Венеру, ведь и средняя плотность его оказалась большей, чем у планет-гигантов, и даже превышала земную.

Ничто не предвещало, что посадка мощного корабля будет опасной. Но Бурмаков не спешил — где потрачены месяцы, там дни значения не имеют. Он хотел сначала облететь всю планету и составить хотя бы приблизительную карту ее поверхности. Его решение и на этот раз было правильным.

Где-то на шестидесятом витке в плавном движении корабля почувствовалась почти незаметная заминка. Вахту нес сам Бурмаков. Он сначала удивленно посмотрел на пульт, где все, однако, выглядело нормальным, почесал затылок и тут вспомнил, что что-то такое уже было на Марсе. Бурмаков прикусил губу, что у него означало высшую степень волнения, и разбудил Гущу.

Павел вошел как раз в тот момент, когда капитан проверял запись контрольной системы автопилота. Он подошел к Бурмакову и через его плечо взглянул на ленту осциллографа, которая медленно ползла назад, демонстрируя ровную волнообразную запись.

— Что это вы, Степан Васильевич, автоматы проверя... — Павел осекся. Над длинным рядом ровных волн выскочил знакомый ему пик. Боясь поверить внезапной догадке, пошутил: — Экскурс в марсианскую эпопею?

— Вроде бы да, — капитан поднял улыбающееся лицо к Гуще. — Но... здесь!

Павел плюхнулся в кресло. Записи — и эта, и та, марсианская, — были очень похожи. Павел проверил снимки планеты, сделанные в том месте, над которым в движении «Набата» произошел сбой. Это была большая равнина, точнее, ровное горное плато.

— Обследуют? — предположил он.

— Надеешься еще на один памятник? — Бурмаков задумался.— Возможно. Но если он есть, никуда не денется. Мы же наметили исследовать сверху всю поверхность — так не будем отклоняться.

А через несколько витков «Набат» заметил новый слабый толчок, потом вскоре второй...

— Вот такие пироги, как говорила моя бабушка, — закусил губу Степан Васильевич. — Самое время по вашему недавнему примеру пофантазировать. Где там Виктор?

— Иду, товарищ капитан, — отозвался из своей каюты юноша. — Я не сплю и все понял.

— Таким образом, — начал Бурмаков, когда Витя зашел в рубку, — мы, похоже, встречаемся с уже знакомым явлением. Мы не знаем его сути, но это, на мой взгляд, пока не имеет существенного значения. Скорее всего с планеты в пространство направлены какие-то лучи. Найдя источник, мы, пожалуй, узнаем, что излучается и для чего.

Гуща хотел было что-то сказать, Бурмаков поднял руку:

— Потерпи, Павел Константинович. Я совсем не уверен, что эти излучения служат своеобразными маяками, построенными, чтобы навести нас или других разумных существ, которые случайно, заметьте, случайно, попадут в Солнечную систему, на памятник или на что-то еще необычное. Это было бы очень примитивным объяснением факта. Да и установка, по сути, вечных маяков около схем, которые несут очень мало полезной информации, была бы неоправданной.

— Но ведь было, — Павел не согласился.

— Совпадение. В том смысле, что макет поставлен рядом с источником энергии. Видимо, там была стоянка гостей... — Он запнулся, но сразу же твердо закончил мысль: — Так, временная стоянка космических пришельцев. Вот здесь маяк, пожалуй, был нужен.

— Точнее — база! — сам вывод капитана у Павла возражений не вызвал, предположение, что называется, витало в воздухе.

— База, наверное, была здесь, на Плутоне, — не согласился Бурмаков. — База, с которой они исследовали наши планеты.

— Почему же они ничего не оставили на Земле? — удивился Витя.

— Может, и оставляли, — ответил капитан. — Да вот в земном климате даже их очень прочные сооружения не сохранились.

— В своем первоначальном виде. — Гуща вспомнил гипотезы o космических пришельцах, решив, что теперь от них уже не отмахнуться. — А кое-что осталось, и мы вот ломаем голову: свое это или чужое!

— Вот поэтому я приглашаю вас пофантазировать, — засмеялся Степан Васильевич.

— Узнать бы, кто они, откуда! — у Вити горели глаза от восторга. Но и его старшие товарищи не могли скрыть волнения. Само присутствие, даже в какую-то давнюю пору, в Солнечной системе представителей другой высокоразвитой цивилизации из области фантастики переходило в реальность.

— Постараемся, Виктор!

— Ведь маловероятно, что все это оставили после себя мифические фаэты или те, кто, может, давным-давно жил на Земле, — Гуща подвел итог разговора.

Бурмаков передал ему вахту и пошел в свою каюту.

Сегодняшнее открытие потрясло капитана даже больше марсианской находки. Впервые ему, человеку, который всегда признавал только то, что имело под собой неоспоримое обоснование, вдруг захотелось не ограничивать свою фантазию никакими границами.

Встретить представителя другой цивилизации... Раньше он никогда серьезно не думал об этом, хотя уже давно всего себя посвятил познанию и освоению космоса. Не думал, отправляясь на Марс и давая Павлу задание вернуться к необъяснимым фактам, которые есть на родной планете. А сейчас очень захотелось, чтобы именно первый контакт, пусть не с самими инопланетянами, а с их творениями, произошел непосредственно при его участии.

Привыкший анализировать и взвешивать свои чувства и порывы, Бурмаков понимал, что хочет слишком многого. На его долю и без того выпало немало. Луна, Марс, Ганимед, наконец, Плутон! Но мысли не уходили. В этом сказывалась — и он знал это — его неугомонная натура исследователя. Бурмакову чудилось что вскоре он увидит что-то такое, что расскажет о неизвестной планете в далекой Галактике, посланцы которой оставили свои следы. И ему представились прекрасная планета, залитая ярким солнечным светом, необыкновенно красивые города с широкими улицами-садами и вынесенными высоко в воздух оживленными дорогами-магистралями, большие густые чащи, полные зверей и птиц, — а надо всем этим царит человек, похожий и непохожий на земного: сильный, умный, совершенный.

Пожалуй, впервые Бурмаков так и не смог заставить себя заснуть. Полежав определенное для сна время с открытыми глазами, он встал и направился в командный отсек. Взглянув на Павла, сосредоточенного, насупленного, видимо, тоже полного раздумий о скорой встрече с новыми следами деятельности разумных существ, Бурмаков включил экран с увеличенным снимком местности, где был обнаружен один из маяков-излучателей. Изображение было серым, неясным. Виделись какие-то тени, похожие на перистые облака, сквозь которые почему-то просвечивалось черное небо с тусклыми звездами.

— Ничего отсюда мы не установим, — Степан Васильевич выключил экран, подсел к Гуще.

— Недавно зафиксирован еще один маяк, я послал туда подвижную автоматическую станцию, — сказал Павел.

— Вряд ли она выявит истину, Павел Константинович, тут человеку понять бы...

Гуща удивленно поднял голову. Бурмаков среди космонавтов имел славу самого горячего сторонника кибернетического разума и вот вдруг засомневался в способностях техники.

— Да, — кивнул Степан Васильевич. — Маяки самим надо исскать.

Виток за витком наматывал «Набат» вокруг Плутона. Казалось, что на планете не осталось ни одной точки, над которой не пролетал корабль. А капитан медлил, выискивал на вычерченной ЭВМ карте Плутона районы, которые, возможно, еще не попали в поле зрения корабельных объективов и приемников-ловушек, так как маяки посылали довольно тонкие пучки лучей.

Павел считал, что знать расположение всех маяков необходимости нет, достаточно изучить один-два, чтобы понять и суть их, и природу. Но терпеливо ждал, когда капитан разрешит посадку. Бурмаков и сам не любил напрасной работы. Не был он и трусом, перестраховщиком. Исследуя Плутон тщательно, детально, он, очевидно, хотел выяснить что-то такое, в существовании чего уверенности не было, однако и отбросить, не проверив, тоже не мог, так как это представлялось ему важным, нужным. Павел и сам никогда не спешил рассказывать о замыслах, которые еще не выкристаллизовались, здесь он Бурмакова понимал. И вовсе не в пику Степану Васильевичу не поделился с ним и Витей одной своей мыслью. Но к Плутону она никакого отношения не имела.

Прошло еще почти три земных недели, когда Бурмаков наконец развернул на столе большую карту двух полушарий Плутона, перечеркнутых параллелями и меридианами. Кое-где на карте виднелись красные кружочки.

— Это районы, где выявлены излучатели, — пояснил он. — Однако дело не только в их существовании, сами по себе они, может, и не заслуживали бы такой подробной карты. Меня заинтересовало их размещение. Если соединить их на карте линией, получится вытянутый овал. Что он напоминает? — Степан Васильевич как бы проверял себя.

Витя вытянул шею, будто хотел рассмотреть чертеж с противоположной стороны, и спросил:

— Орбита?

— Наверное, — удовлетворенно подтвердил Бурмаков. — Еще бы знать — чья?

Павел мысленно улыбнулся: похоже, они с капитаном подошли к одной идее с разных сторон. Он, Гуща, наблюдениями, как, впрочем, и полагается астроному, Бурмаков — логикой. Но не слишком ли длинный и надежный этот их путь? Небо ведь большое, необъятное, звезд и планет на нем уйма. Так не выбрать ли третий, математический подход к проблеме? Он должен быть, если... И Павел произнес, будто точно знал это:

— Один из маяков излучает сейчас более интенсивно.

Капитан внимательно посмотрел на него, покачал головой:

— Это не установлено.

— Нужно сделать повторную проверку. Не кораблем, конечно, запустим спутник.

— Боюсь, некоторые маяки не выдержали испытания временем, — Бурмаков снова посмотрел на карту. — Да и слишком неопределенно ...

— Вы это о чем? — Витя недоуменно качал головой.

— Павел Константинович хочет сказать, что эллипс, который ты назвал орбитой, показывает, где находился или, может, и сейчас находится в пространстве звездолет пришельцев.

— Не совсем, — Гуща улыбнулся открыто, искренне. — Не звездолет. Спутник. Оставленная для связи автоматическая станция, указанная на марсианской схеме.

— Смело, Павел Константинович, смело, — капитан сказал это не сразу. Потом встал, сделал несколько шагов, шаркая по полу легкими туфлями с магнитными присосками на подошвах. Остановился перед Гущей: — Но как гипотеза имеет право на на жизнь. Проверяйте.

II

— Все! — Бурмаков выпустил из рук штурвал и пошевелил побелевшими от длительного напряжения пальцами. Взглянув на них, улыбнулся: посадку «Набата» производил автопилот, и усилия человека не требовались. Однако инстинкт все равно заставил вцепиться в штурвал.

Надрывный гул корабельных двигателей, слышный даже сквозь многослойный корпус, снабженный звукоизоляцией, утих, оставив, однако, в ушах неприятный звон.

— Плутон под нашими ногами! — с шутливой напыщенностью сообщил товарищам капитан.

Витя вскочил со стула, чтобы быть около иллюминатора раньше всех, но, сделав шаг, споткнулся и растерянно посмотрел вниз.

— Гостеприимный Плутон, — продолжал тем же тоном Бурмаков, — хочет напомнить людям, Виктор, что на свете есть притяжение. Как утверждают приборы, здесь оно побольше нашего, земного. А если учесть, что за время полета мы вообще отвыкли, чтобы нас ограничивала сила гравитации, то вначале должны поднатужиться. — Подмигнул парню: — Да ты не расстраивайся, Виктор, скоро привыкнешь к своему новому весу. Мускулы нальются силой, и будешь бегать, не то что ходить.

Немного сутулясь, но без заметных усилий Бурмаков подошел к иллюминатору. «Набат» стоял на небольшом плато, с трех сторон окруженном горами, и только впереди лежала пустынная равнина. Был день, тусклый, больше похожий на обычную земную ночь, так как на небе светились неподвижные голубые, желтые, красные звезды. Но за скалами, за самим «Набатом», который стоял на выдвинутых опорах с выключенными огнями, метались четко очерченные черные тени.

— Будем готовиться, друзья, к первой экскурсии, — поймав удивленные взгляды товарищей, Бурмаков подтвердил: — Именнo экскурсии. Плутон достоин такой чести. А позже мы с Павлом Константиновичем на вездеходах проедем к местам, где должны находиться излучатели. А ты, стажер, побудешь вблизи корабля. Нам может понадобиться помощь.

Капитан говорил коротко, будто ему уже давно стали привычными походы по этой мрачной планете.

Выехали Бурмаков и Гуща через земные сутки, когда уже сложилось определенное представление об условиях на Плутоне. День еще продолжался, и кое-что можно было видеть, не применяя специальных приспособлений.

Павел не знал, как воспринимает свою вылазку капитан — со всегдашним подчеркнутым спокойствием или дав наконец волю своим чувствам. А ему самому текущий поход в неизвестное нравился. Не только обещанием открыть одну из тайн иного разума, но и тем волнением, напряжением нервов, которое он невольно испытывал.

Гуща выбрал точку, до которой было чуть больше двухсот километров пути. Вездеход медленно катился по плоской равнине, покрытой мягким грунтом. Из кабины Павел смотрел на яркие звезды, которые, не мигая, следили за ним, казалось, с интересом; на серый сумрак, который не рассеивался и обволакивал все вокруг, как поднятая и еще не осевшая пыль; на равнину, в темноте похожую почему-то на осеннюю степь, и думал: что ждет его в конце путешествия? Находка либо еще один марш-бросок на этот раз уже за тысячу километров к другому источнику? И не потому ли он не увеличивал скорости, что боялся разочарования?

Постепенно рельеф местности стал меняться. Появились холмы, каменные нагромождения. Вездеход тыкался туда-сюда, поворачивал, возвращался, и с каждым разом автоводитель все дольше искал проезд. Павел решил выйти из машины.

— Перебрался на самый надежный транспорт, — сообщил он товарищам и посмотрел вверх, где между звезд скрывался запущенный ими мощный ретранслятор.

Почти сразу ответил Бурмаков:

— А я пока на телеге.

— Повезло, — ответил Павел, — а то топали бы всю здешнюю ночь свои пятьсот километров. А ты, Витя, как живешь?

— Брожу меж скал местного значения, — пошутил и он.

— Ну, тогда привет Вундеркинду, а я двинулся.

Павлу в этой бесконечной темноте не хватало проницательных глаз зоркого робота, да, пожалуй, и его самого. Но на этот раз решили кибера оставить на всякий случай Вите — все парень не один будет.

На одном, из холмов Павел остановился. Где-то неподалеку должен был находиться таинственный излучатель. Однако как найти то, что даже не представляешь, как выглядит?

Астроном обернулся. Куда хватало глаз, везде — каменные обломки, словно бы кто натыкал их в сухую и холодную твердь планеты, надеясь, что когда-нибудь из них вырастут огромные горы. Павел машинально рассматривал этот довольно контрастный в неуловимых лучах яркой звезды — Солнца — удивительный пейзаж, и вдруг еще одно сравнение родилось в его голове. Перед ним была словно сеть паутины, сплетенная неизвестно кем и неизвестно на кого, а он сам стоял в центре ее. Павел даже оглянулся, ища того паука, который протянул прямые просеки-дороги, что разбегались во все стороны, будто улицы в разрушенном временем или бомбежкой поселении. У Павла перехватило дух: неужели действительно город? Он не сдержался, не мог ждать. Сбежал с холма и начал руками разгребать камни.

— Что вы там сопите, Павел Константинович, словно на гору лезете? — встревожился Бурмаков.

— Наоборот, под гору, — Гуща выпрямился, критически осмотрел мизерный результат. — Как первобытный человек, вот только скафандр препятствует, а то и зубами вгрызся бы.

— Так у вас лом за поясом, — засмеялся капитан. — И поставьте, пожалуйста, телекамеру. Надеюсь, не забыли в машине?

— Захватил, — с сомнением произнес Гуща. — Да, если я не ошибаюсь, придется сначала записать, а вам позже показать.

С помощью ломика дело действительно пошло быстрее, и вскоре Павел, сдвинув большой плоский камень, увидел дыру, в которой была черная пустота. Собираясь в поиск, космонавты предвидели и такой вариант и захватили необходимое снаряжение. Павел закрепил на поверхности конец длинного троса и стал осторожно спускаться в пролом. Метров через пять он стал ногами на что-то гладкое и твердое. Посветил фонарем. Это было похоже на пол, выложенный большими прямоугольными плитами. Павел посмотрел по сторонам. Свет фонаря растворил вековую тьму, и человеку открылось нечто похожее на помещение — правильные ровные стены с проемами для выхода и входа, сводчатый потолок. Только не было ни оборудования, без которого помещение представить было трудно, ни чего-то другого, свойственного сделанному руками сооружению.

Прямая связь еще действовала, и Гуща повел телекамерой, показывая товарищам свою находку.

— Сколько же существует это строение, что Плутон проглотил его? — раздумчиво спросил Бурмаков.

— И проглотив, что-то оставил, — Павлу казалось, что он уже совсем не волнуется, только вот не может стоять на месте и смотреть, его все тянет куда-то дальше. — Маяк, Степан Васильевич! Он где-то рядом.

— Ищите, Павел Константинович, и не суйтесь в преисподнюю. Мы ждем ваших сообщений.

Гуща помахал перед телекамерой рукой, посылая прощальный привет товарищам, и шагнул в проем.

Это было начало коридора — узкого прямоугольного тоннеля с полукруглым верком. Наверное, создатели этого лабиринта очень любили плавные линии.

Коридор-туннель оборвался метров через пятьдесят, и Павел оказался в новом подземелье, более просторном, чем первое. Посередине его возвышалась толстая колонна, она будто подпирала потолок, только на этот раз не выпуклый, а вогнутый — как большое блюдце или чаша.

Павел долго смотрел на удивительное и простое сооружение, догадываясь, что отсюда, видимо, и излучается та энергия, что это и есть неизвестно зачем поставленный космический маяк. Он прикинул место, где стояла колонна с чашей, и повернул назад.

В чашу стоило заглянуть сверху.

Гуща пробирался сквозь нагромождения на холм и удивлялся себе. Встреча с другим разумом стала явью. А он, землянин, вместо того чтобы прыгать, кричать, терять рассудок от радости и восторга, деловито выбирает, на какой камень ступить, а какой обойти, чтобы не поскользнуться, не упасть, и нет в его голове никаких возвышенных мыслей.

Подойти близко к чаше не удалось, хотя Павел дважды обошел ее. Чаша была окружена невидимой стеной или, возможно, силовым барьером. Павел рассмотрел только узкий сектор светлого матового дна. Он собрал несколько обломков скалы, сложил их пирамидкой. Забравшись на нее, увидел неширокое круглое отверстие посередине чаши. Судя по тому, что больше ничего там не было, источник энергии находился, видимо, где-то в глубине. Здесь лучи, наверное, только фокусировались в тонкий направленный пучок.

— Павел Константинович, не вздумайте лезть в хранилище, — предупредил Бурмаков, которому Гуща показывал все, что видел сам. — Я посмотрю свой маяк, а потом вместе подумаем, как быть.

Гуща послушался, хотя очень хотелось поискать в подземном лабиринте. Он был уже у вездехода, как вдруг в той стороне, где находился маяк Бурмакова, что-то вспыхнуло, и над горизонтом возник огненный шар — светлый, яркий, похожий на маленькое солнце. Он повисел секунду-другую и рассыпался мириадами искорок. А в наушниках визжало, стреляло, шипело еще добрых десять минут.

Павел стоял растерянный, не понимая, что произошло. Когда все стихло, он услышал тихий стон.

— Степан Васильевич! Степан Васильевич! — встревоженно крикнул Павел, пытаясь связаться с капитаном.

Отозвался Витя:

— Павел Константинович, слышу позывные вездехода. Но Степан Васильевич молчит.

— Давай координаты! — потребовал Гуща и погнал свой вездеход с самой большой скоростью.

Машина Бурмакова, высвеченная габаритными огнями, лежала на боку неподалеку от глубокой воронки. Павел с горечью подумал, что капитан, предупредив об опасности его, сам не остерегся. Хотя, собственно говоря, и опасаться было нечего. Откуда им было знать, что маяк находится на открытой равнине... Павел выскочил на ходу, подбежал к вездеходу капитана, заглянул в кабину. Бурмаков сидел, навалившись грудью на штурвал, свесив руки и голову. Вытащить его оттуда было невозможно: машина лежала на дверце. Павел подогнал свой вездеход и с его помощью поставил машину Бурмакова на колеса. Но прежде чем открыть дверцу, он проверил у Вити, цел ли скафандр капитана — сигналы датчиков на костюмах космонавтов постоянно шли на корабельную ЭВМ. Герметичность не нарушилась, и Гуща перенес потерявшего сознание Бурмакова в свою кабину. Потом взял на буксир вездеход капитана — двигатель его почему-то не работал — и направился к «Набату».

Автоводитель хорошо запомнил дорогу, и вездеход без задержек мчался домой. А Павел не видел ни этих своеобразных черно-серых пейзажей, ни близкого, с нависшими над головой звездами, неба и все пытался понять, что произошло. Более или менее вероятным казалось, что взорвались запасы вещества, которое питало чашу-излучатель. Павел мог также допустить, что взрыв произошел случайно — вездеход Бурмакова пробил защитное поле вокруг источника. Контрольная запись на корабле, полученная с вездехода Бурмакова, подтверждала слабый толчок. Конечно, заметить глазами поле было невозможно, но то, что его не почувствовали локаторы, удивляло Павла. Видимо, капитан не обратил внимания на какой-нибудь предупредительный сигнал — после информации, полученной от Павла, он спешил.

Оставалось загадкой — и что это было за поле, и какая энергия взорвалась огненным шаром. Приборы не могли определить свойства частиц, захваченных на месте взрыва, — они быстро высвободились и из магнитных, и из гравитационных ловушек и исчезли в пространстве. Во всяком случае, когда Гуща примчался на место происшествия, продуктов взрыва уже не было. Вряд ли скажет что и Степан Васильевич, когда выздоровеет. Зря он не взял с собой Вундеркинда, его кибернетический мозг, может, что-нибудь и уловил бы.

Гуща сообщил Вите о произошедшем, так что юноша уже ждал его у подъемника «Набата». Вдвоем они перенесли капитана на корабль, раздели и положили в медицинском отсеке.

Состояние Бурмакова было каким-то странным, непонятным. Детальное обследование не выявило каких-либо серьезных повреждений или изменений в организме, но он почему-то оставался без сознания. Вроде бы спал глубоким и замедленным сном — дыхание, сокращения сердечной мышцы были очень редкими, слабыми, кровяное давление понизилось.

Павел просидел несколько часов возле ЭВМ, каждый раз вводя в нее новые и новые данные. Однако и в электронной памяти машины не нашлось аналога такой болезни. Утешало только, что уже долгое время состояние капитана было неизменным — не ухудшалось и не улучшалось. Оставалось ждать, какой диагноз поставят медики Космического центра.

Земля была далеко, и поэтому передачи с «Набата» велись на всех каналах связи, повторялись по несколько раз. Но существовала еще проблема — принять сообщение с родины. И Павел все чаще задумывался: не вернуться ли «Набату» на Землю? Но и против этого, на первый взгляд, единственно правильного решения имелись обоснованные возражения. Дорога обратно займет почти год, и день-другой, который понадобится, чтобы проверить гипотезы — его и Бурмакова — по сравнению с таким продолжительным сроком вряд ли будут иметь существенное значение. Да и Земля, если возникнет опасность для жизни капитана, вышлет помощь, хотя бы в район Марса, трассу к которому уже можно считать освоенной. За эти же день-два, что они здесь задержатся, может, будут решены вопросы, для поисков ответа на которые и отправлялся «Набат» на Плутон. Прогоняя тревогу за Бурмакова, Павел работал. За себя и за него.

Снова занявшись составленной Бурмаковым картой Плутона, на которой эллипсом соединялись маяки, Гуща уже имел результаты исследований, проведенных посланными им спутникам и станциями. Они, впрочем, были совсем не такими, как он надеялся. Станции отмечали, что излучения всех источников характеризуются одной постоянной величиной. Не было только повторных данных на одну из них — как раз ту, которая взорвалась. Скорее всего, ее вообще не стоило брать в расчет. Павел склонялся к мысли, что она почему-то вышла из строя раньше, чем на нее наткнулся Бурмаков. Гуща составил программу для ЭВМ: решить задачу, какой именно источник в данный момент излучал наиболее сильно. Но это был лишь один из исходных пунктов задачи — машина, основываясь на предположении, будто орбита искусственного спутника Плутона проходит непосредственно над этим маяком, определит параметры и нынешние координаты его в пространстве. Задание было не простое даже для мощной ЭВМ «Набата». Павел, составляя программу, не знал многих данных и поэтому не очень верил в успех. С таким настроением он и пришел в рубку.

Витя бодрился, хотя уже почти земные сутки безотлучно дежурил у пульта связи. Павел посмотрел на его усталое, осунувшееся лицо и ничего не сказал. Отсылать отдыхать — не пойдет. Да он и сам бы на его месте не пошел.

— Что Земля? — спросил Павел, хотя и без того было ясно: ответ не поступил.

— Как в колодце, Павел Константинович, — пожаловался парень. — Одна звездочка над головой, и та далеко.

— Слишком заумно, дружок, — покачал головой Гуща. — Не соображаю, что к чему.

— Хочу сказать, Павел Константинович, — замялся Витя, — что нам одно осталось — надеяться на Землю.

— Зарапортовался, Витя, зарапортовался, — Павел взъерошил юноше волосы, и вдруг его рука застыла на мальчишеской голове. — А ведь мысль!

Витя заморгал воспаленными глазами.

— Так, так, — повеселел Павел. — Ты сам не знаешь, как метко сказано: «колодец». Маяки могут глушить, отводить в сторону сигналы, но после взрыва вокруг планеты, наверное, кое-что осталось. Так что будем сниматься. А пока ориентируйся только на стационарный спутник.

И действительно, еще до старта космонавтам удалось поймать весточку из Космического центра. Ее, похоже, повторяли не раз, не надеясь на прочную связь. Не все было принято верно. Сигналы шли слабые, иногда нечеткие, с пропусками. Сравнив два сообщения, принятые в разное время, Павел отчасти понял, что земные медики пока не могут назвать причину болезни Бурмакова, но допускают, что она вызвана излучениями маяка-источника, и будут искать способы лечения. А самое главное — опасно ли состояние Бурмакова для жизни — не было определено. Все по-прежнему оставалось на плечах его, Гущи.

Старт прошел хорошо. Тяжелый корабль после недолгой борьбы разорвал цепи притяжения Плутона и, набирая скорость, вырвался в пространство. Но Павел не торопился, он ждал, когда ЭВМ подтвердит или опровергнет его предположение, и «Набат» описывал по спирали круги вокруг планеты, постепенно удаляясь и удаляясь. Космонавты без сожаления оставляли Плутон — мрачный, негостеприимный, чужой.

III

Из дневника Вити Осадчего

12 января. ЭВМ решила поставленную П. К. задачу и выдала координаты возможного искусственного спутника Плутона. По космическим масштабам расстояние до него выглядит небольшим — одна шестая астрономической единицы. «Набат» уже набрал довольно значительную скорость, и где-то через неделю мы могли бы выйти туда. Но сколько ни изучали определенный район пространства — никаким спутником и не пахло. Ни там, ни поблизости.

Мне самому было горько расставаться с красивой выдумкой П. К. Но факты лбом не сдвинешь. Оставалось согласиться с прежним взглядом С. В., что на марсианской схеме был обозначен не спутник, а звездолет, тоже чужой. Я напомнил о нем П. К., добавив:

— Звездолет, наверное, уже в своей галактике.

П. К. странно посмотрел на меня. Он вообще последние дни сам не свой. Очень много навалилось на него. И тревога за капитана, и ответственность за «Набат», и ко всему — крушение гипотезы. П. К. можно понять. Полет на Плутон, который он предложил около Марса, к той марсианской находке мало что добавил. Обидно.

14 января. П. К. ведет себя беспомощно, бесцельно. И на Плутон не пытается снова высадиться, что хоть как-то оправдало бы нашу задержку, и на обратный курс не направляет «Набат». Мне он ничего по этому поводу не говорит, наверное, сам не знает, на что надеется. Разве можно план, мысль подменить одними расчетами, которыми он занимается чуть ли не круглые сутки — и на вахте, и потом? От ЭВМ не отходит.

Вчера во время моего дежурства поступила лазерограмма. Связь с Землей еще ненадежна, в последнее время мы не получили ни одного полного текста. И этот не был исключением. Из Космического центра передали : «...источников-излучателей не обнаружено...». Я ничего не понял. Показал П. К. и спросил:

— Еще где-то маяки объявились?

— Я просил проверить Марс, — пожал плечами П. К.

— С Плутоном не разобрались, а на Марс оглядываемся, — я возмутился. Впрочем, кто-то должен иметь ясную голову. П. К. хотя и заменил капитана, однако капитанской решимости в нем мало. — Со Степаном Васильевичем что будет, пока мы тут мотаемся?

— Этого я не знаю, Витя, — грустно ответил П. К.

— Чего мы ожидаем, Павел Константинович? — надо было поставить точки над «и».

П. К. снова пожал плечами. Я знал, что этот жест у него означал нежелание продолжать разговор. Но я был настойчив.

— Степан Васильевич в опасном состоянии...

— Степан Васильевич, придя в себя, не простит нам, если мы вернемся преждевременно.

Поговорили, называется. Как глухие. Неужели П. К. считает меня недорослем? Мне же скоро восемнадцать!

17 января. Получили еще две вести из Центра. Связь вроде бы восстанавливается, искажений меньше. На Земле опасаются за С. В., просят новые данные о его состоянии и почему-то ни словом не упоминают о нашем возвращении. Заговор за моей спиной? Пусть себе, лишь бы все было хорошо.

П. К. прочитал присланные лазерограммы и впервые за столько времени вздохнул с облегчением (правда, раньше он вообще не вздыхал, ходил как в маске). А потом внезапно спросил меня:

— Что ты думаешь об этом?

Я промолчал. Действительно, что я мог думать?

— Не обращай внимания, Витек, на мое недавнее настроение. У меня голова кругом шла, а ты молодец, держался. А сейчас в тумане вокруг нас появился проблеск.

Я удивленно поднял глаза. Хотя сегодняшний П. К. мне нравился больше.

— Обрати внимание, — говорил он, — нас не торопят с возвратом. Значит, состояние Степана Васильевича не критическое. Думаю, он в своеобразном анабиозе, вызванном взрывным излучением. Специалисты это допускают.

П. К. был слишком разговорчив. Подавленность последних дней вдруг сменилась возбуждением.

— Я тебе говорил, Витя, что капитан не позволил бы уйти отсюда, не проверив все гипотезы до конца.

— Так, кажется, вы все проверили.

П. К. сверкнул глазами и позвал робота:

— Вундеркинд, ты готов?

Вундеркинд теперь всегда был с нами. И сейчас он стоял справа от пульта управления — то ли дремал, если это можно о нем сказать, то ли слушал наш разговор. Услышав вопрос П. К., он, не меняя позы, выдал длинную череду цифр. Мне аж дурно стало от одной мысли, что их надо запомнить. А П. К. успел записать, что-то добавил и ввел в ЭВМ.

— Не верится, — П. К. снова обратился ко мне, — что маяки на Плутоне случайно расположены по эллипсу. При всем уважении пришельцев к окружности не могу предположить, что они руководствовались ею, размещая такие мощные излучатели на неопределенно долгое время.

— Ваше предположение не подтвердилось. Зачем толочь воду в ступе? — Это было грубовато, понимаю. Но П. К. должен прислушиваться и к моему голосу. А кривить душой я не умею.

— Раз на раз не приходится, — он не показал, что обиделся. Просто ответил, но я опять ничего не понял. И вновь П. К. удивил меня. Нельзя же так упорно верить в то, чего нет!

Наверное, эти мысли как-то отразились на моем лице, так как П. К. улыбнулся и попросил робота:

— Вундеркинд, расскажи о назначении марсианского маяка.

Мне стало неловко. Что, если я зря нападаю на П. К.?

Робот медленно, как в раздумье, заговорил:

— Луч марсианского маяка не стационарный, он держится определенной точки в пространстве. Это выяснили искусственные спутники Марса, запущенные с Земли после нас.

— Слышишь, Витя? Я об этом узнал совсем недавно, когда уже был готов, как, кстати, ты и хотел, направить «Набат» домой. А лазерограмму, что на Марсе маяков больше нет, ты читал. Вот я и подумал: а почему марсианский маяк не может быть именно тем, который я искал на Плутоне? Не ради же экскурсантов построили его рядом с памятником-схемой! Мысль безумная, согласен. Поэтому и не высказывал тебе ее. Прости.

Моя обида сразу исчезла, осталось лишь недовольство собой. Но я не преминул высказать сомнение, которое у меня возникло:

— Слишком сложно, даже для высокоразвитых существ.

— Для них, наверное, нет. Для нас — тоже не очень, я же придумал.

Увлеченные разговором, мы не обратили внимания на Вундеркинда. А у того в программе был запрет мешать беседе людей. И он, получив информацию с ЭВМ, зашевелился, тронулся с места и очутился у телескопа. Если нельзя вмешиваться в разговор людей, то подготовить им условия для работы можно.

П. К. мгновение смотрел на робота, потом догадался, видно, в чем дело, и стремительно вскочил на ноги. Он довольно невежливо отодвинул Вундеркинда и припал к окуляру.

Робот не обиделся, он таких нюансов не улавливал. Поэтому перегнулся через П. К. и подправил наводку. В тот же момент П. К. оглянулся. На его оживившемся лице пылали глаза. Я испугался. А П. К. рассмеялся. Я никогда не слышал, чтобы он так смеялся — победно, радостно и... опечаленно. Тревога за С. В. не исчезала из наших сердец ни на минуту.

П. К. переключил телескоп на экран. Я увидел кусок обыкновенного черного неба.

— Присмотрись, присмотрись, — повторял П. К.

Я смотрел, смотрел и ничего не понимал. Но вдруг одна из звезд словно угасла. А может, просто подмигнула мне, ведь скоро она вновь засияла на прежнем месте.

— Вот он, подарочек! — П. К. стал спокойным, собранным. — Ты хороший кибер, Вундеркинд!

Робот похлопал зелеными глазами-линзами и зашагал на свое место, косолапя ногами. Он и на похвалу не реагировал. П. К. это знал, но сдержаться не мог. Он сиял победой.

Через два часа «Набат» начал менять курс.

10 февраля. Много невероятного встретилось нам в полете. Однако самая последняя находка даже по сравнению с тем, что мы видели на Марсе и Плутоне, воспринимается как фантастика.

Искусственный спутник Плутона имел форму цилиндра с диаметром пятьсот и высотой двадцать пять метров. Темный, неосвещенный, он был почти невидим. П. К. долго рассматривал его издалека, опасаясь подводить «Набат» поближе. Мы боялись не взрыва или еще чего-то подобного. Не для того был оставлен он в Солнечной системе. П. К. не был уверен, что большая масса «Набата» не окажет влияния на курс спутника и тот станет неуловимым даже для своих хозяев. Решили отправиться к спутнику на «Скакунке». Тут наши мнения не расходились. А вот кому лететь — спорили долго.

Я настаивал, что П. К. должен остаться на корабле, так как, если что-то случится со мной, он сможет привести «Набат» к Земле. П. К. не соглашался, доказывал, что с Вундеркиндом, а также с помощью земных операторов я отлично справлюсь с управлениемкораблем, даже если С. В. не проснется. Сдался я только тогда, когда П. К. сказал, что он сможет больше увидеть и понять. Я еще для приличия упрямился, думая, что все равно, если понадобится помощь, — прилечу. Я даже тайно от П. К. второй «Скакунок» подготовил. К счастью, ничего непредвиденного не произошло.

За П. К. я наблюдал по телевизору, он старался не пропустить ни одной мелочи, обо всем рассказывал.

Маленький, как шлюпка рядом с океанским лайнером, «Скакунок» покружил вокруг спутника, а потом скромно приткнулся к борту, вдоль которого вроде бы специально для нас расположилась своеобразная терраса с перилами. П. К. пришвартовал ракетоплан к перилам и перебрался на галерею. Он вел себя смело и в то же время осмотрительно. Я не смог бы так. Чужой спутник, под ногами бездна. Мне даже отсюда смотреть было страшновато, не то что самому лазить. А П. К. нипочем.

Ни люков, ни иллюминаторов на станции-спутнике не было. Но ее хозяева как-то проникали внутрь! П. К. осторожно двигался вдоль борта, ведя рукой в эластичной перчатке по гладкому корпусу. Что-то он все-таки, видимо, задел, так как один из секторов станции-спутника вдруг вспыхнул, облив П. К. потоком света. П. К. застыл от неожиданности. Потом быстро пошел к освещенному сектору.

— Вас изучают, Павел Константинович, — подсказал я.

— И фотографируют, — согласился он. — Через много веков меня будут рассматривать где-нибудь в другой галактике.

Вот таким — веселым, остроумным — П. К. мне больше всего нравится. У меня исчезли даже остатки сожаления, что полетел он, а не я.

Не успели мы перекинуться этими словами, как свет погас. Зато в эфире послышалось что-то постороннее. Это продолжалось минут десять, а потом все стихло. Конечно, мы записали эти то ли помехи, то ли сигналы станции. Но что это означало, разобраться не смогли.

П. К. несколько раз прошел по тому месту, на котором его застал свет спутника. Закинув трос, залез на верх цилиндра. Напрасно. Спутник больше не подавал признаков жизни.

— Буду возвращаться, — сказал П. К.

Мне показалось, что он пробыл там очень мало для того, чтобы что-то найти. Но П. К. не согласился.

— Прилечу через земные сутки. Дадим время автоматам станции, если они есть, оценить ситуацию.

В тот день мы долго исследовали, прослушивали запись звуков, возникших в эфире, давали задания ЭВМ, Вундеркинду, короче говоря, загрузили все имеющиеся мозги. Однако к расшифровке звуков не приблизились ни на шаг. Почему я уверенно написал «расшифровке»? Чувствовалась в звуках, пойманных нами, система, слаженность. Подождем еще сутки!

14 февраля. Если бы не совсем реалистичные съемки и не слишком убедительные записи, которые у нас остались, наверное, сейчас, удалившись от искусственного спутника на миллионы километров, мы думали бы, что нам все это привиделось.

Наутро, после первой вылазки П. К. на инопланетную станцию, «Скакунок» снова покинул «Набат». П. К. теперь вел корабль уверенно. Он сразу причалил к тому месту, где его пребывание вызвало определенную реакцию у механизмов спутника. Вновь вспыхнул свет, яркий, голубой. Вспыхнул на мгновение, словно проверяя, тот ли это посетитель, что был вчера, и, удовлетворившись, погас. А в следующем секторе блеснул новый огонек, маленький и ослепительно-белый. П. К. неторопливо (как хватило выдержки!) направился к нему. И он, и я думали, что вот сейчас откроются какие-либо двери.

П. К. долго простоял под этим фонарем. Ни дверь не открылась, ни окно. Хозяева станции были, похоже, слишком недоверчивыми существами. А может, мы чего-то не поняли? Чувствуя жгучую обиду, П. К. опустился на настил галереи. Позже он говорил, что хотел обдумать, не попробовать ли разрезать корпус станции и таким образом заглянуть внутрь. Наверное, он этого не сделал бы, но и его понять можно — быть от тайны на расстоянии вытянутой руки и уйти ни с чем... И в самый напряженный момент хозяева будто почувствовали свою вину. Глухой эфир ожил. Передача не могла быть адресована не нам, все очень совпадает. Трудно словами передать, что мы услышали, потому что, конечно, не родной язык звучал в эфире. На чужой волне, каким-то образом пойманной автоматами корабля, мы услышали совершенно определенную передачу, с перерывами, паузами. Скорее всего, это были неимоверно сжатые символы, потом мы проверим это, пустив запись с меньшей скоростью.

Передача продолжалась ровно полчаса. Когда она закончилась, погас и огонек.

П. К. не оставлял спутник. Да и кого бы это не убедило? Но он ждал повторения. И не ошибся. Через пятнадцать минут огонек засветился белой звездочкой. Мы записали новую передачу. Она повторяла предыдущую точнейшим образом.

В тот же день на Землю понеслось наше сообщение. Ответ Космического центра обрадовал. На Марсе уцалось захватить и удержать в ловушках частицы излучения маяка. Специалисты изучили их, и сейчас медики гарантировали, что вылечить С. В. можно. А нам был дан приказ возвращаться. Центр отмечал, что экипаж «Набата» свою задачу выполнил. Записанное нами послание инопланетян очень сложное и пока расшифровке не поддается, тем более, было сказано в приказе, не сможем этого сделать мы. Нам запретили вторжение силой в станцию-спутник. Это и опасно, и может вообще нанести непоправимый вред будущему контакту. С Земли к Плутону направляются нам на смену два корабля класса «Набат». Мы с ними встретимся в пространстве между Марсом и Юпитером.

Нужно собраться в дорогу. Однако вместо радости я почувствовал досаду. И П. К., прочитав телеграмму руководителя полета. как-то нахмурился, сделался задумчивым.

Мне казалось, что я понимаю, почему приказ возвращаться не вызвал у П. К. энтузиазма. Спутник нашли мы, а настоящие, конкретные исследования этого творения чужого ума, может, и сам контакт осуществят другие. Согласитесь, это несправедливо. Обидно даже мне, хотя мой личный вклад в данном случае совсем незначительный. Не то что П. К., которому принадлежит главная заслуга в этом крупнейшем открытии. Я посочувствовал ему.

П. К. улыбнулся и произнес:

— Само собой.

Он вроде бы и соглашался со мной, и вместе с тем думал о другом, похоже, весьма далеком. Он был таким молчаливым и сосредоточенным, каким я редко когда видел его. Где же он витал в мыслях? На встреченном нами спутнике, на планете, откуда прибыли когда-то в Солнечную систему его творцы? Впрочем, если так, то в этом ничего удивительного нет. Я тоже ни на миг не забываю, что рядом с «Набатом» плывет загадочное космическое тело искусственного происхождения. Стоит представить себе этот огромный обрубленный цилиндр, как по спине начинают бегать мурашки.

Пока я размышлял. П. К. на минутку словно опустился на землю, ну, на пол в наших обстоятельствах.

— Степана Васильевича мы должны вовремя доставить, так что не будем сетовать на судьбу, она и так была с нами щедрой, — сказал П. К. — Ведь все сразу не ухватишь, Витя.

— Но и оставлять то, что потом вдруг не поднимешь, тоже нельзя. — Я имел право так возражать: за жизнь С. В. уже можно было не тревожиться.

П. К. промолчал, снова став задумчивым, и отошел к широкому, на полстены, открытому иллюминатору, за которым в черной бездне светили звезды.

Смотрел я на П. К. и удивлялся несвойственной ему инертности. Возвращение домой, какие бы умные автоматы у нас ни были, требует активной деятельности экипажа. Так что, если у моего старшего товарища нет настроения или силы работать, я должен взять инициативу в свои руки. Я наклонился над пультом и начал давать нужные команды корабельной ЭВМ. И вдруг П. К., не оборачиваясь, попросил:

— Сделай поправку, Витя, мы задержимся.

Зачем эта задержка, я не понял. Но распоряжения капитана не оспариваются. И я послал сообщение в Космический центр.

15 февраля. Оставив вчера меня в рубке, П. К. позвал Вундеркинда. Он наговорил роботу уйму цифр, а потом пошел в свою каюту.

— Три часа на сон, — предупредил он, словно я собирался разбудить его раньше.

После последнего посещения П. К. спутника прошел тридцать один час. Мне это не говорило ничего. Но П. К. неожиданно объявил, что полетит туда еще раз. На мой немой вопрос сказал озабоченно:

— Доказать не могу, но, похоже, восстановить заочный контакт можно ровно, — он посмотрел на хронометр, — через пять часов семнадцать минут сорок две секунды.

— Какая точность! — поддел я, хотя П. К., конечно, ничего не делал просто так.

А вскоре на экране я увидел, как «Скакунок» осторожно пристает к спутнику, как П. К. медленно выбирается из ракетоплана и, помахивая руками, плывет, словно в земном бассейне, вдоль черного и сегодня почему-то грозного цилиндра. Остановился П. К. на том самом месте, где и раньше, и осмотрелся. Ждет его там кто-то! Все, что имелось, хозяева спутника, если, конечно, их сигналы предназначались нам, сказали уже.

Кажется, я смотрел не очень напряженно, но вдруг в глазах словно потемнело: и «Скакунок», и П. К., и сам цилиндр начали окутываться каким-то туманом. Пока протирал глаза, их совсем не стало видно. Испортился телеприемник? Лихорадочно нажимаю клавиши основной и запасной систем. А на экране вместо изображения спутника темнеет густое непрозрачное пятно. ЭВМ сразу выдала, что его размеры увеличивались, охватив окрестности спутника.

Несколько мгновений я тупо смотрел на телеэкран, потом спохватился: взрыв!

Я уже держал в руках скафандр, чтобы броситься выручать товарища, и в этот момент по внутренней связи прозвучало: «Стажер Виктор, ты управляешь кораблем». Оглянулся. В дверях эллинга стоял Вундеркинд. Мне бы его заботы. Следуя инструкции, я действительно не имел права покидать «Набат». Но все равно я нарушил бы инструкцию, если бы вовремя не догадался, что сам робот до этого замечания не додумался бы. П. К., вероятно, предвидел нечто подобное и дал ему поручение опекать меня. Надежда, что все хорошо, была так велика, что я не выдержал и обессиленно опустился на ступеньку трапа запасного ракетоплана.

Сколько просидел — не знаю. Опомнился только тогда, когда П. К. подал весть. Он возвращался.

19 февраля. Пишу честно: П. К. вновь ошеломил меня. Как тогда, когда угадал смысл марсианского маяка, что позволило найти в необъятном пространстве маленькую точку-спутник. И теперь ему пришло в голову сравнить принятые им в свое время сигналы с планеты созвездия Индейца и эти, с чужого спутника. Они оказались очень похожими. У П. К. уже были определенные соображения о той далекой планете, и теперь он смог вычислить, пользуясь записанными сигналами, время ее обращения вокругсвоего светила. П. К решил, что, может, это будет дополнительным паролем для возможного контакта. Он прибыл на спутник ровно через сутки планеты созвездия Индейца. И автоматы спутника сделали еще одну попытку рассказать о своих хозяевах.

Чуть только П. К. оказался на площадке цилиндра, как, отделяя его от космического пространства, выросла золотистая сферическая стена. И сразу вокруг что-то запело, заискрилось, переливаясь, затихая и разгораясь. Рассказывая об этом, П. К. жаловался, что у него не хватает слов, чтобы описать увиденное, передать свои чувства в тот момент. И я согласен с ним. Ведь, просматривая запись этой светозвуковой передачи, записанной на совершенной пленке, способной зафиксировать малейшие оттенки, я также не могу описать свои впечатления, ощущения.

Как и предыдущие, эта передача повторилась дважды. К сожалению, мы и ее не поняли. Однако, думаю, поймем. Сейчас надежд на расшифровку прибавилось. Так что П. К. недаром задержал «Набат». И не имеет существенного значения, что, может, не мы, а другие прочтут то, что хотели сказать землянам инопланетяне. Да и люди, зная адрес, уже сами могут что-то сказать космическим братьям по разуму.

А «Набат» лег на обратный курс.

К Земле лететь больше года. Сколько же всего я пробуду в пространстве? Но как бы ни было тяжело, я все равно вернусь в космос!

Content

Шитик Владимир Николаевич Последняя орбита