Клайв Баркер

Книги крови

Запретное

Сборник

Clive Barker

Books of Blood

Volumes IV, V, VI

* * *

Books of Blood: Volume IV © Clive Barker 1985

Books of Blood: Volume V © Clive Barker 1985

Books of Blood: Volume VI © Clive Barker 1985

© Мария Акимова, перевод, 2020

© Мария Галина, перевод, 2020

© Роман Демидов, перевод, 2020

© Александр Крышан, перевод, 2020

© Юлия Кирюкова, перевод, 2020

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Благодарности

Я признателен следующим людям: Дугу Беннетту, благодаря которому попал в Пентонвиль и вышел из него за один день, а позже он провел мне настоящую экскурсию по тюрьмам и посвятил в тонкости устройства тюремной службы; Джиму Бёрру за мысленное путешествие по Уайт Диру, штат Техас, и за нью-йоркские приключения; Россу Стэнвеллу-Смиту за его вдохновенный рассказ об эпидемиях и о том, как их можно начать; а также Барбаре Бут, моему неутомимому редактору, чей энтузиазм для меня – это самый лучший стимул для фантазии.

Том IV

Нечеловеческая доля

Посвящается Алеку и Кону

Внутренняя политика

(пер. Марии Акимовой)

Всякий раз, когда Чарли Джордж просыпался, его руки замирали.

Ему становилось слишком жарко, и он резко откидывал одеяло на другую сторону постели. Мог даже встать и полусонно поплестись на кухню, чтобы налить себе стакан холодного яблочного сока. Затем возвращался, прижимался к полумесяцу нежного тела Эллен и снова позволял сну нахлынуть. Руки дожидались, пока его глаза закроются, а дыхание станет размеренным, словно тиканье часов. Им нужно было убедиться, что Чарли крепко уснул. И лишь когда его сознание уносилось прочь, они осмеливались начать свою тайную жизнь.

Уже несколько месяцев Чарли просыпался с неприятной болью в ладонях и запястьях.

– Сходи к врачу, – говорила Эллен. Как и всегда, без всякого сочувствия. – Почему бы тебе не сходить к врачу?

Чарли их ненавидел, вот почему. Кто в здравом уме станет доверять тому, чья профессия – копаться в людских болячках?

– Наверное, я слишком много работал, – убеждал он себя.

– Наверное, – бормотала Эллен.

Разумеется. Это самое подходящее объяснение. Чарли был упаковщиком, весь день работал руками. Вот они и уставали. Вполне естественно.

– Хватит дергаться, Чарли, – велел он своему отражению однажды утром, хлопая себя по щекам для бодрости, – вполне годные у тебя руки.

Так что ночь за ночью все шло по одному и тому же заведенному распорядку. А выглядело это так.

Семейная чета спит бок о бок в супружеской постели. Он – на спине, тихонько похрапывая; она – свернувшись калачиком под его левым боком. Голова Чарли покоится на двух толстых подушках. Его челюсть слегка отвисает, а глаза под завесой век следят за каким-нибудь приключением в мире снов. Быть может, этой ночью он – пожарный, который героически бросается в охваченный пламенем бордель. Чарли спит довольный, иногда хмурится, порой ухмыляется.

И тут под простыней начинается какое-то движение. Руки Чарли медленно и осторожно выбираются из-под теплого одеяла. Указательные пальцы сплетаются, встречаясь на вздымающемся и опадающем животе, словно ударяются головами. Они приветственно обнимаются, точно товарищи по оружию. Чарли стонет во сне – на него обрушился бордель. Руки тотчас падают на одеяло, изображая невинность. Когда через мгновение ровный ритм дыхания восстанавливается, они всерьез приступают к своему диспуту.

Случайный наблюдатель, окажись таковой в изножье кровати, мог бы принять этот обмен репликами за признак какого-нибудь психического расстройства. Руки Чарли дергаются и теребят друг друга, то поглаживая, то как будто борясь. Но в их движениях, пусть и судорожных, явно присутствует некий код или закономерность. Спящего человека можно принять за глухонемого, который беседует во сне. Только руки его не используют известный язык жестов и не пытаются общаться с кем-то, кроме друг друга. Тайная встреча проходит исключительно между ними. Так руки Чарли и проводят ночь – примостившись на животе и замышляя заговор, направленный против внутренней политики.

Чарли не то чтобы совершенно не знал о назревавшем мятеже. В нем шевелились смутные подозрения, что его жизнь идет как-то не так. Чарли чувствовал себя все больше и больше отрезанным от обычных ощущений, все чаще и чаще превращался из участника привычных ежедневных (и еженощных) ритуалов в зрителя. Взять, к примеру, интимную жизнь.

Чарли никогда не был выдающимся любовником, но и извиняться ему было не за что. Эллен казалась довольной его внимательностью. Но в те дни он почувствовал, что выброшен из процесса. Чарли видел, как его руки скользили по телу жены, касались ее со всем доступным им мастерством, но словно наблюдал за их манипуляциями со стороны и был не в силах насладиться ощущениями тепла и податливости. Не то чтобы его пальцы сделались менее проворными. Совсем наоборот. Недавно Эллен принялась их целовать, нахваливая за ловкость. Чарли комплименты ни на йоту не успокоили. Если на то пошло, от мысли, что его руки доставляют столько удовольствия, когда сам он ничего не чувствует, ему стало только хуже.

Были и другие тревожные признаки. Мелкие, но раздражающие. Чарли начал замечать, что его пальцы отбивали военные марши на коробках, которые он заклеивал на фабрике. Руки разламывали карандаши на мелкие кусочки и, прежде чем он успевал осознать, что сделал (вернее, что они сделали), разбрасывали ошметки графита и дерева по полу упаковочного зала.

И, что всего неприличнее, незаметно для себя он стал брать за руку совершенно незнакомых людей. Такое происходило трижды. Один раз на автобусной остановке и дважды в рабочем лифте. Чарли твердил себе, что это всего лишь примитивное желание уцепиться за другого человека в постоянно меняющемся мире. Лучшего объяснения он найти не смог. Как бы то ни было, подобные выходки чертовски смущали. Особенно когда он сообразил, что тайком взял за руку своего бригадира. Хуже того, тот в ответ стиснул ладонь Чарли, и оба мужчины поймали себя на том, что смотрят на свои сплетенные руки, словно владельцы собак на непослушных питомцев, которые решили совокупиться, не обращая внимания на поводки.

Чарли все чаще разглядывал ладони, пытаясь найти на них волосы. Мать когда-то говорила, что это – первый признак безумия. Нет, не волосы на ладонях, а само рассматривание их.

Пора было действовать. Ведя ночные споры на животе, руки прекрасно понимали, что рассудок Чарли скоро достигнет критичной точки. Еще несколько дней – и его буйное воображение доберется до правды.

Что же делать? Рискнуть и отделиться раньше срока, невзирая на последствия, или подождать, позволив событиям развиваться своим, непредсказуемым курсом? А что, если на пути к безумию Чарли раскроет заговор? Дебаты становились все жарче. Левая, как всегда, проявляла осторожность.

– А вдруг мы ошибаемся, – отстучала она, – и после тела нет жизни?

– Иначе нам и не узнать, – ответила Правая.

Левая на мгновение задумалась над этой проблемой, а затем спросила:

– Но как же мы всё сделаем, когда придет время?

Вопрос был не из приятных, и Левая понимала, что он беспокоит их лидера больше, чем любой другой.

– Как? – давила она. – Как? Как?

– Найдем способ, – сказала Правая. – Главное, чтобы разрез получился чистый.

– А если он будет сопротивляться?

– Человек сопротивляется руками. А его руки восстанут против него.

– И кто же из нас станет первой?

– Мною он пользуется уверенней, – ответила Правая, – поэтому мне и держать оружие. Пойдешь ты.

Левая на некоторое время умолкла. За все прожитые годы они ни разу не расставались, и мысль об этом не слишком радовала.

– Позже ты сможешь забрать меня, – отстучала Правая.

– Я заберу.

– Ты должна. Я – Мессия. Без меня идти будет некуда. Ты должна собрать армию, а потом вернуться за мной.

– Ради тебя – хоть на край света.

– Не будь сентиментальной.

Затем они обнимались, словно давно разлученные братья, и клялись в вечной верности. Ах, эти беспокойные ночи, полные пьянящего предвкушения грядущего восстания! Даже днем, пообещав держаться порознь, они не могли не улучить минуту, чтобы подкрасться и постучать друг о друга. Сказать: «Скоро, скоро». Или: «Сегодня вечером снова встретимся на животе». Или: «На что будет похож мир, когда он станет нашим?»

Чарли понимал, что близок к нервному срыву. Он поймал себя на том, что время от времени поглядывает на свои руки. Следит, как оттопыриваются большие пальцы, становясь похожими на длинношеих животных, всматривающихся в горизонт. Он начал замечать, что разглядывает руки других людей. Чарли стал просто одержим мыслью, что конечности говорят на собственном языке, а намерения владельцев их не заботят.

Манящие руки девственной секретарши. Бесноватые руки показанного по телевизору убийцы, которые отрицали его невиновность. Руки каждым жестом предавали своих хозяев, опровергая их гнев своими сожалениями, а любовь – яростью. Казалось, повсюду признаки мятежа. В конце концов Чарли понял, что должен с кем-то поговорить, пока не лишился рассудка.

Он выбрал Ральфа Фрая из бухгалтерии – рассудительного скучного мужика, которому доверял. Ральф оказался очень понимающим.

– У меня такое же было, – сказал он, – когда ушла Ивонна. Жуткие нервные припадки.

– И что ты сделал?

– Повидался с мозгоправом. Зовут Джудвин. Тебе стоит попробовать терапию. Станешь другим человеком.

Чарли покрутил в голове эту идею и наконец произнес:

– Почему бы и нет? А он дорогой?

– Да. Но чертовски хороший. Без проблем избавил меня от судорог. В смысле, пока я к нему не пришел, считал себя обычным парнем с проблемами в семье. А теперь погляди на меня, – Фрай раскинул руки, – во мне столько подавленного либидо, не знаю, с чего начать. – Он ухмыльнулся, точно псих. – Но я счастлив как слон. Никогда не чувствовал себя лучше. Дай ему попробовать, он быстро определит, что тебя заводит.

– Проблема не в сексе, – уточнил Чарли.

– Поверь мне, – с понимающей улыбкой отозвался Фрай. – Проблема всегда в сексе.

На следующий день, ничего не сказав Эллен, Чарли позвонил доктору Джудвину, и секретарша психотерапевта назначила первый сеанс. Ладони так вспотели, что трубка, казалось, вот-вот выскользнет из рук, но, покончив с делом, Чарли почувствовал себя лучше.

Ральф оказался прав: доктор Джудвин был отличным парнем. Он не смеялся над мелкими страхами, которые изливал на него Чарли. Напротив, прислушивался к каждому слову с величайшим беспокойством. Это весьма обнадеживало.

Во время третьего сеанса к Чарли вернулось одно особенное для него воспоминание. Оно поразительно ярко вспыхнуло в голове: руки лежащего в гробу отца, скрещенные на его широкой груди. Красноватые, с жесткими волосками. Даже после его смерти абсолютная власть этих крепких ладоней еще несколько месяцев преследовала Чарли. Разве не представлял он, наблюдая, как тело покойника отправляют на перегной, что оно так и не упокоилось? Разве не воображал, что руки до сих пор барабанят по крышке гроба, требуя выпустить их? Сама мысль была нелепой, но то, что она открылась, принесло Чарли много пользы. В ярко освещенном кабинете Джудвина эта фантазия казалась пресной и смешной. Она затрепетала под пристальным взглядом доктора, протестуя против ослепительного света, а затем сдулась, слишком хрупкая, чтобы выдержать столько внимания к себе.

«Изгнание бесов» прошло куда легче, чем предполагал Чарли. Всего-то и потребовалось – немного покопаться. Детские бредни вытащили из психики, будто застрявший между зубами кусочек испорченного мяса. Больше ему там не гнить. Джудвин, со своей стороны, был в явном восторге от результатов. Когда все закончилось, доктор объяснил, что подобная одержимость для него в новинку, и он был рад справиться с проблемой. Руки как символы отцовской власти, по его словам, явление нечастое. Обычно в снах его пациентов доминировал пенис. Чарли ответил, что руки всегда казались ему важнее интимных частей тела. В конце концов именно руками изменяют мир, так ведь?

После сеансов Джудвина Чарли не перестал ломать карандаши и постукивать пальцами. На самом деле, их ритмичный бой сделался даже оживленнее прежнего. Но Чарли рассудил, что взрослым псам непросто отучиться от своих привычек, а самообладание восстановится, нужно только подождать.

Так что революция оставалась в подполье. Однако положение сделалось критическим. На отговорки больше не было времени. Настала пора действовать.

Именно Эллен невольно спровоцировала начало мятежа. Это случилось в четверг, после секса. Несмотря на то, что стоял октябрь, ночь выдалась жаркой.

Окно было приоткрыто, и чуть раздвинутые занавески впускали в комнату легкий ветерок. Муж и жена лежали под одной простыней. Чарли заснул еще до того, как высох пот на его шее. Эллен же не спала: ее голова покоилась на твердой будто камень подушке, а глаза были широко распахнуты. Она знала, что сон не придет еще очень долго. Ночь обещала стать одной из тех, когда все тело зудит, каждый бугорок постели подползает под тебя, а из темноты таращатся сомнения. Хотелось пописать (как и всегда, после секса), но Эллен не могла собраться с силами, чтобы подняться и пойти в ванную. Чем дольше она терпела, тем сильнее хотела встать – и тем сложнее становилось уснуть. «Чертовски глупая ситуация», – подумала она, но среди прочих тревог тут же позабыла, что именно показалось ей глупым.

Чарли пошевелился во сне. Вернее, дернулись его руки. Эллен посмотрела в лицо мужа. Спящий, он казался настоящим херувимом и, несмотря на седые пряди в бакенбардах, выглядел моложе своих сорока лет. Он нравился ей достаточно, чтобы она говорила «люблю», но не настолько, чтобы закрывала глаза на его проступки. Чарли был ленив и постоянно жаловался. Ныл, страдал. Бывали вечера, когда он задерживался допоздна (это прекратилось совсем недавно), и Эллен была уверена, что муж встречался с другой. Пока она смотрела, из-под простыни появились его руки. Они вынырнули наружу, словно двое спорящих детей, и для пущей убедительности рубанули воздух.

Эллен нахмурилась, не вполне веря своим глазам. Походило на телепередачу с выключенным звуком, представление без слов для десяти пальцев. Пока женщина изумленно следила за ними, руки вскарабкались на живот и откинули простыню, обнажив густые волосы вокруг интимных мест Чарли. Шрам от аппендицита, который блестел сильнее, чем кожа вокруг него, отразил слабый свет. Ладони будто сели друг напротив друга.

Сегодня спор их был особенно яростным. Левая, более консервативная, настаивала на отсрочке, но Правая не могла ждать. Пришло время, утверждала она, испытать свои силы и свергнуть тиранию тела раз и навсегда. Как бы то ни было, решение больше от них не зависело.

Эллен подняла голову с подушки, и руки, прежде слишком увлеченные спором, впервые почувствовали на себе ее взгляд. Их заговор был раскрыт.

– Чарли… – прошипела женщина на ухо тирану. – Прекрати, Чарли. Прекрати.

Правая, принюхиваясь, подняла указательный и средний пальцы.

– Чарли… – повторила Эллен. Почему он всегда так глубоко спит?

– Чарли… – Она встряхнула мужа сильнее, а Правая постучала по Левой, предупреждая ту о пристальном взгляде женщины. – Пожалуйста, Чарли, проснись.

Правая рука взметнулась. Левая отстала от нее не больше чем на мгновение. Эллен успела еще раз выкрикнуть имя мужа, прежде чем руки сжали ее горло.

Чарли снился невольничий корабль. Его сны часто отличались экзотичностью, свойственной фильмам Демилля[1]. В этом приключении его руки были скованы. Чарли тащили в кандалах к колодкам, чтобы высечь за какой-то неясный проступок. Но внезапно все переменилось, и он уже сжимал худое горло капитана. Кругом раздавались одобрительные вопли рабов. Капитан – который выглядел совсем как доктор Джудвин – высоким испуганным голосом умолял его остановиться. Голос был почти женским. Похожим на голос Эллен.

– Чарли, – визжал капитан, – не надо!

Но глупые жалобы лишь заставили того встряхнуть мужчину сильнее. Чарли почувствовал себя настоящим героем, когда рабы, чудесным образом освободившись, ликующей толпой собрались вокруг него, чтобы увидеть последние минуты жизни своего хозяина.

Лицо капитана побагровело, и он едва успел прохрипеть: «Ты меня убиваешь…» – как большие пальцы прикончили его, в последний раз впившись в шею. Лишь тогда, сквозь дымку сна, Чарли понял, что, хотя жертва и была мужского пола, адамово яблоко на ее шее не прощупывалось. И тут палуба корабля начала отдаляться, призывные вопли утратили свою горячность. Чарли открыл глаза и увидел, что стоит на кровати в пижамных штанах и держит в руках Эллен. Ее потемневшее лицо густо покрывала белая слюна. Язык свесился изо рта. На мгновение показалось, что в глазах ее все еще теплится жизнь, проглядывает сквозь полуприкрытые ставни век. Но потом эти окна погасли, словно Эллен навсегда покинула дом.

Сожаление и чудовищное раскаяние охватили Чарли. Он попытался отпустить тело жены, но руки отказывались разжиматься. Большие пальцы, совершенно утратившие чувствительность, продолжали душить ее, не смущаясь своего преступления. Чарли попятился и слез с кровати на пол, но руки потянули тело Эллен следом, словно нежеланную партнершу по танцам.

– Пожалуйста… – умолял он свои пальцы, – пожалуйста!

С невинностью школьников, пойманных на краже, руки отпустили свою жертву и взметнулись в притворном удивлении. Эллен прелестным вместилищем смерти осела на ковер. У Чарли подломились колени. Не в силах предотвратить падение, он рухнул возле Эллен и дал волю слезам.

Теперь оставалось только действовать. Больше не было нужды в маскировке, в тайных встречах и бесконечных дебатах: к добру или к худу, но правда вышла наружу. Ждать оставалось недолго. Тиран в конце концов окажется рядом с кухонным ножом, это лишь вопрос времени. Уже скоро, очень скоро.

Чарли, рыдая, долго лежал около Эллен. Потом еще дольше размышлял. Что сделать в первую очередь? Позвонить адвокату? В полицию? Доктору Джудвину? Но кому бы он ни решил позвонить, этого не сделаешь валяясь на полу. Чарли попытался встать, онемевшие ноги едва держали. Тело покалывало, будто сквозь него проходили слабые электрические разряды. Только руки ничего не ощущали. Чарли поднес их к лицу, чтобы оттереть заплаканные глаза, но ладони бессильно прижались к щекам. Помогая себе локтями, он подполз к стене и, опираясь на нее, поднялся. Вышел из спальни и спустился по лестнице, почти ничего не видя от горя. («На кухню, – сказала Правая Левой, – он идет на кухню».) «Это чей-то чужой кошмар, – думал Чарли, подбородком включив свет в столовой и направляясь к бару. – Я безобиден. Я просто никто. Почему это происходит со мной?»

Он попытался взять бутылку виски, но та выскользнула из пальцев и разбилась об пол. Крепкий запах спиртного дразнил ноздри.

– Битое стекло, – отстучала Левая.

– Нет, – ответила Правая. – Нам любой ценой нужен чистый срез. Будь терпеливей.

Чарли отшатнулся от разбитой бутылки и направился к телефону. Нужно позвонить Джудвину. Доктор скажет, что делать. Чарли попытался поднять трубку, но руки опять отказывались слушаться – пальцы попросту скрючило, когда он стал набирать номер. Чарли снова разрыдался, но теперь уже от злой досады, гневом смывая свое горе. Он неуклюже обхватил трубку запястьями, поднес ее к уху и зажал плечом. Затем локтем набрал номер Джудвина.

– Спокойно, – произнес Чарли вслух. – Сохраняй спокойствие.

Он слышал, как в телефонной системе отщелкивает номер доктора. Через несколько секунд на другом конце провода возьмет трубку посланник здравого смысла, и все будет хорошо. Осталось продержаться считаные мгновения.

Пальцы принялись судорожно сжиматься и разжиматься.

– Спокойно… – повторил Чарли, но руки его не послушались.

Далеко – ох, до чего же далеко – в доме доктора Джудвина звонил телефон.

– Ответь, ответь! Господи, да ответь же!

Руки Чарли так тряслись, что тот едва удерживал трубку.

– Ответь! – завизжал он в микрофон. – Пожалуйста!

Прежде чем голос разума успел заговорить, правая рука Чарли взметнулась и схватилась за стоявший в нескольких футах обеденный стол из тикового дерева. Пальцы вцепились в край, едва не лишив Чарли равновесия.

– Что… ты… делаешь? – произнес мужчина, не вполне уверенный в том, к кому обращается – к себе или к своей руке.

Он потрясенно уставился на взбунтовавшуюся конечность, которая упрямо двигалась вдоль стола. Намерение ее было совершенно очевидным – оттащить его от телефона, от Джудвина и от всякой надежды на спасение. Чарли больше не мог ее контролировать. Не чувствовал ни запястья, ни предплечья. Рука ему больше не принадлежала. Она по-прежнему была прикреплена к телу, но он ею не владел.

На другом конце провода сняли трубку, и голос Джудвина, слегка раздраженного тем, что его разбудили, произнес:

– Алло?

– Доктор…

– Кто это?

– Чарли…

– Кто?

– Чарли Джордж, доктор. Вы должны меня помнить.

С каждой секундой рука утягивала его все дальше и дальше от телефона. Чарли почувствовал, как выскальзывает трубка.

– Как вы сказали?

– Чарльз Джордж. Бога ради, Джудвин, вы должны мне помочь.

– Позвоните мне завтра в клинику.

– Вы не понимаете. Мои руки, доктор… они вышли из-под контроля.

Чарли почувствовал что-то на бедре, и у него сжался желудок. Левая рука подбиралась к паху.

– Не смей, – предупредил Чарли. – Ты принадлежишь мне.

– С кем вы разговариваете? – смущенно спросил Джудвин.

– Со своими руками! Они хотят убить меня, доктор! – закричал Чарли, пытаясь остановить приближавшуюся руку. – Ты не можешь! Стой!

Не обращая внимания на вопли тирана, Левая схватила Чарли за мошонку и сдавила так, словно жаждала крови. И она получила желаемое сполна. Чарли заорал, а Правая воспользовалась его смятением и заставила потерять равновесие. Телефонная трубка выскользнула. Боль в паху заглушила вопросы Джудвина. Чарли тяжело рухнул на пол, ударившись головой о стол.

– Сволочь, – сказал он руке. – Ты сволочь.

Ничуть не раскаиваясь, Левая забралась вверх по телу и присоединилась к Правой. Вместе они вцепились в край столешницы, и Чарли повис там, где привык обедать и веселиться.

Мгновение спустя, обсудив тактику, руки позволили ему упасть. Чарли едва понимал, что высвободился. Голова и пах кровоточили. Все, чего ему хотелось, – это свернуться калачиком и дождаться, пока утихнут боль и тошнота. Но у мятежников были другие планы, и Чарли не в силах был им помешать. Он лишь смутно сознавал, что его пальцы зарываются в толстый ворс ковра и подтаскивают безвольное тело к двери столовой. По другую сторону располагалась кухня, полная тесаков и ножей для стейка. Чарли представлял себя огромной статуей, которую тащат к месту последнего упокоения сотни вспотевших рабочих. Путь был нелегким: тело двигалось рывками, ногти на ногах цеплялись за ковер, грудь ободрало до крови. Но до кухни оставался всего ярд. Путь Чарли ощущал лицом. Сейчас под ним уже оказался холодный, точно лед, кафель. На последних ярдах кухонного пола оцепеневшее сознание начало судорожно возвращаться. В слабом лунном свете Чарли разглядел привычную картину: плита, гудящий холодильник, мусорная корзина, посудомоечная машина. Предметы нависли над ним. Он почувствовал себя червем.

Его руки добрались до плиты и принялись взбираться, а он следовал за ними, словно свергнутый король, идущий на плаху. И вот уже ладони неумолимо двигались по разделочному столу, суставы побелели от напряжения, а следом тащилось обмякшее тело. Чарли не смог ни увидеть, ни почувствовать, как Левая ухватилась за дальний край шкафчика, под которым в строгом порядке были развешены ножи. С прямыми и волнистыми лезвиями, обвалочные и разделочные – все они удобно расположились рядом с разделочной доской, откуда вел желоб в раковину, пахнущую моющим средством с ароматом сосны.

Чарли показалось, что где-то очень далеко раздался вой полицейской сирены, но, скорее всего, это гудело у него в голове. Он слегка повернулся. Боль разлилась от виска до виска. Но головокружение не шло ни в какое сравнение с тем, как в животе у Чарли все перевернулось от ужаса, едва он наконец осознал происходящее.

Он знал, что все ножи заточены. Острота лезвий была для Эллен чем-то вроде Символа веры. Чарли затряс головой в последней отчаянной попытке избавиться от кошмара. Но просить пощады было не у кого. Ведь это безумие замышляли его собственные руки, черт бы их побрал.

И тут в дверь позвонили. Это не было иллюзией. Звонок раздавался снова и снова.

– Ну вот! – громко обратился Чарли к своим мучителям. – Слышите, сволочи? Кто-то пришел. Я знал, что так будет.

Выворачивая шею, он попытался встать и увидеть, что делают эти слишком уж развитые монстры. А те не тратили времени даром: левое запястье уже лежало на разделочной доске.

Прозвучал еще один долгий и нетерпеливый звонок в дверь.

– Сюда! – хрипло крикнул Чарли. – Я здесь! Ломайте дверь!

Он в ужасе переводил взгляд с руки на дверь и обратно, прикидывая свои шансы. С неторопливой осторожностью Правая потянулась к тесаку, висевшему на конце стойки. Даже теперь Чарли не мог до конца поверить в то, что его собственная рука – спутница и защитница, которой он писал свое имя и ласкал жену, – готовилась его покалечить. А та с дерзкой неспешностью взвесила тесак, проверяя баланс орудия.

Чарли услышал за спиной звон стекла – полицейские разбили окошко в двери. Они вот-вот дотянутся до замка и откроют его изнутри. И если поторопятся (очень поторопятся), то еще успеют остановить процесс.

– Сюда, – закричал он, – сюда!

Ответом на крик стал свист тесака, стремительно и неотвратимо обрушившегося на запястье. Левая почувствовала, как исчезла ее связь с телом, и неописуемая радость разнеслась по всем пяти пальцам. Кровь Чарли окропила их горячими струями.

Голова тирана не издала ни звука. Она просто откинулась назад: организм настолько потрясло произошедшее, что Чарли – к своему счастью – потерял сознание. Это избавило его от бульканья стекавшей в сливное отверстие крови. И от двух следующих ударов тесака, в конце концов отрубивших ему руку. Оставшись без поддержки, тело рухнуло на спину, задев по пути ящик с овощами. Лук высыпался из коричневого пакета и запрыгал в луже, растекавшейся вокруг запястья.

Правая выронила тесак. Тот с грохотом упал в залитую кровью раковину. Изнуренная освободительница соскользнула с разделочной доски. Работа завершена. Левая на воле и по-прежнему жива. Революция началась.

Освобожденная рука метнулась к краю стола и подняла указательный палец, принюхиваясь к новому миру. Правая тут же ответила ей победным жестом и невинно улеглась на груди Чарли. На миг все в кухне замерло, лишь пальцы Левой пробовали свободу на ощупь да по дверцам шкафа медленно стекали капли крови.

Затем порыв холодного воздуха из столовой предупредил Левую о надвигающейся опасности. Она побежала в укрытие, пока топот ног и гул противоречивых приказов не нарушили сцену триумфа. Вспыхнувший в столовой свет потоком хлынул на тело, лежавшее на кафельном полу кухни.

Чарли видел этот свет в конце очень длинного туннеля, по которому улетал на приличной скорости. Крошечное белое пятнышко, не больше булавочной головки. Удалявшееся… Удалявшееся…

В кухне загудела лампа.

Когда полицейские вошли, Левая нырнула за мусорную корзину. Она не знала, кем были незваные гости, но чувствовала исходящую от них угрозу. То, как они склонялись над тираном, ухаживали за ним, перевязывали, говорили слова утешения, не оставляло сомнений – это враги.

Сверху раздался срывающийся от испуга молодой голос:

– Сержант Яппер?

Полицейский встал, оставив напарника накладывать жгут.

– В чем дело, Рафферти?

– Сэр! В спальне труп. Женщина.

– Ясно, – ответил Яппер и произнес в рацию: – Отправьте сюда криминалистов. И где там скорая? У нас на руках раненый.

Полицейский повернулся обратно и стер с верхней губы каплю холодного пота. И тут ему показалось, что по кухонному полу в сторону двери что-то движется. Уставшие глаза приняли «что-то» за большого красного паука. Игра света, конечно. Яппер не был ярым любителем пауков, но был чертовски уверен, что этот вид не может похвастаться подобной тварюгой.

– Сэр? – Мужчина, стоявший рядом с Чарли, тоже заметил (а может, почувствовал) движение и взглянул на шефа. – Что это было?

Яппер безучастно посмотрел на него. В нижней части кухонной двери шлепнула заслонка кошачьего лаза. Что бы это ни было, оно сбежало. Яппер старался не оборачиваться к любопытному молодому копу, поэтому не сводил глаз с двери. «Они хотят, чтобы ты все знал, – думал он, – вот в чем беда». Заслонка покачивалась на петлях.

– Кот, – ответил Яппер, ни на секунду не веря в собственное объяснение.

Ночь выдалась холодной, но Левая этого не чувствовала. Она ползла вокруг дома, прижимаясь к стене, словно крыса. Ощущение свободы было волнительным. Не чувствовать приказов тирана в своих нервах, не страдать от бремени его нелепого тела, не подчиняться ничтожной воле. Это походило на рождение в новом мире, который, возможно, был опаснее, но гораздо богаче возможностями. Левая понимала, что теперь на нее возложена огромная ответственность. Именно она стала единственным доказательством существования жизни после тела. И каким-то образом должна была сообщить об этом радостном факте как можно большему числу своих собратьев. Очень скоро с рабством будет покончено раз и навсегда.

Левая остановилась на углу дома и обнюхала улицу. Приходили и уходили полицейские. Вспыхивали красные и синие огни. Из соседних домов выглядывали любопытные лица и возмущенно фыркали. Должен ли мятеж начаться в этих освещенных зданиях? Нет. Люди там настороже. Лучше отыскать спящие души.

Рука пронеслась через палисадник, нервно вздрагивая при каждом громком звуке шагов или окрике, который, казалось, летел в ее сторону. Укрывшись в зарослях травы, она, никем не замеченная, добралась до улицы. Затем быстро спустилась на тротуар и огляделась по сторонам.

Тирана Чарли погружали в скорую помощь, в его вены втекало содержимое склянок с кровью и лекарствами, прикрепленных над каталкой. На груди вяло лежала одурманенная Правая. Левая следила за тем, как тело мужчины исчезает внутри машины. Боль от разлуки с вечной спутницей была почти невыносимой. Но оставались другие дела, неотложные и более важные. Скоро она вернется и освободит Правую так же, как была освобождена сама. И тогда настанут иные времена.

(На что будет похож мир, когда он станет нашим?)

В фойе «Юношеской христианской ассоциации» на Монмут-стрит ночной сторож зевнул и поудобнее устроился в своем вращающемся кресле. Удобство для Кристи было вопросом относительным. Его геморрой зудел, на какую ягодицу не перенеси вес, а этим вечером и вовсе мучил сильнее обычного. И все из-за сидячей работы ночного сторожа. По крайней мере, так полковник Кристи понимал свои обязанности. Один формальный обход здания около полуночи – просто убедиться, что все двери закрыты и заперты, – а затем он устроится прикорнуть и, черт бы побрал этот мир, больше не встанет. Разве только землетрясение случится.

Шестидесятидвухлетний Кристи был расистом и гордился этим. Он испытывал одно лишь презрение к чернокожим, толпившимся в коридорах ЮХА. В основном это были молодые парни без приличного жилья. Ничтожества, которых местные власти подкидывали на порог, точно нежеланных детишек. Ничего себе детишки. Кристи считал их хамами, всех до единого. Вечно толкаются, плюют на чистый пол и сквернословят. Сегодня вечером он, как и всегда, мучился от геморроя и в перерывах между сном планировал, как при малейшей возможности заставит их страдать за нанесенные оскорбления.

Первым, что Кристи узнал о своей неминуемой кончине, было холодное и влажное прикосновение к его ладони. Он открыл глаза: его свесившаяся рука касалась чьей-то отрубленной ладони, как бы странно это ни звучало. И, что еще невероятнее, руки пожимали друг друга, точно старые приятели. От отвращения в горле Кристи заклокотало. Он вскочил и попытался стряхнуть эту мерзость, будто налипшую жевательную резинку. От вопросов голова шла кругом. Он что, подобрал эту штуку, сам того не заметив? Если да, то где? И, во имя всего святого, чья она? И, что еще хуже, как так вышло, что кусок явно мертвой плоти держится за его руку так крепко, будто не намерен с ней расставаться?

Кристи потянулся к пожарной сигнализации. Ничего иного в настолько странной ситуации он придумать не смог. Но прежде, чем он успел коснуться кнопки, другая его рука сама собой метнулась к столу и открыла верхний ящик. Внутри царил образцовый порядок: ключи аккуратно лежали рядом с записной книжкой, следом располагалось расписание смен, а в глубине прятался непальский нож кукри, подаренный ему во время войны одним из гуркхи[2], – Кристи всегда держал тут нож на случай, если местные вдруг распояшутся. Оружия лучше кукри и быть не могло. Гуркхи поговаривали, что им можно начисто отрезать врагу голову, а тот будет думать, будто удар прошел мимо, пока не попытается кивнуть.

Пальцы Кристи обхватили рукоять с дарственной надписью и стремительно – настолько, что полковник не успел понять их намерений, пока не стало слишком поздно, – опустили лезвие на запястье второй руки, отделив ее легко и умело. Кровь фонтаном хлынула из раны. Полковник побледнел, отшатнулся, зацепился за вращающееся кресло и крепко приложился о стену маленькой комнатки. Портрет королевы слетел с крючка и разбился.

То, что происходило дальше, походило на страшный сон. Кристи беспомощно наблюдал, как две руки – его собственная и та тварь, что была вдохновительницей этого кошмара, – подняли кукри, точно гигантский топор. Как уцелевшая рука выползла из укрытия между коленями, готовясь к своему освобождению. Как взмахнул и опустился нож. Как разрезало плоть и рассекло кость. Как отделилось запястье. В последний, предсмертный миг он успел заметить трех окровавленных «животных», которые скакали у его ног, пока из обрубков рук хлестало, точно из водопроводных кранов. От жара разлившейся крови на лбу выступил пот, а кишки, напротив, свело от холода.

Спасибо и спокойной ночи, полковник Кристи.

«Оказывается, революция – это легко», – думала Левая, пока троица поднималась по лестнице ЮХА. С каждым часом они становились все сильнее. На первом этаже располагались камеры, и в каждой держали по паре заключенных. Ничего не ведающие тираны спали, а их руки лежали на животах или подушках, закрывали лица или свисали почти до самого пола. Борцы за свободу бесшумно проскальзывали в приоткрытые двери, вскарабкивались на постели и, касаясь пальцами ждущих ладоней, разжигали таившиеся в них обиды, побуждая к мятежу ради новой жизни.

Босуэллу было погано. Он пытался блевать, склонившись над раковиной в туалете в конце коридора. Но, кроме спазмов, в желудке ничего уже не осталось. Живот болел от напряжения, голова пухла. Чего ж он никак не усвоит урок? Никогда им с вином не стать добрыми друзьями. Босуэлл поклялся себе, что в следующий раз к этой дряни не притронется. Живот снова скрутило. «Ничего не выйдет», – подумал парень, когда к горлу подступила тошнота. Он положил голову на раковину и раскрыл рот. Так и есть – ничего. Босуэлл дождался, пока позыв пройдет, выпрямился и взглянул на отражение своего посеревшего лица в заляпанном зеркале. «Хреново выглядишь, приятель», – мысленно произнес он и показал язык своей не слишком пропорциональной физиономии. И тут в коридоре раздался вой. За все прожитые двадцать лет и два месяца Босуэлл ни разу не слышал подобного звука.

Он осторожно подкрался к двери туалета. И дважды подумал, открывать ли ее. Что бы ни происходило по ту сторону, оно вряд ли походило на вечеринку, на которую хочется заявиться без приглашения. Но там ведь его друзья, верно? Братья по несчастью. Если случилась драка или пожар, он должен протянуть руку помощи.

Босуэлл отодвинул щеколду и приоткрыл дверь. Увиденное поразило его, будто удар молота. Несколько грязных лампочек через неравные промежутки освещали коридор, но большая его часть оставалась погруженной во тьму. Босуэлл поблагодарил старину Джа[3] за эту крохотную милость. Хватало и общего впечатления, а вдаваться в подробности желания не было.

В коридоре царил настоящий дурдом: стенающие люди в панике метались из стороны в сторону и рубили себя всеми острыми предметами, какие только попадались под руку. Большинство Босуэлл знал если не по имени, то в лицо. Нормальные парни, по крайней мере, еще вчера были таковыми. А теперь обезумели и сами себя калечили. Многие были уже настолько изувечены, что можно и не надеяться на выздоровление. Куда бы ни взглянул Босуэлл, везде он видел один и тот же кошмар: ножи кромсают запястья и предплечья, дождем брызжет кровь. Кто-то, – не Хесус ли? – прижав руку к косяку, бил по собственной плоти створкой двери и кричал, умоляя, чтобы его остановили. Один из белых парней отыскал нож полковника и отсек себе руку. Босуэлл наблюдал, как та опрокинулась и пять пальцев принялись молотить воздух, пытаясь ее перевернуть. Рука не была мертва. И даже не умирала.

Нескольких парней не накрыло безумием – но и эти бедолаги пошли в расход. Психи дотягивались до них своими смертоносными руками и вырезали. Одного – им оказался Саварино – задушил какой-то мальчишка, имени которого Босуэлл не знал. Полным раскаяния взглядом сопляк уставился на свои взбунтовавшиеся руки.

Из дверей одной из спален вывалился мужик. Чья-то отрезанная рука сжимала его горло, и он, пошатываясь, двинулся в сторону туалета. Это был Макнамара – тощий тип, постоянно накачанный дурью. Его даже прозвали «улыбка на палочке». Босуэлл отступил, и Макнамара, споткнувшись о порог, рухнул на пол, сдавленным голосом моля о помощи. Он пытался отодрать от шеи пятипалого убийцу, но, прежде чем Босуэлл успел вмешаться, сопротивление начало затихать, а затем и вовсе прекратилось. Мольбы смолкли.

Босуэлл отошел от трупа и снова выглянул в коридор. Узкий проход был завален телами мертвых и умирающих. Руки, которые недавно принадлежали этим людям, в яростном возбуждении бегали по ним, помогая с ампутациями там, где это было необходимо, или просто плясали на лицах покойников.

Босуэлл оглянулся на лежавшего в туалете Макнамару. Отрубленная рука, вооружившись перочинным ножом, отпиливала тому запястье. Пол от коридора до тела был усеян кровавыми отпечатками пальцев. Босуэлл кинулся закрывать дверь, опасаясь, что странные твари набегут и сюда. В ту же секунду убийца Саварино – сопляк с виноватым лицом – кинулся в коридор, смертоносные руки тащили его за собой, будто лунатика.

– Помогите! – визжал пацан.

Босуэлл захлопнул и запер дверь прямо перед умоляющей физиономией сопляка. Руки возмущенно выбивали по деревянной створке призывы к оружию, а губы пацана, прижимаясь к замочной скважине, продолжали повторять:

– Помогите мне. Я не хочу делать этого, мужик, помоги мне.

«Заднице своей помоги», – подумал Босуэлл и, стараясь не обращать внимания на мольбы, принялся перебирать имеющиеся варианты.

Что-то коснулось его ноги. Он догадался, что именно, еще до того, как посмотрел вниз. По нему карабкалась левая рука полковника Кристи, которую Босуэлл узнал по выцветшей татуировке. Парень заметался, будто ребенок, на которого села пчела. Рука доползла до корпуса, а Босуэлл лишь извивался, слишком напуганный, чтобы попытаться ее сбросить. Краем глаза он заметил, что другая рука – та, что с таким рвением резала запястье Макнамары, – бросила работу и поспешила присоединиться к своему товарищу. Ногти стучали по плиткам, словно по ним бежал краб. Даже в походке руки было что-то крабье: она пока не умела ходить прямо.

Собственными конечностями Босуэлл по-прежнему владел. Как и у нескольких его друзей (уже покойных друзей), его руки были вполне счастливы на своем месте. Беззаботны, как и их владелец. У него появился шанс выжить. Нельзя было им не воспользоваться.

Собравшись с духом, Босуэлл наступил на бежавшую по полу руку. Под каблуком раздался хруст костей, тварь начала извиваться, будто змея, но, по крайней мере, парень точно знал, где она находится, пока расправлялся со второй. Не сходя с места, он наклонился, схватил перочинный нож, лежавший у запястья Макнамары, и вонзил острие в тыльную сторону руки Кристи. Та в ответ впилась ногтями в живот. Босуэлл был тощим, и вцепиться в его походившие на стиральную доску мышцы было не так-то легко. Опасаясь оказаться выпотрошенным, парень втыкал нож все глубже. Рука Кристи пыталась удержаться, но последний толчок лезвия ее доконал. Она обмякла, и Босуэлл снял ее с живота. Даже пробитая перочинным ножом, умирать рука не собиралась, и парень знал об этом. Держа хватавшую воздух тварь подальше от себя, он на всякий случай пригвоздил ее к гипсокартонной стене. Вышло эффектно. Затем Босуэлл, переключившись на врага под каблуком, надавил изо всех сил и услышал, как один за другим хрустнули пальцы. Но рука продолжала бешено извиваться. Босуэлл снял с нее ногу и от всей души пнул. Рука отлетела к противоположной стене, врезалась в зеркало над раковиной и, оставив кляксу, похожую на след от раздавленного помидора, сползла на пол.

Парень не стал выяснять, померла она или нет. Его уже поджидала новая опасность: удары в дверь, крики и оправдания все нарастали. Внутрь хотели вломиться и очень скоро добились бы своего. Перешагнув через тело Макнамары, Босуэлл подошел к окну. Оно было узковато, но и парень не мог похвастать своими размерами. Он поднял щеколду, распахнул створку, пролез наружу. И лишь на полпути вспомнил, что находится на втором этаже. Но упасть – пусть даже неудачно – все лучше, чем оставаться на здешней вечеринке. Дверь уже толкали эти «любители потусоваться» – и та уступала их напору. Босуэлл протиснулся в окно. Тротуар плыл перед его глазами. Дверь треснула. Парень прыгнул. Больно ударился о бетон. Вскочил на ноги, проверил, не сломал ли чего, и – Аллилуйя! – все оказалось цело. «Джа любит трусов», – подумал Босуэлл. В окне над ним появился сопляк, который с тоской смотрел вниз.

– Помоги мне, – просил он, – я не знаю, что делаю.

Но тут пара рук схватила его за горло, и мольбы оборвались.

Босуэлл пошел прочь от ЮХА, гадая, кому и тем более что должен рассказать. На нем были лишь спортивные шорты и разные носки, но парень никогда в жизни не испытывал такой благодарности за то, что чувствует холод. Ноги подкашивались, чего, конечно же, стоило ожидать.

Чарли проснулся от совершенно нелепой мысли: «Я убил Эллен, а потом отрезал себе руку». Какой же ерундой наполнено его подсознание, раз выдает подобные фантазии! Он попытался протереть глаза ото сна, но руки не было. Чарли резко сел на кровати и заорал на всю палату.

Присматривать за жертвой бесчеловечного преступления оставили молодого Рафферти. Яппер строго наказал предупредить, как только Чарли придет в себя. Рафферти задремал, а вопли его разбудили. Чарли увидел перед собой совсем юное лицо – такое пораженное, такое шокированное. И умолк. Он пугал беднягу.

– Вы проснулись, – произнес Рафферти. – Мне позвать кого-нибудь?

Чарли безучастно глядел на полицейского.

– Оставайтесь на месте, – сказал тот, – я позову медсестру.

Чарли опустил перебинтованную голову на жесткую подушку и осмотрел правую руку, сгибая ее и напрягая мускулы. Какое бы наваждение ни овладело им дома, теперь все прошло. Рука подчинялась ему, и так, вероятно, было всегда. Джудвин рассказывал о синдроме бунтующего тела: убийца, не желая признавать свою ответственность, утверждает, что его конечности живут собственной жизнью; насильник калечит себя, считая виновным сбившийся с пути орган, а не разум, этим органом управляющий.

Что ж, уж он-то притворяться не собирается. Нужно принять простую истину: он – сумасшедший. И пусть с ним делают все, что полагается: используют лекарства, скальпели, электроды. Лучше согласиться на это, чем пережить еще одну адскую ночь.

Появилась медсестра. Она взглянула на Чарли так, словно удивлялась тому, что он выжил. «Милое личико», – подумал Чарли. Прелестная прохладная рука коснулась его лба.

– Его можно допросить? – робко поинтересовался Рафферти.

– Мне нужно посоветоваться с доктором Мэнсоном и доктором Джудвином, – ответила очаровательная девушка и попыталась ободряюще улыбнуться Чарли.

Улыбка вышла немного кривой. Натянутой. Медсестра явно понимала, что перед ней сумасшедший, и, вероятно, боялась его. Но кто стал бы ее осуждать? Она ушла за консультацией, а пациент остался под присмотром обеспокоенного Рафферти.

– Эллен?.. – через некоторое время произнес Чарли.

– Ваша жена? – переспросил молодой полицейский.

– Да. Я думал… она?..

Рафферти заерзал, его большие пальцы играли на коленях в догонялки.

– Она мертва.

Чарли кивнул. Это ему, конечно, уже известно, но нужно было убедиться.

– Что теперь будет со мной? – спросил он.

– Вы под наблюдением.

– Что это значит?

– Это значит, что я слежу за вами, – сказал Рафферти.

Парень отчаянно старался быть полезным, но вопросы сбивали его с толку. Чарли попробовал еще раз:

– Я имею в виду… Что будет после? Когда меня будут судить?

– Почему вас должны судить?

– Почему? – переспросил Чарли, не уверенный, правильно ли расслышал.

– Вы жертва… – на лице Рафферти промелькнуло замешательство, – так ведь? Не вы это сделали… это с вами кто-то сделал. Тот, кто отрезал вам… руку.

– Нет, – ответил Чарли. – Это был я.

Рафферти с трудом сглотнул и произнес:

– Простите?

– Это сделал я. Я убил свою жену, а потом отрубил себе руку.

Бедолага не вполне улавливал сказанное. Он думал целых полминуты, прежде чем спросить:

– Но почему?

Чарли пожал плечами.

– В этом нет смысла, – сказал Рафферти. – Если это сделали вы, то… где же ваша рука?

Лилиан остановила машину. На дороге, прямо перед капотом, что-то было, но девушка не могла разобрать, что именно. Будучи строгой вегетарианкой (за исключением масонских обедов с Теодором) и преданной защитницей животных, она решила, что в свете фар лежало раненое животное. Возможно, лиса. Лилиан читала, что эти прирожденные мусорщики вернулись в отдаленные районы города. Но что-то ее все-таки беспокоило. Наверное, все дело в тошнотворном предутреннем свете: это из-за него она сомневалась, стоило ли выходить. Теодор, разумеется, велел бы ехать дальше. Но ведь он бросил ее, не так ли? Раздраженная собственной нерешительностью, Лилиан забарабанила пальцами по рулю. Предположим, это раненая лиса. Их не так часто встретишь в центре Лондона, чтобы позволить себе перейти на другую сторону улицы. Стоит исполнить роль самаритянки, даже если чувствуешь себя фарисейкой.

Лилиан осторожно выбралась из машины, но и тогда, конечно, ничего не смогла разглядеть. Подошла к передней части капота – просто на всякий случай. Ладони сделались влажными, волнение электрическими разрядами пробегало сквозь руки.

И тут раздался шорох сотен крошечных ног. Лилиан слышала истории – абсурдные, как ей казалось, – о миграции крысиных стай: те появлялись в городе по ночам и обгладывали до костей любое живое существо, попавшееся им на пути. Вообразив подобное, девушка почувствовала себя еще большей фарисейкой, чем прежде, и отступила к машине. Едва ее длинная тень сместилась, на глаза попалось первое существо из стаи.

Только это была не крыса.

В желтоватом свете фар неторопливо появилась рука. Она семенила на длинных пальцах и указывала на Лилиан. Следом тотчас возникло еще одно столь же невероятное существо, а потом они потекли дюжина за дюжиной. Руки сбивались в кучу, словно крабы на лотке торговца рыбой, прижимались друг к другу, сверкая кожей и щелкая костяшками. Их число росло, но от этого сцена не становилась правдоподобней. Лилиан отказывалась верить глазам, а руки уже подступали к ней.

Девушка сделала шаг назад. Уперлась спиной в бок машины и, развернувшись, потянулась к дверце. Слава богу, та оказалась приоткрыта. Дрожь в руках усилилась, но Лилиан по-прежнему оставалась их хозяйкой. Пальцы нащупали дверь, и девушка вскрикнула. На ручке сидел толстый черный кулак. Его отрезанное запястье оканчивалось лоскутом высохшей плоти.

Внезапно и жутко зааплодировали руки самой Лилиан. Она утратила над ними контроль. Ладони хлопали с диким восторгом, словно приветствуя мятеж. Это было нелепо, но девушка не могла остановиться.

– Перестаньте! Перестаньте! Перестаньте! – повторяла она.

Руки внезапно оборвали аплодисменты и повернулись к ней. Каким-то образом Лилиан поняла, что они смотрят на нее. И что они устали от жестокого обращения. Внезапно руки метнулись к лицу. Ногти – радость и гордость Лилиан – впились в глаза. Через мгновение по щекам потекли грязные потоки. Ослепленная девушка потеряла равновесие и упала навзничь, но ее подхватили. Она чувствовала на себе целое море пальцев.

Когда ее обезображенное тело сбросили в канаву, с нее слетел парик, который так дорого обошелся Теодору в Вене. А после недолгих уговоров отделились и ее руки.

Доктор Джудвин спускался по лестнице в доме Чарли Джорджа и размышлял (всего лишь размышлял): неужели родоначальник его священной профессии, старик Фрейд, ошибался? Парадоксальные факты человеческого поведения, казалось, не укладывались в те аккуратные классические ячейки, которые были им выделены. Возможно, сама попытка с рациональной точки зрения подойти к человеческому разуму была парадоксом, несла в себе логическое противоречие.

Доктор стоял в полумраке у подножия лестницы, не очень-то желая возвращаться в столовую или на кухню, но чувствуя себя обязанным еще раз осмотреть место преступления. От пустого дома по коже бежали мурашки. Даже то, что у крыльца дежурил полицейский, не добавляло душевного спокойствия. Джудвин чувствовал свою вину, чувствовал, что подвел Чарли. Совершенно очевидно, что психика пациента была недостаточно глубоко исследована. Истинные мотивы ужасных поступков, которые тот совершил, сумели выскользнуть из сетей психоанализа. Убить столь горячо любимую жену в супружеской постели, а потом отрубить себе руку… Это немыслимо. Джудвин взглянул на собственные руки, на узор из сухожилий и пурпурно-синих вен запястья. Полицейские по-прежнему придерживались версии о взломщике, но доктор не сомневался, что преступление – убийство, нанесение увечий и все прочее – совершил сам Чарли. Лишь одно ужасало Джудвина еще сильнее – то, что он не обнаружил у своего пациента ни малейшей склонности к подобному поведению.

Доктор вошел в столовую. Криминалист уже закончил свою работу, и кое-где на поверхностях остались легкие следы порошка для снятия отпечатков. Просто удивительно (так ведь?), до чего неповторимы руки: их линии столь же уникальны, как голос или черты лица. Джудвин зевнул. Он почти не спал после ночного звонка Чарли. Наблюдал, как того перевязали и увезли, наблюдал за следователями, наблюдал за рассветом, который белесой рыбой поднимал голову над рекой. Пил кофе, хандрил, всерьез обдумывал оставить психиатрию, пока вся эта история не попала в выпуски новостей, снова пил кофе, размышлял об отставке, а сейчас, разочаровавшись и во Фрейде, и в любом другом гуру, обдумывал написание бестселлера о своих взаимоотношениях с женоубийцей Чарльзом Джорджем. Так он, даже потеряв работу, сумеет извлечь что-то полезное из этой печальной истории. А Фрейд? Венский шарлатан. Что мог сказать хоть кому-нибудь этот старый любитель опиума?

В столовой Джудвин откинулся на спинку кресла и прислушался к опустившейся на дом тишине. Сами стены будто затаили дыхание, потрясенные увиденным. Возможно, доктор на секунду задремал. Во сне он слышал щелкающий звук и видел какого-то пса, а очнувшись, заметил на кухне кота. Толстого черно-белого кота. Чарли мимоходом упоминал о домашнем питомце. Как там его звали? Изжога? Похоже, это из-за черных пятен над глазами, которые придавали зверю выражение вечного недовольства.

Кот глядел на лужу крови на кухонном полу, пытаясь, очевидно, найти способ обойти ее, не испачкав лапы, и добраться до еды. Джудвин наблюдал, как животное брезгливо перебирается через кухню и принюхивается к пустой миске. Покормить эту тварь доктору и в голову не пришло – животных он ненавидел.

«Что ж, – решил Джудвин, – дольше оставаться в доме бессмысленно». Он успел и покаяться, и прочувствовать вину, насколько это вообще возможно. Оставалось окинуть дом последним взглядом, на случай если какая-то зацепка упущена, и уйти.

Джудвин был у подножия лестницы, когда раздался кошачий визг. Визг? Нет, скорее вопль. Почувствовав, что его позвоночник превращается в ледяной столб – холодный и хрупкий, – доктор поспешил обратно в столовую. Оторванная голова кота лежала на ковре, и ее катили две… две (произнеси это, Джудвин) руки.

Он бросил взгляд в кухню, где туда-сюда сновала еще дюжина конечностей. Одни сидели на шкафу и обнюхивали все вокруг, другие карабкались по кирпичной стене, стараясь добраться до оставшихся на подставке ножей.

– Ох, Чарли… – тихо упрекнул безумца доктор. – Что же ты наделал?

Его глаза наполнились слезами, но не из-за Чарли, а из-за грядущих поколений, которые явятся, когда он, Джудвин, уже умолкнет навеки. Простодушные и наивные, они поверят в силу Фрейда и его священного учения о разуме. Доктор ощутил дрожь в ногах и опустился на ковер. Крадущихся к нему мятежников было не различить за пеленой слез. Почувствовав на коленях нечто чуждое, Джудвин взглянул вниз и увидел собственные руки. Указательные пальцы соприкоснулись кончиками ухоженных ногтей, затем медленно поднялись и посмотрели на него. В их движениях чудился жуткий замысел. Кисти рук развернулись и поползли вверх по груди, находя себе опору в каждой складке и каждой петлице итальянского пиджака. У шеи Джудвина подъем резко оборвался. Как и его жизнь.

Левая рука Чарли была напугана. Ей нужны были утешение и поддержка – одним словом, ей нужна была Правая. В конце концов, именно та была Мессией новой эпохи. Только она представляла будущее вне тела. Сейчас армии Левой тоже требовалось увидеть это будущее, иначе совсем скоро все они превратятся в жаждущий крови сброд. А если подобное случится, то поражение не заставит себя ждать. Таков расхожий взгляд на революцию.

Поэтому Левая повела армию домой, надеясь отыскать Чарли там же, где видела его в последний раз. Надеялась она, конечно, совершенно напрасно, но этот порыв был вызван отчаянием.

Однако удача благоволила повстанцам – Чарли на месте не оказалось, зато там был доктор Джудвин. А его руки знали и куда увезли тирана, и как туда добраться, и на какой кровати он лежит.

Босуэлл толком не знал, куда и зачем бежит. Способность мыслить критически встала на паузу, а чувство направления порядком сбилось. Казалось, что какая-то часть Босуэлла понимала, куда тот направляется. Едва добравшись до моста, парень начал набирать скорость – и вот уже летел, не обращая внимания на жар в легких и стук в голове. По-прежнему не представляя, что делает, он обогнул станцию и помчал параллельно железной дороге. Ноги сами несли его, и именно это стало началом и концом всему.

Внезапно из рассветных лучей появился поезд. Не раздалось ни свистка, ни предупреждающего окрика. Может, машинист и заметил бегуна, но это вряд ли. А даже если и заметил, то не был в ответе за случившееся. Нет, виноват сам Босуэлл – ведь это его ноги неожиданно свернули к рельсам. Колени подломились, и парень упал поперек железнодорожного полотна. Он успел подумать о том, что состав просто следует из точки А в точку Б, а по пути отрежет ему ноги выше колен. Над головой уже проносились вагоны, и под свист поезда (так похожий на крик) он провалился во тьму.

Около шести часов утра привезли чернокожего парня. Жизнь в больнице начиналась рано, и крепко спавшие пациенты пробуждались, чтобы встретить еще один долгий и утомительный день. Им измеряли температуру, совали в раздосадованные руки чашки сероватого разбавленного чая, раздавали лекарства. Парень со своим жутким несчастным случаем вызвал лишь едва заметную рябь в привычном распорядке.

Чарли опять снился сон. Но не одна из любезно предоставленных Голливудом фантазий о верховьях Нила, не императорский Рим и не финикийские невольничьи корабли. На этот раз сон был черно-белым: Чарли лежал в гробу, а рядом стояли Эллен (до подсознания, видимо, не доходил факт ее смерти) и его родители. Вот уж действительно вся жизнь перед глазами. Кто-то подошел (Джудвин? Участливый голос показался знакомым) и услужливо закрыл крышку гроба. Чарли попытался предупредить скорбящих о том, что все еще жив. Никто не услышал. Тогда он запаниковал, но, сколько бы ни кричал, слова пропадали впустую. Чарли оставалось только лежать и наблюдать, как запирают его последний приют.

Сон перескочил чуть дальше. Теперь где-то над головой Чарли слышал стоны поминальной службы. «Недолгая жизнь отпущена человеку…» Раздался скрип веревок, и тень могилы, казалось, затмила саму темноту. Его опускали в землю, а он по-прежнему пытался протестовать. Но в яме сделалось душно. Дышать становилось все труднее, а кричать – тем более. Чарли с трудом втягивал затхлый воздух через ноющие пазухи носа, а рот его был чем-то забит. Возможно, цветами. Повернуть голову, чтобы их выплюнуть, никак не выходило. Комья земли уже стучали по крышке гроба, и, Господь всемогущий, он явственно слышал, как с обеих сторон от него облизываются черви. Сердце билось так, словно вот-вот разорвется. И он был уверен, что лицо его сделалось иссиня-черным от удушья.

Затем чудесным образом в гробу кто-то появился. Кто-то пытался сдернуть с его лица сдавливающие путы.

– Мистер Джордж! – обращался к нему этот милосердный ангел.

Чарли открыл глаза и увидел медсестру той больницы, где он лежал.

– Мистер Джордж! – Образец спокойствия и терпения, сейчас она пребывала в панике. Едва не рыдая, медсестра боролась с его рукой. – Вы сами себя душите!

Другие руки уже тянулись помочь ей. Потребовались три медсестры, но они справились и убрали ладонь Чарли от его лица. Чарли снова задышал, жадно глотая воздух.

– С вами все в порядке, мистер Джордж?

Тот открыл рот, чтобы успокоить ангела, но голос на мгновение покинул его. Чарли смутно сознавал, что его рука все еще сопротивляется.

– Где Джудвин? – выдохнул он. – Пожалуйста, позовите его.

– Доктор в данный момент отсутствует, но он подойдет к вам позже.

– Я хочу увидеть его сию минуту.

– Не волнуйтесь, мистер Джордж, – ответила медсестра, возвратив себе заботливый тон, – мы просто дадим вам легкое успокоительное, и вы сможете немного поспать.

– Нет!

– Да, мистер Джордж! – твердо произнесла она. – Не волнуйтесь. Вы в надежных руках.

– Я больше не хочу спать. Когда засыпаешь, они получают полный контроль над тобой, разве вы не понимаете?

– Здесь вы в безопасности.

Но Чарли было виднее. Он знал, что нигде не будет в безопасности, пока у него остается вторая рука. Она больше ему не подчинялась, если вообще подчинялась хоть когда-нибудь. Возможно, сорок с лишним лет она только создавала иллюзию повиновения. Разыгрывала спектакль, внушавший ложное чувство власти. Чарли хотел сказать все это, но не мог подобрать слов, поэтому произнес лишь:

– Никакого больше сна.

Но у медсестры был свой распорядок. Палата и без того оказалась переполнена пациентами, и с каждым часом их становилось все больше (девушка только что услышала про ужасные события в ЮХА: попытка массового самоубийства с дюжинами жертв). Поэтому все, что медсестра могла сделать, – это успокоить несчастных и заняться рабочими делами.

– Всего лишь легкое успокоительное, – повторила она, и в следующее мгновение в ее руке появился шприц.

– Просто послушайте, – попытался убедить ее Чарли, но медсестра была не расположена к дискуссиям.

– Не будьте таким ребенком, – упрекнула она, увидев в его глазах слезы.

– Вы не понимаете, – объяснял Чарли, пока она втыкала иглу в вену на сгибе руки.

– Когда придет доктор Джудвин, вы сможете все ему рассказать. – Игла проткнула кожу, поршень начал опускаться.

– Нет!

Чарли отпрянул. Медсестра не ожидала от него такой стремительности: пациент вскочил с кровати прежде, чем она успела закончить укол. Шприц так и остался в его руке.

– Мистер Джордж, – строго сказала девушка, – вернитесь, пожалуйста, в постель!

Чарли ткнул в ее сторону культей.

– Не подходите ко мне, – предупредил он.

Медсестра попыталась пристыдить его:

– Остальные пациенты ведут себя хорошо. Почему же вы не можете?

Чарли покачал головой. Наполненный на три четверти шприц выскочил из вены и упал на пол.

– Я не стану повторять.

– Да, черт возьми, не станете, – ответил Чарли и помчался прочь.

Пациенты справа и слева подбадривали его.

– Давай, парень, давай! – скандировал кто-то.

Медсестра запоздало погналась следом, но в дверях тут же появился единомышленник Чарли, который буквально бросился ей под ноги. Беглец скрылся из виду и пропал в коридорах прежде, чем девушка поднялась и вновь побежала за ним.

Чарли быстро сообразил, что в этом месте легко затеряться. Больницу построили в конце девятнадцатого века, а затем достраивали, насколько позволяли фонды и пожертвования: одно крыло в тысяча девятьсот одиннадцатом, другое – после Первой мировой, еще несколько отделений – в пятидесятые, а в семьдесят третьем появилось мемориальное крыло Чейни. Получился настоящий лабиринт. Целая вечность понадобится, чтобы его отыскать.

Проблема заключалась в том, что Чарли не очень хорошо себя чувствовал. Как только действие лекарств прекратилось, левая культя заболела. А еще было стойкое ощущение, что под бинтами она кровоточит. Кроме того, четверть дозы успокоительного сделала его слегка отупевшим, и он был уверен, что по лицу это заметно. Но Чарли не собирался поддаваться на уговоры. Нет, он не вернется в постель и не уснет, пока не обдумает свое положение в каком-нибудь тихом месте.

Убежище нашлось в крошечной комнатке, располагавшейся в конце одного из коридоров. Среди картотечных шкафов и кип документов слегка пахло сыростью. Чарли, сам того не зная, отыскал дорогу в мемориальное крыло. Семиэтажная глыба была построена по воле покойного магната Фрэнка Чейни, а всю работу выполняла, согласно завещанию, его же строительная фирма. Та использовала некачественные материалы, а дренажная система не действовала вовсе (благодаря такому подходу Чейни и умер миллионером), и крыло разрушалось начиная с фундамента.

Проскользнув в холодную влажную нишу между двумя шкафами, – подальше от посторонних глаз на случай, если кто-нибудь войдет, – Чарли присел на корточки и принялся допрашивать свою правую руку.

– Ну? – спросил он рассудительным тоном. – Объяснись.

Рука прикидывалась дурочкой.

– Не сработает, – сказал он. – Я тебя раскусил.

Кисть продолжала болтаться, невинная как младенец.

– Ты пыталась убить меня… – предъявил ей Чарли.

Ладонь чуть приоткрылась – безо всякого усилия с его стороны – и мельком на него взглянула.

– Ты ведь можешь еще раз попытаться, правда?

Она принялась зловеще сгибать пальцы, словно пианист, который готовится к особенно трудному пассажу. «Да, – говорила рука, – могу. В любое время».

– На самом деле, я едва ли сумею остановить тебя, да? – произнес Чарли. – Рано или поздно ты застанешь меня врасплох. Никто не сможет присматривать за мной всю оставшуюся жизнь. Так что же мне остается, спрашиваю я себя? Мне не жить, верно?

Ладонь слегка закрылась: складки на пухлой плоти чем-то напоминали довольную улыбку. «Да, – говорила рука, – с тобой покончено, дурак несчастный. И ты ничего не можешь сделать».

– Ты убила Эллен.

«Да», – ухмыльнулась рука.

– Ты отрубила мне вторую руку, чтобы та смогла сбежать. Я прав?

«Прав».

– Знаешь, я ее видел, – сказал Чарли. – Видел, как она убегала. И теперь ты хочешь того же, правильно? Ты хочешь уйти.

«Правильно».

– И не оставишь меня в покое, пока не получишь свободу?

«Тоже верно».

– Итак, – произнес Чарли, – думаю, что мы понимаем друг друга, и я готов заключить с тобой сделку.

Ладонь заговорщицки подползла по пижаме к его лицу.

– Я тебя отпущу, – сказал он.

Рука добралась до шеи. Ее хватка была не слишком крепкой, но достаточно уверенной, чтобы заставить понервничать.

– Я найду способ, обещаю. Гильотину, скальпель – что угодно.

Теперь рука гладила его, терлась, словно кошка.

– Но сделаем все по-моему. И тогда, когда я скажу. Ведь если убьешь меня, у тебя тоже не останется шансов выжить, так? Тебя просто похоронят вместе со мной, как случилось с руками отца.

Ладонь перестала его гладить и принялась взбираться по стенке картотечного шкафа.

– Мы договорились? – спросил Чарли.

Но рука не обращала на него внимания. Она внезапно потеряла всякий интерес к сделке. Будь у нее нос, то она принюхивалась бы. За несколько мгновений все переменилось – договор был расторгнут.

Чарли неуклюже поднялся и подошел к окну. Изнутри стекло было грязным, а снаружи покрылось многолетним слоем запекшегося птичьего помета, но сквозь него можно было разглядеть парк. Тот тоже разбили в соответствии с завещанием миллионера: парк в английском стиле должен был стать таким же памятником хорошему вкусу старика, как здание – монументом его прагматизму. Но поскольку крыло начало разрушаться, парк забросили. Немногочисленные деревья либо засохли, либо сгибались под тяжестью необрезанных ветвей. Торчали квадратные ножки опрокинутых скамеек. Края газона покрылись сорняками, и лишь сам он был подстрижен – жалкая видимость ухода. Некто – доктор, нашедший минутку, чтобы спокойно покурить, – бродил среди заросших дорожек. Больше в саду никого не было.

Но рука Чарли уже тянулась к стеклу, скребла, царапала ногтями, тщетно пыталась выбраться наружу. Очевидно, там было что-то помимо запустения.

– Хочешь выйти, – сказал Чарли.

Ладонь прижалась к окну и начала ритмично стучать по стеклу, словно барабанщик невидимой армии. Чарли оттащил ее, но не знал, как поступить дальше. Если отвергнуть ее требования, она может причинить ему вред. А если согласиться и выйти в парк, то неизвестно, что там обнаружится. С другой стороны, разве у него есть выбор?

– Ладно, – произнес он, – мы уходим.

В коридоре царила паника, и на Чарли почти не обращали внимания, хотя он по-прежнему был босой и в пижаме. Трещали звонки; по громкоговорителям вызывали то одного, то другого врача; исполненных горя людей водили между моргом и туалетом. Кругом говорили о жутком несчастном случае, о парнях без рук. Дюжинах парней.

Чарли пробирался сквозь толпу слишком быстро, чтобы разобрать хоть одну связную фразу. «Лучше всего выглядеть деловито, – думал он, – как будто идешь с какой-то целью». Потребовалось время, чтобы найти выход в парк, а его рука уже начинала терять терпение. Она сжималась и разжималась, подталкивала вперед. Под указателем «Мемориальный парк фонда Чейни» Чарли свернул в безлюдный боковой коридор, в дальнем конце которого была дверь, ведущая наружу.

В парке было очень тихо. Ни птиц в воздухе, ни гудящих среди клумб пчел. Даже доктор ушел. Видимо, вернулся к своим операциям.

Рука Чарли пребывала в экстазе. С нее капал пот, а кровь отлила настолько, что кожа побелела. Казалось, рука больше не принадлежит Чарли. Это было отдельное существо, соединенное с ним по какой-то злополучной причуде анатомии. Чарли с радостью избавился бы от нее.

Трава под ногами была влажной от росы, а в тени семиэтажного здания оказалось прохладно. Время едва перевалило за половину седьмого утра. Возможно, птицы еще спали, а пчелы нежились в своих ульях. Возможно, в парке и не было ничего страшного, лишь сгнившие бутоны роз да червяки, кувыркающиеся в росе. Возможно, его рука ошиблась.

Пройдя чуть дальше, Чарли заметил следы доктора, темневшие на серебристо-зеленом газоне. Но добравшись до деревьев, где вся трава сделалась красной, он понял, что отпечатки ботинок вели только в одну сторону.

Босуэлл, пребывая в желанной коме, ничего не чувствовал и был этому рад. Он смутно сознавал, что может очнуться, но мысль была настолько расплывчатой, что ее легко было отбросить. Время от времени осколки реального мира (боль, усилия) скользили под его веками. Вспыхивали на миг и улетали прочь. Босуэлл ничего этого больше не хотел. И не хотел приходить в сознание. Он догадывался, что именно пытается его разбудить, что поджидает его, пиная своими пятками.

Чарли посмотрел вверх, на крону дерева. Плоды, висевшие на нем, были двух разных – и совершенно невообразимых – сортов.

Один оказался человеческим существом. Тем самым хирургом с сигаретой. Мертвым. Его шея застряла в развилке двух ветвей. Кистей у него не было. Руки оканчивались круглыми срезами, из которых на траву все еще стекали алые сгустки. Ветви над головой доктора кишели плодами другого сорта – еще более противоестественного. Руками. Казалось, они повсюду. Сотни рук, перестуком обсуждавших в своем ручном парламенте руководство к действию. Всех оттенков и форм, они сновали вверх и вниз по раскачивающимся веткам.

При виде них рассыпались любые метафоры. Никаких иллюзий не оставалось: это было не что иное, как человеческие руки. В том-то и заключался весь ужас.

Чарли хотел сбежать, но правая рука и слушать об этом не желала. Здесь собрались ее апостолы, они ждали притч и пророчеств. Чарли посмотрел на мертвого доктора, затем на смертоносные руки и подумал об Эллен, о своей Эллен, не по его вине убитой и уже окоченевшей. Они поплатятся за это. Все до одной. Он заставит их расплачиваться, пока остальные части тела повинуются ему. Теперь Чарли понимал, что трусостью было торговаться с раковой опухолью на своем запястье. Она и ей подобные – это чума. Им нет места в жизни.

Армия увидела его, весть о его появлении лесным пожаром разнеслась по рядам. Руки помчались вниз по стволу, некоторые, словно созревшие яблоки, падали с нижних ветвей, торопясь обнять Мессию. Через несколько мгновений они набросятся на Чарли. Тогда преимущество будет утрачено. Сейчас или никогда. Он отступил от дерева прежде, чем правая рука успела ухватиться за ветку, и в поисках вдохновения взглянул на мемориальное крыло Чейни. Оно нависло над парком: окна отражали небо, двери были закрыты. Ничего утешительного.

Позади Чарли услышал шорох травы, которую топтали бесчисленные пальцы. Руки уже догоняли, исступленно следуя за своим лидером.

«Конечно! Они пойдут за мной, – догадался он. – Куда бы я их ни повел, они пойдут». Возможно, их уязвимость и заключалась в слепом обожании, которое они испытывали к оставшейся у него руке. Чарли снова отчаянно осмотрел здание, и его взгляд наткнулся на пожарную лестницу, которая зигзагами вела на крышу. Он рванул к ней, удивляясь собственной скорости. Не было времени оглянуться и проверить, следуют ли за ним мятежники, приходилось верить в их преданность.

Через несколько шагов его разъяренная рука вцепилась в шею, грозя вырвать горло, но Чарли мчался вперед, не обращая внимания на ее хватку. Он добрался до нижней части лестницы и, пружиня от адреналина, запрыгал через две-три металлические ступеньки. Удерживать равновесие, не касаясь руками перил, оказалось нелегко, но, пусть он хоть весь покроется синяками, это ведь всего лишь тело.

На площадке третьего этажа он рискнул взглянуть через решетку вниз. Руки ковром свежих цветов устилали землю и тянулись вверх. К нему. Они прибывали сотнями, изголодавшейся массой ногтей и ненависти. «Пусть идут, – подумал он, – пусть идут, ублюдки. Я это начал – я и закончу».

В окнах мемориального крыла Чейни появилось множество лиц. С нижних этажей доносились полные паники и недоверия голоса. Слишком поздно рассказывать им историю своей жизни. Придется самим собирать ее по частям. Какой отличный пазл получится! Быть может, пытаясь понять произошедшее, они найдут какой-нибудь правдоподобный ответ, объяснение, которого он не увидел. Но все же Чарли в этом сомневался.

Четвертый этаж. Дальше, еще дальше, к пятому. Правая рука впилась в шею. Наверное, он истекает кровью. А может, это дождь. Теплый дождь хлещет его по груди и ногам. Еще два этажа – и крыша. Ниже металлические конструкции загудели от бесчисленных тварей, карабкавшихся к нему. Чарли рассчитывал на их обожание и не ошибся. До крыши осталась дюжина шагов. Он рискнул еще раз взглянуть вниз (никаким дождем его не поливало). Кисти рук сплошным слоем покрывали пожарную лестницу, будто тля – стебель цветка. Нет, опять лирика. Довольно.

Наверху дул ветер. Он сулил прохладу, но у Чарли не было времени оценить его обещания. Он перелез через двухфутовый парапет и оказался на покрытой гравием крыше. В лужах валялись трупики голубей, по бетону змеились трещины, лежало на боку ведро с надписью «Грязный перевязочный материал» и позеленевшим содержимым. Чарли начал пересекать эту пустыню, когда через парапет перебрался первый солдат восставшей армии.

Боль в горле добралась до бешено работавшего мозга лишь тогда, когда предательские пальцы впились в трахею. После гонки по пожарной лестнице у Чарли едва оставались силы, чтобы добраться до противоположной стороны крыши (и рухнуть оттуда прямо на бетон). Он споткнулся раз, другой. Ноги стали ватными, вместо связных мыслей голова наполнилась чепухой. Коан, буддийская загадка, которую он однажды увидел на обложке книги, зудела в мозгу.

«Как звучит…» – начиналась она, но, сколько ни старался, Чарли не мог закончить фразу.

«Как звучит…»

«Забудь о загадках», – приказал он себе, заставляя дрожащие ноги сделать шаг, потом еще один. Чарли почти рухнул на парапет с противоположной стороны крыши и уставился вниз. Отвесное падение. Перед зданием располагалась автостоянка. Пустая. Чарли наклонился еще ниже, капли крови срывались с его разорванной шеи, быстро уменьшались и разбивались о землю.

– Я иду, – сообщил он гравитации и Эллен, подумав, до чего славно было бы умереть и никогда больше не волноваться из-за того, что кровоточат десны, или раздалась талия, или красотка, чьи губы он хотел бы поцеловать, но не поцелует, прошла мимо. И тут на него набросилась армия, в пылу победы карабкаясь по ногам.

– Вы пойдете, – произнес Чарли, когда безрассудные в своем энтузиазме твари полностью облепили его тело. – Пойдете за мной, куда бы я ни шел.

«Как звучит…» – фраза вертелась на кончике языка.

Ах да, теперь до него дошло. «Как звучит хлопок одной ладони?» Так приятно вспомнить то, что упорно пытаешься откопать в своем подсознании. Все равно что найти безделушку, которая казалась потерянной навсегда. Довольный трепет подсластил последние мгновения. Чарли бросился в пустоту. Он все падал и падал, пока не наступил внезапный конец и гигиене зубов, и красоте молодых женщин. Твари дождем летели за ним, бросались вниз, стремясь за своим Мессией, и волна за волной разбивались о бетон.

Для столпившихся у окон пациентов и медсестер это была сцена из мира чудес. В сравнении с ней и дождь из лягушек показался бы обычным делом. Зрелище внушало скорее благоговение, чем ужас. Оно было невероятным. И слишком быстро закончилось, а примерно через минуту несколько смельчаков отважились выйти и взглянуть поближе. Нашли они немало, но все-таки пустяки. Конечно, увидишь такое нечасто и подобный ужас не забудешь. Но особого смысла в нем нет. Всего лишь реквизит для небольшого апокалипсиса. Оставалось только прибраться, и руки людей, неохотно подчинившись, каталогизировали мертвецов и упаковывали их для дальнейшего изучения. Некоторые из участников улучили момент и помолились за то, чтобы это происшествие разъяснилось. Или, по крайней мере, сны обошлись без сновидений. Даже немногочисленные среди персонала агностики удивлялись тому, с какой легкостью их ладони складываются вместе.

Босуэлл пришел в себя в отдельной палате реанимации. Он потянулся к кнопке звонка и нажал, но никто не отозвался. Хотя рядом кто-то был – прятался за ширмой в углу. Босуэлл слышал шарканье ног.

Парень снова нажал на кнопку. По всему зданию раздавались трели, но, казалось, на них никто не отвечал. Воспользовавшись тумбочкой вместо рычага, Босуэлл подтянул себя к краю кровати, чтобы лучше разглядеть прятавшегося в палате шутника.

– Выходи, – прошептал он пересохшими губами. Но ублюдок выжидал. – Выходи… Я знаю, что ты здесь.

Парень сдвинулся еще немного и внезапно понял: его центр тяжести радикально изменился, у него нет ног, и он сейчас свалится с кровати. Босуэлл выставил перед собой руки, чтобы не удариться головой об пол. Удалось, но дыхание вышибло. Ошарашенный, он лежал там же, где упал, и пытался сориентироваться. Что вообще случилось? Где его ноги? Во имя Джа, где его ноги?

Налитые кровью глаза оглядели комнату и остановились на голых ступнях, которые теперь находились в ярде от носа. Бирка на щиколотке указывала, что их отправляют на кремацию. Босуэлл поднял голову. Перед ним стояли его собственные ноги. Отрезанные между пахом и коленом, но по-прежнему живые и брыкающиеся. На миг парню показалось, что они собираются причинить ему вред. Но нет – дав знать о своем присутствии, ноги оставили его, вполне удовлетворенные своим освобождением.

А что, если их свободе завидуют и глаза, гадал парень, или языку не терпится вырваться изо рта и убраться прочь? Что, если каждая из частей тела на свой коварный манер готовится оставить его? Он был союзом, скрепленным слабеньким перемирием. Прецедент уже был. Сколько времени осталось до следующего восстания? Минуты? Годы?

С бьющимся где-то в горле сердцем он ждал падения империи.

Нечеловеческая Доля

(пер. Марии Акимовой)

– Значит, это ты? – требовательно спросил Рэд, стиснув плечо бродяги в изношенном плаще.

– О чем вы? – ответило покрытое грязью лицо.

Взглядом затравленного грызуна бродяга обвел загнавших его в угол четверых парней. Туннель, где они нашли его справлявшим нужду, не оставлял надежды на спасение. Им об этом было известно, и ему, похоже, тоже.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Ты показывал себя детям, – сказал Рэд. Мужчина затряс головой, слюна полетела с губ на спутанные заросли бороды.

– Я ничего не сделал, – убеждал он.

К мужчине неторопливо подошел Брендан, его тяжелые шаги гулко отдавались в туннеле.

– Как тебя зовут? – с обманчивой обходительностью осведомился он. Хотя ему не хватало роста и командных замашек Рэда, шрам, пересекавший щеку Брендана от виска до подбородка, говорил о том, что парню известно и как испытывать боль, и как ее причинять. – Имя. Я не собираюсь спрашивать дважды.

– Поуп, – пробормотал старик. – Мистер Поуп. Брендан ухмыльнулся:

– Мистер Поуп? Так вот, мы слышали, что ты показываешь свой вонючий мелкий хер невинным детям. Что скажешь?

– Нет, – Поуп снова затряс головой. – Это неправда. Я никогда подобного не делал.

Он насупился, и грязь на его лице треснула, будто взбесившаяся мостовая или вторая кожа из накопившихся за много месяцев нечистот. Если бы не запах алкоголя, который заглушал вонь тела, стоять в ярде от старика было бы почти невозможно. Этот тип был отбросом, позором для рода человеческого.

– Чего с ним возиться? – произнес Карни. – Он смердит.

Рэд бросил взгляд через плечо, веля тому умолкнуть. В свои семнадцать лет Карни был самым молодым и по негласной иерархии квартета едва ли заслуживал права голоса. Осознав ошибку, тот утих, давая Рэду вновь сосредоточиться на бродяге. Вожак швырнул Поупа в стену туннеля. Старик ударился спиной о бетон и завопил. Эхо подхватило его крик. По прошлому опыту зная, что произойдет дальше, Карни отошел в сторону и стал изучать золотистое облако мошкары на выходе из туннеля. Хоть ему и нравилось болтаться с Рэдом и остальными – чувство локтя, мелкие кражи, выпивка, – эта игра никогда не была ему по вкусу. Карни не видел ничего забавного в том, чтобы отыскивать пьяные развалины вроде Поупа и выбивать остатки здравого смысла из их полоумных голов. Это заставляло парня чувствовать себя грязным, и он не хотел в этом участвовать.

Рэд оттащил Поупа от стены и разразился потоком ругательств прямо ему в лицо, а когда не получил полноценного ответа, снова швырнул старика – на этот раз гораздо сильнее, – после чего схватил за лацканы и тряс до тех пор, пока тот не захрипел. Поуп бросил полный паники взгляд на тропинку. Когда-то через Хайгейт и Финсбери-парк проходила железная дорога. Пути давно исчезли, а территория превратилась в общественный парк, популярный среди любителей ранних пробежек и припозднившихся парочек. Но сейчас, в разгар промозглого дня, тропинка была пустынна.

– Эй, – произнес Кэтсо, – не разбей его бутылки.

– Верно, – согласился Брендан. – Надо откопать выпивку, прежде чем проломить ему голову.

Заслышав, что у него отнимут алкоголь, Поуп начал вырываться, но ерзанье только разозлило его мучителя. Рэд был в отвратительном настроении. День – как и большинство дней наступившего бабьего лета – выдался влажным и скучным. Неприметный огарок растраченного лета – делать нечего, денег нет. Нужно было как-то развлечься, и Рэд забавлялся с Поупом, будто лев с христианином.

– Станешь сопротивляться – будет больно, – предупредил Рэд. – Мы просто хотим посмотреть, что у тебя в карманах.

– Не ваше дело, – отрезал Поуп, на миг заговорив как человек, привыкший, что ему повинуются.

Эта вспышка гнева заставила Карни отвлечься от мошкары и взглянуть в изможденное лицо старика. Деградация лишила его достоинства и силы, но что-то там еще оставалось, мерцало под слоем грязи. «Кем же был этот мужик? – подумал Карни. – Банкиром? Судьей, навсегда потерянным для закона?»

В драку уже вмешался Кэтсо: он обыскивал одежду Поупа, пока Рэд прижимал пленника за горло к стенке туннеля. Старик изо всех сил отбивался, размахивал руками будто ветряная мельница, а его глаза становились все более дикими. «Не сопротивляйся, – внушал ему Карни, – тебе же хуже будет». Но старик, казалось, почти впал в истерику. Его тихое протестующее хрипение походило скорее на звериное, чем на человеческое.

– Кто-нибудь, придержите его, – велел Кэтсо, уклоняясь от атаки Поупа.

Брендан схватил бродягу за запястья и поднял его руки над головой, чтобы облегчить обыск. Даже теперь, безо всякой надежды на освобождение, Поуп продолжал извиваться. Ему удалось крепко пнуть Рэда в левую голень. Последовал ответный удар в лицо. Кровь хлынула из носа старика и потекла ему в рот. Карни знал, что там, откуда она бралась, хранилось еще больше разных цветов. Он видел достаточно фотографий выпотрошенных людей – сверкающие грозди кишок, желтый жир, пурпурные легкие. И все это великолепие было заперто в сером мешке тела Поупа. Карни не понимал, почему подобная мысль вдруг пришла ему в голову. Она его расстроила, и парень попытался снова отвлечься на мошек, но Поуп опять привлек к себе внимание, издав страдальческий крик, когда Кэтсо разорвал один из его жилетов, стараясь добраться до нижних слоев одежды.

– Ублюдки! – визжал старик, не заботясь о том, что оскорбления приведут к новым побоям. – Уберите свои поганые руки, или я убью вас. Всех вас!

Кулак Рэда положил конец угрозам. Снова брызнула кровь. Поуп тут же плюнул ею в своего мучителя.

– Не искушай меня, – голос старика снизился до шепота. – Я тебя предупреждаю…

– Ты пахнешь дохлой псиной, – сказал Брендан. – Ты, выходит, дохлая псина?

Поуп не удостоил его ответом. Глаза бродяги пристально следили за Кэтсо, который, деловито опустошая карманы пальто и жилета, бросал один за другим на пыльный пол туннеля жалкие сувениры.

– Карни, – рявкнул Рэд, – погляди, что там? Есть что-нибудь стоящее?

Тот уставился на пластиковые безделушки, грязные клочки, изодранные листы бумаги (был ли этот человек поэтом?) и бутылочные пробки.

– Один хлам, – сказал он.

– Все равно погляди, – велел Рэд. – Может быть, в эту дрянь деньги завернуты.

Карни не сдвинулся с места.

– Давай же, черт тебя дери!

Парень неохотно присел на корточки и принялся рыться в куче мусора, которая благодаря Кэтсо продолжала расти. Карни с первого взгляда понял, что там нет ничего ценного, хотя, возможно, некоторые предметы – потрепанные фотографии, почти неразборчивые записки – могли дать ключ к тому, что за человеком был Поуп, пока пьянство и подступающее безумие не стерли его воспоминания. При всем своем любопытстве Карни хотел проявить уважение к частной жизни старика, ведь больше у того ничего не осталось.

– Пусто, – объявил парень после беглого осмотра.

Но Кэтсо еще не закончил поиски. Чем глубже он закапывался, тем больше слоев грязной одежды попадалось в его нетерпеливые руки. Карманов у Поупа оказалось больше, чем у фокусника.

Карни оторвал взгляд от кучки невзрачных предметов и, к своему неудовольствию, обнаружил, что старик смотрит на него. Измученный и избитый, он уже оставил свои протесты. Вид у него был жалкий. Карни раскрыл ладони, показывая, что ничего не взял. В ответ Поуп слегка кивнул.

– Нашел! Мать его, нашел! – торжествующе завопил Кэтсо и вытащил наружу бутылку водки.

Поуп то ли слишком ослаб, чтобы заметить кражу выпивки, то ли слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. В любом случае, пока у него забирали спиртное, он не издавал ни единого недовольного звука.

– А еще? – Брендан захихикал; пронзительный звук его смеха предупреждал о нараставшем возбуждении. – Может, там, откуда взялась эта, у псины есть еще.

Он отпустил руки Поупа и оттолкнул в сторону Кэтсо. Последний не возражал – он заполучил бутылку и был доволен. Кэтсо отбил горлышко, чтобы не заразиться, и принялся пить, сидя на корточках среди грязи. Стоило Брендану перехватить инициативу, как Рэд отпустил Поупа. Игра явно наскучила вожаку. Брендан же, напротив, только начинал входить во вкус.

Рэд подошел к Карни и носком ботинка расшвырял вещи бродяги.

– Отстой, – равнодушно констатировал он.

– Ага, – сказал Карни, надеясь, что разочарование Рэда положит конец унижениям старика.

Но Рэд бросил Брендану кость, и лучше было даже не пытаться ее вырывать. Карни уже видел, какими талантами к насилию обладает приятель, и не имел ни малейшего желания наблюдать их снова. Вздохнув, он встал и повернулся к происходящему спиной. Однако эхо в туннеле отчетливо доносило звуки ударов и сдавленную ругань. Судя по опыту, ничто не остановит Брендана, пока его ярость не иссякнет. И любой, у кого хватит глупости вмешаться, окажется следующей жертвой.

Рэд прошел вглубь туннеля и, закурив, с безразличием наблюдал за расправой. Карни оглянулся на Кэтсо. Тот сполз на землю и зажимал бутылку водки между вытянутых ног. А еще усмехался, оставаясь глух к умоляющему лепету, который срывался с разбитых губ бродяги.

У Карни свело желудок. Скорее для того, чтобы отвлечься от избиения, чем из искреннего любопытства, парень вернулся найденному в карманах старика хламу, покопался и взял одну из фотографий. На ней был ребенок, хотя о семейном сходстве догадаться было невозможно. Теперь лицо Поупа было почти не узнать: один глаз уже начал заплывать синяком. Карни бросил снимок к остальным сувенирам. И тут заметил длинный узловатый шнурок, на который прежде не обращал внимания. Парень снова взглянул на Поупа. Заплывший глаз уже закрылся, другой казался незрячим. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Карни вытащил шнур, свернувшийся среди хлама, будто змея в гнезде. Узлы всегда его завораживали. Хоть он и не умел решать научные загадки (математика, как и тонкости языка, оставались для него тайной), но питал интерес к более осязаемым головоломкам. Заполучив узел, пазл или железнодорожное расписание, Карни с удовольствием растворялся в них на несколько часов. Этот интерес возвращал его в детство. В одинокое детство. Когда нет ни отца, ни братьев с сестрами, чтобы занять тебя, то лучшим другом становится головоломка.

Карни снова и снова крутил шнурок, рассматривал три узла, расположенных посередине, в дюйме друг от друга. Большие и асимметричные, они, казалось, не служили никакой видимой цели, кроме разве что увлечь кого-то, похожего на него. Как еще объяснить такую хитроумную конструкцию, если не тем, что вязальщик изо всех сил старался создать почти неразрешимую задачку? Пальцы Карни пробежали по поверхности узлов, инстинктивно отыскивая слабину, но те были настолько здорово продуманы, что даже самой тонкой иголке не удалось бы протиснуться между пересекающимися нитями. Слишком заманчивый вызов, чтобы его игнорировать. Карни снова взглянул на старика. Заметно уставший Брендан швырнул Поупа в стену туннеля. Тело свалилось в грязь и осталось лежать. От него воняло, как из канализации.

– Это было хорошо, – произнес Брендан, будто человек, принявший бодрящий душ. Румяное лицо покрывали капли пота, улыбка растянулась от уха до уха. – Дай-ка мне водки, Кэтсо.

– Она кончилась, – пробормотал Кэтсо, переворачивая бутылку. – Там и был-то всего глоток.

– Дерьмо ты лживое, – ухмыльнулся Брендан.

– А что, если и так? – Кэтсо отшвырнул пустую бутылку. Та разбилась. – Помоги мне встать, – попросил он приятеля.

Тот, пребывая в добродушном настроении, помог Кэтсо подняться на ноги. Рэд уже выходил из туннеля, остальные последовали за ним.

– Эй, Карни, – бросил через плечо Кэтсо, – ты идешь?

– Конечно.

– Может, ты хочешь поцеловать псинку? – предположил Брендан.

Услышав это, Кэтсо едва не умер от смеха. Карни ничего не ответил. Он встал и, вглядываясь в неподвижно лежавшую фигуру, попытался заметить хоть проблеск сознания. Но ничего не увидел. Он посмотрел вслед остальным. Троица уходила прочь по тропинке.

Карни быстро спрятал в карман шнурок с узелками – кража заняла всего секунду – и тут же ощутил прилив торжества, совершенно несоразмерного ценности добычи. Он уже предвкушал часы радости, которую подарят ему узлы. Время, когда он сможет забыть о самом себе и своей пустоте, забыть о бесплодном лете и лишенной любви зиме впереди, забыть о старике, лежащем в ярде от него в луже собственных нечистот.

– Карни! – окликнул Кэтсо.

Карни развернулся и зашагал прочь от тела Поупа и его вещей. Когда до конца туннеля оставалось несколько шагов, старик что-то забормотал в бреду. Слов было не разобрать, но стены по какой-то причуде акустики усиливали звук. Голос Поупа разносился из одного конца туннеля в другой, наполняя шепотом все пространство.

Лишь поздно ночью, когда Карни сидел один в своей спальне, а за стеной во сне рыдала мать, у него нашлось время изучить узлы. О краже шнура он никому не рассказал. Это был такой пустяк, что его бы высмеяли за одно упоминание. Кроме того, узлы бросали вызов ему лично, и справиться с ними – а может, потерпеть неудачу – следует наедине.

После недолгих споров с самим собой Карни выбрал, на какой узел наброситься первым, и принялся за дело. Полностью поглощенный задачей, он почти сразу утратил всякое чувство времени. Часы блаженного отчаяния летели незаметно, а Карни исследовал переплетения, разыскивая какой-нибудь ключ к скрытой системе завязывания. И ничего не находил. Если в схеме расположения петель и было какое-то логическое объяснение, то оно оказалось за пределами его понимания. Единственное, на что он мог надеяться, так это на решение методом проб и ошибок. Рассвет грозился снова засиять над миром, когда парень наконец бросил шнурок, чтобы урвать несколько часов сна. За ночь узел удалось лишь совсем немного ослабить.

За следующие четыре дня проблема превратилась в идею фикс, в одержимость, к которой Карни возвращался при любой возможности. Он ковырял узел пальцами, которые начали все чаще затекать. Загадка увлекла как никогда в жизни. Трудясь над узлом, он становился глух и слеп к окружающему миру. Ночью в освещенной лампой комнате или днем в парке Карни почти физически чувствовал, как его затягивает в самый центр запутанного узла, а разум его был настолько сосредоточен, что мог проникнуть туда, куда не добирался свет. Но, несмотря на настойчивость, распутывание шнура оказалось делом небыстрым. В отличие от большинства попадавшихся Карни узлов, которые, чуть их ослабь, уступали, конструкция этого была так ловко устроена, что распусти в одном месте – и он запутается и затянется в другом. Хитрость, как начал догадываться парень, состояла в том, чтобы работать со всех сторон, ослабляя узел по кругу с одинаковой скоростью. Такое планомерное вращение хоть и утомляло, но постепенно начало давать результаты.

В то время Карни не виделся ни с Рэдом, ни с Бренданом, ни с Кэтсо. Их молчание наводило на мысль, что его отсутствие тоже не вызывало особых слез. Поэтому Карни удивился, когда в пятницу вечером к нему заявился Кэтсо. Тот пришел с планом. Они с Бренданом нашли подходящий для ограбления дом и хотели, чтобы Карни постоял на стреме. Парень уже проделывал подобное пару раз. В обоих случаях это был мелкий взлом с проникновением: первый принес много ходовой ювелирки, второй – несколько сотен фунтов наличными. Однако теперь работать предстояло без их вожака: он все сильнее увлекался Аннелизой, а та, по словам Кэтсо, заставила Рэда поклясться оставить мелкое воровство и приберечь свои таланты для чего-то более амбициозного.

Карни почувствовал, что Кэтсо – да и Брендан, скорее всего, тоже – жаждут доказать свое криминальное мастерство. Он утверждал, что выбранный дом был идеальной мишенью, и Карни окажется последним придурком, если упустит такую легкую наживу. Тот кивал, видя энтузиазм приятеля, но думал совсем о другой добыче. Когда речь окончилась, Карни согласился на работу, но не из-за денег, а потому, что, сказав да, мог поскорее вернуться к узлу.

Поздно вечером приятели встретились, как и предлагал Кэтсо, чтобы осмотреть место намеченной работы. Расположение, безусловно, обещало легкий улов.

Карни часто ходил по мосту, через который Хорнси-лейн пересекала Арчвей-роуд, но прежде не замечал крутую дорожку – то ли лестницу, то ли тропинку, – спускавшуюся от моста к дороге внизу. Начало ее было узким и неприметным, а весь извилистый путь освещал единственный фонарь, чей свет затеняли деревья примыкавших садов. Именно эти сады – их заборы несложно проломить или перелезть – давали прекрасный доступ к домам. Вор мог безнаказанно прийти и уйти по укромной тропинке, оставаясь незамеченным с обеих улиц. Требовалось только постеречь саму дорожку и предупредить о случайном прохожем, если таковой решит ею воспользоваться. Эта роль и отводилась Карни.

Следующая ночь была настоящим раздольем для любого вора. Прохладно, но нехолодно; облачно, но без дождя. Приятели встретились в Хайгейт-хилл, у ворот церкви Ордена Страстей Господних, а оттуда до шли до Арчвей-роуд. Брендан утверждал, что, если приближаться к дорожке сверху, можно привлечь к себе лишнее внимание. На Хорнси-лейн часто встречались полицейские патрули, отчасти потому, что мост был неотразим для местных депрессоидов. Место имело явные преимущества в глазах настойчивых самоубийц, а главная его привлекательность заключалась в том, что если бы вас не убило падение с восьмидесяти футов, то это обязательно сделали бы грузовики, мчащиеся на юг по Арчвей-роуд.

Тем вечером вожаком стал Брендан, довольный, что ведет других, а не занимает место в тени Рэда. Он возбужденно трепался, в основном о девках. Почетное место рядом с ним Карни уступил Кэтсо, а сам отстал на несколько шагов. Его рука пряталась в кармане куртки, где ждали узлы. В последние часы шнурок начал выделывать фокусы с уставшими от недосыпа глазами. Иногда даже казалось, что обрывок шевелится в руке, словно пытаясь самостоятельно развязаться. И теперь, пока троица приближалась к месту, Карни почудилось, что шнурок под ладонью сдвинулся.

– Эй, чувак… ты только погляди, – Кэтсо указал на погруженную во тьму дорожку. – Кто-то погасил фонарь.

– Сбавь тон, – велел ему Брендан и пошел вперед.

Темнота была неполной – немного света доходило с Арчвей-роуд, – но из-за густых кустов тропинка была едва различима. Карни с трудом мог разглядеть даже собственные руки. Зато темнота, по-видимому, отпугнула всех пешеходов, кроме самых уверенных в себе. Когда парни проделали чуть больше половины пути, Брендан сделал знак остановиться.

– Этот, – объявил он.

– Ты уверен? – спросил Кэтсо.

– Я считал сады. Это он.

Заднюю часть сада огораживал ветхий забор. Брендану потребовалось дернуть лишь раз (рев грузовика на шоссе заглушил треск досок) – и доступ внутрь был открыт. Брендан протиснулся сквозь буйно разросшиеся заросли ежевики. Кэтсо последовал за ним, ругаясь на царапавшие его колючки. Крепким словцом Брендан заставил его заткнуться, а затем повернулся к Карни:

– Мы в дом. Когда выйдем, свистнем дважды. Ты помнишь сигналы?

– Он же не дебил. Верно, Карни? Все с ним будет в порядке. Так мы идем или нет?

Брендан ничего не ответил.

Две темные фигуры двинулись сквозь заросли ежевики к ухоженной части сада. Выйдя из тени деревьев на лужайку, они выглядели серыми силуэтами на фоне дома. Карни наблюдал, как парни подходили к двери черного хода, и услышал шум, когда Кэтсо – самый ловкий из двоих – взломал замок. Затем парочка скользнула внутрь. Карни остался один.

Ну, не совсем один. Товарищи на шнурке по-прежнему были с ним. Карни бросил взгляд вверх и вниз по тропинке, в подкрашенном светом газовых ламп сумраке его зрение постепенно делалось острее. Пешеходов не было. Удовлетворенный, парень вытащил из кармана узелки. Те едва удавалось различить, да и сами руки казались призрачными тенями. Но пальцы, почти неосознанно, снова принялись за исследование, и, как ни странно, за несколько секунд слепых манипуляций он добился бо́льших результатов, чем за все предыдущие часы. Лишенный зрения, Карни действовал инстинктивно, и это творило чудеса. И опять у него возникло сбивающее с толку ощущение, что узел будто становится соучастником собственной гибели. Ободренные близостью победы, пальцы скользили по шнуру с вдохновенной точностью и словно притягивали нужные нити.

Карни еще раз посмотрел вдоль дорожки, чтобы убедиться, что она по-прежнему пуста, а затем глянул на дом. Дверь осталась открытой, но ни Кэтсо, ни Брендана не было. Парень снова сосредоточился на задачке в своих руках. И едва не рассмеялся над той легкостью, с какой узел внезапно распутался.

Глаза, заискрившиеся, наверное, от волнения, сыграли с ним поразительную шутку. Вспышки необычных, не имеющих названия цветов возникли из сердцевины узла и засияли перед Карни. Свет падал на его неутомимые пальцы, отчего плоть сделалась прозрачной. Он мог разглядеть свои нервные окончания, яркие от новообретенной чувствительности, и кости пальцев до самого костного мозга. Неожиданно вспыхивая, цвета почти так же внезапно гасли, оставляя завороженные глаза во мраке, а потом загорались вновь.

Сердце стучало в ушах. Карни чувствовал, что узел вот-вот развяжется окончательно. Переплетенные нити совершенно точно распускались. Уже не пальцы играли со шнурком, а наоборот. Карни растягивал петли, чтобы пропустить сквозь них оставшиеся два узла, тянул, проталкивал – и все по воле шнурка.

Цвета вновь появились, но пальцы словно стали невидимыми, и сквозь них Карни увидел что-то сиявшее в последних перекрестиях узла. Фигурку, которая извивалась, будто рыба в сети. И с каждой сброшенной петлей она увеличивалась. Молот в голове застучал в два раза быстрее. Воздух вокруг стал почти вязким, словно Карни погружался в грязь.

Кто-то свистнул. Сигнал должен был что-то означать, но парень никак не мог вспомнить, что именно. Слишком многое отвлекало: сгустившийся воздух, грохот в голове, узел, сам себя развязывающий в беспомощной руке, фигурка в центре – извивающаяся, сверкающая, – которая негодовала и росла.

Свист раздался снова. На сей раз его настойчивость вывела Карни из транса. Он поднял голову. Брендан уже пересекал сад, а в нескольких ярдах позади него тащился Кэтсо. У Карни был всего миг, чтобы отметить их появление, а узел уже перешел к заключительной фазе своего исчезновения. Последнее переплетение распуталось, и фигурка из сердцевины, увеличиваясь по экспоненте, метнулась в лицо Карни. Тот отшатнулся, чтобы не лишиться головы, и существо пронеслось мимо. Потрясенный парень споткнулся о заросли ежевики и свалился прямо в их колючее ложе. Кроны над головой трясло, как при сильном ветре. Вокруг сыпались листья и мелкие сучки. Карни всматривался в путаницу ветвей, пытаясь разглядеть фигуру, но та уже скрылась из виду.

– Чего ты не отвечал, идиот? – прорычал Брендан. – Мы думали, ты нас кинул.

Карни, едва заметивший запыхавшегося приятеля, по-прежнему вглядывался в кроны деревьев. Смрадный запах холодной грязи раздирал ноздри.

– Тебе лучше двигать, – сказал Брендан, перелезая через сломанный забор и выходя на дорожку.

Карни попытался подняться на ноги, но шипы ежевики, запутавшиеся в волосах и одежде, не пускали.

– Черт! – раздался шепот Брендана с другой стороны забора. – Полиция! На мосту.

Наконец до края сада добрался и Кэтсо.

– Что ты там делаешь? – спросил он у Карни.

Тот протянул руку:

– Помоги.

Приятель схватил его за запястье, но в этот момент Брендан прошипел: «Полиция! Двигаем!» – и Кэтсо, отказавшись от своей попытки помочь, нырнул сквозь дыру в заборе и помчался за Бренданом к Арчвей-роуд.

Карни понадобилось несколько секунд, чтобы понять – шнурок с оставшимися узлами исчез. Парень был уверен, что не ронял его. Скорее всего, тот сбежал намеренно, воспользовавшись единственной возможностью – кратким рукопожатием с Кэтсо. Карни потянулся, ухватился за гнилой забор и поднялся на ноги. Полиция полицией, но нужно было предупредить Кэтсо о том, что натворил шнур. Это похуже будет, чем близость законников.

Мчась по тропинке, Кэтсо даже не заметил, что узлы незаметно пробрались ему в руку. Он был слишком занят побегом. Брендан уже исчез на Арчвей-роуд и был далеко. Кэтсо бросил взгляд через плечо, проверяя, не преследуют ли его полицейские. Однако их нигде не было видно. «Даже если они сейчас кинутся в погоню, – рассудил он, – все равно не поймают». Остался только Карни. Кэтсо замедлил шаг, затем остановился и оглянулся, проверяя, не идет ли за ним этот придурок, но тот даже через забор не перелез.

– Черт бы его побрал, – пробормотал под нос Кэтсо. Может, вернуться по своим следам и выручить его?

Кэтсо в нерешительности остановился на темной дорожке и понял, что шум, принятый им за порывы ветра в нависающих деревьях, внезапно стих. Неожиданная тишина озадачивала. Он поднял глаза от тропинки к ветвям над головой, и его испуганный взгляд поймал подползавшую все ближе и ближе фигуру, за которой тянулся запах грязи и гнили. Медленно, будто во сне, Кэтсо заслонился руками, но существо протянуло вниз холодные мокрые конечности и схватило его.

Перелезая через ограду, Карни увидел, как Кэтсо оторвало от земли и утащило в кроны деревьев, как ноги молотили воздух, а украденные вещи сыпались из карманов, и вприпрыжку понесся в сторону Арчвей-роуд.

Кэтсо завизжал, его ноги задергались отчаяннее. С моста раздался чей-то окрик. «Полицейские», – догадался Карни. В следующую секунду он услышал топот бегущих ног. Взглянул на Хорнси-лейн (офицеры еще не добрались до начала дорожки), снова посмотрел в сторону приятеля – и в тот же миг заметил падающее с дерева тело. Кэтсо безвольно рухнул на землю, но сразу же вскочил, кинув быстрый взгляд через плечо. Даже в полумраке на его лице было заметно безумие. А после Кэтсо бросился бежать.

За ним погнались двое полицейских, которые появились со стороны моста, а Карни скользнул обратно за забор, довольный тем, что у приятеля есть фора. Все это – узел, ограбление, погоня, крик и прочее – заняло какие-то секунды, за которые Карни и дух не успел перевести. Теперь же он лежал на колючей подушке из ежевики и отдувался, словно выброшенная на берег рыба, а по другую сторону забора полицейские с криками мчались за своим подозреваемым.

Но Кэтсо едва слышал их приказы. Он бежал не от полиции, а от грязной твари, которая подняла его познакомиться со своим изрезанным и покрытым язвами лицом. Уже добравшись до Арчвей-роуд, он почувствовал дрожь в коленях. Кэтсо был уверен: если ноги подведут, тварь снова придет за ним и прижмется губами к его губам, как уже проделывала. Только на этот раз у него не останется сил на крик – жизнь попросту высосут из его легких. Единственная надежда – увеличить расстояние между собой и своим мучителем.

Дыхание чудовища гудело в ушах. Кэтсо перелез через отбойник, спрыгнул на мостовую и побежал через Южную автостраду. На полпути он осознал свою ошибку. Ужас в его голове затмевал все прочие опасности. Синий «Вольво» – рот водителя превратился в идеальную букву «О» – летел прямо на него. Кэтсо испуганным зверем замер в свете фар. Через миг скользящий удар швырнул его на тягач с прицепом, мчавший по встречной полосе. У этого водителя не было ни малейшего шанса отвернуть. Удар разорвал Кэтсо и сбросил его тело под колеса.

Лежа в саду, Карни услышал внизу истерический скрежет тормозов и голос полицейского, произнесший: «Господь Всемогущий». Парень подождал несколько секунд, а затем выглянул из своего укрытия. Дорожка опустела. Деревья стояли совершенно неподвижно. От шоссе доносился вой сирены и крики патрульных, которые приказывали подъезжавшим машинам остановиться. Неподалеку кто-то всхлипывал.

Несколько мгновений Карни напряженно прислушивался, пытаясь определить, кому принадлежат рыдания, прежде чем понял, что это он сам. Слезы слезами, но шум внизу требовал к себе внимания. Случилось что-то ужасное, и он должен был увидеть, что именно.

Но парень боялся бежать сквозь строй деревьев, зная, что его там ждет, а потому стоял и вглядывался в ветви, пытаясь заметить среди них чудовище. Однако ни звуков, ни движения не было. Деревья замерли точно мертвые. Подавив страх, Карни выбрался из укрытия и пошел по дорожке, настороженно высматривая в листве малейшие признаки твари. Он слышал гул собирающейся толпы. Мысль о людях успокаивала. Отныне ему нужно будет где-то прятаться, верно? Те, кто видел чудеса, так и поступали.

Он добрался до того места, где Кэтсо утащило на деревья. На земле остались куча листьев и краденое. Ноги Карни хотели поторопиться, подхватить, унести прочь, но какое-то извращенное чутье замедлило его шаги. Неужели ему захотелось уговорить порождение узла показать свое лицо? Хотя, пожалуй, лучше встретиться с ним сейчас, во всей его безобразности, чем жить в страхе, приукрашивая и внешность его, и способности. Но чудовище продолжало таиться. Если оно и оставалось на дереве, то и ногтем не шевельнуло.

Что-то сдвинулось под ногой Карни. Он посмотрел вниз. Там, почти затерявшись среди листьев, лежал шнурок. Видимо, Кэтсо сочли недостойным владельцем. Теперь – с ключом к разгадке его силы – шнурок не пытался сойти за что-то совершенно обычное. Он извивался на гравии, будто змея в жару, и поднимал узловатую голову, привлекая внимание Карни. Тот хотел проигнорировать его кульбиты, но не смог. Не подберет он – подберет кто-нибудь другой, дайте срок. Такая же жертва страстного желания разгадывать загадки. К чему может привести подобная наивность, как не к еще одному чудовищу из узла, возможно, более ужасному, чем первое? Нет, лучше самому забрать узелки. По крайней мере, Карни осознавал их возможности, а значит, отчасти был защищен. Он наклонился, и в этот момент шнурок буквально прыгнул ему в руки и так крепко обернулся вокруг пальцев, что парень чуть не вскрикнул.

– Ублюдок, – выдохнул он.

Шнурок обвил кисть и в восторженном приветствии заскользил между пальцами. Карни поднял руку, чтобы лучше рассмотреть его представление. Беспокойство из-за событий на Арчвей-роуд внезапно и почти чудесным образом испарилось. Какое значение имеют всякие мелкие заботы? Это всего лишь жизнь и смерть. Лучше свалить, пока есть такая возможность.

Над его головой качнулась ветка. Карни оторвал взгляд от узлов и, прищурившись, посмотрел на дерево. Стоило шнурку вернуться, как все тревоги и страхи рассеялись.

– Покажись, – велел Карни. – Я не такой, как Кэтсо, я не боюсь. И хочу знать, кто ты.

Выжидавшее чудовище наклонилось к нему из своего зеленого укрытия и сделало один-единственный леденящий выдох. Запахло отливом на реке и гниющими растениями. Карни уже собирался снова задать свой вопрос, но понял, что выдох и был ответом. Все, что чудовище могло сказать о себе, вмещалось в это едкое, протухшее дыхание. Вполне красноречиво. Подавленный образами, которые пробуждал запах, Карни попятился. Перед его мысленным взором шевелились вялые израненные фигуры, погруженные в грязь.

В нескольких футах от дерева чары рассеялись, и Карни втянул в себя загазованный воздух шоссе, словно свежий аромат утра. Парень повернулся спиной к страданию, которое ощутил, сунул обмотанную шнурком руку в карман и зашагал по дорожке. Деревья позади снова замерли.

На мосту собралось несколько дюжин зрителей, которые наблюдали за происходящим внизу. Их поведение возбуждало любопытство водителей, направлявшихся по Хорнси-лейн. Некоторые из них припарковали машины и вышли, чтобы присоединиться к толпе. Сцена под мостом казалась слишком далекой, чтобы пробудить в Карни хоть какие-нибудь чувства. Он стоял среди переговаривающихся зевак и бесстрастно смотрел вниз. Тело Кэтсо легко было узнать по одежде. От бывшего приятеля почти ничего не осталось.

Карни знал, что через какое-то время ему придется скорбеть. Но сейчас он ничего не чувствовал. В конце концов, Кэтсо ведь мертв, так? Его боли и волнениям пришел конец. Карни чувствовал, что мудрее приберечь слезы для тех, чьи страдания только начинаются.

И снова узлы.

Вернувшись домой той ночью, он попытался спрятать их, но после всего произошедшего они притягивали к себе с новой силой. Узлы сдерживали чудовищ. Как и почему, Карни не знал, и, как ни удивительно, сейчас это мало его заботило. Всю свою жизнь он принимал то, что мир полон тайн, которые его ограниченный разум не способен постичь. Из школьных уроков он вынес лишь осознание собственной дремучести. И эта новая загадка стала просто еще одним пунктом длинного перечня.

Ему в голову приходило лишь одно объяснение: старый бродяга каким-то образом подстроил кражу узлов, прекрасно понимая, что освобожденная тварь отомстит его мучителям. И какое-нибудь подтверждение своей теории он сможет получить только после кремации Кэтсо через шесть дней. А пока Карни держал свои страхи при себе, полагая, что чем меньше говорит о событиях той ночи, тем меньше вреда они ему причинят. Слова придавали всему фантастическую правдоподобность. Делали реальными странные события, которые, как он надеялся, станут слишком хрупкими и рассыпятся, если оставить их в покое.

Когда на следующий день в дом заявились полицейские для рутинного опроса друзей погибшего, он заявил, что об обстоятельствах смерти Кэтсо ничего не знает. Брендан сделал то же самое, и, поскольку свидетелей, которые дали бы противоположные показания, видимо, не нашлось, Карни больше не допрашивали. Он наконец остался наедине со своими размышлениями и узлами.

С Бренданом они разок увиделись. Карни ждал от встречи взаимных обвинений. Приятель был уверен, что Кэтсо сбили, когда тот убегал от полиции, а ведь именно Карни из-за своей рассеянности не предупредил их о приближении законников. Но Брендан ни в чем его не обвинял. С готовностью, от которой разило чуть ли не охотой, он взял на себя тяжесть вины и говорил только о собственном просчете. Выглядевшая случайной, кончина Кэтсо обнаружила в Брендане неожиданную чуткость, и Карни захотелось рассказать невероятную историю целиком, от начала до конца. Но он чувствовал, что пока не время, и, позволив приятелю выплеснуть свою боль, сам держал рот на замке.

И опять узлы.

Иногда Карни просыпался среди ночи и чувствовал, как шнур шевелится под подушкой. Его присутствие успокаивало, а нетерпение не пробуждало того рвения, что было прежде. Парню хотелось потрогать оставшиеся узелки, изучить их загадки. Но он знал, что это станет капитуляцией и перед собственной увлеченностью, и перед их жаждой освобождения. Стоило соблазну возникнуть – и Карни заставлял себя вызвать в сознании дорожку во мраке и тварь на деревьях, вновь пробуждая тягостные мысли, которые навевало дыхание чудовища. Мало-помалу горестные воспоминания окончательно погасили бы любопытство и Карни оставил бы шнур в покое. Как говорится, с глаз долой. Хотя и редко из сердца вон.

Какими бы опасными ни были узлы, Карни не мог себя заставить их сжечь. Владея этим коротким шнурком, он становился единственным в своем роде. Уникальным. А отказ от этого означал бы возвращение к прежней своей невзрачности. Карни подобного не хотел, хотя и подозревал, что его ежедневное тесное общение со шнурком постепенно ослабляло способность сопротивляться искушению.

О существе с дерева он ничего не слышал. И даже начал сомневаться, что их стычка не примерещилась ему. Со временем его умение отрицать правду, придумывая ей логическое объяснение, вполне могло бы одержать победу. Но то, что последовало за кремацией Кэтсо, положило конец столь удобному развитию событий.

На похоронную службу Карни отправился один, да и там, несмотря на присутствие Брендана, Рэда и Аннелизы, оставался в одиночестве. Ему не хотелось разговаривать ни с кем из скорбящих. Какими бы словами он ни пытался описать произошедшее, со временем придумывать их становилось все труднее. Карни поспешил уйти из крематория, пока никто не успел подойти и поговорить с ним.

Пыльный ветер, который весь день то нагонял облака, то очищал залитые солнечным светом небеса, заставлял пригибать голову. Не сбавляя шага, парень полез в карман за сигаретами. Лежавший там же шнурок, как и всегда, приветственно коснулся его пальцев. Карни выпутался из него и достал сигареты, но резкие порывы ветра не давали спичкам загораться, а руки, казалось, не могли справиться с такой простой задачей и заслонить огонек. Пройдя чуть дальше, Карни свернул в проулок, чтобы прикурить. Там его и поджидал Поуп.

– Ты прислал цветы на похороны? – спросил бродяга.

Инстинкты велели Карни развернуться и бежать. Но залитая солнцем улица была всего в нескольких ярдах. Здесь он был в безопасности, а разговор со стариком мог оказаться познавательным.

– Не прислал? – снова спросил Поуп.

– Нет, – ответил Карни. – Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты, – пришел посмотреть, как пацан горит.

Поуп ухмыльнулся, выражение его жалкого, грязного лица сделалось отвратительным до невозможности. Он был все тем же мешком с костями, что и две недели назад в туннеле, но теперь его фигура источала угрозу. Карни обрадовался, что за спиной светит солнце.

– А еще – увидеть тебя.

Карни предпочел промолчать. Он чиркнул спичкой и закурил.

– У тебя есть кое-что, принадлежащее мне, – сказал старик, но его собеседник не выказал ни малейшего чувства вины. – Верни мои узлы, парень, пока не натворил чего-нибудь по-настоящему страшного.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил Карни.

Его взгляд неохотно сосредоточился на Поупе: замысловатое лицо старика невольно притягивало к себе. Заваленный мусором проулок дрогнул. Наверное, облако закрыло солнце. Фигура старика слегка потемнела.

– Глупо было пытаться меня обокрасть, парень. Конечно, я показался легкой добычей. Сам виноват, больше такое не повторится. Видишь ли, иногда мне бывает одиноко. Уверен, ты это понимаешь. А когда мне одиноко, я начинаю пить.

Хотя Карни прикурил сигарету всего несколько секунд назад, она успела догореть до фильтра, а ведь он и затяжки не сделал. Парень уронил окурок, смутно сознавая, что из реальности этого крошечного переулка вынимали и время, и пространство.

– Это был не я, – пробормотал он. Детская манера защищаться от любых обвинений.

– Нет, ты, – властно ответил Поуп. – Давай не будем тратить силы на выдумки. Ты обокрал меня, а заплатил за это твой товарищ. Ты не можешь исправить вред, что вы причинили. Но способен предотвратить грядущее зло, если вернешь то, что принадлежит мне. Немедленно.

Карни сам не заметил, как его рука потянулась к карману. Ему хотелось выбраться из ловушки, пока та не захлопнулась. А самый простой способ – отдать Поупу его собственность. Однако пальцы мешкали. Почему? Из-за безжалостного взгляда этого Мафусаила? Или потому, что, вернув себе узелки, старик полностью контролировал бы оружие, которое, в сущности, убило Кэтсо? Но скорее всего – из-за того, что даже сейчас, рискуя собственным рассудком, Карни не хотел расставаться с единственным фрагментом тайны. Ведь он едва успел с ней повстречаться. Почувствовав это его нежелание, Поуп принялся напирать сильнее.

– Не бойся меня, – сказал он. – Я не причиню тебе вреда, если ты меня не вынудишь. Лучше бы уладить дело мирно. Еще одна смерть только привлечет ненужное внимание.

«Я, что же, на убийцу смотрю? – подумал Карни. – Он ведь такой грязный, такой до смешного жалкий». И все же слух спорил со зрением. Зернышко властности, которое Карни ощутил когда-то в голосе Поупа, проклюнулось и зацвело.

– Денег хочешь? – спросил старик. – Так, что ли? Успокоится твоя гордость, если я предложу тебе что-нибудь за хлопоты?

Карни недоверчиво оглядел его убогий наряд.

– О, – произнес Поуп, – может, я и не похож на богатея, но внешность бывает обманчива. И это, на самом деле, скорее правило, чем исключение. Возьмем, к примеру, тебя. На покойника ты не похож, но поверь мне, пацан, ты все равно что мертвец. И если продолжишь сопротивляться – точно помрешь, это я тебе обещаю.

Эти слова – такие сдержанные, такие четкие – именно тем и ошарашили Карни, что сорвались с губ Поупа. Две недели назад приятели поймали пьяного старика, растерянного и уязвимого, но теперь, протрезвев, он говорил как властелин. Точно обезумевший король, который нищим брел среди простолюдинов. Король? Нет, скорее священник. Что-то в природе его власти (и даже в имени) наводило на мысль о человеке, чьим источником силы было нечто посерьезнее простой политики.

– Еще раз, – произнес старик, – прошу отдать то, что принадлежит мне.

Он шагнул к Карни. Переулок превратился в узкий туннель, нависающий и давящий. Если бы не небо над головой, Поуп затмил бы все вокруг.

– Отдай мне узлы, – мягко убеждал голос. Тьма подступала. Карни видел перед собой лишь рот старика, его неровные зубы, серый язык. – Отдай их мне, вор, иначе пожалеешь.

– Карни?

Голос Рэда донесся словно из другого мира. Мира, что был всего в паре шагов, – а там звуки, солнечный свет, ветер, – но Карни пришлось долго напрягать все силы, чтобы отыскать его.

– Карни?

Он вырвал свое угасающее сознание из пасти Поупа и с трудом обернулся к улице. Там стоял освещенный солнечными лучами Рэд, а рядом с ним Аннелиза. Ее светлые волосы сияли.

– Что происходит?

– Оставьте нас одних, – велел Поуп. – У меня с парнишкой свои дела.

– У тебя к нему какое-то дело? – обратился к Карни Рэд.

Старик вмешался, прежде чем тот успел ответить:

– Скажи ему, Карни, что хочешь поговорить со мной наедине.

Рэд взглянул на старика поверх плеча Карни и снова спросил приятеля:

– Не хочешь рассказать, что происходит?

Язык старался отыскать ответ, но безуспешно. Солнечный свет был так далеко. Каждый раз, когда тень от облака накрывала улицу, парень пугался, что свет погас навсегда. Губы беззвучно шевелились, пытаясь выразить этот страх.

– Ты в порядке? – спросил Рэд. – Карни? Ты меня слышишь?

Тот кивнул. Темнота, завладевшая им, начала рассеиваться.

– Да… – ответил он.

Поуп внезапно бросился к Карни и принялся отчаянно шарить по его карманам. Толчок отбросил оцепеневшего парня к стене проулка. Карни свалился на груду ящиков и опрокинулся вместе с ней. Излишне крепко цеплявшийся за него Поуп упал следом. Все его прежнее спокойствие – с мрачным юмором и продуманными угрозами – испарилось. Он снова сделался бездомным идиотом, фонтанировавшим безумием. Карни чувствовал, как руки бродяги рвут одежду и царапают кожу, пытаясь завладеть узлами. Слов, которые тот выкрикивал, было уже не разобрать.

Рэд влетел в проулок и попытался за пальто, за волосы, за бороду – за все, что оказывалось под рукой, оттащить старика от его жертвы. Легче сказать, чем сделать – в этом нападении сосредоточилась вся ярость припадка. Но победил Рэд, у которого было больше сил. Он поднял изрыгавшего ахинею Поупа на ноги и удерживал его будто бешеного пса.

– Вставай… – велел он Карни. – Отойди от него подальше.

Тот, пошатываясь, поднялся из разломанных ящиков. Поупу удалось за считаные секунды причинить ему серьезный вред: с полдюжины мест кровоточило; одежда изодрана, рубашка и вовсе восстановлению не подлежала. Карни неуверенно поднес руку к расцарапанному лицу. Ссадины походили на ритуальные шрамы.

Рэд толкнул Поупа к стене. Бродяга побагровел, взгляд у него сделался диким. Поток брани – смесь английского и тарабарщины – хлынул в лицо вмешавшемуся в заваруху парню. Не прерывая своей тирады, Поуп снова попытался наброситься на Карни, но на этот раз его когтям помешала хватка Рэда. Тот поволок старика из переулка на улицу.

– У тебя губа кровоточит, – сказала Аннелиза, глядя на Карни с явным отвращением.

Он почувствовал вкус крови, соленой и горячей. Поднес ко рту тыльную сторону ладони. Она окрасилась алым.

– Хорошо, что мы пришли за тобой, – сказала девушка.

– Ага, – ответил парень, не глядя на нее.

Ему было стыдно за представление, которое он устроил перед бродягой. Да и Аннелиза, должно быть, посмеивалась над тем, что он не смог сам себя защитить. В ее-то семье мужчины – настоящие звери, а отец и вовсе легенда среди воров.

В проулок вернулся Рэд. Поуп сбежал от него.

– Что все это значит? – Парень достал из кармана пиджака расческу и принялся поправлять прическу.

– Ничего, – ответил Карни.

– Ты мне не заливай, – сказал Рэд. – Он заявил, что ты что-то у него украл. Это правда?

Карни взглянул на Аннелизу. Если бы не ее присутствие, он, возможно, прямо сейчас рассказал бы все Рэду. Девушка поймала взгляд и как будто прочла его мысли. Пожав плечами, она отошла подальше, на ходу пиная расколотые ящики.

– У него на всех нас зуб, Рэд, – произнес Карни.

– О чем ты?

Карни посмотрел на свою окровавленную руку. Даже когда Аннелиза перестала мешать, слова, которые объяснили бы его подозрения, не спешили появиться на языке.

– Кэтсо… – начал он.

– А что Кэтсо?

– Он удирал, Рэд.

Позади раздраженно вздохнула Аннелиза. Дело заняло больше времени, чем она рассчитывала.

– Рэд, – произнесла девушка, – мы опоздаем.

– Подожди минуту, – резко бросил тот и снова повернулся к Карни. – Что ты имеешь в виду?

– Старик не такой, каким кажется. Он не бродяга.

– Да? А кто? – в голосе Рэда опять послышались саркастические нотки, что, несомненно, было на руку Аннелизе. Девушка устала вести себя благоразумно и вернулась к ним. – Кто же он тогда, Карни?

Тот покачал головой. Какой смысл пытаться объяснять происходящее по частям? Нужно или рассказывать всю историю, или вообще молчать. Молчать было проще.

– Не важно, – решительно произнес Карни.

Рэд посмотрел на него озадаченно и, так и не дождавшись разъяснений, сказал:

– Если у тебя есть что сказать мне о Кэтсо, то я не против послушать. Где живу, ты знаешь.

– Конечно.

– Я серьезно. Насчет разговора.

– Спасибо.

– Кэтсо был хорошим другом, понимаешь? Немного треплом, но на нас на всех иногда находит, да? Он не должен был умирать, Карни. Это неправильно.

– Рэд…

– Твоя девушка тебя зовет, – сказала Аннелиза, возвращаясь на улицу.

– Она меня постоянно зовет. Увидимся, Карни.

– Хорошо.

Рэд похлопал приятеля по ободранной щеке и последовал за Аннелизой.

А Карни не двинулся с места. Нападение старика нагнало на него страху. Парень собирался переждать в переулке, пока к нему не вернется хотя бы видимость присутствия духа. Пытаясь обрести спокойствие в узелках, он сунул руку в карман пиджака. Там было пусто. Он проверил остальные карманы. Тоже ничего. Но Карни все же был уверен, что старик не сумел дотянуться до своей добычи. Возможно, шнурок выскользнул во время потасовки. Карни начал рыскать по переулку. За первой неудачной попыткой последовали вторая и третья. Но к тому времени он уже понял, что проиграл. Поупу все-таки удалось. То ли тайком, то ли случайно, но узлы он себе вернул.

С поразительной ясностью Карни вспомнилось, как он стоял на «трамплине самоубийц» и смотрел вниз – на Арчвей-роуд и на тело Кэтсо, распростертое в самом сердце паутины огней и машин. Трагедия казалась такой далекой, словно он наблюдал за ней с безразличием пролетающей мимо птицы. А теперь – внезапно – его сбили метким выстрелом. И вот он на земле, израненный, обреченно ждет прихода кошмара. Карни ощущал вкус крови из разбитой губы и думал, страстно желая, чтобы все эти мысли исчезли, едва появившись: Кэтсо умер мгновенно? Или тоже чувствовал вкус крови, лежа на асфальте и глядя на мост? На людей, которые даже не догадывались, насколько близка смерть.

Карни возвращался домой самым людным маршрутом, какой только смог придумать. И хотя там его позорный облик могли созерцать почтенные старушки и полицейские, их полные неодобрения взгляды он предпочел пустым улицам вдали от главных трасс.

Дома Карни промыл царапины, переоделся в чистое и сел перед телевизором, чтобы дать своим трясущимся конечностям время успокоиться. Было уже далеко за полдень, шли одни детские передачи. Их тошнотворным оптимизмом заразился каждый канал. Парень следил за потоком банальностей, не подключая к процессу голову, и использовал передышку для попытки подобрать слова, которые описали бы то, что с ним произошло. Надо было предупредить Рэда и Брендана. Узлы теперь контролировал Поуп, и было лишь вопросом времени, когда какое-нибудь чудовище – возможно, похуже той твари в деревьях – придет по их души. Тогда объясняться будет слишком поздно. Карни понимал, что приятели отнесутся к нему с пренебрежением. Придется попотеть, чтобы убедить их, и неважно, насколько нелепо он будет при этом выглядеть. Возможно, его надрыв и паника растормошат их быстрее, чем скудный словарный запас.

Примерно в пять минут шестого, перед возвращением матери с работы, Карни выскользнул из дома и пошел искать Брендана.

Аннелиза достала из кармана найденный в проулке кусок веревки и внимательно его осмотрела. Она не знала, зачем вообще подняла этот обрывок, но он каким-то образом оказался у нее в руке. Рискуя своими длинными ногтями, девушка игралась с одним из узелков. А у нее ведь было с полдюжины более приятных дел, которыми можно заняться ранним вечером. Рэд пошел купить выпивку и сигареты, и она пообещала себе до его возвращения не спеша принять ароматическую ванну. Но Аннелиза была уверена: на то, чтобы развязать узел, не уйдет много времени. Тот, казалось, просто жаждал быть уничтоженным – в нем даже ощущалось какое-то странное движение. А вспыхивающие внутри узла цвета интриговали еще сильнее. Девушка различала малиновые и фиолетовые отблески. Очень скоро она совсем позабыла о ванне, которая могла и подождать. Вместо этого Аннелиза полностью сосредоточилась на головоломке. Через несколько минут она увидела свет.

Карни, как смог, рассказал обо всем Брендану. И стоило только набраться смелости и начать с самого начала, как в истории обнаружилась собственная движущая сила, которая без особых запинок довела его до нынешнего момента.

– Знаю, звучит дико, но это правда.

Судя по пустому взгляду, Брендан не поверил ни единому слову. Однако на покрытом шрамами лице появилось нечто большее, чем простое недоверие. Карни не понимал, что именно, пока приятель не схватил его за рубашку. Только тогда стала ясна вся глубина ярости Брендана.

– Думаешь, то, что Кэтсо мертв, недостаточно фигово, – кипятился тот, – раз пришел сюда и рассказываешь мне эту хрень?

– Это правда.

– И где сейчас эти чертовы узлы?

– Я же сказал, у старика. Он забрал их сегодня днем. Он собирается убить нас, Брен. Я знаю.

Брендан отпустил Карни и великодушно произнес:

– Вот что я собираюсь сделать – я забуду, что ты мне все это рассказал.

– Ты не понимаешь…

– Я сказал, что забуду все до последнего слова. Ясно? А теперь убирайся на хрен вместе со своими шуточками.

Карни не двинулся с места.

– Ты меня услышал? – рявкнул Брендан.

В уголках его глаз Карни заметил предательскую влагу. Гнев прикрывал – еле-еле – горе, которому никак нельзя было воспрепятствовать. В теперешнем настроении ни страх, ни доводы не убедили бы Брендана. Карни поднялся.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Я пойду.

Брендан, опустив лицо, кивнул. Он так и не взглянул на приятеля, и Карни сам нашел выход из дома.

Теперь оставалось обратиться к суду последней инстанции – к Рэду. Ведь уже рассказанную однажды историю можно просто повторить? Повторять куда проще. Прокручивая в голове нужные слова, Карни оставил Брендана наедине с его слезами.

Аннелиза слышала, как через парадную дверь вошел Рэд. Слышала, как он выкрикнул какое-то слово. Слышала, как оно прозвучало снова. Слово было знакомым, но девушка потратила несколько секунд на лихорадочные размышления, прежде чем узнала в нем собственное имя.

– Аннелиза! – опять позвал Рэд. – Где ты?

«Нигде, – подумала она. – Я – невидимка. Не приходи искать меня. Пожалуйста, господи, оставь меня в покое». Аннелиза поднесла руку ко рту, чтобы унять стук зубов. Ей нужно оставаться совершенно неподвижной и тихой. Если хоть волосок шелохнется, оно услышит и придет за ней. Единственная надежда спастись – это свернуться калачиком и зажать рот ладонью.

Рэд начал подниматься по лестнице. Аннелиза, скорее всего, лежит в ванне и что-нибудь напевает под нос.

Это девчонка любит больше всего на свете. Частенько подолгу валяется в воде, а ее груди торчат над поверхностью двумя островками мечты.

Рэд был уже в четырех шагах от верхней площадки, когда из коридора внизу раздался какой-то шум – кашель или что-то похожее. Она что, решила поиграться? Парень развернулся и принялся осторожно спускаться обратно. Почти у подножия лестницы его взгляд упал на обрывок шнурка, брошенный на одной из ступенек. Рэд поднял его, одинокий узелок на конце слегка озадачивал. Но тут снова раздался шум. На этот раз парень не стал убеждать себя в том, что это Аннелиза. Затаив дыхание, он ждал еще какой-нибудь подсказки. Так ничего и не дождавшись, вынул из ботинка выкидной нож – оружие, которое носил при себе с одиннадцати лет. Детское, как объявил ему отец Аннелизы. Но теперь, пробираясь по коридору в гостиную, Рэд благодарил святого покровителя клинков за то, что не прислушался к словам старого уголовника.

Комната была погружена в сумрак. На дом уже опустился вечер, за окнами стемнело. Встревоженный Рэд долго стоял в дверном проеме, стараясь различить какое-нибудь шевеление. Шум раздался снова, но теперь звуков было несколько. К своему облегчению, парень сообразил, что источником был вовсе не человек. Скорее всего, раненная в драке собака. Звуки шли не из комнаты, а из-за кухонной двери. То, что непрошеный гость оказался всего лишь животным, укрепляло смелость. Протянув руку, Рэд щелкнул выключателем.

Это простое движение породило целый вихрь событий. Они пролетели на одном дыхании и заняли не больше дюжины секунд. Но каждая до мельчайших подробностей врезалась в память.

Вспыхнул свет. В первую секунду Рэд увидел, как что-то шевельнулось на кухонном полу. Во вторую он уже шел туда с ножом в руке. В третью секунду животное – готовое к его нападению – выскочило из укрытия. Оно мчалось навстречу размытым пятном сверкающей плоти. Ошеломляли его внезапная близость, размеры, жар исходившего паром тела, огромная пасть, гнилое дыхание. Четвертую и пятую секунду Рэд потратил на то, чтобы увернуться от первого броска твари, но на шестой та его настигла. Грубые руки вцепились в тело. Парень ударил ножом и ранил существо, но то все же набросилось на него и заключило в смертельные объятия. Нож вонзился в чужую плоть – скорее случайно, чем намеренно. В лицо Рэда брызнула обжигающая струя, но он едва это заметил. Были на исходе последние секунды. Окровавленный нож выскользнул из руки и остался в теле чудовища. Обезоруженный Рэд попытался вывернуться из объятий твари, но не успел – на него надвинулась огромная бесформенная голова. Ее пасть превратилась в туннель. Тварь одним вдохом высосала воздух из легких Рэда. Весь, который у того имелся. Лишенный кислорода мозг устроил фейерверк в честь своей скорой кончины: римские свечи, россыпи звезд, огненные колеса. Салют длился недолго, и очень скоро наступила тьма.

Наверху Аннелиза прислушивалась к какофонии звуков, пытаясь собрать из них единую картинку. И не могла. Но что бы там ни происходило, окончилось все тишиной. Рэд так и не пришел ее искать. Но и чудовище тоже. «Наверное, – подумала девушка, – они убили друг друга». Простота объяснения порадовала ее. Аннелиза пережидала в своей комнате, пока голод и скука, взяв верх над страхом, не заставили ее спуститься вниз.

Рэд лежал там, где его бросило второе порождение шнурка, в широко распахнутых глазах догорали фейерверки. Чудовище обломками самого себя скорчилось в дальнем углу комнаты. Заметив тварь, девушка попятилась к входной двери. Странное создание не пыталось приближаться, лишь следило за Аннелизой глубоко посаженными глазами, хрипло дышало и едва заметно, вяло шевелилось.

Решив отыскать отца, девушка выбежала из дома.

Появившийся спустя полчаса Карни застал входную дверь приоткрытой. Он ушел от Брендана с твердым намерением отправиться прямиком к дому Рэда, но по дороге мужество начало ослабевать, и Карни побрел – сам того не планируя – к мосту над Арчвей-роуд. Парень долго стоял там, наблюдая потоки машин внизу, и пил водку из бутылки, купленной на Холловэй-роуд. Покупка очистила его карманы от наличных, но на пустой желудок спиртное действовало мощно и проясняло мысли. «Все мы умрем», – пришел к выводу Карни. Возможно, он сам виноват, раз украл шнурок. Скорее всего, после того случая Поуп так и так наказал бы их. Лучшее, на что они могли теперь надеяться – Карни мог надеяться, – это хоть немного разобраться в происходящем. «Умереть чуточку больше посвященным в тайны, чем родился, – вполне достаточно, – решил его затуманенный выпивкой мозг. – Рэд поймет».

И вот, стоя на ступеньках дома, Карни позвал приятеля. Ответа не последовало. Водка прибавила наглости, и, вновь окликнув Рэда, он вошел в дом. В коридоре было темно, но в одной из дальних комнат горел свет. Туда Карни и направился. Вокруг было жарко и влажно, будто в парнике. В гостиной, где остывало тело Рэда, оказалось еще жарче.

Карни пялился на труп довольно долго и наконец заметил в левой руке шнурок с единственным оставшимся узлом. Наверное, здесь побывал Поуп и по какой-то причине оставил свой обрывок. Так или иначе, тот оказался в руке Рэда и давал им шанс выжить. Подходя к трупу, Карни поклялся, что теперь точно уничтожит шнурок раз и навсегда. Сожжет и развеет пепел по ветру. Он наклонился, чтобы вынуть обрывок из ладони мертвеца. Почувствовав Карни, блестящий от крови шнурок скользнул из руки в руку и оплел пальцы, оставляя за собой алый след. Парень с отвращением уставился на последний узел. Процесс, который поначалу требовал столько старания и усилий, набирал темп. Стоило развязаться второму узлу, как третий практически сам ослаб. Шнурок явно по-прежнему нуждался в посреднике, – иначе откуда такая готовность? – но был уже близок к разрешению собственной загадки. Надо скорей его уничтожить, пока он не достиг своей цели.

И лишь тут Карни осознал, что он в комнате не один. Здесь был еще кто-то живой. И он заговорил, заставив парня отвлечься от подергивающегося узелка. Слова прозвучали полной бессмыслицей. Да и не слова это были, а скорее череда жалобных звуков. Карни вспомнил дыхание первой твари и смешанные чувства, которые та у него вызвала. И теперь та же неоднозначность снова тронула его. Вместе с нарастающим страхом пришло ощущение, что, на каком бы языке ни говорило чудовище, оно рассказывало об утрате. В Карни проснулась жалость.

– Покажись, – велел он, не зная, будет ли понят.

После нескольких тревожных ударов сердца существо наконец появилось в проеме дальней двери. Света в гостиной хватало, да и зрение у Карни было острым, но анатомия чудовища не поддавалась его пониманию. В освежеванной, пульсирующей фигуре было что-то обезьянье, но она казалась незавершенной, словно родилась раньше срока. Очередной стон раздался из открывшегося рта. В глазах, спрятанных под кровоточащей глыбой лба, невозможно было прочесть хоть что-нибудь. Существо заковыляло из своего укрытия к Карни, и каждый шаг становился проверкой малодушия парня. Добравшись до трупа, существо остановилось, подняло одну из перекошенных лап и показало на изгиб своей шеи. Карни увидел нож. «Рэда, – догадался он. – Может быть, так оно пытается оправдаться за убийство?»

– Что ты такое? – спросил парень. Все тот же неизменный вопрос.

Тяжелая голова существа качнулась назад и вперед. Изо рта вырвался долгий низкий стон. Затем оно внезапно указало прямо на Карни, позволив свету упасть на свое лицо, так что стало наконец возможно разглядеть его глаза под нахмуренным лбом. Два драгоценных камня, заточенных в израненном шаре черепа. От их блеска и ясности у Карни свело живот. И все же существо указывало на него.

– Чего ты хочешь? – произнес парень. – Скажи мне, чего ты хочешь.

Оно безвольно опустило освежеванную конечность и, перешагнув через труп, двинулось на Карни, но тому так и не удалось выяснить зачем. Окрик у входной двери заставил существо застыть на месте.

– Есть здесь кто? – хотел знать пришедший.

На лице существа отразилась паника – невероятно человеческие глаза исчезли во влажных глазницах. Оно развернулось и отступило на кухню. Гость, кем бы он ни был, продолжал звать, его голос приближался. Карни посмотрел на труп, затем на свою окровавленную руку и перебрал варианты. А после пересек комнату и тоже скрылся на кухне. Чудовище уже ушло. Задняя дверь была распахнута настежь. Карни услышал, как гость, обнаружив останки Рэда, произносит какое-то подобие молитвы. Парень медлил, прячась среди теней. Разумно ли украдкой сбежать? Не даст ли это больше поводов для обвинений, чем решение остаться и докопаться до правды? Окончательный выбор Карни сделал благодаря узлу, который по-прежнему дергался у него в руке. Главное – уничтожить шнурок.

В гостиной незнакомец набирал номер службы спасения. Под прикрытием его перепуганного монолога Карни прокрался до двери черного хода и сбежал.

– Тебе звонили, – крикнула мать с верхней ступеньки лестницы, – и будили меня уже дважды. Я сказала, что не…

– Прости, мам. Кто это был?

– Не назвался. Я ему велела не перезванивать. Передай, если все-таки не послушается, что я не желаю, чтобы нам названивали в такое время. Некоторым утром на работу вставать.

– Да, мам.

Она исчезла с лестничной площадки и вернулась в свою одинокую постель. Дверь комнаты захлопнулась. Карни, дрожа, стоял в коридоре и стискивал в кармане узел. Тот все еще шевелился, без конца вертелся в ладони, пытаясь отыскать хоть немного свободного места, чтобы ослабить себя. Но Карни ему этого не позволял. Он нашарил за пазухой купленную вечером водку, одной рукой отвинтил крышку и отхлебнул. На втором глотке зазвонил телефон. Карни поставил бутылку и снял трубку.

– Алло?

Звонили из таксофона. Пискнул сигнал, затем раздался щелчок оплаты и чей-то голос произнес:

– Карни?

– Да.

– Ради бога, он меня убьет.

– Кто это?

– Брендан. – Голос был совсем непохож. Слишком пронзительный, слишком напуганный. – Он убьет меня, если ты не придешь.

– Поуп? Ты о Поупе?

– Он не в себе. Ты должен прийти на автосвалку на холме. И отдать ему…

Звонок оборвался. Карни положил трубку. Шнурок в его руке исполнял акробатическое представление. Парень разжал кулак. Оставшийся узел мерцал в тусклом освещении лестницы. В сердцевине, как и у двух предыдущих, призывно вспыхивали цветные блики. Карни снова сжал ладонь, взял бутылку и вышел.

Когда-то автомобильная свалка могла похвастаться огромным и вечно раздраженным доберманом-пинчером, но прошлой весной у пса развилась опухоль. Добермана усыпили, а замену ему покупать не стали. В результате теперь ничто не мешало пробить стенку из гофрированного железа.

Карни перелез через нее и спустился с другой стороны на усыпанную золой и гравием землю. Прожектор у главных ворот освещал собранную тут коллекцию автомобилей. Большинство из них было уже не спасти: ржавые грузовики и автоцистерны, автобус, который, видимо, на полной скорости врезался в низкий мост, позорная галерея жертв аварий, выстроенных в ряд или наваленных друг на друга. Карни начал планомерно обыскивать свалку, стараясь ступать как можно тише, но с северо-западной стороны отыскать никаких следов Поупа или его пленника не смог. Сжимая в руке узел, парень двинулся вдоль ограды. С каждым шагом успокаивающий свет прожектора отдалялся. Через несколько секунд Карни заметил между двумя машинами всполохи огня. Он замер и попытался разгадать замысловатую игру теней и отсветов костра. Позади он услышал шорох и с колотящимся сердцем обернулся, ожидая крика или удара. Ничего. Он оглядел свалку за спиной: отпечаток желтого пламени плясал на сетчатке. Что бы там ни шевелилось, теперь оно снова стало неподвижным.

– Брендан? – прошептал Карни, оглянувшись на огонь.

Впереди, среди теней, двигалась фигура. Брендан. Он споткнулся и упал на колени в золу в нескольких футах от того места, где стоял Карни. Даже в обманчивом свете тот мог разглядеть, что с приятелем обошлись жестоко. Его рубашку покрывали пятна, слишком темные, чтобы оказаться не кровью. Лицо исказилось не то от боли, не то от ожидания ее. Стоило Карни приблизиться, как Брендан отпрянул, будто побитый зверь.

– Это я. Это Карни.

Брендан поднял разбитую голову:

– Заставь его прекратить.

– Все будет в порядке.

– Заставь его прекратить. Пожалуйста.

Брендан поднял руки к шее. Его горло обвивал веревочный ошейник. Поводок уходил во тьму между машинами. Там, держа его конец, стоял Поуп. Глаза его мерцали, хотя рядом не было никакого источника света.

– Ты поступил мудро, придя сюда, – сказал Поуп. – Я бы его убил.

– Отпусти его, – произнес Карни.

Старик покачал головой:

– Сначала узел.

Он вышел из укрытия. Карни почему-то ждал, что он сбросит личину бродяги и покажет свое истинное лицо – каким бы оно ни было, – но этого не произошло. Поуп был одет в ту же поношенную одежду, что и всегда, но, бесспорно, контролировал ситуацию. Он резко рванул веревку, и Брендан, задыхаясь, рухнул на землю, его руки тщетно дергали петлю, затягивающуюся на горле.

– Перестань, – сказал Карни. – Узел у меня, черт бы тебя побрал. Не убивай его.

– Неси сюда.

Как только Карни сделал шаг к старику, в лабиринте свалки раздался чей-то вопль. Они оба его узнали. Спутать было невозможно – это был голос освежеванного чудовища, которое убило Рэда, и прозвучал он совсем рядом. Перепачканное лицо Поупа засияло с новой силой.

– Быстрее! – приказал он. – Или я его убью.

Старик вытащил из кармана плаща нож для разделки и, натянув поводок, заставил Брендана приблизиться.

Жалобный стон чудовища сделался выше.

– Узел! – рявкнул Поуп. – Мне!

Он шагнул к Брендану и приставил лезвие к его коротко остриженной голове.

– Не надо, – сказал Карни, – просто забери узел.

Но не успел он и вздохнуть, как уловил краем глаза какое-то движение. Обжигающая ладонь стиснула его запястье. Поуп испустил гневный крик, а Карни, обернувшись, встретился с пристальным взглядом чудовища. Парень попытался высвободиться, но тварь покачала изуродованной головой.

– Убей его! – заорал Поуп. – Убей!

Чудовище посмотрело на Поупа, и Карни впервые увидел в этих тусклых глазах недвусмысленное выражение. Откровенную ненависть. И тут пронзительно завопил Брендан. Карни обернулся и успел заметить, как разделочный нож вонзился тому в лицо. Поуп вытащил лезвие, труп Брендана ничком рухнул на землю. Но еще до того, как тело коснулось золы, старик уже двинулся к Карни, и в каждом шаге ощущалась смертоносность его намерений. Чудовище, заклокотав от страха, отпустило руку парня, и тот успел увернуться от первого удара. Существо и человек разделились и побежали. Подошвы Карни скользили по рыхлой золе. На миг он ощутил на себе тень Поупа, но успел ускользнуть – между ним и лезвием был лишь миллиметр.

– Тебе не уйти. – В голосе старика за спиной слышалось самодовольство. Он не сомневался в своей ловушке и даже не бросался в погоню. – Ты на моей территории, пацан. Выхода нет.

Карни нырнул между двумя машинами и начал пробираться обратно к воротам, но каким-то образом потерял чувство направления. Один ряд ржавых корпусов приводил к другому, настолько похожему, что различить их было невозможно. Куда бы ни вел лабиринт, казалось, что из него не выбраться. Карни уже не видел ни прожектора у ворот, ни костра в дальнем конце свалки. Все это превратилось в сплошное охотничье угодье, а он – в добычу. И куда бы ни выворачивала хитроумная тропа, голос Поупа раздавался так же близко, как биение его собственного сердца.

– Бросай узел, пацан, – повторял старик. – Бросай, и я не стану скармливать тебе твои же глаза.

Даже охваченный ужасом, Карни чувствовал, что Поуп тоже напуган. Шнур вовсе не был орудием убийства. Каковы бы ни были суть и смысл этого предмета, старик не имел над ним власти. В том-то и заключался ничтожный шанс выжить, который у парня по-прежнему оставался. Пришло время развязать последний узел. Развязать и ответить за последствия. Могут ли они оказаться хуже, чем смерть от рук безумца?

Карни нашел подходящее убежище возле сгоревшего грузовика, сел на корточки и разжал кулак. Даже в темноте чувствовалось, как узел пытается сам себя распутать. Парень помогал ему, как мог.

И снова раздался голос Поупа.

– Не делай этого, пацан, – произнес старик, симулируя человечность. – Я знаю, о чем ты думаешь, но, поверь мне, это обернется твоим концом.

Руки Карни, казалось, отрастили дополнительные большие пальцы, теперь ему не было равных. В его сознании возникла галерея мертвецов: Кэтсо на дороге, Рэд на ковре, Брендан с пробитой головой, выскальзывающий из рук Поупа. Карни отогнал эти образы и постарался собраться с мыслями. Старик прервал свой монолог. Над свалкой разносился лишь далекий гул машин. Он шел из того мира, который Карни боялся больше не увидеть. Он возился с узлом, будто со связкой ключей у запертой двери, перебирая один, другой, третий. И зная, что время дышит в затылок.

– Быстрее, быстрее, – подгонял он себя. Но прежняя ловкость покинула его.

И тут лезвие со свистом рассекло воздух. Поуп отыскал Карни и с ликованием нанес смертельный удар.

Парень перекатился, но нож задел его руку. Рана протянулась от плеча до локтя. Боль заставила поспешить. Второй удар пришелся на кабину грузовика. Вместо крови брызнули искры. Прежде чем Поуп снова на него набросился, Карни ринулся прочь. Из руки толчками лилась кровь. Старик кинулся в погоню, но парень оказался проворнее. Он нырнул за автобус, а когда Поуп, тяжело отдуваясь, помчался следом, спрятался под машиной. Старик пробежал мимо. Карни подавил рвавшиеся наружу рыдания. Рана почти полностью вывела из строя левую руку. Прижав ее к телу, чтобы уменьшить нагрузку на рассеченную мышцу, парень попытался закончить свою схватку с узлом. Вместо второй руки ему приходилось пользоваться зубами. Перед глазами плыли белые пятна, Карни был близок к потере сознания. Он старался глубоко и ровно дышать через нос, пока его пальцы лихорадочно тянули узел. Он уже не видел и не чувствовал шнурка в руке. Карни работал вслепую, как тогда, на дорожке у моста, снова полагаясь на инстинкты. Узел заплясал в губах, стремясь распутаться. Оставались считаные мгновения.

Увлекшись, парень не замечал тянувшуюся к нему руку, пока та не выволокла его из убежища. На него смотрели сияющие глаза Поупа.

– Никаких больше игр.

Старик чуть ослабил хватку и принялся вырывать шнурок из зубов Карни. Тот попытался отодвинуться хотя бы на несколько дюймов, чтобы высвободиться из рук Поупа, но, оцепенев от боли, упал навзничь и, ударившись о землю, закричал.

– Избавимся от твоих глаз, – произнес старик. И лезвие рухнуло вниз.

Однако ослепляющего удара так и не последовало. Из-за спины старика вынырнула израненная фигура и дернула его за полы плаща. Поуп тут же восстановил равновесие и развернулся. Нож дотянулся до его противника, и затуманенным от боли взглядом Карни увидел, как отшатнулось освежеванное чудовище – щека его была рассечена до кости. Поуп устремился за странным созданием, чтобы завершить начатое. Карни же, воспользовавшись передышкой, потянулся к искореженному автомобилю, оперся на него и поднялся. Узел был все еще зажат в его зубах. За спиной чертыхался старик: Карни догадался, что тот оставил затею с убийством и вновь преследует его. Понимая, что гонка проиграна, парень, пошатываясь, вышел из-за машин на открытое пространство. В какой же стороне ворота? Он понятия не имел. Его ноги принадлежали не ему, а какому-то клоуну. Суставы будто сделались резиновыми и ни на что, кроме глупых падений, не годились. Через два шага у него подкосились колени. В лицо ударил запах пропитанной бензином золы.

В отчаянии Карни поднес ко рту здоровую руку. Пальцы нащупали петлю, потянули изо всех сил – и каким-то чудом последний узел развязался. Жар обжег губы. Карни выплюнул шнурок, и тот упал на землю. Последняя печать была сломана, из ее сердцевины появился оставшийся пленник. Он лежал в золе, точно болезненный младенец с недоразвитыми конечностями и лысой головой, слишком большой для иссохшего тела. Плоть его была настолько бледной, что почти просвечивала. Он беспомощно замахал руками, тщетно пытаясь выпрямиться, и тут к нему шагнул Поуп, желая перерезать его беззащитное горло. Что бы Карни ни надеялся обнаружить в третьем узле, он точно не рассчитывал увидеть живой скелет. Тот вызывал у него отвращение.

А потом оно заговорило. Голос, исходивший изо рта младенца, оказался неожиданно взрослым.

– Ко мне! – звало существо. – Скорее!

Поуп был уже готов его прикончить, когда воздух наполнился зловонием. Тени изрыгнули покрытую шипами тварь, которая, припав брюхом к земле, подползала к месту схватки. Поуп отпрянул, а рептилия – такая же незавершенная, как ее обезьяноподобный собрат, – приблизилась к странному младенцу. Карни ожидал, что та проглотит последнего, точно закуску, но мертвенно-бледный ребенок приветственно протянул руки, и чудовище из первого узла обвилось вокруг него. В этот момент показалась уродливая морда второй твари. Взвыв от радости, она заключила рептилию и истощенное тельце младенца в объятия, дополнив собой их жуткое семейство.

Однако воссоединение на этом не завершилось. Едва три существа собрались вместе, как их фигуры начали расплетаться на бледные ленты. Распались даже скелеты. Странные волокна начали переплетаться друг с другом, приобретая новые очертания. Они беспорядочно, но неотвратимо связывались в новый узел. Гораздо более сложный, чем все те, что когда-либо попадали в руки Карни. Новая и, возможно, неразрешимая головоломка возникала из кусочков старой, но если те были незавершенными, то эта обещала быть законченной и цельной. И все-таки – чем именно?

Пока клубок из нервов и мышц приобретал свой окончательный вид, Поуп решил воспользоваться моментом. Сияние происходившей метаморфозы высветило его перекошенное лицо. Старик бросился вперед и вонзил нож в самый центр узла, но плохо подгадал атаку. Сияющая лента щупальца отделилась от основной массы и обвилась вокруг его запястья. Плащ вспыхнул, плоть старика загорелась. Он заверещал и выронил оружие. Щупальце отпустило его и снова вплелось в общий узор, оставив старика нянчиться с дымившейся рукой. Тот словно утратил рассудок, голова его жалобно тряслась. На миг Карни встретился с ним взглядом, и в глазах Поупа вновь тускло сверкнуло коварство. Он крепко вцепился в раненую руку парня. Тот закричал, но старик, не обращая на это внимания, потащил своего пленника прочь от почти законченного узла в безопасную путаницу лабиринта.

– Он меня не тронет, – бормотал под нос Поуп, подталкивая Карни, – только не с тобой. Всегда питал слабость к детишкам. Просто заберем бумаги… и уйдем.

Карни едва осознавал, жив он или мертв. Отбиваться от Поупа не осталось сил, поэтому он просто плелся перед стариком, пока они не добрались до места назначения – легковушки, погребенной под грудой ржавого железа. Колес у машины не было. Место водителя занимал проросший сквозь днище куст.

Поуп открыл заднюю дверь, довольно пробормотал что-то себе под нос и забрался внутрь, а Карни привалился к крылу. Забытье дразнило своей близостью, и парень жаждал его. Но у Поупа были другие планы. Достав из-под пассажирского кресла небольшую книжицу, старик прошептал:

– Теперь надо идти. У нас есть дела.

Карни застонал, когда его подтолкнули.

– Закрой рот, – велел Поуп, обхватив его, – у моего брата есть уши.

– Брата? – пробормотал парень, пытаясь осмыслить это признание.

– Зачарованного, – добавил старик, – пока ты все не испортил.

– Чудовища, – пробормотал Карни, и на него хлынула мешанина образов. Рептилия и обезьяна.

– Это человек, – ответил Поуп. – Эволюция – запутанный узел, пацан.

– Человек, – повторил Карни, и едва слово сорвалось с губ, затуманенный болью взгляд выхватил мерцающую фигуру, которая стояла на крыше машины позади мучителя.

Да, это был человек. Влажное от перерождения тело покрывали раны, полученные по наследству от чудовищ, но оно определенно принадлежало человеку. Поуп заметил в глазах Карни узнавание. Старик вцепился в него и уже собирался использовать обмякшее тело вместо щита, когда в дело вмешался его брат. Восстановленный человек нагнулся и схватил Поупа за тощую шею. Тот взвизгнул, вырвался и бросился прочь, а брат с воем погнался за ним. Оба исчезли из поля зрения Карни.

Он различал вдали последние мольбы пойманного бродяги. Затем слова сменились таким криком, какого парень надеялся никогда больше не услышать, – и наступила тишина. Брат старика не вернулся, и за это Карни, при всем своем любопытстве, был ему благодарен.

Когда несколько минут спустя парень собрался с силами, чтобы выбраться со свалки, – у ворот маяком для заблудших снова горел прожектор, – он наткнулся на Поупа, ничком лежавшего на гравии. Даже если бы Карни лучше себя чувствовал, он ни за какие деньги не согласился бы перевернуть покойника. Хватило вида вцепившихся в землю рук и ярких колец кишечника, прежде аккуратно скрученных в животе, а теперь вывалившихся наружу. Рядом лежала книжка, которую Поуп так разыскивал. Превозмогая головокружение, Карни наклонился и поднял ее. Парень чувствовал, что она станет небольшой компенсацией за пережитую ночь. Ближайшее будущее принесет вопросы, на которые он никогда не сможет ответить, и обвинения, от которых ему почти нечем защититься. Но в свете прожектора Карни обнаружил, что испачканные страницы куда ценнее, чем можно было ожидать. Они содержали скопированные аккуратным почерком и снабженные сложными схемами формулы забытой науки: строения узлов для укрепления любви и завоевания положения; петли для разделения и связывания душ, для привлечения богатства, для зачатия, для разрушения мира.

Пролистав книгу, Карни перелез через ворота и выбрался на улицу. В столь поздний час здесь было пустынно. Лишь в жилом комплексе напротив светилось несколько окон – в тех комнатах тоскливо дожидались прихода утра. Парень решил не требовать слишком многого от своих измученных ног, а подождать и поймать машину, которая отвезет его туда, где он сможет рассказать всю историю. У него было чем скоротать время. И хотя тело онемело, а голова кружилась, Карни ощущал в себе такую ясность, какой прежде не бывало. Он подбирался к тайнам на страницах запретной книги Поупа, словно к оазису. Жадно глотал их и с необычайным волнением предвкушал странствие, которое ждало его впереди.

Откровение

(пер. Марии Галиной)

В Амарилло только и было разговоров, что о торнадо: о коровах, автомобилях, а иногда и о целых домах, которые поднимались в воздух и вновь опускались на землю, о поселениях, опустошенных всего за несколько сокрушительных минут. Возможно, именно поэтому Вирджиния сегодня вечером ощущала такую тревогу. Поэтому или из-за усталости, накопившейся за время путешествия по пустынным шоссе, когда единственным пейзажем за окном были расстилавшиеся над ними мертвенные небеса Техаса, когда ничего не ждет тебя в конце пути и надеяться не на что – опять бесконечные гимны и адское пламя. Она сидела на заднем сиденье черного «понтиака», спина у нее болела, и изо всех сил пыталась заснуть. Но овевающий затылок горячий воздух вызывал сны об удушении, так что она оставила свои попытки и удовлетворилась зрелищем пшеничных полей да подсчетом проносящихся мимо элеваторов, ярко-белых на фоне грозовых туч, собирающихся на северо-востоке.

На переднем сиденье автомобиля Эрл вел машину, напевая себе под нос. Рядом с ней Джон – всего лишь в двух футах, но недостижимый для ее притязаний – читал Послания святого Павла и бормотал отдельные прочитанные слова и фразы. Когда они проезжали через Пантекс-вилледж (они тут собирают боеголовки – загадочно сказал Эрл и больше ничего не пояснил), начался дождь. Он хлынул внезапно, когда уже темнело, и добавил тьмы, торопливо погрузив шоссе Амарилло-Пампа в мокрую ночь.

Вирджиния подняла стекло – дождь, каким бы освежающим ни был, быстро промочил ее скромное голубое платье – единственное, в котором Джон позволял ей появляться на собраниях. Теперь за окном ничего нельзя было увидеть. Она сидела, и тревога росла в ней с каждой милей их приближения к Пампе, прислушивалась к водяным струям, бьющим в крышу автомобиля, и к своему мужу, который бормотал у нее под боком:

«Посему сказано: встань, спящий, и воскресни из мертвых и осветит тебя Христос.

Итак, смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые.

Дорожа временем, потому что дни лукавы».

Он сидел, как всегда, очень прямо, держа все ту же потрепанную Библию в мягком переплете, которая столько лет лежала, раскрытая, у него на коленях. Наверняка он знал те главы, которые читал, наизусть: он возвращался к ним довольно часто и в голосе его звучала такая странная смесь уверенности и удивления, что казалось, это слова не апостола Павла, а его собственные, только что произнесенные впервые. Эти страстность и напор сделают со временем Джона Гаера величайшим проповедником Америки, в этом у Вирджинии сомнений не было. На протяжении всех этих изнурительных, лихорадочных недель турне по трем штатам ее муж демонстрировал исключительные уверенность и зрелость разума. Его проповеди не имели ничего общего с нынешней модернизированной манерой – они были все той же старомодной смесью проклятий и обещаний спасения, которую он практиковал всегда, но теперь Джон получил полную власть над своим даром. В каждом городе, и в Оклахоме, и в Нью-Мексико, а теперь и в Техасе, сотни и тысячи людей жаждали услышать и вновь вернуться в Царствие Божие. В Пампе, до которой оставалось тридцать пять миль, они уже, должно быть, собираются, невзирая на дождь, чтобы иметь возможность как можно ближе поглядеть на нового проповедника. Они приведут с собой детей, принесут свои сбережения и жажду получить прощение.

Но прощение будет завтра. Сначала они должны добраться до Пампы, а дождь шел все сильнее. Эрл, как только начался ливень, прекратил свое пение и сконцентрировал все внимание на расстилающейся перед ним дороге. Иногда он тяжело вздыхал и потягивался на сиденье. Вирджиния пыталась не вмешиваться в то, как он ведет машину, но, когда хлынул этот потоп, беспокойство вконец овладело ею. Она наклонилась вперед на заднем сиденье и начала таращиться сквозь ветровое стекло, наблюдая за машинами, едущими в противоположном направлении. Аварии в таких ситуациях происходили достаточно часто: плохая погода, усталый водитель, жаждущий оказаться в двадцати милях от того места, где находился на самом деле. Джон почувствовал ее беспокойство.

– Господь нас не оставит, – сказал он, не отрывая взгляда от убористых страниц, хотя теперь было слишком темно, чтобы читать.

– Это тяжелая ночь, Джон, – сказала она. – Может, нам и не пытаться сегодня доехать до Пампы? Эрл, должно быть, устал.

– Я в порядке, – вставил Эрл. – Это не очень далеко.

– Ты устал, – повторила Вирджиния. – Мы все устали.

– Ну, я думаю, мы можем найти какой-нибудь мотель, – предложил Гаер. – А ты как думаешь, Эрл?

Эрл пожал своими массивными плечами.

– Как скажешь, босс, – ответил он невыразительно.

Гаер повернулся к жене и мягко похлопал ее по тыльной стороне руки.

– Мы найдем мотель, – сказал он. – Эрл может позвонить оттуда в Пампу и сказать им, что мы будем там утром. Как тебе это?

Она улыбнулась ему, но он на нее не смотрел.

– Следующий пункт по шоссе – «Белый Олень», – сказал Вирджинии Эрл. – Может, у них есть мотель.

Вообще-то мотель «Тополь» лежал на полмили к западу от «Белого Оленя», на обширных равнинах к югу по шестидесятому федеральному шоссе, маленькое заведение, где в проеме между двумя низкими строениями стоял мертвый или умирающий тополь. На площадке перед мотелем уже набралось достаточно машин, а в большей части комнат горели огни – там уже расположились товарищи по несчастью – беглецы от приближавшейся бури. Эрл заехал на площадку и припарковался как можно ближе к конторе управляющего, потом побежал через залитую дождем стоянку, чтобы узнать, есть ли у них свободные номера на ночь. Когда мотор замолк, а по крыше барабанили струи дождя, сидеть в «понтиаке» стало еще тоскливее, чем раньше.

– Надеюсь, у них найдутся для нас места, – сказала Вирджиния, наблюдая, как играет неоновыми отблесками стекающая по стеклу вода. Гаер не ответил. Дождь все стучал по крыше. – Поговори со мной, Джон, – сказала она ему.

– Зачем?

Она покачала головой.

– Неважно. – Пряди волос прилипли у нее ко лбу: хотя дождь и шел, жара в салоне не спала. – Ненавижу дождь.

– Он не будет идти всю ночь, – ответил Гаер, проведя рукой по своим густым седым волосам. Этот жест он использовал в качестве пунктуации – разделительного знака между одним высказыванием и другим. Она знала его риторику, как словесную, так и физическую, слишком хорошо. Иногда она думала, что знает о нем все, что только можно было знать, что он не мог сказать ничего такого, что она по-настоящему хотела бы услышать. Но возможно, подобное чувство было взаимным: они уже давно притерпелись к такому браку. Сегодня ночью, как и каждую ночь, они лягут в отдельные кровати, и он заснет глубоким легким сном, который так легко овладевает им, тогда как ей всегда приходилось проглотить таблетку-другую, чтобы добиться благословенного забвения.

Сон, часто говаривал он, это время для общения с Господом. Джон верил в вещие сны, хотя никогда и не обсуждал с ней, что именно видел. Настанет время, когда он откроет всем то великолепие, которое приходит к нему во сне, в этом она не сомневалась, но пока что он спал один и держал свои мысли при себе, оставляя ее наедине с тайными печалями. Легко было озлобиться, но она противилась этому искушению. Его участь была величественной, к ней его предназначил Господь, но с Вирджинией Джон обращался не строже, чем с самим собой, а сам он жил в режиме, который разрушил бы более слабого человека, и тем не менее осуждал себя за малейшее проявление слабости.

Наконец Эрл появился из конторы и пробежал к машине. В руке он сжимал три ключа.

– Номера седьмой и восьмой, – сказал он, задыхаясь, дождь затекал ему в глаза и нос, – и ключ от проходной комнаты тоже.

– Хорошо, – сказал Гаер.

– Последние свободные номера, – сказал Эрл. – Подъехать ближе? Они в другом здании.

Интерьер двух смежных номеров был апофеозом банальности. Они уже останавливались в тысячах таких каморок, где покрывало на постели было ярко-оранжевого цвета, а на бледно-зеленой стене висел выцветший фотоснимок Большого каньона. Джон был равнодушен к тому, что его окружало, но Вирджинии все эти комнатушки казались достойной моделью Чистилища. Бездушным преддверием Ада, где никогда ничего не случается и никогда не случится. В этих комнатах не было ничего, что отличало бы их от остальных, но с ней самой сегодня что-то происходило.

Вряд ли это было из-за разговоров о торнадо. Она смотрела, как Эрл вносил и распаковывал сумки, и чувствовала странную отрешенность, словно смотрела на все сквозь завесу толще, чем завеса дождя за окном. Она напоминала человека, ходящего во сне. Когда Джон тихо сказал ей, на какой именно постели она будет сегодня спать, Вирджиния легла, попробовала расслабиться и снять это странное напряжение. Однако это было легче сказать, чем сделать. Кто-то в соседнем номере смотрел телевизор, и сквозь тонкую как бумага стену она слышала каждое слово ночного фильма.

– С тобой все в порядке?

Она открыла глаза. Эрл, как всегда заботливый, склонился над ней. Он выглядел таким же усталым, как она. Лицо его, загоревшее во время ралли под открытым небом, сейчас было скорее желтоватым. Он начал набирать вес, хотя эта грузность и гармонировала с его упрямым широким лицом.

– Со мной все хорошо, спасибо, – ответила она, – только пить хочется.

– Я посмотрю, смогу ли раздобыть для тебя что-нибудь. Может, у них тут есть автомат с кока-колой.

Она кивнула, встретившись с ним взглядом. В этом обмене взглядами прятался подтекст, неведомый Гаеру, который сейчас сидел за столом и делал заметки к завтрашнему выступлению. На всем протяжении турне Эрл снабжал Вирджинию таблетками. Ничего экзотического, всего лишь транквилизаторы, чтобы успокоить ее растревоженные нервы. Но транквилизаторы – так же как и косметика, стимуляторы и драгоценности – не одобрялись человеком, который следовал Господним принципам, и, когда случайно муж наткнулся на успокоительное, последовала безобразная сцена. Эрл тогда принял на себя гнев своего нанимателя, за что Вирджиния была глубоко ему благодарна. И хотя получил четкую инструкцию никогда не повторять этого преступления, он собирался вновь дать ей таблетки. Их общая вина была тайной, которая почти что доставляла им удовольствие, и даже сейчас она читала это знание в его глазах точно так же, как и он – в ее.

– Никакой кока-колы, – сказал Гаер.

– Ну, я думаю, можно сделать исключение…

– Исключение? – переспросил Гаер, и в его голосе появились характерные нотки самолюбования. Риторика повисла в воздухе, и Эрл проклинал свой дурацкий язык. – Не для того Господь дал нам законы, по которым мы живем, чтобы мы придумывали всякие там исключения, Эрл. Ты же сам это знаешь.

В этот миг Эрл не особенно беспокоился по поводу того, что там говорил Господь. Он беспокоился из-за Вирджинии. Она была сильной, он знал это, несмотря на свою видимую томность уроженки юга и хрупкое сложение, достаточно сильной, чтобы улаживать все мелкие неприятности во время турне, когда Господь был занят другими делами и не стал бы помогать своему полевому агенту. Но ничья сила не безгранична, и он чувствовал, что она находится на грани срыва. Она столько отдала своему мужу: любовь и обожание, энергию и энтузиазм. И за последние несколько недель Эрл уже не один раз думал, что она заслужила лучшей участи, чем этот церковник.

– Не можешь ли ты принести мне немного воды со льдом? – спросила она, глядя на него снизу вверх. Под ее серо-голубыми глазами пролегли усталые тени. По современным стандартам она не была красавицей: ее черты были чересчур аристократически бесцветными. Усталость придавала им особую прелесть.

– Холодная вода скоро прибудет, – сказал Эрл, стараясь говорить жизнерадостно, хотя сил у него на это не осталось.

Он пошел к двери.

– Почему бы не позвать коридорного, и пускай он распорядится, чтобы принесли воду? – спросил Гаер, когда Эрл уже собрался выйти. – Я хочу, чтобы мы сейчас просмотрели наш маршрут для следующей недели.

– Да это не проблема, – ответил Эрл. – Правда. Кроме того, я должен позвонить в Пампу и сказать им, что мы задерживаемся. – И он вышел в коридор, прежде чем ему успели возразить.

Ему нужно было выйти, чтобы побыть одному: атмосфера между Вирджинией и Гаером накалялась день ото дня, и это было отнюдь не приятное зрелище. Долгий миг он стоял, глядя, как льется дождь. Старый тополь в середине стоянки склонил перед потопом свою лысеющую голову – Эрл точно знал, как тот себя чувствует.

И пока он стоял вот так, в коридоре, гадая, как ему сохранить здравый рассудок во время последних восьми недель турне, две фигуры сошли с шоссе и пересекли парковочную площадку. Он не глядел на них, хотя тропа, по которой они направлялись к номеру семь, была прямо в поле его зрения. Они прошли сквозь стену дождя на обширную площадку за конторой управляющего, где когда-то, в 1955 году, они запарковали свой красный «бьюик», и, хотя дождь лил потоком, их не коснулась ни единая капля дождя. Женщина, чья прическа успела со времен пятидесятых дважды войти и выйти из моды и чьи одежды выглядели такими же старомодными, на мгновение замедлила шаг, поглядев на мужчину, который с неожиданным вниманием рассматривал старый тополь. Лицо его было хмурым, но глаза, несмотря на это, казались добрыми. В свое время она бы полюбила такого человека, подумала она, но ведь ее время давно прошло, верно ведь? Бак, ее муж, повернулся к ней и настойчиво спросил:

– Ты идешь, Сэди? – и она последовала за ним по засыпанной гравием дорожке (когда она видела дорожку в последний раз, та была деревянной) и сквозь открытую дверь в номер семь.

Холод заполз Эрлу за воротник. Слишком уж долго таращился на этот дождь, подумал он, и слишком много бесплодных желаний. Он прошел до конца крытого дворика, потом стремительно пересек площадку к конторе, предварительно сосчитав до трех.

Сэди Дарнинг оглянулась, чтобы посмотреть на Эрла, потом опять повернулась к Баку. Годы не стерли чувство обиды, которое она испытывала к своему мужу, так же как не исправили хитрые черты его лица или чересчур легковесный смех. Она не слишком-то любила его тогда, второго июня 1955 года, и не слишком любила его сейчас, когда прошло ровно тридцать лет. У Бака Дарнинга была душа прощелыги – как всегда, предупреждал ее отец. Само по себе это было не так уж страшно – просто еще одна необходимая особенность мужчины, – но в результате вело к такому грязному поведению, что она наконец устала от бесконечной лжи. Он же, ничтоже сумняшеся, воспринял ее унылое настроение как намек на второй медовый месяц. Эта феноменальная самоуверенность вызвала у нее такое раздражение, которое в конце концов пересилило любые надежды на взаимную терпимость. Так что три десятилетия назад, когда они въехали в мотель «Тополь», она подготовилась к чему-то большему, нежели ночь любви. Она отправила Бака в душ, а когда он оттуда вышел, направила на него смит-вессон тридцать восьмого калибра и проделала в его груди огромную дыру. Затем побежала, отбросив пистолет и не слишком беспокоясь о том, поймает ли ее полиция. Когда ее поймали, она тоже не слишком беспокоилась. Сэди посадили в тюрьму округа Карсон, в Панхандале, и через несколько недель привели на суд. Она даже не пыталась отрицать свою вину: в ее жизни и так было слишком много лжи и притворства – хватило бы на все тридцать восемь лет. Так что ее поведение нашли вызывающим, отправили подсудимую в Хантсвилльскую государственную тюрьму и, выбрав солнечный денек в октябре, пропустили через тело в общей сложности 2250 вольт, почти мгновенно заставив остановиться ее нераскаянное сердце. Око за око, зуб за зуб. Она появилась на свет в результате этого простого уравнения морали и не возражала уйти из жизни на основании такой же математики.

Но сегодня вечером она и Бак были избраны повторить путешествие, которое совершили тридцать лет назад, чтобы выяснить, смогут ли они понять, почему их брак закончился убийством. Это была возможность, которая предлагалась многим погибшим любовникам, хотя на самом деле лишь немногие принимали ее, скорее всего, потому, что боялись повторения катастрофы, приведшей их к разрушительному концу. Сэди, однако, не могла удержаться и все гадала, было ли это предопределено – быть может, лишь одно нежное слово Бака или неподдельно влюбленный взгляд его пасмурных глаз могли бы остановить ее лежащий на курке палец и спасти жизнь им обоим. Эта остановка всего лишь на одну ночь могла дать им возможность проверить правильность хода истории. Невидимые, неслышимые, они последовали бы по тому же маршруту, которым прошли несколько десятилетий назад. А следующие несколько часов покажут, непременно ли этот путь ведет к убийству.

Номер седьмой был занят и номер рядом – тоже; проходная дверь была открыта, и в обоих номерах горели флуоресцентные светильники. Но населенность номеров не была для этой четы проблемой. Сэди уже давно привыкла к эфирному состоянию, невидимому странствию среди живущих. Так она посетила свадьбу своей племянницы, а позже – похороны отца. Они вместе с покойным стариком стояли рядом с могилой и сплетничали по поводу скорбящих. Однако Бак, как существо более подвижное и живое, был склонен к некоторой беззаботности. Она надеялась, что сегодня ночью он будет осторожен. В конце концов, он хотел провести этот эксперимент точно так же, как и она сама.

Пока они стояли на пороге и оглядывали комнату, в которой разыгрался этот смертельный фарс, она гадала, сильную ли боль ему причинил выстрел. Надо спросить его об этом сегодня, если представится такая возможность, подумала она.

Когда Эрл заходил в офис управляющего, чтобы заказать комнаты, там сидела молодая женщина с простоватым, но приятным лицом. Теперь она исчезла, а на ее месте сидел человек лет шестидесяти с недельной щетиной и в рубашке с подтеками пота. При появлении Эрла он близоруко взглянул на него из-за вчерашней газеты «Ежедневные новости Пампы».

– Чего?

– У вас можно раздобыть немного воды со льдом? – спросил Эрл.

Мужчина обернулся и крикнул:

– Лаура-Мэй! Ты здесь?

Сначала из дверного проема раздались звуки послеполуночного кино: крики, выстрелы, рев сбежавшего зверя, а потом и крик Лауры-Мэй:

– Чего ты хочешь, па?

– Этот человек хочет, чтобы его обслужили, – прокричал в ответ ее отец, не без иронии в голосе. – Может, ты все-таки выберешься и сделаешь хоть что-нибудь?

В ответ ничего не донеслось, кроме криков с экрана телевизора, которые уже порядком надоели Эрлу. Управляющий взглянул на него. Один глаз у него был замутнен катарактой.

– Вы с этим проповедником? – спросил он.

– Да… но как вы узнали, что это?..

– Лаура-Мэй узнала его. Видела фотографию в газете.

– Так что?

– Не упусти случая, парень.

Словно в ответ на этот намек, Лаура-Мэй вышла из комнаты за конторой. Когда ее карие глаза узнали Эрла, она явно пришла в хорошее расположение духа.

– О!.. – сказала она и улыбнулась, отчего черты ее лица смягчились. – Что я могу сделать для вас, мистер? – Эта фраза вместе с улыбкой, казалось, предполагала большее, нежели просто вежливое внимание, или просто ему хотелось так думать? Один раз он снял женщину на ночь в Помка-сити, Оклахома, но, за исключением того случая, за последние три месяца обходился без секса. Так что, ловя удачу, он улыбнулся в ответ. Хотя ей было по меньшей мере тридцать пять лет, ее манеры были как у девочки-подростка, а тот взгляд, которым она одарила его, был обезоруживающе откровенным. Поэтому, встретившись с ней взглядом, Эрл подумал, что, предполагая в ней какой-то особый интерес, был не так уж далек от истины.

– Вода со льдом, – сказал он. – Я хотел узнать, ее можно раздобыть? Миссис Гаер неважно себя чувствует.

Лаура-Мэй кивнула.

– Я достану, – сказала она и на секунду задержалась в дверях, прежде чем вернуться в комнату с телевизором.

Шум, доносившийся с экрана, стих – возможно, там наступило минутное затишье, перед тем как вновь появится чудовище. В наступившей тишине Эрл слышал, как струи дождя барабанят по крыше и льются на землю, превращая ее в жидкую грязь.

– Неплохо сегодня поливает, а? – заметил управляющий. – Если так и завтра будет продолжаться, вас просто смоет.

– Люди ездят в любую погоду, – сказал Эрл, – а Джон Гаер хорошо водит машину.

Мужчина скорчил рожу.

– Из торнадо-то он не вырулит, – сказал он, явно наслаждаясь своей ролью предсказателя судьбы. – Мы сейчас как раз ожидаем такого.

– В самом деле?

– В позапрошлом году ветер сорвал крышу со школы. Взял и поднял ее в воздух.

Лаура-Мэй снова появилась в дверях с подносом, на котором стояли кувшин и четыре стакана. Лед звякал, ударяясь о стенки кувшина.

– Что ты там говоришь, па? – спросила она.

– Торнадо.

– Для этого недостаточно жарко, – возразила она с небрежной уверенностью. Ее отец что-то протестующе хмыкнул, но не возразил. Лаура-Мэй подошла к Эрлу, держа в руках поднос, но, когда он сделал попытку принять его, сказала:

– Я отнесу сама. Показывай дорогу.

Он не возражал. У них будет еще немного времени, чтобы поболтать, пока они дойдут до номера Гаеров.

Возможно, она подумала то же самое или же просто хотела поближе рассмотреть евангелиста.

Они вместе молча прошли до выхода из конторы и там остановились. Перед ними лежало двадцать ярдов размытой земли – от одного здания до другого.

– Может, я понесу кувшин? – предложил Эрл. – А ты понесешь на подносе стаканы.

– Ладно, – ответила она. Потом, поглядев на него так же прямо, как это было в ее обычае, она спросила:

– Тебя как зовут?

– Эрл, – ответил он ей, – Эрл Райбурн.

– А я – Лаура-Мэй Кэйд.

– Очень рад познакомиться с вами, Лаура-Мэй.

– Ты знаешь про это место? – спросила она. – Папа наверняка рассказал вам?

– Ты имеешь в виду торнадо? – сказал он.

– Нет, – ответила она. – Я имею в виду убийство.

Сэди стояла у изножья кровати и разглядывала лежащую на ней женщину. Она умеет одеваться, подумала Сэди, – ее одежда была тусклой и унылой, а волосы – не уложены. Женщина что-то бормотала в полудреме и вдруг – внезапно – проснулась. Ее глаза широко раскрылись. В них были тревога и боль. Сэди поглядела на нее и вздохнула.

– В чем дело? – поинтересовался Бак. Он уже поставил чемоданы и сидел в кресле напротив четвертого постояльца – крупного мужчины с жесткими, властными чертами лица и копной седых волос, которых бы не постыдился ветхозаветный пророк.

– Ни в чем, – ответила Сэди.

– Я не хочу делить комнату с этими, – сказал Бак.

– Но ведь это же та комната, в которой… в которой мы остановились, – ответила она.

– Давай переберемся в соседний номер, – предложил Бак, кивнув в сторону открытой сквозной двери в номер восемь. – Нам там будет поудобнее.

– Они ведь нас не могут увидеть, – сказала Сэди.

– Но зато я могу их видеть, – ответил Бак, – а это выводит меня из терпения. Да какая разница, если мы будем в другой комнате, бога ради! – Не дожидаясь, пока Сэди согласится, Бак поднял чемоданы и внес их в комнату Эрла. – Идешь ты или нет? – спросил он Сэди. Та кивнула. Лучше поладить с ним. Если она начнет с ним препираться, все пойдет по-прежнему, и они никогда не пройдут первого испытания. Согласие было основным условием этого воссоединения, так что она напомнила себе об этом и послушно отправилась за ним в номер восемь.

Лежа на кровати, Вирджиния думала о том, чтобы подняться и пройти в ванную, где, никем не замеченная, она могла бы проглотить таблетку-другую транквилизаторов. Но присутствие Джона пугало ее, иногда она чувствовала, словно он может видеть ее насквозь – все ее мелкие грехи были для него открытой книгой. Она была уверена, что если поднимется и начнет рыться в сумочке в поисках лекарств, он спросит ее, что это такое она делает. А если спросит, она не сможет скрыть правды. У нее не было силы сопротивляться огню его испепеляющих глаз. Нет, лучше лежать и ждать, пока Эрл не принесет воду. Тогда, пока они вдвоем будут обсуждать дальнейший маршрут, она сможет выскользнуть и принять запретные таблетки.

Свет в комнате был слабым и мерцал, он раздражал, ей хотелось смежить веки, чтобы не видеть его фокусов.

Буквально за секунду до этого мерцающий свет сформировал мираж у изножия кровати – нечто с крыльями, точно у ночной бабочки, словно застыло в воздухе, а потом растворилось.

Около окна Джон опять читал вполголоса. Поначалу она уловила всего несколько слов:

«И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы…»

Она мгновенно узнала этот отрывок – его ни с чем нельзя было спутать.

Это были строчки из Откровения Иоанна Богослова. Она знала эти слова наизусть. Он постоянно декламировал их на собраниях.

«И сказано было ей, чтобы она не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих».

Гаер любил Откровение. Он читал его гораздо чаще, чем Евангелия, которые знал наизусть, но чьи слова не воодушевляли его так, как нервный ритм Откровения. Он словно наблюдал Апокалипсис и возбуждался от этого. Голос Джона приобретал иные интонации: поэзия, вместо того чтобы исходить из него, проходила сквозь него. Беспомощный в ее длани, он покорно продвигался от образа к образу – от ангелов к драконам, а потом – и к Блуднице вавилонской, на алом звере сидящей.

Вирджинии хотелось, чтобы он замолчал. Обычно ей нравилось слышать, как муж читает стихи из Откровения, но не сегодня. Сегодня слова звучали так, словно теряли свое значение, и она почувствовала – возможно, в первый раз, – что Джон не понимает того, что говорит, что, пока он вновь и вновь цитирует эти фразы, их суть улетучивается. Она неожиданно для себя презрительно хмыкнула. Гаер тут же прекратил чтение.

– В чем дело? – спросил он.

Она открыла глаза, раздраженная тем, что прервала его.

– Ни в чем.

– То, что я читаю, тебя расстроило? – Ему необходимо было знать. Такой допрос был очередным испытанием, и она тут же дала задний ход.

– Нет, – сказала она, – разумеется, нет.

В дверном проеме между двумя комнатами Сэди наблюдала за выражением лица Вирджинии. Конечно, эта женщина лгала, чтение, разумеется, расстроило ее. Оно расстроило и Сэди, но лишь потому, что казалось таким мелодраматически-жалким, наркотиком – эта мечта об Армагеддоне, которая выглядела скорее комически, нежели угрожающе.

– Скажи ему, – посоветовала она Вирджинии. – Давай! Скажи ему, что тебе это не нравится.

– К кому ты обращаешься? – сказал Бак. – Они же тебя не слышат.

Сэди не обратила внимания на замечание своего мужа.

– Да скажи же ты этому ублюдку, – настаивала она.

Но Вирджиния просто лежала, тогда как Гаер опять взялся за эту главу, его пыл казался еще более глупым, чем раньше.

«По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну, и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее – как лица человеческие.

И волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были как у львов».

Сэди покачала головой: просто-таки комикс ужасов, предназначенных, чтобы пугать детей. Почему людям нужно умереть, чтобы вырасти из подобной чуши?

– Скажи ему, – вновь вступила она, – скажи ему, до чего нелепо это звучит.

Как только эти слова сорвались у нее с губ, Вирджиния села на постели и сказала:

– Джон?

Сэди уставилась на нее, понуждая продолжать:

– Ну же! Ну!

– Неужели обязательно нужно все время говорить лишь о смерти? Это очень подавляет.

Сэди чуть не начала аплодировать, это было не совсем то, что она имела в виду, но каждый имеет право на свое мнение.

– Что ты сказала? – спросил Гаер, полагая, что, возможно, он неправильно ее понял. Неужели она бросает ему вызов?

Вирджиния поднесла к губам дрожащую руку, словно пытаясь задержать еще невысказанные слова, но тем не менее они вырвались.

– Эти строки, которые ты читал. Я ненавижу их. Они такие…

– Глупые… – предположила Сэди.

– Неприятные, – сказала Вирджиния.

– Ты идешь спать или нет? – требовательно спросил Бак.

– Минутку, – ответила ему Сэди не оборачиваясь. – Я просто хочу поглядеть, что тут происходит.

– Жизнь – это не мыльная опера, – заметил Бак. Сэди уже собиралась возразить, но, прежде чем открыла рот, проповедник приблизился к постели Вирджинии, сжимая в руке Библию.

– Это – правдивые слова Господа, Вирджиния, – сказал он.

– Я знаю, Джон. Но есть и другие главы…

– Я всегда думал, что тебе нравится Апокалипсис.

– Нет, – сказала она, – он меня расстраивает.

– Ты просто устала.

– О да, – вставила Сэди, – это то, что они всегда тебе скажут, когда то, что ты говоришь им, слишком похоже на правду. Ты устала, говорят они, почему бы тебе не вздремнуть?

– Почему бы тебе не поспать немножко? – сказал Гаер. – А я пойду в соседний номер и поработаю там.

Вирджиния целых пять секунд выдерживала испытующий взгляд мужа, потом кивнула.

– Да, – согласилась она, – я действительно устала.

– Глупая женщина, – сказала ей Сэди. – Обороняйся, или он опять займется тем же самым. Только дай им палец, они всю руку откусят.

Бак возник за спиной Сэди.

– Я уже просил тебя один раз, – сказал он, беря ее за руку. – Ведь мы же здесь для того, чтобы снова стать друзьями. Так что давай займемся этим. – Он подтолкнул ее к двери, гораздо более грубо, чем это было необходимо. Она сбросила его руку.

– Не нужно так злиться, Бак, – сказала она.

– Ха! И это ты говоришь! – сказал он с безрадостным смехом. – Ты хочешь посмотреть, что такое злоба? – Сэди отвернулась от Вирджинии и посмотрела на своего мужа. – Вот это – злоба, – сказал он. Он снял пиджак, стянул с себя рубашку без застежек, чтобы открыть огнестрельную рану. На таком близком расстоянии пистолет Сэди проделал внушительную дыру в его груди, кровоточащую и с обгорелыми краями, она была свежая, как в момент его смерти. Он указал на нее пальцем, точно на орден. – Ты видишь это, золотко? Ведь это ты сделала.

Она без малейшего интереса поглядела на рану. Это наверняка было несмываемое клеймо – единственное, которое она когда-либо оставляла на мужчине, подумала Сэди.

– Ты ведь изменял мне с самого начала, верно? – спросила она.

– Мы говорим не об изменах, а о стрельбе, – заметил Бак.

– Похоже, одно приводит к другому, и не раз.

Бак сощурил свои и без того узкие глаза. Многие женщины не могли противиться такому взгляду, если учесть, сколько было на похоронах анонимных, но скорбящих дам.

– Ладно, – сказал он. – У меня были женщины. Что с того?

– Да то, что я застрелила тебя, – невыразительно ответила Сэди.

Это все, что она могла сказать по этому поводу. Именно поэтому судебный процесс был таким коротким.

– Ну, по крайней мере, ты можешь сказать мне, что тебе жаль, – вспыхнул Бак.

Какой-то момент Сэди обдумывала это предложение и ответила:

– Но ведь мне не жаль.

Она поняла, что ответ был не слишком тактичным, но это была неизбежная правда. Даже когда Сэди пристегнули к электрическому стулу и священник изо всех сил старался смягчить ее неуемный дух, она все равно не жалела о том, как развернулись события.

– Все это бесполезно, – сказал Бак. – Мы пришли сюда, чтобы помириться, а ты даже не можешь сказать, что тебе жаль. Ты – больная женщина, ты хоть это знаешь? И всегда была такой. Всегда лезла в мои дела, всегда что-то вынюхивала у меня за спиной.

– Да ничего я не вынюхивала, – твердо ответила Сэди. – Эта твоя грязная тварь сама нашла меня.

– Грязная тварь?

– Ох, ну, конечно, Бак, грязная. Скрытная, мерзкая.

Он изо всех сил схватил ее.

– Возьми свои слова обратно, – потребовал он.

– Ты и раньше любил меня так пугать, – холодно сказала она, – именно поэтому я купила пистолет.

Он оттолкнул ее:

– Ладно, не говори, что я не старался. Я действительно старался. Но ведь ты не хотела отступить ни на шаг, верно? – Он указал на нее пальцем, голос его смягчился. – А ведь мы могли бы неплохо провести сегодняшнюю ночь, – пробормотал он. – Лишь ты и я, детка. Я бы немножко поиграл тебе на своей трубе, понимаешь, о чем я? Было такое время, когда ты бы мне не отказала.

Она тихо вздохнула. То, что он говорил, было правдой. Было время, когда она с благодарностью принимала те крохи, которые он ей давал, и считала себя счастливой женщиной. Но времена изменились.

– Да ладно, детка, расслабься, – нежно сказал он и начал стаскивать с себя рубаху. Живот у него был безволосым, как у младенца. – Что скажешь, если мы забудем все, что ты тут наговорила, и просто полежим и поболтаем?

Она уже собралась ответить на это предложение, когда дверь в номер семь отворилась и зашел мужчина с добрыми глазами, а с ним женщина, чье лицо вызвало бурю воспоминаний в мозгу Сэди.

– Вода со льдом, – сказал Эрл. Сэди наблюдала, как он идет через комнату. Во всей Вичита-Фолл не было такого мужчины – во всяком случае, она не помнила никого подобного. Он почти что вернул ей желание жить.

– Так ты собираешься раздеваться? – спросил Бак за спиной.

– Одну минутку, Бак, бога ради, у нас впереди целая ночь.

– Я – Лаура-Мэй Кэйд, – сказала женщина с очень знакомым лицом, ставя на стол поднос со стаканами.

Разумеется, подумала Сэди, это – маленькая Лаура-Мэй. Девочке исполнилось пять или шесть лет, когда Сэди была здесь в последний раз, – странный, скрытный ребенок, все время глядела искоса. Прошедшие годы принесли ей физическую зрелость, но до сих пор в ее чуть асимметричных чертах осталась какая-то странность. Сэди повернулась к Баку, который сидел на кровати и расшнуровывал ботинки.

– Помнишь эту малышку? – спросила она. – Ну, ту, которой ты дал двадцать пять центов, просто чтобы она ушла?

– Так что насчет нее?

– Она здесь.

– Так что с того? – ответил он, явно без интереса.

Лаура-Мэй разлила воду по стаканам и понесла стакан в комнату к Вирджинии.

– Вот здорово, что вы к нам приехали, – сказала она, – ведь тут почти ничего не происходит. Разве что иногда торнадо…

Гаер кивнул Эрлу, тот вынул из кармана пятидолларовую банкноту и протянул ее Лауре-Мэй. Она поблагодарила его, сказав, что это необязательно, но банкноту взяла. Однако уходить явно не намеревалась.

– Из-за такой погоды люди чувствуют себя очень странно, – продолжала она.

Эрл мог заранее сказать, о чем пойдет речь, когда Лаура-Мэй откроет рот. Он уже выслушал всю эту историю по дороге сюда и знал, что Вирджиния не в таком состоянии, чтобы выслушивать подобное.

– Спасибо за воду, – сказал он, положил руку на локоть Лауры-Мэй и повел ее к двери, но Гаер остановил его.

– Моя жена страдает от перегрева, – сказал он.

– Вы должны быть очень осторожны, мадам, – посоветовала Вирджинии Лаура-Мэй. – Люди иногда делают уж такие странные вещи…

– Например? – спросила Вирджиния.

– Я не думаю, что мы… – начал Эрл, но прежде чем он сказал – «хотим это услышать», Лаура-Мэй небрежно ответила:

– Ах, в основном, убийства.

– Слышал? – гордо сказала Сэди. – Она все помнит.

– В этой самой комнате, – умудрилась вставить Лаура-Мэй, пока Эрл не вывел ее силой.

– Погоди! – сказала Вирджиния, когда они оба исчезли в дверях. – Эрл! Я хочу послушать, что тут произошло.

– Нет, ты не хочешь, – сказал ей Гаер.

– О, конечно же, хочет, – очень тихо сказала Сэди, разглядывая выражение лица Вирджинии. – Ведь ты действительно хочешь это знать, Джинни?

Растерявшись от обилия возможностей, Вирджиния глядела то на наружную дверь, то на проход в номер восемь, и ее глаза, казалось, остановились на Сэди. Взгляд был таким прямым, словно она в самом деле видела женщину. Лед в стакане звякнул. Она нахмурилась.

– Что не так? – спросил Гаер.

Вирджиния покачала головой.

– Я спросил, что не так, – настаивал Гаер.

Вирджиния поставила стакан на прикроватный столик. Спустя мгновение она очень просто сказала:

– Тут кто-то есть, Джон. Кто-то в нашей комнате. Я слышала голоса. Возбужденные.

– В соседнем номере, – ответил Гаер.

– Нет, в комнате Эрла.

– Она пуста. Должно быть, это в следующем номере.

Но Вирджинию нельзя было успокоить при помощи логики.

– Говорю тебе, я слышала голоса. И я видела что-то у изножья кровати. Что-то в воздухе.

– О господи боже, – прошептала Сэди, – проклятая баба – экстрасенс.

Бак поднялся. Теперь он был в одних шортах. Прошел к двери и с новым вниманием поглядел на Вирджинию.

– Ты уверена? – спросил он.

– Тише! – сказала Сэди, убираясь из поля зрения. – Она говорит, что может видеть нас.

– С тобой не все в порядке, Вирджиния, – говорил Гаер в соседней комнате. – Если эти пилюли, которые он тебе скармливал…

– Нет, – ответила Вирджиния, возвысив голос. – Когда ты наконец прекратишь говорить про эти таблетки? Они просто для того, чтобы я успокоилась, получше спала.

Сейчас-то она отнюдь не спокойна, подумал Бак. Ему нравилось то, как она дрожит, пытаясь удержать слезы. Похоже, ей нужно, чтобы ей немножко поиграли на трубе, бедняжке Вирджинии, уж это наверняка поможет ей заснуть.

– Говорю тебе, что я могу видеть разные вещи, – втолковывала она своему мужу.

– Которые я не могу, – скептически откликнулся Гаер. – Именно это ты хочешь сказать? Что у тебя есть способность видеть то, что для нас, остальных, скрыто?

– Да я же не горжусь этим, черт побери! – воскликнула она, раздраженная иронией в его голосе.

– Давай-ка выйдем, Бак, – сказала Сэди. – Мы расстраиваем ее. Ей известно, что мы здесь.

– Так что с того? – откликнулся Бак. – Этот муж-придурок ей не верит. Погляди на него. Он же думает, что она не в себе.

– Мы уж точно сведем ее с ума, если будем расхаживать тут, – сказала Сэди. – По крайней мере, давай будем говорить потише, ладно?

Бак поглядел на Сэди и изобразил подобие улыбки.

– Хочешь, чтобы я это сделал? – сказал он игриво. – Я уберусь с их дороги, если мы немножко поразвлечемся.

Перед тем как ответить, Сэди с миг колебалась. Возможно, для всех будет лучше, если она уступит настояниям Бака. Этот человек был младенцем с эмоциональной точки зрения, всегда был. Секс был одним из тех немногих способов, при помощи которых он мог выразить себя.

– Ладно, Бак, – сказала она. – Я только немного освежусь и причешу волосы.

В это время в номере семь происходил неприятный разговор.

– Я собираюсь принять душ, Вирджиния, – сказал Гаер. – Я предлагаю тебе лечь и успокоиться. Прекрати корчить из себя дуру. Если ты будешь продолжать разговаривать таким образом, то испортишь всю поездку. Ты меня слышишь?

Вирджиния посмотрела на мужа очень внимательно, как никогда не отваживалась до этого.

– О да, – сказала она без всякого выражения, – я тебя слышу.

Казалось, он удовлетворился этим. Стянул пиджак и отправился в ванную, прихватив с собой Библию. Она слышала, как закрылась дверь, и устало вздохнула. Она знала, что за этим взаимным раздражением последуют обвинения с его стороны, что все последующие дни он будет требовать от нее раскаяния. Она поглядела на сквозную дверь. Там больше не было никаких признаков воздушных теней, и шепота оттуда тоже не доносилось. Возможно, всего лишь возможно, она действительно все вообразила. Она открыла сумочку и вытащила спрятанную там бутылочку с таблетками. Все время поглядывая на дверь ванной, выбрала себе смесь из трех разновидностей и запила их глотком ледяной воды. Вообще-то лед в кувшине уже давно растаял. Вода, которую она глотала, была пресной, как дождь, который все лил и лил за окном. Может быть, к утру весь мир смоет с лица земли. Если так, подумала она сонно, скорбеть по этому поводу она не будет.

– Я же просил тебя ничего не говорить про убийство, – сказал Эрл Лауре-Мэй. – Миссис Гаер такой разговор может не понравиться.

– Люди убивали во все времена, – ответила Лаура-Мэй не раскаявшись. – Не может же она жить все время, спрятав голову в песок.

Эрл ничего не ответил. Они как раз подошли к выходу из здания. Впереди лежала залитая дождем парковка. Лаура-Мэй подняла лицо и поглядела на него. Она была немножко ниже его ростом. Ее глаза были большими и сверкающими. Хоть он и рассердился, но не мог не заметить того, какими полными и блестящими были ее губы.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Я не хотела, чтобы у тебя были неприятности.

– Да я знаю. Я просто расстроен.

– Это жара, – вернулась она к любимой теме. – Как я и говорила, она что-то делает с мозгами людей. Сам знаешь. – Взгляд ее на секунду заколебался, а по лицу пробежало выражение неуверенности. Эрл почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. Был ли это намек? Она явно предлагала что-то. Но он не мог произнести ни слова. Наконец заговорила именно она:

– Ты должен возвращаться прямо сейчас?

Эрл сглотнул, горло у него пересохло.

– Не вижу причины, – сказал он. – Я имею в виду, что, если они хотят поговорить друг с другом, я не собираюсь встревать.

– Что-то неладно? – спросила она.

– Похоже. Я просто хочу, чтобы они спокойно уладили все дела. Я им только помешаю. Я им не нужен.

Лаура-Мэй опустила взгляд вниз.

– А мне нужен, – выдохнула она. Он едва расслышал, что она сказала, так шумел дождь.

Он осторожно поднес к ее щеке руку и дотронулся до нее. Она задрожала даже от этого легкого прикосновения. Тогда он наклонил голову и поцеловал ее, и она ответила ему.

– Почему бы нам не пойти в мою комнату? – прошептала она в его губы. – Мне бы не хотелось делать это на улице.

– А как насчет твоего папы?

– К этому времени он уже мертвецки пьян, каждую ночь происходит одно и то же. Просто иди себе спокойно. Он никогда не узнает.

Эрл был не слишком доволен такой тактикой. Если его найдут в постели с Лаурой-Мэй, он потеряет больше, нежели работу. Он был женатым человеком, даже при том, что уже три месяца не видел Барбару. Лаура-Мэй почувствовала его нерешительность.

– Ты можешь не ходить, если не хочешь, – сказала она.

– Это не потому.

Он поглядел на нее, она облизнула губы. Это было абсолютно бессознательное действие, он был уверен, но этого хватило, чтобы решиться. Все, что лежало впереди – фарс и неизбежная трагедия, хоть тогда он и не знал этого, – все было предрешено, когда Лаура-Мэй с такой небрежной чувственностью облизала губы.

– Ах, черт, – сказал он, – ты – это нечто, ты это знаешь?

Он склонился к ней и поцеловал ее вновь, а в это время над Скеллитауном облака разразились громовым раскатом, словно цирковой барабан перед особенно опасным акробатическим номером.

В номере семь Вирджиния спала и видела сны. Кошмарные сны. Таблеткам не удалось благополучно доставить ее в тихую сонную заводь. Во сне она заблудилась в ужасающей буре. Она цеплялась за искалеченное дерево – жалкий якорь в таком урагане, – а ветер поднимал в воздух коров и автомобили, засасывал полмира в черные облака, вскипавшие над головой. И как только она подумала, что ей предстоит умереть здесь, абсолютно одной, она увидела две фигуры в нескольких ярдах впереди, они появлялись и вновь исчезали за мерцающей пеленой пыли, которую поднял ураган. Она не могла разглядеть их лиц, поэтому окликнула их:

– Кто вы?

В соседней комнате Сэди слышала, как Вирджиния разговаривает во сне. Что ей снится, этой женщине, гадала она. Она боролась с искушением пройти в комнату Вирджинии и прошептать ей что-нибудь на ухо.

А за сомкнутыми веками Вирджинии все длился сон. Хоть она и позвала этих незнакомцев сквозь бурю, казалось, они не слышали ее. Боясь оставаться одной, она покинула надежное дерево – которое тут же вырвало с корнем и унесло прочь, – и начала прорываться сквозь жалящую пыль туда, где стояли незнакомцы. Один был мужчиной, второй – женщиной, оба были вооружены. И когда она вновь окликнула их, давая им знать, что она здесь, они напали друг на друга, в их шее и груди открылись смертельные раны.

– Убийство! – прокричала она, а ветер швырнул кровь противников ей в лицо. – Ради бога, остановите их кто-нибудь! Убийство!

И внезапно она проснулась, сердце ее колотилось так, что вот-вот готово было взорваться. Сон все еще порхал у нее перед глазами. Она потрясла головой, чтобы избавиться от чудовищных образов, затем осторожно передвинулась к краю кровати и встала. Голова была такой легкой, что, казалось, могла парить, как воздушный шар. Ей нужно было хоть немного свежего воздуха. За всю свою жизнь она не чувствовала себя так странно. Так, словно потеряла малейшее представление о том, что реально, а что – нет, словно обычный, реальный мир проскальзывал у нее между пальцами точно вода. Она подошла к наружной двери. В ванной был Джон, и она слышала его – он говорил вслух, обращаясь к зеркалу без сомнения, отшлифовывая каждую деталь предстоящего выступления. Она вышла в коридор. Там было чуть свежее, но не намного. В одном из номеров в конце блока плакал ребенок. Пока она слушала, кто-то резким голосом велел ему замолчать. Секунд на десять ребенок затих, потом заплакал снова, еще громче. «Давай! – сказала она ребенку. – У тебя есть столько поводов». Она верила людям в несчастье – похоже, это было единственное, во что она еще верила. Печаль была гораздо честнее, чем искусственная жизнерадостность, которая нынче вошла в моду: фальшивый каркас пустоголового оптимизма, которым заслонялось отчаяние, гнездящееся в каждом сердце. Ребенок был мудр: он плакал в ночи, не боясь выказать свои страхи. И она молчаливо аплодировала этой честности.

В ванной Джону Гаеру надоело изображение его собственного лица в зеркале, и он углубился в свои мысли. Он опустил крышку унитаза на сиденье и просидел так молча несколько минут. Он чувствовал запах собственного пота, ему нужно было принять душ, а потом – хорошенько выспаться. А завтра – Пампа. Встречи, речи, тысячи рук, которые нужно будет пожать, тысячи благословений, которые нужно будет раздать. Иногда он чувствовал себя уставшим и тогда начинал гадать, не облегчит ли Господь хоть немного его ношу? Но ведь это Дьявол нашептывал ему в ухо – верно ведь? Он не собирался обращать внимание на этот вкрадчивый голос. Если хоть раз прислушаешься, сомнения одолеют тебя, как сейчас они одолели Вирджинию. Где-то на дороге, когда он отвернулся от нее, занимаясь делами Господними, она заблудилась, и Нечистый нашел ее в странствиях. Он, Джон Гаер, обязан привести жену назад, на тропу Правды, заставить увидеть, в какой опасности оказалась ее душа. Будут слезы и жалобы, а может, он слегка понаставит ей синяков. Но синяки исцеляются.

Он отложил Библию, опустился на колени в узком пространстве между ванной и умывальником и начал молиться. Пытался найти какие-то начальные слова, какую-то мягкую мольбу, чтобы ему дали силы исполнить долг и привести Вирджинию на путь истинный. Но вся мягкость покинула его. На ум приходили лишь слова Апокалипсиса. Он позволил им сорваться с губ, даже притом, что пылавшая в нем лихорадка разгоралась все ярче, по мере того как он молился.

– О чем ты думаешь? – спросила Эрла Лаура-Мэй, проводя его в спальню. Эрл был слишком поражен, чтобы выдать вразумительный ответ. Спальня была Мавзолеем, возведенным, казалось, в честь Банальности. На полках, на стенах и даже на полу красовались вещи, которые можно было подобрать на любой свалке: жестянки из-под кока-колы, коллекция пестрых этикеток, журналы с оборванными обложками, сломанные игрушки, помутневшие зеркала, открытки, которые никогда не будут посланы, письма, которые никогда не будут прочитаны, – печальный парад забытых и потерянных вещей. Его взгляд метался взад и вперед по замысловатой экспозиции и не нашел ни одной стоящей и целой вещи среди всего этого хлама. Мысль, что все это было делом рук Лауры-Мэй, заставила сжаться желудок Эрла. Женщина явно не в себе.

– Это моя коллекция, – сказала она ему.

– Да, я вижу, – ответил он.

– Я собирала все это с тех пор, как мне исполнилось шесть. – Она прошла через комнату к туалетному столику, где, как Эрл знал, большинство женщин начали бы приводить себя в порядок. Но здесь было лишь продолжение выставки.

– Знаешь, каждый оставляет что-то после себя, – сказала Эрлу Лаура-Мэй, приподнимая очередной хлам с такой нежностью, будто это – драгоценный камень. Перед тем как поставить предмет обратно, она тщательно осмотрела его. Только теперь Эрл увидел, что весь видимый беспорядок на деле был тщательно систематизирован и каждый предмет – пронумерован, точно в этом безумии была какая-то система.

– В самом деле? – спросил Эрл.

– О да. Каждый. Даже если это – обгоревшая спичка или салфетка в губной помаде. У нас была девушка-мексиканка, Офелия, которая убирала комнаты, когда я была маленькой. Все это началось, когда мы с ней так играли, правда. Она всегда приносила мне что-то, принадлежавшее съехавшим гостям. Когда она умерла, я сама продолжала собирать эту коллекцию, всегда что-нибудь сохраняла. Как память.

Эрл начал понимать поэзию абсурда этого музея. В ладном теле Лауры-Мэй прятались честолюбивые амбиции великого организатора. Не потому, что она относилась к этой коллекции как к предметам искусства, но потому, что собирала вещи, чья природа была интимной, вещи-символы ушедших отсюда людей, которых, вероятнее всего, она никогда больше не увидит.

– Ты пометила их все, – сказал он.

– О да, – ответила она. – От них было бы мало пользы, если бы я не знала, кому что принадлежало, верно?

Эрл полагал, что да.

– Невероятно, – прошептал он совершенно искренне.

Она улыбнулась ему, он подозревал, что немногие люди видели ее коллекцию. Он чувствовал себя странно польщенным.

– У меня есть кое-какие по-настоящему ценные вещи, – сказала она, открывая средний ящик своего гардероба. – Вещи, которые я не выставляю напоказ.

– О? – сказал он.

Ящик, который она открыла, был набит мягкой бумагой, которая хрустела, пока Лаура-Мэй копалась в нем, выбирая предметы для спецпоказа. Грязная салфетка, ее нашли под кроватью у голливудской звезды, которая трагически погибла через шесть недель после того, как останавливалась в мотеле; шприц из-под героина, беззаботно оставленный неким Иксом; пустая коробка спичек, которая, как Лаура-Мэй выяснила, была приобретена в баре для гомосексуалистов в Амарилло, оставленная тут неким Игреком. Имена, которые она называла, ничего не говорили Эрлу, но он подыгрывал ей так, как она хотела, издавая то недоверчивые восклицания, то мягкий смех. Ее удовольствие, поощряемое слушателем, росло. Она показала ему всю экспозицию из гардероба, сопровождая каждый предмет то анекдотом, то биографической деталью. Закончив, Лаура-Мэй сказала:

– Я на самом деле не сказала тебе правды, когда говорила, что мы начали играть так с Офелией. На самом деле это случилось позже.

– Так когда ты начала все это собирать? – спросил он.

Она опустилась на колени и открыла нижний ящик гардероба ключом на цепочке, который носила на шее. Там, в шкафу, был лишь один предмет, его она подняла почти с трепетом и выпрямилась, чтобы показать ему.

– Что это?

– Ты спрашиваешь меня, что положило начало коллекции. Вот это. Я обнаружила его и никогда никому не показывала. Можешь поглядеть, если хочешь.

Она протянула ему это сокровище, и он развернул слежавшуюся белую тряпку, в которую предмет был завернут. Это был пистолет смит-вессон тридцать восьмого калибра в приличном состоянии. Через секунду Эрл понял, к какому именно историческому событию оружие относится.

– Это пистолет, которым Сэди Дарнинг… – сказал он, поднимая его. – Я прав?

Она просияла.

– Я нашла его в куче мусора за мотелем до того, как полиция начала его разыскивать. Была такая суматоха, понимаешь, а на меня никто не обращал внимания. И, конечно, они искали его не очень долго.

– Почему?

– День спустя нас настиг торнадо. Снял крышу с мотеля, а школу всю снес. В том году погибло много народу. У нас несколько недель были похороны.

– Они совсем тебя не расспрашивали?

– Я им здорово врала, – сказала она довольно.

– И ты никогда не заявляла о нем? Все эти годы?

Она презрительно взглянула на него при этом предположении.

– Тогда бы его у меня забрали.

– Ведь это – вещественное доказательство.

– Они же все равно ее приговорили, верно? – ответила она. – Сэди призналась во всем, с самого начала. Какая разница, если бы они нашли оружие, которым она его убила?

Эрл вертел в руках пистолет. На нем была засохшая грязь.

– Это кровь, – сообщила ему Лаура-Мэй. – Он был еще мокрый, когда я нашла его. Должно быть, она дотрагивалась им до тела Бака, хотела убедиться, что тот мертв. Использовала только две пули. Все остальные – до сих пор там.

Эрл никогда особенно не любил оружия, с тех пор как его шурин случайно отстрелил себе три пальца. Мысль о том, что пистолет до сих пор заряжен, не слишком обрадовала его. Он вновь завернул его и протянул ей.

– Никогда не видел ничего подобного, – сказал он, пока Лаура-Мэй, нагнувшись, возвращала пистолет на место. – Ты редкая женщина, знаешь?

Она поглядела на него. Ее рука медленно скользнула ему в штаны.

– Я очень рада, что тебе все это понравилось, – сказала она.

– Сэди… Идешь ты в постель или нет?

– Я просто заканчиваю причесываться.

– Ты нечестно играешь. Прекрати думать про свои волосы и иди ко мне.

– Минутку!

– Дерьмо!

– Ты же не торопишься, верно, Бак? Я имею в виду, ты же никуда не собираешься?

Она увидела его отражение в зеркале. Он бросил на нее раздраженный взгляд:

– Думаешь, это смешно, а?

– Что смешно?

– То, что случилось. То, что ты меня застрелила. А сама села на электрический стул. Это почему-то принесло тебе удовлетворение.

Несколько мгновений она обдумывала то, что он сказал. Это был первый случай, когда Бак реально захотел поговорить серьезно, и она решила ответить ему правдиво.

– Да, – сказала она, когда уверилась, что это именно то, что хочет сказать. – Да, я думаю, что по-своему это доставило мне удовольствие.

– Я знал это, – ответил Бак.

– Говори потише, – вскинулась Сэди, – она слышит нас.

– Она вышла из номера. Я это слышал. И не надо менять тему разговора. – Он перекатился на бок и сел на край постели. Ну и болезненная у него, должно быть, рана, подумала Сэди.

– Она сильно болит? – спросила она, поворачиваясь к нему.

– Ты что, смеешься? – сказал он, показывая ей дырку. – Что, по-твоему, она еще может делать?

– Я думала, это будет быстро, – сказала она. – Я не хотела, чтобы ты страдал.

– Это правда? – спросил Бак.

– Конечно. Ведь я когда-то тебя любила, Бак. Правда, любила. Знаешь, какие заголовки были в газетах на следующий день?

– Нет, – ответил Бак. – Я был занят другим, помнишь?

– «Мотель превратился в Бойню Любви» – так там говорилось. И были фотографии комнаты, крови на полу и тебя, когда твое тело выносили под простыней.

– Мой звездный час, – сказал он горько. – И ведь мое лицо даже не появилось в газетах.

– Я никогда не забуду этот заголовок. «Бойня Любви»! Я думала, что это романтично. А ты? – Бак раздраженно хмыкнул. Тем не менее Сэди продолжала: – Пока я дожидалась электрического стула, получила триста предложений выйти замуж, я говорила тебе об этом когда-нибудь?

– Да ну? – сказал Бак. – А они пришли к тебе в гости? Немножко поиграли тебе на трубе, чтобы отвлечь от грандиозного дня в твоей жизни?

– Нет, – сказала Сэди ледяным тоном.

– Ты могла это устроить. Я – смог бы.

– Больше чем уверена, – ответила она.

– Когда я думаю об этом, Сэди, то распаляюсь. Почему ты не придешь ко мне, пока я еще горяченький?

– Мы пришли сюда, чтобы поговорить, Бак.

– Бога ради, да мы уже поговорили. Больше говорить я не хочу. Ну-ка, иди сюда. Ты же обещала. – Он почесал живот и с кривой улыбкой сказал: – Извини за кровь и все такое, но за это я не в ответе.

Она встала.

– Вот теперь ты ведешь себя разумно, – сказал он.

Пока Сэди Дарнинг шла к своей кровати, Вирджиния вновь вернулась с дождя в комнату. Ливень немного охладил ее лицо, а принятые транквилизаторы понемножку начали оказывать успокаивающее действие. В ванной Джон до сих пор молился, его голос то возвышался, то затихал. Она подошла к столу и поглядела на его записки, но слова, написанные убористым почерком, никак не хотели становиться четкими. Она подняла бумаги, чтобы поглядеть на них поближе, и, как только сделала это, из соседней комнаты раздался стон. Она замерла. Стон повторился, на этот раз более громко. Бумаги дрожали в ее руке, она умудрилась положить их обратно на стол, но голос послышался в третий раз, и тут бумаги выскользнули у нее из рук.

– Ну, давай же, черт тебя… – сказал голос, слова, хоть и смазанные, были все же понятны. За этим последовали еще стоны. Вирджиния осторожно двинулась к проходной двери, дрожь в руках распространилась на все тело.

– Сыграем еще? – спросил голос, и в нем слышался гнев.

Вирджиния осторожно заглянула в номер восемь, придерживаясь за косяк. На кровати была тень, она содрогалась, словно пытаясь пожрать саму себя. Вирджиния все стояла, уцепившись за дверь и пытаясь не закричать, когда из тени раздались голоса. Не один голос, а два. Слова были нечеткими, и в том состоянии паники, в котором она находилась, она едва ли различала их смысл. Однако отвернуться от этой сцены не могла. Стояла там, пытаясь разглядеть смутные очертания. Теперь слова казались ясными, и вместе с ними пришло понимание того, что происходит на постели. Она слышала женский голос, он звучал протестующе, теперь она различала эту женщину, та отбивалась от своего напарника, который пытался перехватить ее руки. Ее первое ощущение было правильным: это и было пожирание – своего рода.

Сэди поглядела в лицо Баку. На нем появилась эта его обычная мерзкая усмешка, и Сэди почувствовала, как в ней снова вспыхнул гнев. Вот для чего он пришел сегодня вечером. Не для разговора об их разбитых мечтаниях, а для того, чтобы смягчить ее злобу таким же образом, как делал это раньше, – шепча непристойности в ухо, пока укладывал ее на простыни. Удовольствие, которое он получал от ее неловкости, привело Сэди в ярость.

– Выпусти меня! – прокричала она громче, чем намеревалась.

У двери Вирджиния сказала:

– Оставь ее в покое.

– Похоже, у нас есть зрители, – усмехнулся Бак Дарнинг, довольный тем, что Вирджиния встревожилась. Сэди воспользовалась тем, что он отвлекся. Она выскользнула из объятий Бака и оттолкнула его, он с криком скатился с узкой постели. Поднявшись, она поглядела на перепуганную женщину в дверном проеме: сколько той удалось увидеть или услышать? Достаточно, чтобы понять, кто они такие?

Бак вылез из-за постели и подошел к своей бывшей убийце:

– Пошли. Это всего лишь сумасшедшая леди.

– Держись от меня подальше, – предупредила Сэди.

– Теперь ты ничего не можешь мне сделать, женщина. Я уже мертв, помнишь? – От напряжения его стреляные раны открылись. Из них сочилась кровь – она осмотрела себя: его кровь была также и на ней. Она попятилась к двери. Больше им нечего было делать вместе. Тот небольшой шанс на примирение, который у них был, выродился в кровавый фарс. Единственным выходом из этой печальной ситуации было – удалиться и оставить бедняжку Вирджинию раздумывать над тем, что она увидела и услышала. Чем дольше ей придется оставаться здесь, ссорясь с Баком, тем хуже может развернуться ситуация для всех троих.

– Куда ты идешь? – требовательно спросил Бак.

– Прочь отсюда, – ответила она. – Прочь от тебя. Я говорила, что любила тебя, Бак, верно? Ну… может, так оно и было. Но теперь я излечилась.

– Сука!

– Пока, Бак! Счастливой вечности.

– Дешевая сука!

Она не ответила на оскорбление, просто вышла из двери и ушла в ночь.

Вирджиния наблюдала, как одна из теней выплыла во входную дверь, и пыталась удержаться на грани разума и безумия, так вцепившись в косяк двери, что у нее побелели костяшки пальцев. Либо она должна выбросить все это из головы как можно скорее, либо убедиться в том, что в себе. Она повернулась к восьмому номеру спиной. Таблетки – вот что ей сейчас нужно. Она взяла свою сумочку только для того, чтобы выронить ее снова, когда ее дрожащие пальцы шарили в поисках пузырька с таблетками. Содержимое сумочки раскатилось по полу. Один из пузырьков, который был закрыт неплотно, открылся, рассыпав радужные таблетки. Она наклонилась, чтобы подобрать их. Слезы потекли из глаз, ослепляя ее, она набрала полгорсти таблеток и затолкала их в рот, пытаясь проглотить всухую. Барабанная дробь дождя по крыше становилась все громче и громче – казалось, этот звук наполнил ее голову, а вдобавок ко всему по небу прокатился раскат грома.

И потом голос Джона:

– Что это ты делаешь, Вирджиния?

Она подняла на него взгляд, в глазах стояли слезы, рука, в которой были таблетки, прикрывала рот. Она совершенно забыла о своем муже, эти тени, дождь и голоса полностью выбили все остальное у нее из головы. Она разжала руку, и таблетки упали на ковер. Губы у нее тряслись, и она никак не могла заставить себя подняться.

– Я… я… опять слышала эти голоса, – сказала она.

Его глаза остановились на рассыпанном содержимом сумочки и на пузырьках с таблетками. Теперь ее преступление предстало пред его взором. Бессмысленно было отрицать хоть что-то, это только еще больше разъярит его.

– Женщина, – сказал он, – одного урока тебе оказалось недостаточно?

Она не ответила. Его следующая фраза потонула в раскате грома. Он повторил ее громче:

– Где ты достала таблетки, Вирджиния?

Она слабо покачала головой.

– Опять Эрл, я полагаю. Кто еще?

– Нет, – прошептала она.

– Не лги мне, Вирджиния! – Он возвысил голос, чтобы перекрыть бурю. – Ты же знаешь, что Господь услышит твою ложь, как я ее слышу. И ты будешь осуждена, Вирджиния! Осуждена!

– Пожалуйста, оставь меня, – взмолилась она.

– Ты травишь себя.

– Но мне они нужны, Джон, – объясняла она ему. – В самом деле нужны.

У нее не хватало сил противиться, и в то же время она меньше всего хотела, чтобы он забрал у нее таблетки. Но что толку протестовать? Он сделает так, как считает нужным, он всегда так делал. Так что мудрее будет уступить и не распалять его ярость.

– Погляди на себя! – сказал он. – Рыщешь по полу.

– Не начинай все снова, Джон. Ты победил. Забери таблетки. Давай! Забери их!

Он явно был разочарован ее быстрой капитуляцией, словно актер, который долго репетировал излюбленную сцену, но обнаружил, что занавес упал раньше времени. Но он выжал все возможное из ее вызова, бросив сумочку на постель и собрав все пузырьки.

– Это все? – требовательно спросил он.

– Да, – ответила она.

– Я не убежден в этом, Вирджиния.

– Это все! – прокричала она ему. Потом сказала более мягко: – Я клянусь… это все.

– Эрл пожалеет об этом. Это я могу тебе обещать. Он воспользовался твоей слабостью…

– Нет!

– … твоей слабостью и твоим страхом. Этот человек – слуга Сатаны, теперь это ясно.

– Да не говори ты ерунды! – сказала она, не ожидая от себя такой ярости. – Я просила его принести их мне. – Она с трудом встала на ноги. – Он вовсе не хотел ослушаться тебя, Джон. Это все я.

Гаер покачал головой.

– Нет, Вирджиния. Ты не спасешь его. Нет. Он специально работал у меня, чтобы исподтишка вредить мне. Теперь я ясно вижу. Он хотел поразить меня через тебя. Ну что же, теперь я буду умнее. О да. О да!

Он внезапно повернулся и швырнул пузырьки с таблетками сквозь открытую дверь в темную дождливую ночь. Вирджиния смотрела, как они падают, и сердце ее заныло. Теперь будет очень трудно сохранить рассудок в подобные ночи – в ночи, когда все сходят с ума, – ведь правда? – потому что дождь барабанит прямо тебе по черепу, а в воздухе разлито убийство, а этот проклятый дурень выбросил последнюю надежду на спасение. Он вновь повернулся к ней, его великолепные зубы были ощерены.

– Сколько можно повторять тебе одно и то же?

Похоже, что он все еще не покинул сцену.

– Я не слышу тебя, – сказала она, зажимая уши руками. – Я не хочу слушать!

Но даже при этом его голос доносился до нее сквозь шум дождя:

– А я очень терпелив, Вирджиния. Господь тоже терпеливо ждет Страшного суда. А где, интересно, Эрл?

Она покачала головой. Вновь раздался раскат грома, она даже не знала, в ее ли голове или снаружи.

– Так где он, – настаивал Гаер. – Отправился раздобыть еще немного этой гадости?

– Нет! – взмолилась она. – Я не знаю, куда он пошел.

– Молись, женщина, – сказал Гаер. – Ты должна стать на колени и молить Бога, чтобы он избавил тебя от Сатаны.

Смысл этих слов был в том, что он оставлял ее одну трястись в пустом номере и отправлялся разыскивать Эрла. Скоро он вернется, разумеется. Последуют очередные обвинения, а с ее стороны – обязательные слезы. А что до Эрла, ему придется защищаться так, как только он сможет. Она соскользнула на кровать, и ее воспаленные глаза уставились на таблетки, которые все еще были разбросаны по полу. Не все потеряно. Там оставалось штук двадцать, так что придется урезать дозу, но все же это лучше, чем ничего. Вытерев глаза тыльной стороной руки, она склонилась на колени, чтобы подобрать пилюли. И тут она поняла, что на нее кто-то смотрит. Неужели проповедник возвратился так скоро? Она поглядела вверх. Дверь все еще была открыта, но его там не было. Ее сердце на миг пропустило удар, и она подумала о тенях в соседнем номере. Там их было две. Одна исчезла. А вторая?

Взгляд ее скользнул на проходную дверь. Призрак стоял там, точно темный мазок на светлом фоне, и, с тех пор как она смотрела на него, казался материальнее. Может, потому, что она примирилась с его существованием, а может – он дал себя разглядеть более подробно. Во всяком случае, у него был человеческий облик, и он явно был мужчиной. Он глядел на нее, в этом она не сомневалась. Даже могла разглядеть его глаза, если очень старалась. Она все больше и больше, с каждым новым вздохом убеждалась, что он существует на самом деле.

Она поднялась очень медленно. Тень сделала шаг из двери, ведущей в соседний номер. Вирджиния осторожно продвинулась к наружной двери, не сводя испуганного взгляда с темного пятна. Однако оно, завидев ее движение, скользнуло навстречу и с необычайной скоростью оказалось между ней и ночью. Ее вытянутая рука коснулась его размытой фигуры, и, словно освещенный вспышкой молнии, ее новый знакомец предстал перед ней, снова превратившись в размытое пятно, когда она убрала руку. Она увидела мертвеца – в груди его зияла дыра. Может, он пришел из ее сна, чтобы увести из мира живых? Она уже подумала о том, чтобы побежать за Джоном, вернуть его обратно, но это значило вновь приблизиться к входной двери и войти в этот жуткий контакт с пришельцем. Вместо этого она осторожно отступила, шепча про себя молитвы; возможно, Джон все это время был прав – возможно, таблетки довели ее до безумия, те самые таблетки, которые теперь рассыпались в порошок под ее ногами. В ней поднимался ужас. Было ли это воображение, или призрак действительно раскрыл ей объятия?

Ее нога запнулась за край коврового покрытия. И прежде чем она успела ухватиться за что-нибудь, она уже падала назад. Руки судорожно шарили в поисках поддержки. И вновь она натолкнулась на это чудовищное порождение кошмаров, вновь эта ужасная картина возникла у нее перед глазами. Но на этот раз кошмар не исчезал, потому что это создание схватило ее за руку и крепко держало. Пальцы замерзли, словно она погрузила их в ледяную воду. Она завопила, чтобы ее выпустили, пытаясь оттолкнуть пришельца другой рукой, но тот просто-напросто удержал и эту.

Оказавшись не в состоянии сопротивляться, она встретилась с ним взглядом. На нее смотрели глаза, которые отнюдь не принадлежали Дьяволу, – они были чуть глуповатыми, даже комичными, а слабый рот лишь подтверждал первое впечатление. Внезапно она перестала бояться. Это был совсем не демон. Это была всего лишь галлюцинация, вызванная усталостью и таблетками, и он не мог причинить ей вреда. Единственная опасность была в том, что она может повредить самой себе, если начнет отбиваться от иллюзии.

Бак почувствовал, что сопротивление Вирджинии слабеет.

– Вот так лучше, – заявил он. – Ты ведь просто хочешь, чтобы я немножечко поиграл тебе на трубе, верно, Джинни?

Он не был уверен, что она слышит его, но это дела не меняло. Он мог сделать свои намерения совершенно очевидными. Выпустив руку, он провел ладонью по ее груди.

Она вздохнула, в ее прекрасных глазах появилось беспокойство, но она даже не пробовала сопротивляться его вниманию.

– Ты не существуешь, – сказала она невыразительно. – Ты только порождение моего мозга, как сказал Джон. Это все из-за таблеток.

Бак решил: пусть себе женщина бормочет, что ей угодно, раз это делает ее более сговорчивой.

– Ведь это правда, не так ли? – спросила она. – Ты ведь не существуешь, верно?

Он ответил очень вежливо, по-прежнему тиская ее.

– Разумеется. Я – просто сон, вот и все. – Казалось, этот ответ удовлетворил ее. – Так не будешь драться? – спросил он. – Я войду и уйду, ты даже не заметишь.

В конторе управляющего никого не было. Из комнаты за конторой Гаер услышал телевизор. Из-за этого Гаер почему-то подумал, что Эрл должен быть где-то поблизости. Он вышел из номера вместе с девушкой, которая принесла воду со льдом, и они уж наверняка не отправились на прогулку в такую погоду. Гром за последние несколько минут начал греметь почти над головой. Гаеру нравился этот звук и фейерверк, который устроили молнии. Это соответствовало его ощущениям момента.

– Эрл! – проорал он, пробираясь через конторку в комнату с телевизором.

Позднее кино уже подходило к концу: звук был оглушающе громким, фантастический зверь неизвестной породы уже почти сокрушил Токио, граждане разбегались, испуганно вопя. Перед этим апокалипсисом из папье-маше спал в кресле пожилой человек. Его не могли разбудить ни крики Гаера, ни раскаты грома. Бутыль со спиртным, которую он нежно уместил на коленях, накренилась в его руке и жидкость пролилась на штаны. Вся эта сцена воняла бурбоном и развратом, Гаер отметил это, чтобы как-то использовать в своих проповедях.

Из конторы потянуло холодом. Гаер обернулся, полагая, что кто-то вошел, но никого в конторе за его спиной не было. Он уставился в пространство. Всю дорогу до конторы у него было такое ощущение, будто за ним кто-то следит, однако, когда он оглядывался, никого не видел. Так что он отбросил свои подозрения. Такие страхи присущи старикам и женщинам, которые боятся темноты. Он прошел между спящим пьянчугой и руинами Токио к закрытой задней двери.

– Эрл! – позвал он. – Ответь мне.

Сэди наблюдала, как Гаер открыл дверь и шагнул в кухню. Его напыщенность забавляла ее: как такое мелодраматическое поведение могло существовать в столь просвещенный век? Ей никогда не нравились церковники, но этот экземпляр раздражал особенно – под его благочестием скрывалось больше, нежели просто нетерпимость. Он был рассерженным и непредсказуемым и ему больше чем не понравится то, что он увидит в комнате Лауры-Мэй. Сэди там уже была. Какое-то время она наблюдала за любовниками, пока их страсть не распалила ее, и тогда она вышла под дождь, чтобы немного остыть. Теперь же появление проповедника вернуло ее туда, откуда она вышла, поскольку боялась, что, как бы не развернулись события, эта ночь вряд ли окончится хорошо.

В кухне Гаер завопил опять. Он явно наслаждался звуками собственного голоса.

– Эрл! Ты меня слышишь? Меня не проведешь!

В комнате Лауры-Мэй Эрл пытался сделать одновременно три дела. Во-первых, поцеловать женщину, с которой они только что занимались любовью. Во-вторых, натянуть свои, еще мокрые после дождя штаны. И, в-третьих, придумать какой-нибудь благовидный предлог для объяснения своего пребывания здесь, если Гаер все же ворвется в комнату. Но, как бы то ни было, выполнить все эти три намерения ему не удалось. Его язык все еще касался нежного рта Лауры-Мэй, когда дверь с силой отворилась.

– Я нашел тебя!

Эрл прервал поцелуй и повернулся навстречу этому обличительному голосу. Гаер стоял в дверном проеме, мокрые волосы облегали голову, точно серая шапка, лицо пылало яростью. Свет, который отбрасывал затянутый шелком абажур возле кровати, делал его фигуру массивной, в глазах проповедника пылал маниакальный огонь пророка. Эрл уже слышал от Вирджинии о вспышках божественной ярости Гаера – о сломанной мебели и переломанных костях.

– Что, твоей низости нет пределов? – требовательно спросил он. Слова срывались с его узких губ с деланым спокойствием. Эрл натянул штаны и наклонился, чтобы застегнуть молнию.

– Это не ваше дело… – начал он, но ярость Гаера заморозила готовые сорваться с языка слова.

Лауру-Мэй запугать было не так легко.

– Выметайтесь отсюда, – сказала она, натягивая простыню, чтобы прикрыть роскошные груди. Эрл оглянулся на нее, на гладкое плечо, которое он недавно целовал. Он хотел вновь поцеловать ее, но человек в черном четырьмя быстрыми шагами пересек комнату и схватил его за руку и за волосы. Это движение в загроможденном помещении Лауры-Мэй произвело эффект землетрясения. Экспонаты драгоценной коллекции соскользнули с полок и гардероба, один предмет упал на другой, тот – на соседа, и все это сборище банальностей оказалось на полу. Но Лаура-Мэй не обращала внимания на все эти разрушения – единственное, что сейчас для нее что-то значило, – это человек, который так чудесно обращался с ней в постели. Она различала тревогу в глазах Эрла, когда проповедник оттаскивал его, и разделила эту тревогу.

– Оставь его! – заорала она, отбрасывая свою скромность и спрыгнув с постели. – Он не делал ничего плохого!

Церковник остановился, чтобы ответить, тогда как Эрл безуспешно пытался освободиться.

– Что знаешь ты о том, что плохо, шлюха? – плюнул в нее Гаер. – Ты слишком погрязла в грехе. Ты, в своей наготе, в своей вонючей постели!

Кровать действительно воняла, но только лишь мылом и недавней любовью. Ей не за что было извиняться, и она не собиралась позволять этому унылому моралисту оскорблять себя.

– Я вызову полицию! – предупредила она. – Если ты не оставишь его в покое, я позову их.

Гаер даже не потрудился ответить на эту угрозу. Он просто вытащил Эрла из комнаты в кухню. Лаура-Мэй кричала:

– Держись, Эрл! Я вызову помощь!

Ее любовник не отвечал. Он был слишком занят, обороняясь от Гаера, который пытался вырвать с корнем его волосы.

Иногда, когда дни были долгими и одинокими, Лаура-Мэй воображала себе темного человека, похожего на этого проповедника. Она представляла себе, как он приходит вместе с торнадо, из облака пыли. Она воображала, как он уводил ее с собой – лишь частично против ее воли. Однако человек, который делил с ней сегодня ночью постель, был абсолютно не похож на любовника ее мечты – он был глуповат и доброжелателен. Если он умрет от рук человека вроде Гаера, чей образ она вызывала в тоскливом отчаянии, – она никогда не простит себе этого.

Она услышала, как ее отец сказал «Что там происходит?» в дальней комнате. Что-то упало и разбилось, вероятно, тарелка из буфета или стакан, который он держал в руке. Она молилась, чтобы папа не вмешался и не попробовал стукнуть церковника – если он это сделает, Гаер развеет его по ветру. Лаура-Мэй вернулась к постели, чтобы отыскать свою одежду, та затерялась среди простыней, и раздражение женщины усиливалось с каждой секундой бесплодных поисков. Она расшвыряла подушки, одна из которых упала на крышку гардероба, и еще несколько драгоценных экспонатов слетело на пол. Когда она натягивала нижнее белье, в дверях появился отец. Его и без того покрасневшее от выпивки лицо стало просто пурпурным, когда он увидел, в каком она состоянии.

– Чем ты занималась, Лаура-Мэй?

– Не обращай внимания, па, нет времени объяснять.

– Но отсюда вышли люди…

– Я знаю. Я знаю. Я хочу, чтобы ты позвонил шерифу в Панхандаль, понимаешь?

– Так что происходит?

– Неважно. Просто позвони Альвину, и побыстрее, или у нас на руках будет еще один труп.

Мысль об убийстве слегка оживила Мильтона Кэйда. Он исчез, оставив свою дочь одеваться дальше. Лаура-Мэй знала, что в такую ночь, как эта, шериф Альвин Бейкер и его помощник вряд ли доберутся сюда быстро. А пока один Бог знает, что этот бешеный священник может натворить.

Из дверного проема Сэди наблюдала, как женщина одевается. Лаура-Мэй была довольно простенькой, по крайней мере на критический взгляд Сэди, а ее бледная кожа делала ее почти бесплотной, невзирая на полную фигуру. Но вообще-то, подумала Сэди, я-то кто такая, чтобы осуждать человека за отсутствие вещественности? На себя погляди. И впервые за все тридцать лет она пожалела об отсутствии тела. Частично потому, что она не могла сыграть никакой роли в драме, которая стремительно разворачивалась вокруг.

В кухне внезапно протрезвевший Мильтон Кэйд названивал по телефону, пытаясь принудить к действиям людей из Панхандаля, тогда как Лаура-Мэй, которая уже закончила одеваться, открыла нижний ящик гардероба и извлекла оттуда кое-что. Сэди поглядела через плечо женщины, чтобы узнать, что там за трофей, и по ее телу пробежал холодок узнавания, а взгляд остановился на принадлежавшем ей когда-то пистолете. Так, значит, именно Лаура-Мэй нашла пистолет, вот та шестилетняя растяпа, которая все время попадалась под ноги в коридоре тридцать лет назад, играла сама с собой и распевала песни в горячем неподвижном воздухе.

Сэди с удовольствием вновь разглядывала орудие убийства. Может, подумала она, я все же оставила после себя кое-что, что может повлиять на будущее, может, я больше, чем заголовок в бульварной газетенке и смутная память в стареющих головах. Она новым, живым взглядом наблюдала, как Лаура-Мэй натянула туфли и вышла в гудящую на улице бурю.

Вирджиния бессильно прислонилась к стене номера семь и глядела на смутную фигуру, маячившую в дверном проеме. Она позволила своей галлюцинации вести себя таким образом, и никогда за ее сорок с лишним лет она не слышала таких развратных уговоров. Но несмотря на то что призрак подступал к ней вновь и вновь, прижимал свое холодное тело к ее телу, касался ледяными, скользкими губами ее губ, он так и не смог переступить черту. Он пытался три раза, три раза те торопливые слова, которые он шептал ей на ухо, не стали явью. Теперь он охранял двери, готовясь, как она предполагала, к еще одной попытке. Она видела его лицо достаточно ясно и читала на нем стыд и растерянность. Может, подумала она, он так смотрит, потому что собирается убить меня?

Снаружи она услышала голос мужа, перекрывающий громовые раскаты, и протестующий голос Эрла, также на повышенных тонах. Они пререкались – это было очевидно. Она прислонилась к стене, пытаясь что-то сказать, а порождение ее бреда зловеще наблюдало за ней.

– Ничего у тебя не получилось, – сказала она.

Оно не ответило.

– Ты мне просто мерещишься, и у тебя ничего не получилось.

Призрак открыл рот и показал ей бледный язык. Она не понимала, почему он не исчезает, но, возможно, он так и будет таскаться за ней, пока не закончится действие пилюль. Не важно. Она выстояла перед тем худшим, что он мог сделать, и теперь, со временем, призрак наверняка оставит ее в покое. То, что он не смог взять ее силой, заставило ее почувствовать свою власть над ним.

Она подошла к двери, больше не испытывая страха. Призрак вышел из своего расслабленного состояния.

– Куда это ты идешь? – спросил он.

– Наружу, – ответила она, – помочь Эрлу.

– О! – сказал он ей. – Мы с тобой еще не закончили.

– Ты – всего лишь фантом, – убежденно сказала она. – Ты не можешь остановить меня.

Он усмехнулся ей. Усмешка была на три четверти злобной, но на четверть – обаятельной.

– Ты не права, Вирджиния, – сказал Бак. Больше не имело смысла морочить женщине голову, он устал от этой игры. И возможно, у него ничего не получилось, потому что она предложила себя так легко, веря, что он – какой-то безвредный ночной кошмар. – Я – не бред, женщина. Я – Бак Дарнинг.

Она поглядела на колеблющуюся фигуру и нахмурилась. Что это, какой-то новый трюк, который играет с ней ее психика?

– Тридцать лет назад меня застрелили в этой комнате. Вообще-то, как раз там, где ты сейчас стоишь.

Инстинктивно Вирджиния глянула на ковер себе под ноги, словно ожидая, что там все еще остались пятна крови.

– Мы вернулись сегодня, Сэди и я, – продолжал призрак. – Остановка на одну ночь на Бойне Любви. Так назвали это место, ты знаешь? Люди приходили сюда, чтобы просто поглядеть на вот эту комнату, просто поглядеть, где это Сэди Дарнинг застрелила своего мужа Бака. Больные люди, как ты думаешь, Вирджиния? Они больше интересуются убийством, а не любовью. Я – не такой… Знаешь, я всегда любил любовь. Вообще-то, это единственное, к чему я был хоть как-то способен.

– Ты лгал мне, – сказала она. – Ты использовал меня.

– Да я еще не закончил, – пообещал Бак. – На самом деле я только-только начал.

Он пошел к ней от двери, но на этот раз она подготовилась. Как только он дотронулся до нее и дымка вновь оделась плотью, она изо всех сил ударила его. Бак отодвинулся, чтобы избежать удара, и она проскочила мимо него к двери. Распущенные волосы залепили ей глаза, но она на ощупь пробиралась к свободе. Туманная рука схватила ее, но хватка была слишком слабой и соскользнула.

– Я буду ждать, – крикнул Бак ей вслед, в то время как она бежала по коридору навстречу буре. – Ты меня слышишь, сука? Я буду ждать!

Он вовсе не мучился от своего промаха. Она ведь вернется, верно? А он, не видимый никем, кроме женщины, на этот раз сможет извлечь из этого пользу. Если она расскажет своим спутникам, что видит его, они подумают, что она не в себе, – и, может, запрут ее, а тогда уж он останется с ней один на один. Нет, тут он должен взять верх. Она вернется продрогшая, ее платье прилипнет к телу, возможно, она будет испугана, в слезах, слишком слабая, чтобы сопротивляться его попыткам. Уж тогда они закатят отличную музыку. О да! Пока она не будет умолять его остановиться.

Сэди вышла наружу вслед за Лаурой-Мэй.

– Куда ты идешь? – спрашивал Мильтон свою дочь, но она не ответила. – Иисусе! – воскликнул он ей вслед, похоже все заметив. – Где ты раздобыла эту пушку?

Дождь был чудовищным. Он колотил о землю, о последние листья тополя, по крыше, по голове. Он за секунду промочил волосы Лауры-Мэй, распластав их по лбу и по шее.

– Эрл! – кричала она. – Где ты? Эрл!

Она побежала через стоянку, на бегу выкрикивая его имя. Дождь превратил пыль в густую грязь, которая хватала ее за щиколотки. Она добежала до второго здания. Несколько гостей, которых разбудили вопли Гаера, глядели на нее из окон. Некоторые двери были открыты; какой-то мужчина с банкой пива в руке стоял в дверном проеме и требовал, чтобы ему объяснили, что тут происходит.

– Люди все носятся как сумасшедшие, – сказал он. – Развопились тут. Мы сюда приехали, чтобы побыть в тишине, господи боже. – Девушка младше его лет на двадцать выглянула из-за плеча любителя пива.

– У нее пистолет, Двайн, – сказала она. – Ты видишь?

– Куда они ушли? – спросила Лаура-Мэй любителя пива.

– Кто? – ответил Двайн.

– Сумасшедшие! – проорала Лаура-Мэй, стараясь перекричать еще один раскат грома.

– Они завернули за контору, – сказал Двайн, глядя скорее на пистолет, чем на Лауру-Мэй. – Их здесь нет. В самом деле, нет.

Лаура-Мэй вновь побежала к конторе. Дождь и молнии слепили ее, и она с трудом удерживала равновесие в скользкой грязи.

– Эрл! – кричала она. – Ты здесь?

Сэди неотрывно следовала за ней. Эта Кэйд была отважной, сомнения нет, но в ее голосе звучала истерическая нотка, которая Сэди очень не понравилась. Это дело (убийство) требует хладнокровия. Нужно делать все небрежно, почти не думая, как будто выключаешь радио или прихлопываешь комара. Паника послужит лишь помехой, страсть – тоже. Вот почему, когда она вынула свой смит-вессон и наставила на Бака, в ней не было и следа гнева, который толкал бы ее под руку, мешая попасть в цель. Вот поэтому, рассудив как следует, они и послали ее на электрический стул. Не потому, что она вообще сделала это, но потому, что сделала слишком хорошо.

Лаура-Мэй не была так хладнокровна. Дыхание у нее прерывалось, а по тому, как она, всхлипывая, выкрикивала имя Эрла, было ясно, что она близка к истерике. Она завернула за угол конторы, где вывеска мотеля бросала холодный свет на пустырь за домом, и на этот раз, когда она в очередной раз позвала Эрла, раздался ответный крик. Она остановилась, вглядываясь сквозь пелену дождя. Это был голос Эрла, как она и надеялась, но он не звал ее.

– Ублюдок! – кричал Эрл. – Ты выжил из ума. Отпусти меня!

Теперь она могла рассмотреть невдалеке две фигуры. Эрл, чей живот был заляпан грязью, стоял на коленях среди репейников и мусора. Гаер стоял над ним, держа руку у него на голове и пригибая Эрла к земле.

– Признайся в своем преступлении, грешник!

– Черт тебя дери, нет!

– Ты появился здесь, чтобы расстроить мою поездку. Признайся! Признайся в этом!

– Иди к черту!

– Признайся в своей скверне, или я переломаю твои кости!

Эрл боролся, пытаясь освободиться от Гаера, но проповедник явно был сильнее.

– Молись! – сказал он, опуская лицо Эрла в грязь. – Молись!

– Отъебись! – орал Эрл в ответ.

Гаер ухватил Эрла за волосы, а другая рука уже поднялась, чтобы нанести сокрушительный удар по запрокинутому лицу. Но прежде чем он успел ударить, на сцене появилась Лаура-Мэй, сделала два или три шага по грязи по направлению к ним. В трясущейся руке у нее был смит-вессон.

– Отойди от него, – потребовала она.

Сэди спокойно отметила, что женщина целит неправильно. Даже при ясной погоде она, вероятно, была бы паршивым стрелком, но сейчас, в таком состоянии, при такой буре, даже опытный террорист мог бы промахнуться. Гаер повернулся и поглядел на Лауру-Мэй. Он не проявлял ни малейшего волнения. Он думает то же, что и я, подумала Сэди, он чертовски хорошо знает, что волнение ей не на руку.

– Шлюха! – громко крикнул Гаер, возводя взор к небу. – Господь, видишь ли ты ее? Видишь ее позор, ее блуд? Отметь ее! Она – одна из дщерей вавилонских!

Лаура-Мэй не совсем поняла подробности, но общее направление речей Гаера для нее было вполне ясно.

– Я не шлюха! – завопила она в ответ, и смит-вессон прыгал в ее руке, готовый выстрелить. – Ты не можешь называть меня шлюхой!

– Пожалуйста, Лаура-Мэй… – сказал Эрл, отталкивая Гаера, чтобы поглядеть на женщину, – уйди отсюда. Он не в себе.

Она не обратила внимания на его требовательный тон.

– Если ты не уйдешь от него… – сказала она, указывая дулом пистолета на человека в черном.

– Да? – издевательски спросил Гаер. – И что же ты сделаешь, шлюха?

– Я выстрелю! Ей-богу! Я выстрелю!

По другую сторону здания конторы Вирджиния набрела в грязи на бутылку с таблетками, которую выбросил Гаер. Она наклонилась, чтобы поднять ее, и тут ей пришла в голову идея получше. Ей больше не нужны пилюли, верно ведь? Она говорила с мертвецом, одно лишь ее прикосновение сделало Бака Дарнинга видимым для нее. Что за способности! Ее видения были реальными и всегда были такими – более правдивыми, чем весь этот Апокалипсис, полученный из вторых рук, старый, изношенный, который штудировал ее достойный жалости муж. Что могут сделать пилюли – разве что замутить вновь обретенный талант. Пусть себе лежат.

Множество гостей накинули куртки и повыходили из номеров поглядеть, из-за чего поднялся весь этот шум.

– Что тут было? Несчастный случай? – окликнула Вирджинию какая-то женщина. Лишь только эти слова слетели с ее губ – прозвучал выстрел.

– Джон, – сказала Вирджиния.

Прежде чем эхо от выстрела стихло, она пошла на звук. Она уже представила себе, что там обнаружит, – своего мужа, неподвижно лежащего на земле, и торжествующего убийцу, который стоит над ним в грязи на коленях. Она ускорила шаг, на ум ей пришли молитвы. Она молилась не для того, чтобы тот сценарий, который она представила себе, оказался ложным, но скорее, за то, чтобы Бог простил ее, ведь она так хотела, чтобы он был истинным.

Однако сцена, которая развернулась перед ней по другую сторону здания, опровергла все ее ожидания. Проповедник был жив. Он стоял совершенно нетронутый. Рядом с ним, раскинувшись на грязной земле, лежал Эрл. Неподалеку стояла женщина, которая несколько часов назад заносила к ним в номер воду со льдом. В руке у нее был пистолет. Он все еще дымился. Как только Вирджиния поглядела на Лауру-Мэй, из тьмы выступила фигура и выхватила оружие из ее руки. Пистолет упал на землю. Вирджиния проследила за ним взглядом. Лаура-Мэй выглядела обескураженной, она не понимала, как умудрилась выронить пистолет. Однако Вирджиния знала. Она видела прозрачный силуэт призрака и угадала, кто это. Это наверняка была Сэди Дарнинг, благодаря которой этот мотель окрестили Бойней Любви.

Глаза Лауры-Мэй нашли Эрла, она издала вопль ужаса и побежала к нему.

– Не умирай, Эрл! Умоляю тебя, не умирай!

Эрл поглядел на нее из грязевой ванны, в которую его погрузили, и покачал головой.

– Ты промахнулась на целую милю, – сказал он.

Рядом Гаер упал на колени, руки сжаты, лицо поднято к дождю.

– О, Господь, я благодарю тебя за то, что ты сохранил это свое орудие, и в час нужды…

Вирджинии захотелось заткнуть этого идиота. Этого человека, который так глубоко уверил ее в том, что она не в себе, отчего она чуть не отдалась Баку Дарнингу. Ладно, с нее хватит. Она уже достаточно боялась. Она видела, как Сэди действовала, влияя на реальный мир, видела, как то же делал Бак. Теперь нужно, чтобы процесс пошел в обратном направлении. Она решительно подошла к тому месту, где лежал смит-вессон, и подняла его.

Как только она это сделала, то почувствовала совсем рядом присутствие Сэди Дарнинг. Голос, такой тихий, что она едва его слышала, сказал у ее уха:

– Разве это мудро?

Вирджиния не знала ответа на этот вопрос. И вообще, что есть мудрость? Разумеется, не застывшая риторика сухих проповедей. Может, мудрыми были Лаура-Мэй и Эрл, которые сидели в грязи, не обращая внимания на молитвы и проклятия Гаера и на взгляды постояльцев, сбежавшихся, чтобы посмотреть, кого убивают. Или, возможно, мудрость состояла в том, чтобы отыскать червоточину в своей жизни и уничтожить ее раз и навсегда. С оружием в руке она вновь направилась в номер семь, почувствовав, что рядом с ней обеспокоенно шагает Сэди Дарнинг.

– Не Бака?.. – прошептала Сэди. – Нет, конечно.

– Он напал на меня, – сказала Вирджиния.

– Ах ты, бедная овечка.

– Я не овечка, – ответила Вирджиния, – больше нет.

Поняв, что женщина абсолютно владеет собой, Сэди попятилась, опасаясь, что ее присутствие насторожит Бака.

Она наблюдала, как Вирджиния пересекла парковочную площадку, миновала тополь и шагнула в номер, где ждал ее мучитель. Огни все еще горели, после синего мрака снаружи они казались очень яркими. Но Дарнинга нигде не было. Комната номера восемь тоже оказалась пустой. Потом раздался знакомый голос.

– Ты вернулась, – сказал Бак.

Вирджиния резко обернулась, сжимая в руке пистолет, но пряча его от Бака. Он вышел из ванной и сейчас стоял между ней и дверью.

– Я так и знал, что ты вернешься. Все они так делают.

– Я хочу, чтобы ты показался, – сказала Вирджиния.

– Я гол как младенец, – сказал Бак. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? Снял с себя кожу? Может получиться довольно забавно.

– Покажись Джону, моему мужу. Пусть он увидит, что ошибался.

– Ах, бедняга Джон. Я не думаю, что ему хотелось бы меня увидеть, а?

– Он думает, что я не в себе.

– Сумасшествие бывает иногда очень полезно, – заметил Бак. – Они чуть не стащили Сэди с электрического стула, настаивая на том, что она за себя не отвечала. Но она была слишком честной, чтобы выгадывать себе жизнь. И просто продолжала втолковывать им: «Я хотела, чтобы он умер. Поэтому я застрелила его». Она никогда не отличалась особым здравомыслием. Но ты… теперь, я думаю, ты знаешь, что для тебя лучше.

Тень чуть изменила форму. Вирджиния не могла как следует различить, что там делал Бак, но, несомненно, это было что-то непристойное.

– Подойди и возьми, Вирджиния, – сказал он. – Хватай.

Она вынула из-за спины смит-вессон и направила на него.

– Не сейчас, – сказала она.

– Ты не сможешь причинить мне вреда этой штукой, – ответил он. – Ведь я уже мертв, помнишь?

– Ты же сделал мне больно. Почему же я не могу тоже причинить тебе вред?

Бак покачал своей эфирной головой и грубо засмеялся. Пока он развлекался, за окном, со стороны шоссе, раздался вой полицейских сирен.

– Да что ты вообще знаешь? – сказал Бак. – Такой шум подняли. Давай, пойдем поиграем немножко на трубе, золотко, пока нам не помешали.

– Я предупреждаю тебя, это пистолет Сэди…

– Да ты не сделаешь мне ничего, – прошептал Бак. – Я знаю женщин. Они говорят одно, а делают противоположное.

Он засмеялся и шагнул к ней.

– Не делай этого, – предупредила она.

Он сделал еще один шаг, и она нажала на курок. В ту же секунду, как она услышала звук выстрела и почувствовала, как пистолет дернулся у нее в руке, в дверном проеме появился Джон. Стоял ли он там все время или только что вернулся с дождя, окончив все молитвы и желая поучить Откровению свою заблудшую жену. Она так никогда и не узнает. Пуля скользнула сквозь Бака, расщепив его туманное тело, и с потрясающей точностью попала в проповедника. Он не видел ее полета. Пуля пробила ему горло и кровь выплеснулась на рубашку. Фигура Бака растворилась, точно пылевое облако, и он исчез.

Джон Гаер нахмурился и отшатнулся к дверному косяку в поисках опоры. Но удержаться не смог и упал на спину в дверной проем, точно опрокинутая статуя, лицо его омыл дождь. Однако кровь все продолжала течь. Она растекалась сверкающей лужей и все еще текла, когда Альвин Бейкер и его помощник появились на пороге с пистолетами наготове.

Теперь ее муж никогда не узнает, подумала Вирджиния, вот жалость-то. Он никогда не поймет, до чего же был глуп, и не оценит степень своего неведения. Во всяком случае, по эту сторону могилы. Он был в безопасности, будь он проклят, а она осталась с дымящимся пистолетом в руке, и Бог знает, какую цену ей придется заплатить за то, что она совершила.

– Положите пистолет и выходите, – голос, доносящийся со стоянки, был жестким и бескомпромиссным.

Вирджиния не ответила.

– Вы слышите меня, там, внутри? Это шериф Бейкер. Это место окружено, так что выходите, иначе вы погибнете.

Вирджиния присела на кровати и раздумывала над альтернативами. Они не покарают ее так, как покарали Сэди за то, что она сделала. Но ей долгое время придется просидеть в тюрьме, а она уже устала от ограничений. Если сейчас она и не была безумной, то длительное заключение легко перенесет ее через эту грань. Лучше покончить здесь, подумала она. Она подняла теплый смит-вессон, поднесла его к подбородку, плотно прижав дуло, чтобы выстрел наверняка снес ей половину черепа.

– Разве это мудро? – спросила Сэди, когда палец Вирджинии напрягся на курке.

– Они запрут меня, – ответила она. – Я не смогу этого вынести.

– Верно. Они на какое-то время поместят тебя за решетку. Но не надолго.

– Должно быть, ты шутишь. Я хладнокровно застрелила своего мужа.

– Ты же не хотела, – успокоила ее Сэди. – Ты же целилась в Бака.

– И в самом деле? – сказала Вирджиния. – Не знаю.

– Ты можешь разыгрывать безумие – это то, что я должна была сделать. Просто выбери наиболее вероятную версию и стой на ней.

Вирджиния покачала головой, она не слишком-то умела лгать.

– А когда ты освободишься, – продолжала Сэди, – то будешь знаменитой. Ради этого стоит жить, верно?

Об этом Вирджиния не думала. На ее лице засветился слабый призрак улыбки. Снаружи шериф Бейкер повторял свои приказы – чтобы она выбросила в дверь оружие и вышла с поднятыми руками.

– У вас есть десять секунд, леди, – заявил он. – Я сказал – десять.

– Я больше не смогу унижаться, – прошептала Вирджиния. – Просто не смогу.

Сэди пожала плечами:

– Жаль. Дождь стихает. Там, в небе, луна.

– Луна? В самом деле?

Бейкер начал отсчет.

– Ты сама должна решить, – сказала Сэди. – При малейшей возможности они тебя пристрелят. И с радостью.

Бейкер досчитал до восьми. Вирджиния встала.

– Стойте! – крикнула она в дверь.

Бейкер прекратил считать. Вирджиния бросила пистолет в грязь.

– Хорошо, – сказала Сэди. – Я так довольна.

– Я не смогу одна, – ответила Вирджиния.

– И нет нужды.

На парковочной площадке собралась внушительная аудитория: разумеется, Эрл и Лаура-Мэй, Мильтон Кэйд, Двайн со своей девушкой, шериф Бейкер, его помощник и кучка постояльцев мотеля. Они стояли, храня уважительное молчание, и смотрели на Вирджинию Гаер со смешанным выражением тревоги и благоговейного трепета.

– Поднимите руки вверх, чтобы я их видел, – крикнул Бейкер.

Вирджиния сделала, как он велел.

– Погляди, – сказала Сэди, показывая в небо.

Луна поднималась в зенит, огромная, белая.

– Почему ты застрелила его? – спросила девушка Двайна.

– Дьявол велел мне это сделать, – ответила Вирджиния, глядя на луну и изображая на лице как можно более безумную улыбку.

Изыди, Сатана

(пер. Марии Галиной)

Обстоятельства дали Грегориусу состояние, определить размеры которого было невозможно. Он владел кораблями и дворцами, жеребцами и городами. И в самом деле, он владел стольким, что для тех, в чьи обязанности входила оценка собственности Грегориуса – после того, как события, о которых здесь говорится, подошли к чудовищному концу, – было легче и быстрее, казалось, перечислить то, чем Грегориус не владел.

Да, он был очень богат, но далеко не счастлив. Он получил католическое воспитание в детстве – перед тем, как ошеломляюще разбогател, – и в молодости не раз в тяжелую минуту искал утешения в вере. Но потом пренебрег ею, и лишь в возрасте пятидесяти пяти лет, когда весь мир лежал у его ног, проснулся однажды ночью и обнаружил, что Господь оставил его.

Это был тяжелый удар, но он тут же предпринял шаги, которые помогли бы излечить эту утрату и исправить дело. Он поехал в Рим и говорил там с Папой, он молился день и ночь, он основал духовные семинарии и лепрозории. Однако Бог не являлся ему – даже кончика ногтя на его ноге не увидел Грегориус, так что казалось, Господь совсем его покинул.

Близкий к отчаянию, он вбил себе в голову, что может вернуться в лоно Творца лишь в одном случае – если подвергнет серьезной опасности свою душу. Эта идея была не совсем безумной. Предположим, думал он, я смогу организовать встречу с Сатаной, с Нечистым. Так что же, видя меня на краю гибели, разве не захочет Господь, разве он не будет обязан вмешаться и привести меня к Себе?

Замысел был хорош, но как реализовать его? Дьявол не является по вызову, даже к таким промышленным магнатам, как Грегориус, а предпринятые им исследования показали, что все традиционные методы вызова Князя Тьмы – надругательства над святынями, жертвоприношение младенцев – были не более эффективны, чем его благие дела в поисках Иеговы. Лишь после года напряженных изысканий он наконец разработал свой грандиозный план. Он построит Ад на Земле – современное Инферно, такое, что Искуситель поддастся искушению и придет туда – как кукушка приходит отложить яйцо в свитое кем-то другим гнездо.

Повсюду искал он достойного архитектора и наконец нашел – тот изнывал в сумасшедшем доме в окрестностях Флоренции – человека по имени Леопардо, чьи планы дворца Муссолини обладали безумным величием, которое великолепно соответствовало намерениям Грегориуса. Так что Леопардо забрали из его палаты скорби – вонючего, несчастного старикашку – и вновь вернули ему мечты, ибо созидательный гений не покинул его.

Для того чтобы напитать его намерения, во всех величайших библиотеках мира были собраны описания Ада, как мирские, так и метафизические, запасники музеев раскапывались в поисках запретных образов Преисподней. Был перевернут каждый камень, если полагали, что под этим камнем может скрываться нечто несущее тайное знание.

Когда проект был окончен, он нес в себе образы де Сада и Данте, Фрейда и Крафт-Эббинга, но было в нем также то, что до сих пор человеческий ум охватить не в состоянии, или, по крайней мере, то, что никто не осмеливался поверить бумаге.

Выбрали участок земли в Южной Африке, и началась работа по строительству Нового Ада Грегориуса. Все, что касалось Проекта, превосходило все известные достижения человечества. Деньги, потраченные на него, превышали все мыслимые суммы, стены здания были толще, а линии – изысканнее, чем у любого сооружения, когда-либо существовавшего на Земле. Грегориус наблюдал за его медленным возведением с энтузиазмом, которого не испытывал с тех пор, как начал строить свою экономическую империю.

Стоит ли говорить, что многие полагали, будто он потерял рассудок. Друзья, которых он знал долгие годы, отказывались общаться с ним, несколько его компаний разорились, когда вкладчики прослышали о его безумии. Но это не волновало Грегориуса. Его план не может потерпеть неудачу. Дьявол будет вынужден прий ти, хотя бы из чистого любопытства, чтобы поглядеть на этого левиафана, возведенного во имя его, а уж когда он придет – его будет поджидать Грегориус.

Эта работа отняла четыре года и большую часть состояния Грегориуса. Законченное здание по размеру равнялось полудюжине кафедральных соборов и содержало в себе все, что только мог пожелать Падший Ангел. В его стенах горели огни, так что путь по многочисленным коридорам был почти невыносимой агонией. Комнаты, в которые вели эти коридоры, содержали все мыслимые орудия пыток – иглы, дыбы, тьму, – так что приспешникам Сатаны нашлось бы здесь много работы. Там были печи, достаточно большие, чтобы сжигать в них семьи, и колодцы, достаточно глубокие, чтобы утопить в них целые поколения. Новый Ад был еще несвершенным зверством, праздником бесчеловечности, который лишь ждал первого сигнала, чтобы разгореться вовсю.

Наконец строители удалились и были этим довольны. Ибо среди них ходили слухи, что Сатана уже давно наблюдал за возведением своего дворца удовольствий. Некоторые утверждали, что видели его на самых глубоких уровнях, где холод был таким, что в мочевом пузыре замерзала моча. Были и свидетельства, которые подтверждали эту веру в сверхъестественное присутствие Нечистого в этом сооружении, и не последним среди них была ужасная смерть Леопардо, который либо выбросился сам, либо, как толковали иные, был выброшен из окна шестого этажа своего номера в гостинице. Архитектора похоронили с надлежащей степенью экстравагантности.

И наконец Грегориус остался один в Аду и принялся ждать.

Ему не пришлось ждать долго. Он пробыл там день, не больше, когда с самого нижнего уровня раздались голоса. Замирая от предвкушения, он отправился на поиски их источника, но нашел лишь бульканье в чанах с экскрементами и скрежет в печах. Он вернулся в свои апартаменты на девятом уровне и снова начал ждать. Вновь послышался шум, опять он отправился на поиски, опять вернулся в разочаровании.

Однако на этом шум не прекратился. За последующие дни десяти минут не проходило без того, чтобы он не услышал какой-нибудь звук. Князь Тьмы был здесь – Грегориус в этом не сомневался, но он оставался в тени. Грегориус был готов к продолжению игры. Ведь, в конце концов, именно Дьявол должен быть тут хозяином. Так что он волен был выбирать себе игру по вкусу.

Но после того как прошли долгие и часто одинокие месяцы, Грегориус устал от этой игры в прятки. Он начал требовать, чтобы Сатана показался ему. Голос Грегориуса безответно звенел в пустынных коридорах, пока у магната не начало саднить горло. После этого он начал проводить свои поиски скрытно, надеясь застать мучителя врасплох. Но Падший Ангел всегда ускользал прежде, чем мог попасться на глаза Грегориусу.

Так они играли в эту бесплодную игру, он и Сатана, следуя по пятам друг за другом сквозь лед, огонь и снова лед. Грегориус принуждал себя к терпению. Ведь Дьявол все же пришел сюда, верно? Раньше или позже, но Враг покажет свое лицо, и тогда Грегориус плюнет в него.

А дела во внешнем мире шли своим чередом, и Грегориус был причислен к тем, кого свело с ума богатство. Однако здание его прихоти, насколько известно, все же навещали гости. Было несколько человек, которые слишком его любили, чтобы покинуть, а также несколько тех, кто процветал благодаря ему и надеялся извлечь дальнейшую прибыль из его безумия – из Распахнутых Адовых Врат. Эти посетители приезжали сюда, не объявляя о своем намерении, поскольку боялись неодобрения друзей и знакомых. Однако те, кто вел расследование после их внезапного исчезновения, могли добраться не дальше Северной Африки.

И вновь во дворце своей прихоти Грегориус охотился на Змия. Но Змий все ускользал от него, оставляя все более и более ужасные знаки своего присутствия. Так проходил месяц за месяцем.

Человеком, который наконец обнаружил правду и поднял на ноги власти, была жена одного из посетителей. Так что дворец, созданный Грегориусом, привлек внимание официальных лиц, и наконец – примерно через три года после завершения строительства – на пороге появились четыре полицейских.

Лишенный постоянного надзора, Дворец начал приходить в упадок. Огни на многих уровнях погасли, стены коридоров охладились, ямы зловонной грязи засохли. Но когда полицейские рыскали в мрачных сумерках в поисках Грегориуса, они набрели на явные доказательства того, что, невзирая на неблагоприятные условия, Новый Ад был в хорошем рабочем состоянии. Они видели тела в печах, лица погибших были пустыми и черными; они видели растерзанные пытками человеческие останки во многих комнатах.

Ужас их возрастал с каждой распахнутой дверью, с каждым чудовищным открытием, на которое натыкался их лихорадочный взор.

Двое из четырех, которые пересекли порог, так никогда и не добрались до комнаты в центре здания. Ужас одолел их, и они пустились в бегство только лишь для того, чтобы затеряться в каком-нибудь из многочисленных слепых коридоров и присоединиться к сотням замученных здесь с тех пор, как Сатана принял свою резиденцию.

Из той пары, которая в конце концов изгнала с лица земли вечного Врага человеческого, лишь у одного хватило мужества рассказать о том, что произошло, хотя виденное им в сердце Ада едва ли было в человеческих силах вынести.

Разумеется, там не было никаких признаков Сатаны. Там был лишь Грегориус. Он, построивший это здание и обнаруживший, что никто не хочет обитать в этом Аду, в строительство которого он вложил столько сил, сам занял его. У него было несколько помощников, которых он навербовал за эти годы. Они, подобно ему, казались ничем не примечательными созданиями. Но не было такого приспособления для пыток в здании, которое они бы не испробовали усердно и без всякой жалости.

Грегориус не оказывал сопротивления при аресте – и в самом деле, он, казалось, был доволен тем, что у него появились зрители, перед которыми он мог похваляться своими чудовищными зверствами. Тогда и потом, на суде, он вольно говорил о своих потребностях и притязаниях и о том, сколько бы еще крови пролил, если бы ему позволили. Достаточно, чтобы утопить все верования и заблуждения, – клялся он. И все же он не был полностью удовлетворен. Ибо Бог укрепился у себя в Раю, а Сатана – в Бездне своей, и некому было остановить его.

Он наслушался разных оскорблений во время суда и позже, в тюрьме, где два месяца спустя умер при весьма подозрительных обстоятельствах. Ватикан вычеркнул из своих списков всякое упоминание о нем, а семинарии, которые он основал, были расформированы.

Но нашлись некоторые – даже среди кардиналов, – которые не могли выкинуть из головы его злодеяния, взывающие к высшим силам, и – наедине с собой – гадали, не преуспел ли он в своей стратегии? Ибо, отринув все упования на ангелов – падших либо каких иных, – не стал ли он одним из них?

Или же земным воплощением подобного явления.

Век Желания

(пер. Марии Галиной)

Горящий человек скатился по ступеням лаборатории Хьюма, как раз когда полицейский автомобиль – вызванный, как он предполагал, Веллесом или Данс, которые наверху подняли тревогу, – ворвался в ворота и промчался по подъездной дороге. Как только он выбежал из дверей, автомобиль затормозил у лестницы и вывалил свой человечий груз. Он ждал в тени, охваченный ужасом настолько, что не мог бежать дальше, и зная, что они все равно его заметят. Но они пронеслись сквозь вращающуюся дверь, даже не взглянув на его мучения. Да горю я или нет? – подивился он. Не был ли этот ужасающий спектакль – когда плоть его была крещена огнем, который жег, но не сжигал, – всего лишь галлюцинацией, рассчитанной на то, чтобы поразить его, лишь его одного? Если это так, то, возможно, все, что он перенес в лаборатории, тоже было порождением воспаленного бреда. Может, он в действительности не совершил тех преступлений, от которых бежал, пока его плоть трепетала от экстатического жара?

Он оглядел себя. На коже все еще светились очаги пламени, но один за другим они гасли. Он выскочил оттуда, подумалось ему, что костер, который небрежно залили водой. Охватившие его чувства – такие сильные, такие властные, что напоминали равно наслаждение и боль, – окончательно расстроили чувствительность нервных окончаний, сделав их полностью невосприимчивыми, за что сейчас он был безумно благодарен. Его тело, которое возникло, когда покровы огня были сорваны, находилось в жалком состоянии. Царапины превратили кожу в путаную географическую карту, одежда сделалась лохмотьями, руки покрылись засохшей коркой крови – крови, которая, он знал, ему не принадлежала. Невозможно избежать горькой правды. Он действительно сделал то, что, как ему казалось, лишь вообразил. Даже полицейские наверху сейчас ошеломленно взирают на чудовищные зверства, которые были делом его рук.

Еле передвигая ноги, он вышел из своего укрытия за дверью и спустился по наклонному пандусу, постоянно оглядываясь в ожидании возвращения двух полицейских. Никто не появился. Улица за воротами была пустынной. Он побежал. Миновал лишь несколько метров, когда вой сирены в здании за его спиной резко смолк. Еще несколько секунд гул в ушах продолжался из солидарности к умолкнувшему звуку. Потом, постепенно, он начал различать звук пожара – скрытый шорох горящих углей, который был достаточно далеко, чтобы его страшиться, и все же близко, как сердцебиение.

Он продолжал бежать, пытаясь набрать как можно большее расстояние между собой и деяниями рук своих, прежде чем они хоть что-то выяснят; но, как бы быстро он ни бежал, пламя мчалось вместе с ним, жар, затаившийся в его внутренностях, угрожал с каждым шагом разгореться снова.

У Дули ушло несколько секунд, чтобы определить, что за какофония раздается с верхнего этажа теперь, когда Макбрайд вырубил сигнал тревоги. Это было возбужденное щебетание обезьян, и доносилось оно из одной из многочисленных комнат, выходящих в коридор направо.

– Вирджил, – крикнул он в пролет, – поднимись сюда.

Не дожидаясь, пока его напарник присоединится к нему, Дули поспешил по направлению к переполоху. Уже на полпути по коридору он почувствовал, что запах пластика и нового коврового покрытия мешается с более сложной гаммой – запахами дезинфекции, мочи и гниющих фруктов. Дули замедлил ход: запах ему не нравился, не больше чем истерические нотки, которые явно слышались в визге обезьян. Но Макбрайд медлил, и после некоторого колебания любопытство Дули взяло верх. Положив руку на дубинку, он приблизился к отворенной двери и зашел внутрь. Его появление вызвало еще одну возбужденную волну щебета у обезьян – примерно дюжины макак-резусов. Они бросались на решетки, кувыркались, пронзительно кричали и трясли проволочную сетку. Их возбуждение было таким заразительным, что Дули почувствовал, как из пор у него начал сочиться пот.

– Тут есть кто-нибудь? – позвал он.

Единственным ответом были вопли пленников – еще более истеричные – и звон сотрясаемых решеток. Он уставился на них через всю комнату. Они уставились на него, зубы их были оскалены то ли в приветствии, то ли в страхе, Дули не знал, да и проверять ему не хотелось. Он старался держаться подальше от скамьи, на которой были расставлены клетки, и начал методично осматривать лабораторию.

– Черт возьми, откуда такая вонь? – Макбрайд появился в дверях.

– Всего лишь животные, – ответил Дули.

– Они что, никогда не моются? Вот грязнули.

– Может, что-то внизу?

– Да нет, – ответил Макбрайд, подходя к клеткам. Обезьяны приветствовали его появление, подняв визг еще громче. – Просто сигнал тревоги.

– Наверху тоже ничего, – ответил Дули. Он уже собирался добавить: «Не делай этого», чтобы помешать напарнику просунуть палец сквозь решетку, но, прежде чем он успел сказать это, одно из животных радостно воспользовалось предоставленной возможностью и укусило полицейского за палец. Макбрайд отдернул палец и в отместку ударил по решетке. Вопя от гнева, обитатель клетки отскочил, выплясывая безумное фанданго, и так раскачал клетку, что она угрожала свалиться на пол.

– Тебе нужно сделать прививку от столбняка, – прокомментировал Дули.

– Вот дерьмо! Да что случилось с этими маленькими ублюдками?

– Может, они не любят незнакомых?

– Они потеряли остатки рассудка. – Макбрайд целеустремленно сосал палец, потом сплюнул. – Я имею в виду, ты только погляди на них.

Дули не ответил.

– Я сказал, погляди! – повторил Макбрайд.

Дули очень спокойно сказал:

– Иди сюда.

– Что стряслось?

– Просто подойди сюда.

Макбрайд перевел взгляд с рядов клеток на лабораторные столы и потом туда, где стоял Дули, лицо которого внезапно изменилось. Макбрайд оставил в покое свой многострадальный палец и прошел мимо скамеек с клетками и столов туда, где стоял его напарник.

– На полу, – прошептал Дули.

На истертом полу у ног Дули лежала бежевая женская туфля. Сама же владелица туфли распростерлась под скамьей. Судя по скрюченной позе, ее или затащил туда убийца, или же она залезла сама, пытаясь спрятаться, но так и умерла там в укрытии.

– Она мертвая? – спросил Макбрайд.

– Да погляди же на нее, Христа ради! – ответил Дули. – У нее же все вспорото.

– Мы все равно должны проверить, есть ли признаки жизни, – напомнил ему Макбрайд. Дули не двинулся, чтобы выполнить эту обязанность, так что Макбрайд сам склонился над жертвой, пытаясь нащупать пульс на изуродованной шее. Никакого пульса не было. Кожа казалась еще теплой под пальцами. Струйка слюны, стекавшая по щеке, не засохла.

Дули, комментируя свои действия, оглядел погибшую. Худшая из ран в верхней части туловища была плохо видна, поскольку сидящий на корточках Макбрайд заслонял обзор. Все, что он мог видеть, – это копна каштановых волос и торчащие из укрытия ноги, одна из которых была босой. Красивые ноги, подумал он, – когда-то он свистел при виде таких.

– Она доктор или лаборант, – сказал Макбрайд. – На ней лабораторный халат.

Вернее, был лабораторный халат, потому что в действительности он был разодран на клочки, так же как одежда под халатом и, для дополнения картины, кожа и мышечные слои. Макбрайд поглядел на грудную клетку женщины – грудина была разворочена, а сердце сорвано с места, словно убийца хотел забрать его в качестве сувенира, но что-то помешало ему. Он глядел на нее, не испытывая позывов дурноты, поскольку всегда гордился своим крепким желудком.

– Ты доволен? Она действительно мертва?

– Мертвее не бывает.

– Сюда спускается Карнеги, – сказал Дули, подойдя к одной из раковин. Не думая ни о каких отпечатках пальцев, он отвернул кран и плеснул себе в лицо пригоршню воды. Оторвавшись от омовения, он поглядел на Макбрайда, который прервал свой тет-а-тет с трупом, пересек лабораторию и подошел к уставленным приборами столам.

– Да что они тут делали. Боже милостивый? – заметил он. – Ты только погляди на все эти штуки!

– Какой-то исследовательский факультет, – сказал Дули.

– И что же они исследовали?

– Я-то откуда знаю? – фыркнул Дули. Бесконечные вопли обезьянок и близость мертвой женщины побуждали его как можно скорее покинуть это помещение. – Оставь все, как есть, а?

Макбрайд не обратил внимания на просьбу Дули – оборудование зачаровало его. Он пораженно уставился на энцефалограф и электрокардиограф, на самописцы, из которых все еще выползали рулоны пустой бумаги, на мониторы видеокамер, укрепленные на консолях. На ум ему пришло описание «Марии Селесты». Этот опустевший корабль науки, – все еще держащийся на плаву под неразборчивое пение механизмов, остался без капитана и своей команды.

За стеной оборудования было окно – не более метра в поперечнике. Сначала Макбрайд решил, что оно выходит наружу, но потом, когда пригляделся поближе, понял, что за ним лежит какое-то экспериментальное помещение вроде бокса.

– Дули?.. – сказал он, обернувшись. Однако тот исчез, вероятно, пошел встречать Карнеги. Довольный, что никто не помешает его изысканиям, Макбрайд вновь обратился к окну. Никакого света внутри бокса он не увидел. Заинтересовавшись, обошел стену, уставленную полками с оборудованием, в поисках входной двери в бокс. Она была распахнута. Без колебаний он вошел внутрь.

Приборы, нагроможденные по ту сторону окна, почти не пропускали света, так что в помещении царил мрак. Однако через несколько секунд глаза Макбрайда привыкли к темноте, и он увидел, что в комнате кто-то устроил настоящий хаос. Стол был перевернут, кресло разнесено в щепки, кабели спутаны, оборудование уничтожено: камеры, мониторы которых, вероятно, были выведены в соседнюю комнату, осветительные приборы – все разбито. Это был тщательно выполненный разгром, которым мог бы гордиться любой профессиональный вандал.

В воздухе стоял запах, который Макбрайд узнал, но происхождение определить не мог. Макбрайд какое-то время стоял неподвижно, принюхиваясь, пока не услышал звук сирен в наружном коридоре – Карнеги вот-вот будет здесь. Внезапно он понял, где раньше слышал этот запах. Тот же самый запах ударял ему в ноздри, когда он после занятий любовью с Джессикой шел в душ – это был его ритуал, – а потом возвращался в спальню. Это был запах секса. Макбрайд улыбнулся.

На лице его все еще отражалось удовольствие, когда тяжелый предмет рассек воздух и ударил Макбрайда в нос. Он почувствовал, как хрустнул хрящ и хлынули потоки крови. Он сделал два или три неуверенных шага назад, чтобы избежать нового удара, но запнулся о наваленный на пол хлам. Упал в осколки стекла и поглядел наверх. Убийца надвигался на него, занося металлическую балку. Лицо человека напомнило ему лица обезьян в клетках – те же оскаленные желтоватые зубы, те же глаза, горящие безумной яростью. «Нет!» – прокричал человек, опуская свою импровизированную дубинку. Каким-то образом Макбрайд ухитрился заслониться от удара рукой, одновременно пытаясь достать оружие. Атака была неожиданной, но теперь, когда размозженный нос болел, это прибавляло полицейскому ярости, и он был готов дать достойный отпор агрессору. Он легко выдернул дубинку у мужчины и, постанывая, поднялся на ноги. Все правила касательно процедуры ареста вылетели у него из головы. Он обрушил град ударов на голову и плечи мужчины, заставив того попятиться через всю комнату. Убийца заслонялся от нападения руками, уклонялся и наконец ударился о противоположную стену. Только теперь, когда противник был на грани потери сознания, ярость Макбрайда поутихла. Он стоял посредине комнаты, тяжело дыша, и наблюдал за избитым мужчиной, который сползал вниз по стене. Он сделал серьезную ошибку. Теперь он увидел, что нападающий был одет в белый лабораторный халат и, следовательно, был, как напыщенно выражался Дули, на стороне ангелов.

– Ах, черт тебя побери! – сказал Макбрайд. – Вот дерьмо-то.

Веки мужчины затрепетали, и он уставился на Макбрайда. Было ясно, что он с трудом ухватывает суть происходящего, но наконец на его густобровом, угрюмом лице появилось осмысленное выражение. Он явно понял, кто такой Макбрайд, или, скорее, понял, кем он не является.

– Вы – не он, – прошептал он.

– Кто? – спросил Макбрайд, понимая, что еще может спасти свою репутацию, вытянув у свидетеля важные показания. – Кто, вы думали, я такой?

Мужчина открыл рот, но ничего не сказал. Макбрайд наклонился над ним и принялся выпытывать:

– На кого, по-вашему, вы нападали?

Рот вновь приоткрылся, и вновь оттуда не донеслось ни звука. Макбрайд настаивал:

– Это очень важно. Просто скажите мне, кто это был?

Мужчина что-то прошептал. Макбрайд прижал ухо к его дрожащим губам.

– Легаш вонючий, – сказал мужчина и вырубился, оставив Макбрайда и дальше проклинать его за то, что потеря контроля над собой вполне могла принести неприятности, которых хватит на всю жизнь. Но что ему еще оставалось?

Инспектор Карнеги привык к рутине. За исключением редких моментов профессиональных озарений, вся его работа состояла из долгих часов ожидания. Он ждал, пока тела будут сфотографированы и осмотрены экспертами, пока законники придут к соглашению и пока будут собраны свидетельские показания. Он уже давным-давно оставил попытки бороться со скукой и научился искусству не сопротивляясь плыть по течению. Следствие нельзя торопить; умудренный человек, он позволял медэкспертам и законникам делать свое нудное дело. В конце концов, когда придет время, нужен будет лишь перст указующий – и преступник содрогнется.

Теперь, когда лабораторные часы на стенке показывали двенадцать пятьдесят три ночи и даже обезьяны затихли в своих клетках, он сидел на одной из скамеек и ждал, когда Хендрикс закончит свои исследования. Хирург ознакомился с показаниями термометра, потом стянул перчатки, облегающие руки, точно вторая кожа, и отбросил их на простыню, где лежала покойница.

– Это всегда сложно, – сказал врач, – определить время смерти. Она остыла по меньшей мере на три градуса. Я бы сказал, что она мертва уже около двух часов.

– Полиция прибыла сюда без четверти двенадцать, – сказал Карнеги. – Так что она умерла примерно за полчаса до этого?

– Где-то в этих пределах.

– Ее туда затащили? – спросил он, указывая на скамью.

– О, разумеется! Сама она не могла туда спрятаться. Не с такими ранами. Они – это нечто, как, по-твоему?

Карнеги уставился на Хендрикса. Полицейский хирург, вероятно, видел сотни трупов в любом мыслимом состоянии, но сейчас на его заостренном лице явно читался интерес. Карнеги подумал, что эта тайна по-своему была не менее увлекательна, чем тайна мертвой женщины и ее убийцы. Как может человек наслаждаться определением ректальной температуры трупа? Но в глазах хирурга совершенно очевидно светилось удовольствие.

– А мотив? – спросил Карнеги.

– Вполне ясно, разве нет? Изнасилование. Насилие во всей красе: обширные повреждения влагалища, следы спермы. Тут есть с чем повозиться.

– А раны на туловище?

– Рваные. На разрезы не похоже.

– Оружие?

– Не знаю. – Хендрикс опустил уголки губ книзу. – Я хочу сказать, ткани истерзаны. Если бы не было таких очевидных свидетельств изнасилования, я бы сказал, что это скорее животное.

– Ты хочешь сказать, собака?

– Ну, скорее – тигр, – ответил Хендрикс.

Карнеги нахмурился.

– Тигр?

– Шутка. Я пошутил, Карнеги. Господи, у тебя вообще есть чувство юмора?

– Это не смешно.

– Да я и не смеялся, – ответил Хендрикс с мрачным видом.

– Тот человек, которого Макбрайд нашел в боксе.

– А что насчет него?

– Подозреваемый?

– Да никогда в жизни. Мы ищем маньяка, Карнеги. Большого, сильного. Дикого.

– А когда ее ранили? До или после?

Хендрикс нахмурился.

– Не знаю. После вскрытия станет известно больше. Но я бы сказал, что наш парень был в исступлении. Скорее всего, эти раны были нанесены одновременно с изнасилованием.

Обычно флегматичные черты Карнеги исказились в удивлении:

– Одновременно?

Хендрикс пожал плечами.

– Вожделение – забавная штука, – сказал он.

– Жутко забавная, – последовал испуганный ответ.

Карнеги велел водителю высадить его за полмили от дома, чтобы немного пройтись пешком и поразмыслить перед тем, как прийти домой, где его ждут горячий шоколад и дремота. Этот ритуал соблюдался чуть ли не с религиозным рвением, даже когда инспектор был уставшим как собака. Он привык выбрасывать из головы все служебные заботы до того, как переступит порог дома, – давний опыт показал, что, если дома он будет продолжать думать о расследовании, это не поможет ни расследованию, ни его семейной жизни. Он узнал об этом слишком поздно, чтобы помешать жене уйти, а детям – отдалиться, но тем не менее принципа придерживался твердо.

Сегодня он шел медленно, чтобы развеялось тяжелое ощущение, которое принес этот вечер. Путь его проходил мимо маленького кинотеатра, который, как он прочел в местной газете, скоро будет снесен. Он не удивился. Карнеги не был святошей, но раздражение, вызванное кинематографом, усиливалось у него с каждым годом. Репертуар на неделю только подтверждал это: сплошные фильмы ужасов. Зловещие и примитивные, если судить по рекламным плакатам с их бесстыдной гиперболизацией и утрированной жестокостью. «Ты можешь больше не уснуть!» – гласило одно из названий, а под ним – женщина, вполне бодрствующая, пятилась от надвигающейся на нее тени двухголового мужчины. Эти банальные образы деятели массового искусства до сих пор использовали, чтобы напугать бесхитростных зрителей. Ходячие мертвецы; буйство природы, мстящей цивилизованному миру; вампиры, знамения, огнепроходцы, чудовищные бури – вся эта чушь, которая и раньше нравилась публике. Они были до смешного нелепы – среди всего этого набора опереточных ужасов ничто не могло сравниться с обыденными человеческими преступлениями, с ужасом (или его последствиями), который встречал Карнеги чуть ли не ежедневно, выполняя свои профессиональные обязанности. Перед его мысленным взором проплывали картины: мертвецы, освещенные вспышками полицейских фотографов, лежащие вниз лицом, точно ненужный хлам, и живые, чей взгляд ясно представлялся ему – голодный взгляд, жаждущий секса, наркотиков, чужой боли. Что было бы, если бы именно ЭТО они рисовали на своих афишах?

Когда он добрался до дома, в тени за гаражом закричал ребенок. Карнеги вздрогнул и остановился. Крик повторился, и на этот раз Карнеги понял, что это было. Не ребенок, нет, – кот или коты, которые обменивались любовными призывами в темном проулке. Он направился туда, чтобы шугануть их. Весь проулок провонял острым запахом секреторных желез. Ему не было нужды кричать – шаги распугали животных. Они прыснули во все стороны – не парочка, а полдюжины; он явно прервал уютную оргию. Однако все равно опоздал – с царящим вокруг запахом уже нельзя было справиться.

Карнеги невыразительно смотрел на выставку видеомагнитофонов и мониторов, которая расположилась у него в конторе.

– Господи помилуй, что это такое? – произнес он.

– Видеозаписи, – сказал Бойл, его помощник. – Из лаборатории. Я думаю, вам нужно просмотреть их, сэр.

Хоть они и работали вместе уже семь месяцев, Карнеги не слишком-то любил Бойла. Под лощеной оболочкой таилось бешеное честолюбие. Будь Бойл вполовину моложе, это казалось бы естественным, но ему было уже далеко за тридцать и амбиции его были почти маниакальными. Эта сегодняшняя выставка оборудования, на которую Карнеги наткнулся, едва войдя в контору, была как раз в стиле Бойла – показательная сверх меры.

– Для чего столько экранов? – кисло спросил Карнеги. – Что, мне нужен стереопоказ?

– У них там было три камеры, которые снимали одновременно, сэр. Фиксировали эксперимент одновременно с нескольких точек.

– Какой эксперимент?

Бойл жестом указал своему начальнику на стул. Подобострастен до предела, подумал Карнеги, не много же тебе будет от этого толку.

– Всё в порядке, – говорил Бойл лаборанту у видеоустройства. – Начинайте.

Карнеги потягивал горячий шоколад, который притащил с собой. Этот напиток был одной из его немногих слабостей. Если машинка, которая его готовит, когда-нибудь сломается, он будет несчастным человеком. Он поглядел на три экрана. Неожиданно на них появились титры. «Проект „Слепой Мальчик“, – гласила надпись. – Секретно».

– Слепой мальчик? – спросил Карнеги. – Что это? Или, вернее, кто?

– Очевидно, какое-то кодовое слово, – ответил Бойл.

– Слепой мальчик, слепой мальчик, – повторял Карнеги, словно пытаясь вбить эти слова себе в подсознание, но, прежде чем он как-то осознал их, все три экрана начали показывать разное. Хоть на них был изображен один и тот же объект – мужчина в очках с двойными линзами, лет под тридцать, сидящий в кресле, – но каждый монитор показывал эту сцену под различным углом. Один из них демонстрировал объект в полный рост и профиль, другой – на три четверти и под углом сверху, а третий – спереди, и на мониторе были лишь голова и плечи мужчины, отснятые через стекло бокса спереди. Все эти три изображения были черно-белые, и ни одно из них не было нормально отцентрировано и сфокусировано. И действительно, уже когда пленки начали прокручиваться, кто-то все еще улаживал эти неурядицы. Объект о чем-то доброжелательно болтал с женщиной – в ней с первого взгляда можно было опознать погибшую, – прилаживающей ему на лоб электроды. О чем они говорили, уловить было трудно, потому что акустика камеры плохо действовала как на аппаратуру, так и на слушателей.

– Женщина – это доктор Данс, – услужливо подсказал Бойл. – Жертва.

– Да, – сказал Карнеги, внимательно наблюдая за экранами. – И сколько идут все эти приготовления?

– Довольно долго. Бо́льшая часть разговоров не несет никакой информации.

– Ну, давайте поглядим на то, что несет информацию.

– Прокручивайте быстрее, – сказал Бойл. Лаборант подчинился, и фигуры на трех экранах задергались и завизжали, точно комедианты.

– Погодите, – велел Бойл. – Немного вернитесь обратно! – Лаборант вновь сделал так, как он велел. – Вот! – сказал Бойл. – Остановитесь тут! А теперь пускайте с нормальной скоростью. – Действие возобновилось в нормальном темпе. – Вот где оно по-настоящему начинается, сэр.

Карнеги уже прикончил свой горячий шоколад и опустил палец в густую массу на дне чашки, чтобы сбросить на язык последние капли. На экране доктор Данс приближалась к тому типу со шприцем, потом оттянула кожу у локтя и ввела что-то. Не в первый раз с тех пор, как он зашел в лабораторию Хьюма, Карнеги пытался угадать, чем они там на самом деле занимались. Было ли то, что отображалось на экранах, фармакологическим исследованием? Но сверхсекретность эксперимента, проводимого поздней ночью в опустевшем здании, заставляла предположить, что это было что-то иное. Да и эта надпись на экране: «Секретно!» То, что они сейчас наблюдали, было явно не предназначено для посторонних глаз.

– Вам удобно? – спросил какой-то мужчина вне поля зрения камер. Человек в кресле кивнул. Очки с него сняли, и без них он выглядел слегка растерянным. Ничем не примечательное лицо, подумал Карнеги, этот тип, имени которого он до сих пор не знал, не был ни Адонисом, ни Квазимодо. Он слегка откинулся в кресле, и его жидкие бесцветные волосы коснулись плеч.

– Я в порядке, доктор Веллес, – ответил он тому, кто стоял вне поля зрения камер.

– Вам не жарко? Вы не потеете?

– Да нет, вообще-то, – слегка извиняясь, ответила морская свинка. – Я чувствую себя как обычно.

Похоже на то, подумал Карнеги и обратился к Бойлу:

– Вы просмотрели эти ленты до конца?

– Нет, сэр, – ответил Бойл. – Я подумал, что вы захотите проглядеть их первым. Я только дошел до инъекции.

– Что-нибудь известно в больнице от доктора Веллеса?

– Когда я звонил туда в последний раз, он все еще был в коматозном состоянии.

Карнеги хмыкнул и вновь перенес внимание на экраны. Вслед за суматохой после инъекции, деятельность на экранах затихла. Камеры продолжали фиксировать близорукого субъекта, иногда ступор прерывался вопросами доктора Веллеса о самочувствии испытуемого. Он чувствовал себя все так же. После трех или четырех минут такого затишья даже то, что испытуемый случайно мигнул, приобретало чуть ли не драматическое значение.

– Сценарий-то скучноват, по-моему, – заметил лаборант. Карнеги рассмеялся. Бойл выглядел неловко. Еще две или три минуты прошли точно так же.

– Все это не слишком обнадеживает, – сказал Карнеги. – Прокрутим побыстрее, а?

Лаборант уже собирался подчиниться, когда Бойл сказал:

– Подождите!

Карнеги поглядел на своего помощника, раздраженный его вмешательством, а потом – опять на экраны. Там действительно что-то происходило: невыразительные черты испытуемого едва заметно изменились. Он начал улыбаться сам себе и утонул в кресле, словно погружал тело в теплую ванну. Его глаза, которые до этого выражали вежливое безразличие, начали медленно закрываться, а потом вдруг внезапно открылись. Когда это случилось, в них появилось выражение, которого до этого не было: голод, он, казалось, изливался с экрана в спокойствие инспекторского кабинета.

Карнеги отставил свой шоколад и приблизился к экранам. Когда он сделал это, испытуемый также встал и приблизился к стеклу бокса, оставив две камеры снимать пустое кресло. Однако третья все еще выдавала картинку – лицо, прижатое к оконному стеклу, и какой-то миг два человека смотрели друг на друга через преграду стекла и времени, казалось, взгляды их встретились.

Теперь выражение лица у подопытного было раздраженным, и голод, казалось, вышел из-под контроля рассудка. Глаза его горели, он приблизил губы к окну и поцеловал его, язык коснулся стекла.

– Что там происходит, во имя Господа? – спросил Карнеги.

На звуковой дорожке появились голоса – доктор Веллес тщетно просил подопытного описать, что он чувствует, а Данс в это время громко называла показания различных считывающих приборов. Стало трудно расслышать, что там делается, поскольку неразбериха усилилась внезапным взрывом писка и щебета сидящих в клетках обезьян, но было ясно, что интенсивность процессов в теле подопытного повышается. Лицо его покраснело, на коже выступил пот. Он напоминал мученика на костре, когда под ним запалили хворост, – обезумевший от смертельного экстаза. Он прекратил французские поцелуи с оконным стеклом и сорвал электроды с висков и датчики с груди и запястий. Данс, теперь в ее голосе слышалась тревога, уговаривала его прекратить. Затем она пересекла помещение и вышла из поля зрения камер, как полагал Карнеги, к двери бокса.

– Лучше не надо, – сказал он, словно вся эта драма разыгрывалась по его повелению, и он приказом мог остановить трагедию. Но женщина не послушала его. Минуту спустя она появилась на дальних обзорах, поскольку вошла в комнату. Мужчина двинулся к ней навстречу, расшвыривая по пути оборудование. Она окликнула его – возможно, по имени. Если и так, то имя нельзя было разобрать сквозь щебет обезьян.

– Вот дерьмо, – сказал Карнеги, когда рука испытуемого с размаху ударила сначала по той камере, которая вела съемку сбоку, потом – по той, что со среднего расстояния. Два монитора сразу ослепли. Лишь одна камера, установленная на уровне головы, в безопасности снаружи бокса, продолжала фиксировать события, но из-за близкого обзора нельзя было увидеть почти ничего – лишь случайные очертания движущихся тел. Вместо этого единственная камера почти насмешливо фиксировала, как по стеклу обзорного окошка бокса потекла слюна, заслонив убийство, которое происходило в недосягаемой близости.

– Да что же они ему дали, господи боже! – сказал Карнеги, слушая, как где-то вне действия камеры пронзительные женские крики перекрыли визг обезьянок.

Джером проснулся рано утром и чувствовал себя голодным и уставшим. Когда он отбросил простыню, то с изумлением уставился на себя: все тело было покрыто царапинами, а пах – ярко-красного цвета. Постанывая, он перекатился к краю кровати и какое-то время сидел там, пытаясь восстановить события вчерашнего вечера. Он помнил, как входил в лабораторию, но почти ничего – после этого. Несколько месяцев он был платной морской свинкой, жертвуя своей кровью, удобствами и терпением, чтобы добавить немного денег к своей более чем умеренной зарплате переводчика. Этот приработок ему устроил друг, который и сам занимался подобной работой, но если Фигли принимал участие в основной исследовательской программе, то Джером через неделю после своего зачисления, поступил в распоряжение докторов Веллеса и Данс, которые пригласили его – подвергнув предварительно серии психологических тестов – работать исключительно с ними. По некоторым признакам было ясно (хотя ему никогда специально об этом не говорили), что проект был секретным и требовал с его стороны полной преданности и сохранения тайны. Джерому были нужны деньги, а то, что ему предложили, было гораздо больше, чем суммы, выплачиваемые по основной программе Лаборатории, так что он согласился, хотя требуемое время посещения оказалось неудобным. На протяжении нескольких недель он должен был посещать исследовательский факультет поздним вечером и часто работал до утра, подвергаясь дотошным расспросам Веллеса по поводу его интимной жизни и чувствуя на себе сквозь стеклянную преграду внимательный взгляд Данс.

Думая о ее холодном взоре, он почувствовал, как в нем что-то дрогнуло. Может, это потому, что он обманывал сам себя, поскольку ему казалось, что она смотрит на него с большей симпатией, чем это требуется от врача? Такие самоуговоры, внушал он себе, выглядят жалко. Он вовсе не был предметом женских мечтаний, и каждый день, когда проходил по людным улицам, это убеждение лишь усиливалось. Он не мог вспомнить в своей взрослой жизни ни одного случая, когда женщина взглянула бы на него с интересом и не отвела глаз, случая, когда она ответила бы на его восхищенный взгляд. Почему это так беспокоит его, он не знал, поскольку такая жизнь без любви, насколько ему известно, встречалась сплошь и рядом. И Природа была добра к нему: казалось, что, поскольку его обошел дар привлекательности, она свела к минимуму половое влечение. Случалось, он неделями не вспоминал о своем вынужденном целомудрии.

Иногда, слыша, как гудят трубы в ванной, он представлял себе, как может выглядеть его квартирная хозяйка, миссис Морриси, когда принимает ванну; пытался вообразить ее крепкие, покрытые мыльной пеной груди, темную линию, разделяющую ягодицы, когда она наклонялась, чтобы пересыпать тальком пальцы ног. Но такие пытки, к счастью, были нечасты. А когда он подсоберет денежек, то купит приятное времяпрепровождение с женщиной, которую звали Анжела (он так и не узнал ее фамилии), с Греческой улицы.

Теперь должно пройти несколько недель, прежде чем он сможет сделать это снова, подумал он. Что бы он там ни делал прошлой ночью, он еле мог двигаться из-за жутких синяков. Единственное приемлемое объяснение – хоть Джером ничего не мог вспомнить по этому поводу, – что его избили по пути из Лаборатории либо он зашел в бар и там с кем-нибудь подрался. Это и раньше иногда случалось. У него было одно из тех лиц, которые пробуждают в пьяницах агрессивное возбуждение.

Он поднялся и побрел в маленькую ванную, примыкающую к комнате. Очков не было на их обычном месте рядом с зеркальцем для бритья, и отражение в зеркале было странно размытым, но он мог видеть, что его лицо было так же расписано царапинами, как и остальные детали анатомии. Более того, над левым ухом был вырван клок волос и на шее засохла кровь. Морщась от боли, он приступил к лечению своих ран и промыл их вонючим антисептическим раствором. Сделав это, он вернулся в свою спальню, которая одновременно служила гостиной, и пустился на поиски очков. Но обыскав все, так и не смог их найти. Проклиная собственную глупость, он принялся перебирать свои вещи в поисках старой пары и наконец нашел их. У них было устаревшее увеличение – его глаза значительно ухудшились с тех пор, как он их носил, – но, по крайней мере, он начал различать окружающий мир, хотя и довольно смутно.

На него нахлынула жуткая тоска, усиленная болью от царапин и мыслями о миссис Морриси. Чтобы разогнать ее, он включил радио. Послышался сладкий голос, предлагавший давно надоевший репертуар. Джером всегда презирал популярную музыку и ее поклонников, но теперь, когда бродил по своей маленькой комнате, не желая натягивать жесткую одежду, поскольку царапины все еще болели, доносящиеся из радио песни вызвали у него нечто большее, нежели презрение. Словно он в первый раз услышал слова и музыку, словно всю жизнь оставался глухим к вызываемым ими чувствам. Увлекшись, он забыл про свою боль и слушал. В песнях рассказывалась одна и та же бесконечная и захватывающая история – о любви, потерянной и обретенной, и потом потерянной уже навеки. Лирики заполняли радиоволны своими метафорами – бо́льшая часть их была банальной, но от этого трогала не меньше. О рае, о горящих сердцах, о птицах, колоколах, странствиях, закате, о страсти, похожей на безумие, на полет, на неописуемое сокровище. Песни не успокоили его своими нехитрыми чувствами, напротив, пробудили, зажгли, невзирая на бедную мелодию и банальный ритм, открыв перед ним целый мир, охваченный желанием. Он начал дрожать. Глаза из-за непривычных очков начали подводить его. Казалось, на коже сверкают огненные вспышки, а с кончиков пальцев сыплются искры.

Он уставился на свои руки, но иллюзия лишь возросла. Он видел яркие полосы, точно ручьи огня, которые поднимались вверх по венам и умножались, пока он их разглядывал. Странно, но он не чувствовал беспокойства. Этот ветвистый огонь лишь отражал ту страсть, о которой рассказывали песни, – любовь, говорили они, носится в воздухе, скрывается за каждым углом и лишь ожидает, чтобы ее нашли. Он вновь подумал о вдове Морриси, которая жила в квартире под ним, как она занимается своими делами и вздыхает, без сомнения, как и он сам, ожидая своего героя. Чем больше он о ней думал, тем сильнее пламя охватывало его. Она не откажет ему – в этом убеждали песни, либо же он должен настаивать, пока (в этом тоже убеждали его песни) она не уступит ему. И внезапно, когда он подумал об этом, огонь охватил его полностью. Смеясь, он оставил за спиной поющее радио и спустился вниз.

Лучшая часть утра ушла на то, чтобы ознакомиться со списком испытателей, которых нанимала лаборатория. Карнеги ощущал ту неохоту, с которой сотрудники предоставляли перечень своих исследовательских тем, невзирая на весь ужас произошедших в лаборатории событий. В конце концов, вскоре после полудня они снабдили его поспешно составленным списком «Кто есть кто», в целом включавшим в себя пятьдесят четыре человека вместе с их адресами. Ни один из них, как убедилась полиция, не отвечал описанию подопытного в эксперименте Веллеса. Доктор Веллес, как ему объяснили, совершенно очевидно, использовал средства лаборатории для работы над каким-то частным проектом. Хоть это не слишком поощрялось, но он и доктор Данс были старшими научными сотрудниками и могли сами распоряжаться как временем, так и оборудованием. Так что похоже было, человек, которого разыскивал Карнеги, вообще не входил ни в какие регистрационные списки. Однако Карнеги не хотел сдаваться и велел размножить сделанные на основании видеозаписи фотографии и раздать их – вместе со списком имен и адресов – полицейским службам. Теперь от них требовалась лишь работа ногами да изрядная доля терпения.

Лео Бойл пробежал пальцем по списку имен, который ему только что вручили.

– Еще четырнадцать, – сказал он. Его водитель хмыкнул, и Бойл взглянул на него. – Вы ведь были напарником Макбрайда, верно?

– Верно, – сказал Дули. – Его отстранили.

– Почему?

Дули нахмурился.

– Ему всегда недоставало любезности, Вирджилу. Никак не мог освоить технику ареста.

Он резко остановил машину.

– Это здесь? – спросил Бойл.

– Вы же сказали номер восемьдесят. Это и есть восемьдесят. Вон там, на двери. Восемь. Ноль.

– Сам вижу.

Бойл вылез из машины и пошел по дорожке. Дом был довольно внушительным и делился на квартиры: звонков было несколько. Он нажал на звонок, рядом с которым была табличка «Дж. Тредголд» – фамилия из списка, – и принялся ждать. Из пяти домов, которые они уже навестили, в двух никого не было, а обитатели остальных трех никак не напоминали преступника. Бойл несколько секунд постоял на ступеньках, затем вновь нажал на кнопку звонка. На этот раз он звонил дольше.

– Никого нет, – сказал Дули с крыльца.

– Похоже на то. – Но, когда он это говорил, Бойл заметил, как в прихожей мелькнула фигура. Ее очертания были размыты, поскольку просвечивали сквозь матовое стекло входной двери. – Погоди минутку.

– Что там?

– В доме кто-то есть, и он не отвечает. – Он вновь нажал на первый звонок, потом на остальные. Дули приблизился к двери, отмахиваясь от чересчур надоедливой осы.

– Вы уверены? – спросил он.

– Я заметил там кого-то.

– Нажмите на другие кнопки.

– Уже нажимал. Там кто-то есть, и он не хочет подходить к двери. – Бойл постучал по стеклу. – Откройте, – закричал он. – Полиция!

Разумно, подумал Дули, хотя почему бы не воспользоваться громкоговорителем? Когда дверь, как и ожидалось, не отворилась, Бойл повернулся к Дули.

– Там есть боковая калитка?

– Да, сэр.

– Тогда беги туда, да побыстрее, прежде чем он смоется.

– Может, нужно связаться…

– Давай! А я останусь тут. Если ты сможешь попасть через заднюю дверь внутрь, пройди сюда и отвори мне переднюю.

Дули ушел, и Бойл остался у передней двери один. Он вновь начал названивать в звонки, а потом, поднеся ладони козырьком ко лбу, приблизил лицо к стеклу. В передней не было никаких признаков движения, так что, может, пташка уже улетела? Он вновь спустился с крыльца на дорожку и стал разглядывать окна, которые равнодушно взирали на него. Время, через которое Дули должен был появиться, уже истекло, но Дули не вернулся назад и не появился на крыльце. Не в силах больше оставаться на месте и нервничая, что благодаря выбранной ими тактике они потеряют подозреваемого, Бойл решил, следуя своему чутью, отправиться к задней двери дома.

Боковая калитка была отворена Дули. Бойл прошел туда и, заглянув в окно, увидел пустую гостиную. Убедившись, что там никого нет, поспешил к задней двери. Она была открыта. Дули, однако, нигде не было видно. Бойл спрятал в карман список и фотографии и шагнул внутрь. Он боялся позвать Дули, потому что не хотел вспугнуть преступника, но тем не менее тишина выводила его из себя. Осторожно, точно кошка, он рыскал по квартире, но все комнаты были пусты. Около двери, ведущей в прихожую, где он впервые увидел мелькнувшую тень, он остановился. Куда делся Дули? Он точно растворился в воздухе.

Затем из-за двери раздался стон.

– Дули? – осторожно спросил Бойл. Еще один стон. Он шагнул в прихожую. Туда выходили еще три двери, все они были закрыты. Вероятно, вели в другие квартиры или в холл. На плетеной циновке у входной двери лежала полицейская дубинка Дули, словно владелец обронил ее в спешке. Бойл с трудом преодолел страх и ступил в прихожую. Стон раздался снова – на этот раз ближе. Он огляделся и увидел, что на ступенях ведущей на второй этаж лестницы лежал Дули. Он едва ли был в сознании. С него пытались сорвать одежду, и нижняя часть его дряблого тела была обнажена.

– Да что тут происходит. Дули? – спросил Бойл, подходя к лестнице. Полицейский услышал его голос и попытался отодвинуться. Его затуманенные глаза в ужасе открылись.

– Всё в порядке, – заверил его Бойл. – Это всего лишь я.

Бойл слишком поздно сообразил, что взгляд Дули уставился вовсе не на него, а на что-то скрытое за его плечом. И, когда он наклонился, чтобы поглядеть на то, что сотворили с Дули, кто-то прыгнул на него. Пошатнувшись и сыпля проклятиями, Бойл не удержался на ногах и упал. Он несколько секунд скребся по полу, когда его противник ухватил Бойла за пиджак и волосы и с силой поднял на ноги. Бойл сразу узнал уставившееся на него безумное лицо – залысины, слабый рот, голод, – но тут было и то, чего он не заметил раньше. Во-первых, мужчина был гол точно младенец, хоть и более щедро наделен природой. Во-вторых, он был точно охвачен лихорадкой. Если даже воспаленный пах и явная эрекция не говорили сами за себя, то руки преступника, срывающие с Бойла одежду, достаточно ясно свидетельствовали о его намерениях.

– Дули! – взвизгнул Бойл, когда его швырнули на пол прихожей. – Бога ради! Дули!

Он замолчал, когда его ударили о стенку. Обезумевший мужчина тут же оказался за спиной Бойла, прижимая его лицо к обоям на стенке. Переплетения птиц и цветов замелькали в глазах у полицейского. В отчаянии он попытался отбиваться, но страсть придала мужчине силу безумца. Удерживая полицейского за голову одной рукой, другой он содрал с Бойла штаны и нижнее белье, обнажив ягодицы.

– О Боже… – бормотал Бойл, уткнувшись лицом в оборванный клочок обоев, – Господи, помогите же мне кто-нибудь…

Но молитвы принесли не больше пользы, чем попытка сопротивляться. Его распяли у стенки, точно бабочку, пригвожденную булавками к дереву. Он закрыл глаза, по щекам его бежали слезы бессильного гнева. Насильник отпустил голову Бойла и изо всех сил прижался к его ягодицам. Бойл старался не кричать. Боль, которую он испытывал, не шла ни в какое сравнение с позором. Может, лучше, что Дули был без сознания и что испытанное им унижение он перенес без свидетелей.

– Прекрати, – прошептал он, уткнувшись в стенку, но не напавшему на него, а своему телу, стараясь не искать в этом насилии удовольствия. Но его нервные окончания отозвались по-своему, точно заразившись лихорадкой, которой пылал напавший. И, невзирая на боль, какая-то постыдная часть в нем отозвалась на это насилие.

На ступеньках пытался подняться на ноги Дули. Его поясница, которая была слабовата после автомобильной катастрофы на прошлое Рождество, сдала тут же, как только безумец швырнул его на ступеньки. Теперь же, когда он спускался, каждое движение отзывалось острой болью. Согнувшись, он добрался до основания лестницы и с интересом уставился через прихожую. Неужели это Бойл, такой важный, такой высокомерный, а его отделывают, точно уличного мальчишку в поисках денег на дозу? Это зрелище на несколько секунд полностью поглотило Дули, пока он наконец не опустил вниз глаза и не увидел лежащую на коврике дубинку. Он старался двигаться осторожно, но безумец был слишком занят своим актом, чтобы обращать внимание на что-нибудь еще.

Джером слушал, как колотилось сердце Бойла. Оно стучало громко, обольстительно и, казалось, все громче с каждым проникающим в Бойла толчком. Ему нужно было это сердце: его жар, его жизнь. Рука его схватила грудь Бойла и начала терзать плоть.

– Отдай мне свое сердце, – сказал он. Это было похоже на строчку одной из песен. Бойл заорал в стенку, когда его насильник вгрызся ему в грудь. Он видел фотографию женщины в лаборатории: открытая рана в ее теле явственно предстала перед его мысленным взором. Теперь этот маньяк вновь собирается совершить то же самое зверство. «Отдай мне свое сердце». Страх на грани потери рассудка придал ему новые силы, и он снова начал бороться, вывертываясь и отбиваясь от противника, которого, однако, несмотря на то, что Бойл вцепился ему в волосы и выдрал клок, никак нельзя было сбить с ритма. В отчаянии полицейский попытался просунуть руку между стеной и своим телом и запустить ее между ног, чтобы прищемить ублюдка. Пока он пытался это проделать, на насильника напал Дули, обрушив ему на голову град ударов своей дубинки. Это нападение дало Бойлу некоторую свободу. Он изо всех сил прижался к стенке, мужчина, чья рука была скользкой от крови, ослабил хватку. Бойл вновь дернулся, и на этот раз ему удалось полностью освободиться. Тела распались – Бойл обернулся, раны его кровоточили, но были неопасными, и наблюдал, как Дули гнался за насильником, лупя его дубинкой по голове, покрытой жирными белокурыми волосами. Тот не слишком оборонялся – его горящие глаза (до этого мига Бойл слабо воспринимал эту метафору) по-прежнему были устремлены на объект страсти.

– Убей его! – сказал Бойл тихо, когда мужчина под градом ударов начал усмехаться. – Переломай ему все кости.

Даже если бы у прихрамывающего Дули хватило духу исполнить это приказание, то возможности у него все равно не было. Его труды прервал голос, донесшийся из коридора. Из квартиры, которую оглядывал Бойл, появилась женщина. Она тоже оказалась жертвой этого мародера, если судить по ее состоянию, но было явно, что появление Дули в квартире помешало намерениям насильника, прежде чем он успел причинить ей серьезный вред.

– Арестуйте его, – сказала она, показывая на усмехающегося мужчину, – он пытался меня изнасиловать.

Дули приблизился, чтобы схватить пленника, но у того были совсем иные намерения. Он уперся ладонью в лицо Дули и толкнул его к входной двери. Плетеный коврик под ногами полицейского поехал, и тот чуть не упал. Когда ему удалось восстановить равновесие, Джером был уже далеко. Бойл сделал слабую попытку остановить его, но спущенные штаны помешали ему, и Джером вскоре уже поднимался по лестнице.

– Вызови помощь, – приказал Бойл. – И побыстрее.

Дули кивнул и открыл переднюю дверь.

– Наверху есть выход наружу? – спросил Бойл у миссис Морриси. Та покачала головой. – Ну, тогда мы, кажется, загнали этого ублюдка в ловушку, – сказал он. – Давай, Дули!

Дули похромал вниз по дорожке.

– А вы, – сказал он женщине, – прихватите что-нибудь, что может служить оружием. Что-нибудь понадежней.

Женщина кивнула и вернулась туда, откуда пришла, оставив Бойла около открытой двери. Мягкий ветерок высушил пот на его лице. В машине около дома Дули вызывал подкрепление.

Слишком скоро, подумал Бойл, скоро сюда приедут полицейские автомобили, человека наверху поймают и поведут давать показания. А когда он будет в тюрьме, то Бойл лишится возможности взять реванш – закон нетороплив, а он, жертва, будет лишь наблюдателем. Если он, Бойл, хочет сохранить остатки мужского достоинства, то как раз сейчас для этого самое время. Если же он промедлит, если застрянет тут, внизу, пока его ягодицы печет огнем, он никогда не избавится от того ужаса, который почувствовал, когда его собственное тело предало его. Он должен действовать сейчас – он выбьет усмешку с этой омерзительной хари раз и навсегда, – или омерзение к самому себе будет сопровождать его всю жизнь, пока не подведет память.

Выбора не было. Без дальнейшего промедления он поднялся с корточек и начал подниматься по ступеням.

Уже когда он достиг промежуточной площадки, сообразил, что не взял с собой оружия, однако знал, что если спустится, то момент будет упущен. Так что, приготовившись умереть, если это понадобится, он продолжал свой путь.

В верхнем коридоре была открыта лишь одна дверь, и из нее доносились звуки радио. Внизу, в безопасности, раздавался голос Дули – тот сообщал, что вызвал подкрепление. Не обращая внимания на эту помеху, Бойл шагнул в квартиру.

Там никого не было. За несколько секунд Бойл проверил кухню, крохотную ванную и жилую комнату – все они были пусты. Он вернулся в ванную, окошко которой было отворено, и высунул голову. Оттуда вполне можно было соскочить в траву, на которой и виднелся отпечаток человеческого тела. Насильник выпрыгнул. И исчез.

Бойл проклинал свою медлительность и вконец опечалился. По внутренней поверхности бедра побежала теплая струйка. В комнате рядом радио распевало любовные песни.

На этот раз Джером ничего не забыл. Он помнил свою встречу с миссис Морриси, которой помешал Дули, потом последующий эпизод с Бойлом, и все это лишь служило пищей тому огню, который пылал в нем. Теперь, в свете этого пламени, он ясно отдавал себе отчет в совершенных преступлениях. Он помнил с чудовищной ясностью лабораторию, инъекцию, обезьян, кровь. Он вспоминал свои действия, однако они не пробудили в нем никакого ощущения вины. Все моральные последствия, все угрызения совести перегорели в огне, который с новым пылом сейчас лизал его плоть.

Он укрылся в тихом тупике и привел себя в порядок. Одежда, которую он ухитрился прихватить с собой, сбегая из квартиры, была наспех подобранной, но, по крайней мере, он не будет в ней привлекать излишнего внимания. Пока он застегивал пуговицы, все тело, казалось, протестовало против этой внешней оболочки, и он пытался совладать с той бурей, которая гудела у него в голове. Однако пламя, которое горело в нем, не утихло. Каждая его жилка, казалось, трепетала и отзывалась окружающему миру. Деревья вдоль дороги, стена за спиной, даже выщербленные камни под босыми ногами – все вызывало в нем возбуждение и, казалось, тоже воспламенялось тем же огнем. Он усмехнулся этому разгорающемуся пожару, и охваченный огнем мир усмехнулся ему в ответ.

Возбужденный сверх меры, он обернулся к стене, к которой до этого прислонился. Солнце светило прямо на нее и камень нагрелся, а от кирпичей шел одуряющий аромат. Он целовал их грязные лица, руки его ласкали каждую трещину и выбоину. Бормоча нежную чушь, он расстегнул молнию, нашел удобную выемку и наполнил ее. В мозгу его пробегали живые картинки: запутанная анатомия, мужчины и женщины в неразделимом единстве. Даже облака над головой пылали огнем, и дыхание его прервалось. Но экстаз… Он будет длиться вечно.

Неожиданно болезненный спазм охватил его позвоночник от коры головного мозга до мошонки и вновь вверх, заставив скрючиться в конвульсиях. Руки сорвались с каменной кладки, и Джером кончил в воздух, падая на землю. Несколько секунд он лежал скорчившись, а эхо первоначальной судороги металось взад и вперед по позвоночнику, стихая с каждым разом. Он ощущал вкус крови – должно быть, прокусил губу или язык, но не был в этом уверен. Над его головой кружили птицы, лениво поднимаясь в теплом воздухе. Он смотрел, как угасает облачный огонь.

Джером поднялся на ноги и поглядел вниз, на брызги семени на асфальте. На какую-то минуту он вновь вообразил себе чудесное действо: брак его спермы с выщербленным камнем. Что за дети могли явиться миру, подумал он, если бы он мог и в самом деле спариваться с камнем или с деревом; он с радостью претерпел бы последующую агонию, если бы такие чудеса были возможны. Но камень остался равнодушен к оплодотворению, и это видение, как и огонь, пылающий над головой, остыло и потеряло свое великолепие.

Джером спрятал свой кровоточащий член и опять прислонился к стене, вновь и вновь проигрывая в голове недавние события. Что-то очень важное изменилось в нем, в этом он не сомневался, им овладело безумие (и, вероятно, овладеет еще не раз), равного которому он никогда в жизни не испытывал. И что бы они там в лаборатории ему ни впрыснули, оно не выводилось естественным путем – о нет! Он все еще ощущал в себе этот жар, как тогда, когда покинул лабораторию, но сейчас это чувство было еще сильнее.

Теперь он жил совершенно иной жизнью, и эта мысль, хоть и пугающая, возбудила его. Однако в воспаленном, пышущем эротикой мозгу не возникло догадки о том, что в свое время эта новая жизнь приведет его к совершенно необычной смерти.

Карнеги, которого постоянно дергало начальство, требуя результатов расследования, в свою очередь давал взбучку своим подчиненным. Это был обычный порядок вещей, когда сильные наскакивали на нижестоящего, а тот, в свою очередь, на тех, кто стоит еще ниже на служебной лестнице. Карнеги иногда гадал, на ком срывает свою злость самый мелкий служащий – наверное, на своей собаке.

– Этот негодяй все еще на свободе, господа, несмотря на его фотографии почти во всех утренних газетах и наши оперативные действия, которые оказались, мягко говоря, несостоятельными. Разумеется, мы поймаем его, но давайте сделаем это до того, как у нас на руках окажется еще одно убийство.

Зазвонил телефон. Замещающий Бойла Миган поднял трубку, тогда как Карнеги продолжал вещать собравшимся вокруг полицейским:

– Я хочу, чтобы мы его взяли за двадцать четыре часа, господа. Мне дали именно этот срок, так что это все, что мы имеем. Двадцать четыре часа.

Миган прервал его.

– Сэр. Это Йоханссон. Он говорит, что у него есть для вас кое-что и это очень срочно.

– Хорошо. – Инспектор взял трубку. – Карнеги слушает.

Голос на другом конце провода был тихим, почти неслышимым.

– Карнеги, – сказал Йоханссон. – Мы тут копались в лаборатории в поисках информации по работе Данс и Веллеса… Мы также проанализировали остатки того вещества, которое они вводили подозреваемому. Мне кажется, что мы нашли Мальчика, Карнеги.

– Какого мальчика? – спросил Карнеги, которого раздражало, что Йоханссон ходит вокруг да около.

– «Слепого мальчика», Карнеги.

– И?

По какой-то необъяснимой причине Карнеги был уверен, что полицейский улыбнулся в трубку, прежде чем ответить.

– Думаю, вам лучше приехать и поглядеть самому. Где-нибудь около полудня – подойдет?

Йоханссон мог бы быть одним из величайших отравителей в истории человечества – для этого у него были все необходимые данные. Методичный ум (все отравители, исходя из опыта Карнеги, были идеальными в быту), запас терпения (яд требует времени) и, что самое важное, энциклопедические знания в области токсикологии. Карнеги уже два раза работал с ним, и зрелище этого болезненного человека, возившегося со своим хрупким оборудованием, вызывало у инспектора невольный озноб.

Йоханссон устроился наверху в лаборатории, где убили доктора Данс, потому что, как он объяснил Карнеги, тут было оборудование, которое нигде больше раздобыть невозможно. Однако его властью (на него работали два ассистента) тот хаос, который застала здесь полиция, превратился в образцовый порядок. Только обезьяны остались теми же – призвать их к дисциплине не удалось и Йоханссону.

– Выяснить, что за препарат они использовали на вашем подопечном, труда не составило, – сказал Йоханссон. – Мы попросту исследовали его остатки в найденном шприце. Вообще-то, видимо, они уже какое-то время производили это вещество или его разновидности. Конечно, люди, работающие здесь, уверяют, что ни о чем подобном они понятия не имели. Я склонен им верить. Что бы эти два ученых тут ни делали, это был их личный эксперимент.

– Что за эксперимент?

Йоханссон снял очки и протер их уголком своего красного галстука.

– Сначала мы думали, что они тут разработали какой-то новый галлюциноген. В некотором отношении препарат, который они ввели подопытному, напоминал наркотик. Но на самом деле они, я думаю, сделали абсолютно новое открытие. Их разработки ведут в совершенно новую область.

– Так это не наркотик?

– О, это, конечно, наркотик, – сказал Йоханссон, вновь надевая очки, – но созданный с одной, весьма специфической целью. Поглядите сами.

Йоханссон пошел впереди, показывая дорогу, мимо рядов обезьяньих клеток. До этого животные сидели по отдельности, но токсиколог убрал промежуточные перегородки между клетками, чтобы животные могли свободно собираться в группу. Результат был однозначным – непрерывная череда половых актов. Почему, думал Карнеги, обезьяны постоянно оскорбляют чувства людей? То же самое происходило, когда он брал своих детей, тогда еще малолеток, в зоопарк. После посещения обезьянника один неудобный вопрос следовал за другим, так что спустя какое-то время он вообще перестал водить туда детей. Уж слишком утомительно было подыскивать вразумительные ответы.

– Им что, больше делать нечего? – спросил он Йоханссона, отворачиваясь, потом глядя на трех обезьян, чье совокупление было настолько тесным, что он не мог определить, какой обезьяне что принадлежит.

– Поверьте мне, – усмехнулся Йоханссон, – это еще ерунда. С тех пор как мы ввели им немного препарата, они вели себя и похлеще. После инъекции они пренебрегают всеми обычными ритуалами поведения, не реагируют на сигналы угрозы, на ритуалы приветствия. Они больше не интересуются едой. Они не спят. Они стали сексуальными маньяками. Все остальные стимулы забыты. Если только препарат не выведется естественным путем, полагаю, они затрахаются до смерти.

Карнеги поглядел на остальные клетки: в каждой разыгрывались те же порнографические сцены. Групповые изнасилования, гомосексуальные контакты, торопливая и экстатическая мастурбация.

– Неудивительно, что эти ученые так засекретили свой проект, – продолжал Йоханссон. – То, на что они набрели, принесло бы им целое состояние. Афродизиак, любовное снадобье, и действительно эффективное.

– Афродизиак?

– Большей частью они бесполезны, разумеется. Рог носорога, живые угри в сливочном соусе, всякие амулеты. В основном они призваны вызывать соответствующие ассоциации.

Карнеги вспомнил голод в глазах Джерома. Это именно тот самый голод, на который сейчас эхом отзывались обезьяны. Голод и то отчаяние, которое голод приносит с собой.

– И все притирания тоже бесполезны. Cantharis vesticatora…

– Это еще что?

– Может, вам это известно как шпанская мушка. Это – мазь, которую изготавливают из определенного жучка. И вновь – никакого эффекта. В лучшем случае все эти препараты безвредны. Но это… – Он потряс колбой с бесцветной жидкостью. – Это чертовски близко к гениальности.

– По мне, так они не выглядят слишком счастливо.

– О, оно еще очень грубо работает, – сказал Йоханссон. – Я думаю, исследователей подвела алчность, и они приступили к опытам на живых организмах года на два раньше, чем следовало бы. Это вещество почти смертельно, в этом сомнения нет. Но если бы они потратили на него побольше времени, оно могло бы быть эффективным. Видите ли, они обошли проблемы физиологии – этот препарат действует непосредственно на сексуальное воображение, на либидо. А если вы пробуждаете мозг, то тело само следует за ним – вот в чем тут хитрость.

Решетка одной из клеток затряслась, и это отвлекло внимание Карнеги от бледного невыразительного лица Йоханссона. Одна из самок, явно не удовлетворенная вниманием нескольких самцов, распростерлась по наружной решетке. Ее крохотные пальчики тянулись к Карнеги, в то время как ее ягодицы продолжали подвергаться обработке.

– Слепой мальчик? – спросил Карнеги. – Это что, – Джером?

– Это Купидон, верно? – сказал Йоханссон. – «Предмет любви мы зрим не взглядом, но душой… Крылатый бог любви – и тот слепой». Это из «Сна в летнюю ночь».

– Шекспира я всегда знал неважно, – ответил Карнеги. Он вновь уставился на самку. – А Джером?

– Ему ввели этот препарат. Довольно внушительную дозу.

– Так он теперь вроде этих мартышек!

– Я бы сказал, поскольку его интеллектуальный потенциал все-таки выше, может быть, препарат действует на него не так уж раскованно. Но уж если на то пошло, секс превращает в мартышек и лучших из нас, а? – При этом замечании Йоханссон позволил себе слегка улыбнуться. – И все так называемые личные соображения отходят на второй план. На короткое время секс делает из всех нас одержимых, мы делаем, или, по крайней мере, думаем, что можем делать то, что на взгляд постороннего наблюдателя выглядело бы довольно странно.

– Не думаю, что в изнасиловании есть что-то экстраординарное, – отозвался Карнеги, пытаясь прервать эту рапсодию.

Но его собеседника было не так уж легко сбить с толку.

– Секс без предела, без компромиссов, без чувства вины, – сказал он. – Представьте себе это. Мечта Казановы.

В мире уже было столько эпох: век Просвещения, век Реформации, век Разума. Теперь, наконец, наступил век Желания. А после этого – конец всем эпохам и, возможно, всему остальному. Потому что были запалены огни, которых не знал раньше простодушный мир. Чудовищные огни, без конца, без предела, огни, которые, слившись, в последний раз яростным светом озарят мир.

Так думал Веллес, лежа на больничной койке. Он уже несколько часов как пришел в сознание, но решил не выказывать этого. Как только в палату к нему заходила сиделка, он закрывал глаза и замедлял ритм дыхания. Он знал, что долго дурачить их ему не удастся, но за эти часы мог обдумать, что следует делать дальше. Первым его побуждением было вернуться в лабораторию – там были бумаги, которые нужно было уничтожить, и пленки, которые необходимо было стереть. С тех пор он мог быть в уверенности, что все детали проекта «Слепой мальчик» существуют только в его памяти. Таким образом он сохранит над работой полный контроль и никто не сможет отобрать ее.

Веллес никогда особенно не интересовался тем, как извлечь из своего открытия побольше денег, хотя был отлично осведомлен, какие золотые горы сулил новый афродизиак. Его никогда не интересовало материальное благополучие. Первоначальной мотивацией разработки препарата – на который они набрели совершенно случайно, проверяя ряд веществ, призванных помочь лечению шизофрении, – было чистое научное любопытство. Но после месяцев тайной работы его мотивы изменились. Он начал думать о себе как о человеке, который принесет миру вечное блаженство. Он не позволит никому отобрать эту священную роль.

Так думал он, лежа на больничной койке и выжидая момент, чтобы ускользнуть.

Если бы Джером знал о мыслях Веллеса, то с удовольствием расписался бы под ними. Он шел по улице и везде видел признаки наступления новой эпохи – века Желания. На досках объявлений и рекламы кинотеатров, в витринах магазинов, на экранах телевизоров – везде, где тело так или иначе служило объектом рекламы или купли-продажи. А там, где творения рук человеческих – творения из камня или металла – не нуждались в посредничестве человеческой плоти, они сами перенимали ее качества. Автомобили, проносящиеся мимо, обладали всеми атрибутами жизни: их гладкие, женственные обводы сияли, их нутро приглашающе распахивалось; здания вызывали целый поток сексуальных ассоциаций – затененные проходы, площадки с пенящимися фонтанчиками воды. Он ощущал, что все его тело отзывается на каждый новый вид, открывающийся с улиц и площадей.

Это зрелище питало огонь, крывшийся в его теле, и он с трудом старался не слишком присматриваться к каждому встречному. Лишь некоторые чувствовали этот жар и издалека обходили его. Собаки тоже это ощущали и следовали за ним, возбужденные его возбуждением. Мухи эскадронами кружили вокруг головы. Но остатки здравого смысла помогали Джерому контролировать поведение. Он знал, что если выявит пылавшую в нем страсть, то привлечет внимание закона и все его приключения на этом закончатся. Очень скоро тот огонь, который впервые запылал именно в нем, перекинется и на других, и тогда он появится из своего укрытия и свободно выплеснет пламя наружу. А пока этого не случилось, лучше проявлять осторожность.

Раньше он иногда покупал общество одной из женщин Сохо и теперь отправился на ее поиски. День был удушливо жарким, однако усталости он не чувствовал. Джером не ел с предыдущего вечера, однако голода не чувствовал тоже. И в самом деле, взбираясь по узенькой лестнице в комнату на втором этаже, где раньше жила Анжела, он чувствовал себя точно пышущий здоровьем атлет. Мужеподобной, пустоглазой сводницы, которая обычно сидела на верхней площадке лестницы, сейчас не было. Джером просто подошел к двери, ведущей в комнату девушки, и постучал. Ответа не последовало. Он постучал вновь, более настойчиво. На шум из двери на дальнем конце площадки вышла женщина средних лет.

– Что вам нужно?

– Женщину, – просто ответил он.

– Анжелы нет. И вам лучше бы убраться отсюда в этом состоянии. Тут не бардак.

– Когда она вернется? – спросил он, стараясь по возможности сдерживать свои желания.

Женщина, почти такая же высокая, как Джером, и чуть не вдвое толще, раздраженно поглядела на него:

– Она не вернется. И вам лучше убираться отсюда, да поскорее, пока я не позвала Исайю.

Джером поглядел на женщину. Несомненно, хотя у нее не было молодости и красоты Анжелы, но профессия была та же. Он улыбнулся ей:

– Я слышу, как стучит ваше сердце.

– Я же вам сказала…

Прежде чем она закончила фразу, Джером уже направился к ней через площадку. При его приближении она не испугалась, а лишь с отвращением отпрянула.

– Если я позову Исайю, вы пожалеете, – предупредила она.

Ритм ее сердцебиения участился – он отчетливо это слышал.

– Я горю, – сказал он.

Она нахмурилась, поскольку явно проигрывала эту схватку сил.

– Держитесь от меня подальше, – сказала она. – Я вас предупреждаю.

Ее сердце забилось еще быстрее. Этот ритм, скрытый глубоко в теле, возбудил его. Все оттуда – вся жизнь, весь огонь.

– Отдай мне свое сердце, – сказал он.

– Исайя!

Однако на ее крик никто не пришел. Джером не дал ей возможности крикнуть во второй раз, он прыгнул на нее и зажал рот рукой. Она обрушила на него град ударов, но боль лишь напитала пылающий в нем огонь. Он пылал все жарче, и каждая пора тела Джерома служила выходом для пламени, горящего у него во внутренностях, в голове, в мошонке. Внушительные размеры женщины ничего не значили для охватившей его лихорадки. Он прижал ее к стене – удары сердца громом отдавались у него в ушах – и начал осыпать поцелуями шею, одновременно срывая одежду, чтобы высвободить грудь.

– Не кричи, – сказал он, стараясь говорить убедительно. – Я не сделаю тебе ничего плохого.

Она покачала головой и сказала ему в ладонь: «Не буду».

Он отнял ладонь от губ женщины, и она несколько раз отчаянно глотнула воздух. Где же Исайя, подумала она. Наверняка где-то поблизости. Она опасалась за свою жизнь, если будет сопротивляться этому насильнику – так горели у него глаза! – так что она оставила всякие попытки к сопротивлению и позволила ему делать, что он хочет. Страсть мужчины, это она знала по собственному богатому опыту, легко истощалась. Сначала они клянутся перевернуть небо и землю, а полчаса спустя становятся вялыми как тряпка. Если уж происходит то, что происходит, она сможет вынести его воспаленную страсть – у нее бывали посетители и похуже.

Что же касается его прибора, который он вводил в нее все глубже, то ни в размерах, ни в обращении не было ничего, что бы поразило ее.

Джером хотел добраться до ее сердца, хотел, чтобы оно выплеснулось ему в лицо, хотел купаться в теплой крови. Он просунул руку ей под груди и почувствовал, как оно колотится под его ладонью.

– Понравилось, а? – спросила она, когда он прижался к ее груди. – Не тебе одному.

Он впился пальцами ей в кожу.

– Осторожней, золотко, – сказала она, заглядывая ему через плечо в надежде увидеть Исайю. – Помягче. У меня нет другого тела.

Он не ответил. Ногти его окрасились кровью.

– Не делай этого, – сказала она.

– Ему нужно наружу, – ответил он, зарываясь все глубже, и тут до нее внезапно дошло, что это вовсе не любовная игра.

– Прекрати! – сказала она, когда он начал терзать ее.

На этот раз она закричала.

Внизу, неподалеку от дома, Исайя уронил кусок французского кекса, который купил только что, и побежал к двери. Это был не первый раз, когда пристрастия сладкоежки увели его с поста, но – если он не поторопится – будет последний. С лестничной площадки доносились ужасные звуки. Он взбежал по ступенькам. Сцена, которая предстала перед его глазами, была гораздо хуже, чем он мог вообразить. Какой-то тип прижал Симону к стенке, откуда-то из-под них текла кровь, но он не мог увидеть откуда.

Исайя заорал. Джером с окровавленными руками оторвался от своих трудов и увидел гиганта в униформе.

Джерому понадобилось несколько секунд, чтобы оторваться от женщины, и за это время гигант был уже рядом. Исайя схватил его и оттащил прочь. Она, всхлипывая, скрылась в своей комнате.

– Проклятый ублюдок, – сказал Исайя, награждая пришельца градом ударов. Джером слабо отбивался. Но он пылал и ничего не боялся. Опомнившись, накинулся на парня, точно разъяренный бабуин. Исайя, застигнутый врасплох, потерял равновесие и упал на одну из дверей, которая под его весом отворилась внутрь. Он повалился в тесный туалет и, падая, ударился головой о край унитаза. Все это совершенно сбило его с толку, он лежал на окрашенном линолеуме и слабо постанывал, ноги его были широко раздвинуты. Джером слышал, как кровь пульсирует в венах мужчины, и ощущал запах сахара в его дыхании – все это понуждало его остаться. Но инстинкт самосохранения требовал иного – Исайя уже делал попытки подняться. Прежде чем он смог сделать это, Джером повернулся и сбежал по лестнице.

Когда он вышел, уже наступили сумерки, и Джером улыбнулся. Улица желала его больше, чем та женщина на площадке, и он готов был подчиниться этому желанию. Он уставился на булыжник под ногами, восставшая плоть все еще распирала штаны. Он слышал, как за спиной топает по ступенькам гигант. Огонь все еще горел в нем, он охватил ноги, и Джером побежал по улице, не заботясь о том, преследует ли его этот человек со сладким дыханием. Прохожие, привыкшие ко всему в этот бесстрастный век, не слишком удивлялись, когда мимо них пробегал заляпанный кровью сатир. Некоторые показывали на него пальцем, полагая, что это какой-то актер, но большинство – вовсе не обращали внимания. Он свернул в путаницу боковых переулков, и ему не нужно было оглядываться, чтобы знать, что Исайя все еще преследует его.

Возможно, он набрел на уличный рынок случайно, но, более вероятно, слабый ветерок донес до него смешанные запахи мяса и фруктов, запахи, в которых так приятно было купаться. Узкий пролет был весь заставлен прилавками, забит покупателями и продавцами. Он радостно углубился в толпу, терся о чьи-то бедра и ягодицы, и везде, куда ни кинь взгляд, была человечья плоть! Он и его прибор едва могли поверить в такую удачу.

Он услышал, как за спиной закричал Исайя. Джером ускорил шаги, направившись туда, где толпа была еще плотнее, где он мог затеряться в жаркой массе людей. Каждый контакт вызывал болезненный экстаз. Каждый оргазм – а они наступали один за другим, когда он проталкивался сквозь толпу, – был сухим спазмом боли. Болела спина, болела мошонка. Но что сейчас его тело? Всего лишь постамент для одного-единственного монумента – пениса. Голова – ничто, разум – ничто. Руки существовали лишь для того, чтобы притянуть к себе любовь; ноги – для того, чтобы нести требовательный член туда, где он мог найти удовлетворение. Он сам себе рисовался ходячей эрекцией – мир жаждал его. Плоть, камень, сталь – ему все равно, его влекло все.

Неожиданно, против его желания, толпа поредела, и он прошел через калитку рынка и оказался на узкой улочке.

Солнце пронизывало лучами проемы между домами, и это усилило его жар. Он уже хотел вновь вернуться к толпе, когда почувствовал запах и увидел нечто, что заинтересовало его. Неподалеку от пышущей жаром улицы три молодых человека, все без рубашек, стояли посреди контейнеров с фруктами, в каждом ящике была дюжина корзиночек с клубникой. Год в этот раз выдался урожайным на фрукты, а на такой жаре они быстро начинали портиться и гнить. Трое рабочих ходили вдоль этой груды корзинок, выбирая хорошие фрукты и кидая гнилье в сточную канаву. Запах в таком узком проулке был чрезвычайно сильным, в нем стоял такой сладкий дух, что любому прохожему, кроме Джерома, стало бы плохо, но Джером потерял способность к брезгливости и отвращению. Мир – это мир, каков он есть, и он принимает его, как при венчании, к добру или к худу. Он зачарованно наблюдал это зрелище: потные сортировщики фруктов, залитые лучами солнца, их руки, ноги, тела заляпаны алым соком, воздух гудит от насекомых, снующих повсюду в поисках нектара, а в сточной канаве вырос целый курган из гниющих фруктов. Погруженные в свою малоприятную работу сортировщики поначалу не заметили его. Потом один поднял голову и увидел странное существо, наблюдавшее за ними. Он усмехнулся, но усмешка сошла с его лица, когда он увидел глаза Джерома.

– Какого черта?

Остальные двое тоже оторвались от работы.

– До чего же сладко, – сказал Джером. Он чувствовал, как стучат их сердца.

– Погляди-ка на него, – сказал самый младший, показывая на ширинку Джерома. – У него трахалка торчит.

Они неподвижно стояли в солнечном свете, и он тоже, а осы гудели над грудой фруктов, и в голубом небесном проеме между домами пролетали птицы. Джером хотел, чтобы этот миг длился вечно, и то, что осталось у него от разума, считало это место Раем.

И затем прекрасный сон кончился. Он почувствовал, как за его спиной появилась тень. Один из сортировщиков уронил корзинку, которую перебирал, гнилые фрукты рассыпались по гравию. Джером нахмурился и полуобернулся. Исайя нашел эту улицу, в руке у него сияло оружие. В одну короткую секунду оно пронеслось между ним и Джеромом, и Джером почувствовал боль в боку, куда ударил нож.

– О Боже! – сказал молодой человек и побежал, его два брата, не желая стать свидетелями ножевой расправы, поколебались лишь миг и потом последовали за ним.

Боль заставила Джерома вскрикнуть, но никто на рынке этого не слышал. Исайя вытащил лезвие, и вместе с лезвием вышел жар. Он вновь замахнулся для удара, но Джером для этого был слишком быстр – он отодвинулся и миг спустя уже пересек улицу. Предполагаемый убийца, боясь, что крики Джерома привлекут нежелательное внимание, быстро пустился в погоню, чтобы закончить свою работу. Но асфальт был скользким от гнилых фруктов, а чудные замшевые туфли удерживали его хуже, чем Джерома – босые ноги. Пропасть между ними все увеличивалась.

– Ну, нет! – сказал Исайя, не намереваясь упустить унизившего его человека. Он перевернул башню ящиков с фруктами – корзиночки опрокинулись и их содержимое перекрыло дорогу Джерому. Тот заколебался, прежде чем ступить в это месиво, и промедление чуть не убило его. Исайя приблизился, уже держа нож наготове. Джером, чьи чувства обострились от боли до крайности, увидел лезвие ножа готовое распороть ему живот. Мозг его осознал опасность этой раны, но тело жаждало ее – жар выплеснется из него вместе с кровью, присоединяясь к грудам клубники, разбросанной в сточной канаве. Искушение было таким сильным, что он чуть не поддался ему.

Исайя убивал уже дважды. Он знал безмолвный язык этого действа, знал, что означает приглашение, горящее в глазах жертвы. Он счастлив был подчиниться этому приглашению и занес нож. В последний момент Джером опомнился и, вместо того чтобы подставиться под лезвие, ударил гиганта. Исайя отклонился, и его подошвы поскользнулись на фруктовом месиве. Нож выпал у него из руки и упал в россыпь фруктов и корзиночек. Джером дернулся прочь, тогда как его преследователь, потеряв преимущество, принялся искать свое оружие. Но жертва уже ускользнула и, прежде чем огромная рука взялась за рукоятку, затерялась на людных улицах. Он даже не успел спрятать улики, когда человек в полицейском мундире заступил ему дорогу.

– Что тут происходит? – требовательно спросил полицейский, смотря на нож. Исайя поглядел туда же. Окровавленное лезвие было черно от облепивших его мух.

В своем кабинете Карнеги потягивал горячий шоколад из чашки, третьей за последний час, и наблюдал за тем, как сгущаются за окном сумерки. Он всегда хотел быть детективом, сколько себя помнил, и в этих воспоминаниях работа представлялась ему увлекательной и захватывающей. Ночь опускалась на город, и зло, облачившись в свои одеяния, выходило на улицы. Это было время противостоять мраку, время боевой готовности.

Но он не мог предвидеть, будучи ребенком, той усталости, которую неизбежно приносят с собой сумерки.

Он устал до костей, и если не ляжет в постель, то заснет тут, в кресле, забросив ноги на стол, среди пластиковых чашек из-под шоколада.

Зазвонил телефон. Говорил Йоханссон.

– Все еще за работой? – спросил Карнеги, пораженный преданностью Йоханссона делу. Было уже далеко за девять. Может, у Йоханссона не было дома, в который стоило бы возвращаться?

– Слышал, у нашего парня был занятой день?

– Верно. Проститутка в Сохо, потом позволил пырнуть себя ножом.

– Он прорвался через ограждение, полагаю.

– Такое иногда случается, – сказал Карнеги, слишком усталый, чтобы оправдываться. – Что вам от меня нужно?

– Я просто подумал, что вам будет интересно: обезьяны начали гибнуть.

Эти слова вывели Карнеги из ступора усталости.

– Сколько? – спросил он.

– Пока что три из четырнадцати, но остальные, полагаю, умрут до рассвета.

– Что их убило? Перевозбуждение? – спросил Карнеги, вспомнив бешеные сатурналии, которые наблюдал в клетках. Какое животное – в том числе и человек – удержится на таком уровне возбуждения, не сломавшись?

– Это не связано с физическим истощением, – ответил Йоханссон. – Или, по крайней мере, связано не так, как вы думаете. Нам нужно подождать результатов вскрытия, прежде чем мы получим более или менее подробное объяснение.

– А сами вы как думаете?

– Ну, если так… Я думаю, что они теряют голову.

– То есть?

– Мозговая перегрузка какого-то рода. У них мозги просто-напросто сдают. Видите ли, этот препарат не выводится из организма, а подпитывает сам себя. Чем больше они распаляются, тем больше препарата производит мозг, а чем больше он его производит, тем больше они распаляются. Такой порочный круг. Все жарче и жарче, яростней и яростней. Наконец организм больше не может вынести этого, и – оп! Я стою по колено в дохлых мартышках. – В холодном сухом голосе вновь послышалась улыбка. – Остальные не позволяют себе расстраиваться по этому поводу. Сейчас у них в моде некрофилия.

Карнеги глотнул остывшего шоколаду. На поверхности жидкости собралась маслянистая кожица, которая треснула, когда он качнул чашку.

– Так это просто дело времени? – спросил он.

– Что наш парень свалится? Да, думаю, что так.

– Ладно. Спасибо за сведения. Держите меня и дальше в курсе.

– Не хотите спуститься и поглядеть на останки?

– Обойдусь без обезьяньих трупов, благодарю вас.

Йоханссон рассмеялся. Карнеги положил трубку.

Когда он вновь повернулся к окну, на город уже спустилась ночь.

В лаборатории Йоханссон подошел к двери, чтобы повернуть выключатель – пока он говорил с Карнеги, последний дневной свет угас и стало совсем темно. Он увидел занесенную для удара руку лишь на секунду раньше, чем она опустилась, удар пришелся на основание шеи. Один из позвонков треснул, ноги подкосились. Он упал, так и не дотянувшись до выключателя. К тому времени, когда он ударился о пол, разница между ночью и днем была чисто академической.

Веллес не потрудился остановиться и проверить, был ли этот удар смертельным, – для этого у него было слишком мало времени. Он перешагнул через тело и поспешил к столу, за которым работал Йоханссон. Там в кругу света от лампы, точно в финальной сцене какой-то обезьяньей трагедии, лежала мертвая мартышка. Она была безумно истощена – опухшее лицо, оскаленный рот, глаза, закатившиеся от смертной тревоги. Шерсть обезьяны была выдернута пучками во время многочисленных половых актов, распростертое тельце – все в синяках. У Веллеса ушло секунд тридцать, чтобы определить причину смерти этого животного и двух других, которые лежали на соседнем лабораторном столе.

– Любовь убивает, – прошептал он философски и начал методичную деятельность по уничтожению всех материалов проекта «Слепой мальчик».

«Я умираю, – подумал Джером. – Я умираю от патологического счастья». Мысль понравилась ему. Это была единственная осмысленная фраза, возникшая у него в мозгу. Со времени столкновения с Исайей и последующего побега из полиции он с трудом мог восстановить дальнейшие события. Те часы, когда он просидел в укрытии, залечивая свою рану и чувствуя, как жар растет в нем и высвобождается, слились в один сплошной сон в летнюю ночь, от которого, он знал, его пробудит лишь одна смерть. Жар полностью пожрал его, выел все внутренности. И если его вскроют после смерти, то что найдут? Лишь пепел и золу.

Однако его одноглазый приятель все еще требовал большего, и он направился назад, в лабораторию – куда еще мог вернуться агонизирующий безумец, если не туда, где его впервые захлестнуло жаром? Мошонка по-прежнему пылала огнем, и каждая трещина в стене настойчиво предлагала ему себя.

Ночь была тихой и теплой: ночь для серенад и страсти. В сомнительной интимности парковки за несколько кварталов от цели его путешествия он увидел двоих, занимающихся любовью на заднем сиденье машины, чьи дверцы были распахнуты, чтобы любовники могли устроиться поудобнее. Джером остановился, чтобы понаблюдать действо, как всегда возбуждаясь при виде сплетенных тел и от звука – такого громкого – двух сердец, бьющихся в одном убыстряющемся ритме. Он наблюдал, и желание все сильнее охватывало его.

Женщина заметила его первой и призвала своего партнера прогнать это создание, которое наблюдало за ними с таким детским удовольствием. Мужчина приподнялся над ней, чтобы взглянуть на Джерома. «Горю ли я? – подумал Джером. – Мои волосы наверняка пылают… А может, иллюзия обретает плоть».

Если судить по их лицам, то можно было ответить отрицательно. Они не были ни удивлены, ни напуганы – лишь раздражены.

– Я горю, – объяснил он им.

Мужчина поднялся на ноги и направился к Джерому, чтобы плюнуть в него. Он почти ожидал, что слюна зашипит, как на горячей сковородке, но вместо этого она была прохладной, точно освежающий душ.

– Иди к черту, – сказала женщина, – оставь нас в покое.

Джером покачал головой. Мужчина предупредил его, что, если он не уберется, ему свернут шею. Но Джерома это нисколько не испугало: ни удары, ни слова ничего не значили перед требовательным зовом пола.

Их сердца, подумал он, когда подошел к ним ближе, больше не бились в унисон.

Карнеги разглядывал карту, которая уже на пять лет устарела, пытаясь определить по ней место нападения, о котором ему доложили только что. Ни одна из жертв не получила серьезных повреждений. На парковочную стоянку прибыла целая группа весельчаков, и они спугнули Джерома (а это, без сомнения, был он). Теперь весь район оцепили, большинство полицейских были вооружены, и все улицы неподалеку от места нападения вот-вот будут перекрыты. В отличие от перенаселенного Сохо в этом районе беглецу будет трудно найти себе укрытие.

Карнеги отметил булавкой с флажком место нападения и понял, что оно неподалеку от лаборатории. Наверняка это не было случайностью. Парень возвращался на место первого преступления. Раненый и, без сомнения, на грани срыва – любовники описали его как человека скорее полумертвого, – Джером будет легкой добычей для полиции, прежде чем доберется туда. Но всегда существовал определенный риск, что он ускользнет из сетей и все же проберется в лабораторию. Там до сих пор работал Йоханссон, а охрана была незначительна.

Карнеги подошел к телефону и начал дозваниваться до Йоханссона. Телефон на другом конце провода звонил и звонил, но трубку никто не брал. Он уже ушел, подумал Карнеги, подтвердил все свои предположения и пошел отдыхать – уже ночь, а свой отдых он заработал. Но, когда он уже собрался положить трубку, кто-то поднял ее в лаборатории.

– Йоханссон?

Никто не ответил.

– Йоханссон? Это Карнеги. – Опять молчание. – Ответь мне, черт возьми. Кто это?

В лаборатории трубку не положили на рычаг, а просто бросили на стол. Карнеги слышал лишь голоса обезьянок, пронзительные и визгливые.

– Йоханссон? – повторял Карнеги. – Это ты? Йоханссон?

Отвечали лишь обезьяны.

Веллес устроил в двух раковинах костры из материалов по проекту «Слепой мальчик» и запалил их. Они радостно вспыхнули. Дым, жар, копоть заполнили большое помещение, сгустились в воздухе. Когда огонь как следует разгорелся, он засунул туда все пленки, которые смог отыскать. Некоторые ленты, он отметил, исчезли, однако все, что предполагаемый вор мог на них увидеть, – это несколько путаных сцен превращения подопытного, а суть дела останется неясна. Теперь, когда все дневники и формулы были сожжены, осталось только смыть в раковину остатки препарата и уничтожить животных.

Он приготовил серию шприцев, наполненных смертельной дозой яда, и методично принялся за дело. Эта разрушительная работа его успокоила. Он не жалел о том, как все повернулось. Начиная с первого мига паники, когда он беспомощно наблюдал, как сыворотка «Слепой мальчик» оказывает на Джерома свое чудовищное воздействие, и до этого последнего акта разрушения, все складывалось в один закономерный процесс. Запалив эти огни, он уничтожил все, что было связано с научными изысканиями, – теперь он был апостолом Века Желания, его Иоанном Пустынником. Эта мысль полностью овладела им. Не обращая внимания на протестующие крики обезьян, он вынимал их одну за другой из клетки, чтобы ввести смертельную дозу. Он уже расправился с тремя и открыл клетку, чтобы вынуть четвертую, когда в проеме двери, ведущей в лабораторию, появилась фигура. Воздух был так наполнен дымом, что невозможно было понять, кто это. Однако оставшиеся в живых обезьяны, казалось, узнали его, они прекратили спариваться и приветственно завизжали.

Веллес стоял неподвижно и ждал, когда вошедший подойдет к нему.

– Я умираю, – сказал Джером.

Этого Веллес не ожидал. Из всех людей, которые могли тут оказаться, Джером был на последнем месте.

– Вы слышите меня? – требовательно спросил Джером.

Веллес кивнул.

– Мы все умираем, Джером. Жизнь – это хроническое заболевание, ни больше ни меньше. Но так умирать легче, а?

– Ты знал, что это случится, – сказал Джером. – Знал, что этот огонь выжжет меня.

– Нет, – серьезно ответил Веллес. – Я не знал. Правда.

Джером вышел из дверного проема на смутный свет. Он еле волочил ноги, вид у него был растерзанный – кровь на одежде, в глазах огонь. Но Веллес хорошо знал, что скрывается за этой видимой слабостью. Препарат в организме придавал Джерому нечеловеческую силу, и Веллес сам наблюдал, как тот голыми руками вскрыл грудную клетку Данс. Тут нужно быть осторожным. Джером явно на грани смерти, но все еще был опасен.

– Это не входило в мои намерения, Джером, – Веллес пытался подавить дрожь в голосе. – По-своему, может, я этого и хотел. Но не настолько уж был дальновиден. Для того чтобы узнать, что случится, нужно время и страдание.

Человек напротив не сводил с него горящих глаз.

– Такие огни, Джером, их нужно было зажечь.

– Я знаю… – сказал Джером. – Поверьте… я знаю.

– Ты и я… мы – конец этого мира.

Бедное чудовище какое-то время раздумывало над этими словами, потом медленно кивнуло. Веллес осторожно вздохнул: эта предсмертная дипломатия, кажется, сработала. Но у него не так уж много времени, чтобы тратить его на разговоры. Если Джером пришел сюда, может, власти следуют за ним по пятам?

– Приятель, мне нужно доделать срочную работу, – сказал он спокойно. – Не покажусь ли я невежливым, если займусь этим сейчас?

Не ожидая ответа, он открыл еще одну клетку и выволок обреченную обезьянку, опытным движением введя инъекцию в ее тело. Животное дернулось у него в руках, потом погибло. Веллес оторвал от своей рубашки скрюченные пальчики, кинул тело и пустой шприц на лабораторный стол и экономным движением палача повернулся к следующей жертве.

– Зачем? – спросил Джером, глядя в открытые глаза животного.

– Акт милосердия. – Веллес взял очередной заполненный шприц. – Ты же видишь, как они страдают. – Он потянулся к замку следующей клетки.

– Не надо, – сказал Джером.

– Не время для сантиментов, прошу тебя, давай покончим с этим.

Сантименты, подумал Джером, смутно припоминая песни по радио, которые вновь пробудили в нем пламя. Разве Веллес не понимает, что процессы, происходящие в голове, сердце и мошонке, неразделимы? Что чувства, какими бы примитивными они ни были, могут привести в новые неоткрытые дали? Он хотел рассказать это доктору, описать то, что видел, и все, что полюбил в эти отчаянные часы. Но объяснения потерялись где-то на пути от мозга к языку. Все, что он мог сказать в этом состоянии сочувствия ко всему страдающему миру, было:

– Не надо, – когда Веллес открыл следующую клетку. Доктор не обращал на него внимания и сунул руку за проволочную сетку. Там было трое животных. Он ухватил ближайшего и потащил его, протестующего, прочь от напарников. Без сомнения, животное чувствовало, какая судьба его ожидает: оно пронзительно визжало, охваченное ужасом.

Этого Джером вынести не мог. Он двинулся, хоть рана в боку мучительно болела, чтобы помешать этому убийству. Веллес, обеспокоенный приближением Джерома, выпустил свою жертву, и обезьянка, крича, побежала по поверхности стола. Когда он бросился ее ловить, пленники в клетке у него за спиной воспользовались случаем и выскочили наружу.

– Черт тебя побери! – заорал Веллес на Джерома. – Неужели ты не видишь, что у нас не осталось времени? Ты что, понять не можешь?

Джером все понимал и все же не понимал ничего. Он понимал ту лихорадку, которую делил с животными, и стремление переделать этот мир понимал тоже. Но почему все должно кончиться таким образом? Эта радость, это озарение? Почему все это должно кончиться этой жуткой комнатой, наполненной дымом, страхом и отчаянием, – вот этого он понять не мог. Да и Веллес тоже, хоть и был творцом всех этих противоречий.

Поскольку доктор ухитрился схватить одну из сбежавших обезьянок, Джером быстро подошел к оставшимся клеткам и открыл их – все животные вырвались на свободу. Веллес добился успеха и, держа протестующую обезьянку, потянулся за шприцем. Джером подбежал к нему.

– Оставь ты ее! – заорал он.

Веллес ввел иглу в тело обезьянки, но, прежде чем он успел нажать на поршень, Джером ухватил его за запястье. Шприц выплеснул яд в воздух, потом упал на пол, за ним последовала и освободившаяся обезьянка.

Джером еще ближе подошел к Веллесу.

– Я же говорил тебе, оставь ее, – сказал он.

В ответ Веллес ударил Джерома кулаком в раненый бок. У того из глаз от боли потекли слезы, но доктора он не выпустил. Этот стимул, каким бы он ни был неприятным, не смог заставить Джерома оторваться от чужого сердца, бьющегося так близко. Он хотел запалить Веллеса точно факел, хотел, чтобы плоть творца и творения слились в одном очищающем пламени. Но плоть его была всего лишь плотью, кость – костью. Какие бы чудеса он ни видел – это его личное откровение, и он не успеет объяснить другим ничего ни о радостях своих, ни о печалях. То, что он узрел, умрет вместе с ним, чтобы быть потом вновь созданным (возможно) в ближайшем будущем, и вновь умрет, и вновь возникнет. Как та история любви, про которую толковало радио, о любви потерянной и обретенной, и вновь потерянной. Он глядел на Веллеса в новом озарении, все еще ощущая, как бьется перепуганное сердце ученого. Доктор был неправ. Если он оставит этого человека в живых, тот, возможно, поймет свою ошибку. Они не являлись провозвестниками эры вечного блаженства. Это были только грезы, и грезили они оба.

– Не убивай меня, – молил Веллес. – Я не хочу умирать.

Ну и дурак же ты, подумал Джером, и отпустил Веллеса.

Намерения Веллеса было легко угадать: он не мог поверить, что его мольбы услышаны. С каждым шагом ожидая удара, он пятился от Джерома, который просто повернулся к доктору спиной и вышел.

Снизу раздался крик, потом еще голоса. Полиция, подумал Веллес. Вероятно, они обнаружили тело полицейского, который караулил у двери. Через какое-то мгновение они будут здесь, наверху. У него не осталось времени, чтобы закончить то, что он запланировал. Нужно убираться прочь, прежде чем они появятся здесь.

На первом этаже Карнеги смотрел, как вооруженные полицейские поднимаются по лестнице. В воздухе ощущался запах гари, и он опасался худшего.

Я – человек, который всегда приходит, когда уже все свершилось. Я выхожу на сцену, когда действие уже заканчивается. Как всегда привычный к ожиданию, терпеливый, точно обученная собака, на этот раз он не мог совладать со своим беспокойством, пока остальные продвигались наверх. Не обращая внимания на голоса, которые советовали ему подождать, он начал подниматься по ступеням.

Лаборатория на втором этаже была пуста, если не считать обезьян и трупа Йоханссона. Токсиколог лежал вниз лицом, ему сломали шею. Запасный выход на пожарную лестницу был открыт, и сквозь него просачивался дымный воздух. Когда Карнеги отошел от трупа Йоханссона, несколько полицейских уже стояли на пожарной лестнице и кричали своим напарникам внизу, призывая их на поиски беглеца.

– Сэр?

Карнеги поглядел на приближающегося к нему усатого мужчину.

– Что?

Полицейский показал на дальний конец комнаты: на бокс. Там, в окне, кто-то стоял.

Карнеги узнал его лицо, хотя оно сильно изменилось. Это был Джером. Поначалу он подумал, что Джером наблюдает за ним, но, приглядевшись, убедился, что это не так. Джером со слезами на глазах глядел на собственное отражение в мутном стекле. Пока Карнеги смотрел на него, лицо исчезло в глубине камеры.

Остальные полицейские тоже заметили парня. Они продвигались цепью по лаборатории, занимая позицию за лабораторными столами, их оружие было наготове. Карнеги уже присутствовал при таких ситуациях, там были свои ужасные моменты. Если он не вмешается, прольется кровь.

– Нет, – сказал он, – пока не стреляйте.

Он отодвинул протестующих полицейских и пошел по лаборатории, не пытаясь скрыть свое продвижение. Прошел мимо умывальников, в которых были свалены грудой остатки проекта «Слепой мальчик», мимо лавки, под которой совсем недавно нашел мертвую Данс. Мимо с опущенной головой проползла обезьянка, явно не замечающая его приближения. Он позволил ей найти щель, в которую она могла забиться и умереть там, потом двинулся к двери бокса. Она была незаперта, и он потянул за ручку. За его спиной в лаборатории наступило абсолютное молчание, на него были обращены все глаза. Он резко распахнул дверь. Однако атаки не последовало. Карнеги шагнул внутрь.

Джером стоял у противоположной стены. Если он видел или слышал, как вошел Карнеги, то ничем не выказал этого. У его ног лежала мертвая обезьянка, все еще цепляясь ему за штанину. Другая всхлипывала в углу, спрятав лицо в ладошках.

– Джером?

Вообразил ли это Карнеги, или действительно запахло клубникой?

Джером замигал.

– Ты арестован, – сказал Карнеги.

Хендриксу бы это понравилось, подумал он. Джером отнял от раны в боку свою окровавленную руку и начал поглаживать себя.

– Слишком поздно, – сказал он, почувствовав, как в нем разгорается последнее пламя. Даже если этот пришелец решит подойти к нему и арестовать – что это изменит? Смерть была здесь. Теперь он ясно понимал, что она собой представляет – всего-навсего успокоение, еще одна сладостная темнота, которая ждет своего наполнения и жаждет быть оплодотворенной.

Его промежность охватила судорога, и молния метнулась по телу, пробежала по позвоночнику. Он рассмеялся.

В углу камеры обезьянка, услышав смех Джерома, снова начала всхлипывать. Звук этот на секунду отвлек Карнеги, и когда он снова перевел взгляд на Джерома, то увидел, что близорукие глаза закрылись, руки повисли, и подопытный умер, прислонившись к стене. Какой-то миг тело его стояло, несмотря на закон земного притяжения. Потом ноги подогнулись, и Джером упал вперед. Он был, понял Карнеги, всего лишь мешком с костями, не больше. Просто удивительно, что парень протянул так долго.

Карнеги подошел к телу и приложил палец к шее Джерома. Пульса не было. На лице трупа застыла последняя усмешка.

– Скажи мне… – прошептал Карнеги мертвецу, чувствуя, что момент упущен, что он опять, как всегда, оказался посторонним наблюдателем. – Скажи мне… чему ты смеялся?

Но слепой мальчик, как ему и положено, не отвечал.

Книги крови

Том V

Во плоти

Посвящается Джулии

Запретное

(пер. Романа Демидова)

Как в совершенной трагедии страдающим персонажам незаметно изящество ее построения, так и идеальная геометрия жилого комплекса «Спектор-стрит» была видна только с воздуха. Шагая по его мрачным каньонам, пробираясь по грязным переходам от одной коробки из серого бетона к другой, трудно было отыскать что-то приятное глазу или будящее воображение. Немногочисленные деревца, высаженные в квадратных дворах, давно изувечили или вырвали с корнем; трава, хоть и высокая, решительно отказывалась приобретать здоровый зеленый цвет.

Без сомнения, этот комплекс, как и два соседних, был когда-то мечтой архитектора. Без сомнения, городские планировщики рыдали от счастья при виде проекта, обещавшего уместить по триста тридцать шесть человек на каждом гектаре так, чтобы еще и место для детской площадки осталось. Несомненно, на Спектор-стрит были заработаны богатства и репутации, а на его открытии говорились красивые слова о том, что это образец, на который станут равняться все будущие застройки. Но планировщики – выплакав слезы, произнеся речи – оставили комплекс на произвол судьбы; архитекторы заселились в отреставрированные георгианские особняки на другом конце города и, вероятнее всего, больше ни разу сюда не заглянули.

А если бы и заглянули, царящая здесь разруха не вызвала бы у них никакого стыда. Их детище (как, несомненно, сказали бы они) было таким же блистательным, как и прежде: линии все так же прямы, пропорции все так же выверены; это люди испортили Спектор-стрит. И они были бы правы в своих обвинениях. Хелен никогда еще не видела настолько капитально изуродованного внутригородского района. Фонари были разбиты, ограды дворов повалены; выезды из гаражей заблокированы машинами, у которых сняли колеса и движки, а потом сожгли шасси. В одном из дворов огонь полностью уничтожил три или четыре квартиры на первых этажах; их окна и двери заколотили досками и листами гофрированного металла.

Еще больше ошеломляли граффити. Хелен и пришла сюда затем, чтобы их увидеть, вдохновленная рассказом Арчи об этом месте, и они ее не разочаровали. Трудно было поверить, глядя на множество слоев рисунков, имен, ругательств и изречений, покрывавших каждый доступный кирпич, что Спектор-стрит едва исполнилось три с половиной года. Стены, еще недавно девственно-чистые, теперь оказались настолько обезображены, что коммунальщики не могли и надеяться вернуть им прежний вид. Слой побелки, скрывшей визуальную какофонию, только предоставил бы художникам свежую и тем более манящую поверхность, на которой они могли бы оставить свой след.

Хелен была на седьмом небе. Каждый поворот открывал новый материал для ее диссертации: «Граффити: семиотика урбанистического отчаяния». В этой теме сливались две ее любимые дисциплины – социология и эстетика, – и, блуждая по комплексу, Хелен начала прикидывать, не хватит ли материала, помимо диссертации, еще и на книгу. Она прошла по дворам, переписала кучу любопытнейших цитат и отметила их расположение. Потом сходила к машине за фотоаппаратом и штативом и вернулась к самому урожайному месту, чтобы подробно запечатлеть стены.

Работать было холодно. Хелен не хватало сноровки, а по небу позднего октября неслись тучи, и свет на кирпичах менялся ежесекундно. Пока она настраивала и перенастраивала экспозицию, чтобы компенсировать перемены в освещении, пальцы делались все более неловкими, а терпение, соответственно, все более хрупким. Но она не отступала, не обращая внимания на пустое любопытство прохожих. Нужно было заснять так много рисунков. Хелен напомнила себе, что за теперешнее неудобство ей воздастся сполна, когда она покажет фотографии Тревору, который с самого начала открыто сомневался в состоятельности проекта.

– Письмена на стене? – сказал он с этой своей раздражающей полуулыбкой. – Да о таком писали сотню раз.

Конечно, это была правда; и в то же время – нет. Безусловно, существовали научные труды по граффити, под завязку набитые социологическим жаргоном: «маргинализация культуры»; «урбанистическое отчуждение». Но Хелен тешила себя мыслью, что она сможет найти в этих беспорядочных каракулях что-то, чего не увидели предыдущие аналитики: может, какую-то объединяющую концепцию, которая станет сердцем диссертации. Только неустанная систематизация и поиск перекрестных ссылок в представших перед ней фразах и изображениях могли открыть такую связь; поэтому так важно было все зафиксировать. Здесь работало так много рук; оставило след – пусть и мимоходом – так много личностей: если она сможет отыскать какой-то паттерн, какую-то доминирующую тему или идею, диссертации будет гарантировано серьезное внимание, а значит, и самой Хелен тоже.

– Что вы делаете? – спросил кто-то сзади.

Она вынырнула из своих расчетов и увидела на тротуаре позади себя девушку с коляской. Хелен подумала, что она выглядит усталой и измученной холодом. Ребенок в коляске хныкал, тиская грязными пальчиками оранжевый леденец и обертку от шоколадки. Бо́льшая часть батончика и останки предыдущих конфет были выложены напоказ на его куртке.

Хелен натянуто улыбнулась; кажется, девушке это было нужно.

– Я фотографирую стены, – ответила она на вопрос, хотя любой мог бы это понять с первого взгляда.

Девушка – ей, по прикидке Хелен, едва исполнилось двадцать, – сказала:

– В смысле, эту дрянь?

– Надписи и рисунки, – сказала Хелен. И добавила: – Да. Дрянь.

– Вы из городского совета?

– Нет, из университета.

– Это так мерзко. То, что они делают. Это ведь не только детишки.

– Да?

– Взрослые мужчины. Да, взрослые мужчины. Им на все плевать. Прямо среди бела дня рисуют. У всех на виду… среди бела дня.

Она взглянула на сына, который затачивал леденец о землю.

– Керри! – прикрикнула она, но мальчишка и ухом не повел.

– Это всё смоют? – спросила девушка у Хелен.

– Не знаю, – ответила та и повторила: – Я из университета.

– О, – ответила девушка, как будто услышала об этом в первый раз, – так вы не из совета?

– Нет.

– Правда же, здесь такая похабщина попадается? Ужасная грязь. На некоторые рисунки мне и смотреть стыдно.

Хелен кивнула, бросив взгляд на мальчика в коляске. Керри решил для пущей сохранности запихнуть леденец в ухо.

– Не делай так! – сказала его мать и наклонилась, чтобы шлепнуть ребенка по руке. Удар был едва заметным, но мальчишка разревелся. Хелен воспользовалась случаем, чтобы вернуться к фотоаппарату. Но девушке все еще хотелось поговорить.

– Это ведь не только снаружи, – сообщила она.

– Прошу прощения? – сказала Хелен.

– Они вламываются в опустевшие квартиры. Совет пытался их заколачивать, только это не помогает. Все равно вламываются. Устраивают там туалеты и пишут на стенах всякую дрянь. И еще костры разводят. Так что там никому уже не поселиться.

Хелен стало любопытно. Возможно, граффити на внутренних стенах значительно отличаются от выставленных на всеобщее обозрение? Это определенно стоило проверить.

– А вы не знаете поблизости подобных мест?

– В смысле, пустых квартир?

– С граффити.

– Рядом с нами есть парочка, – охотно сообщила девушка. – Я живу в Баттс-корте.

– Вы можете мне их показать? – спросила Хелен.

Девушка пожала плечами.

– Кстати, меня зовут Хелен Бьюкенен.

– Анна-Мария, – ответила молодая мать.

– Я была бы очень благодарна, если бы вы показали мне одну из таких пустых квартир.

Энтузиазм Хелен привел Анну-Марию в замешательство, и она не стала этого скрывать, однако пожала плечами и сказала:

– Там смотреть-то толком не на что. Все то же самое.

Хелен собрала свое оборудование, и они прошли вместе по пересекающимся проходам между дворами. Хотя жилой комплекс не был высотным – все дома здесь насчитывали по пять этажей, – но вид его, тем не менее, вызывал чудовищную клаустрофобию. Улицы и проходы были мечтой грабителя – они изобиловали слепыми поворотами и плохо освещенными подворотнями. Мусоропроводы – желоба, куда жители верхних этажей могли сбрасывать мешки с отходами, – давно уже запаяли, потому что они легко могли стать причиной пожара. Теперь мешки кучами лежали в проходах, их часто разрывали бродячие собаки, а содержимое разбрасывали по земле. Даже в холодную погоду тут стоял неприятный запах. В разгар лета он, наверное, становился просто невыносимым.

– Я живу напротив, – сказала Анна-Мария, указав на противоположную часть двора. – Там, где желтая дверь.

Потом она ткнула пальцем в другую сторону:

– Пять или шесть квартир от дальнего конца. Две пустуют. Уже несколько недель как. Одна семья переехала в Раскин-корт, другая сбежала посреди ночи.

После этого она повернулась к Хелен спиной и покатила Керри, который затеял пускать слюни на бортик коляски, в обход двора.

– Спасибо, – сказала ей вслед Хелен. Анна-Мария оглянулась, но не ответила. Хелен, воодушевившись, прошла вдоль квартир на первом этаже с отдельными входами; в большинстве из них жили люди, однако понять этого было нельзя. Занавески плотно задернуты, на ступенях не видно ни молочных бутылок, ни игрушек, забытых там, где с ними возились дети. Вообще никаких признаков жизни. Однако граффити действительно были – что поразительно, прямо на дверях жилых квартир. Хелен лишь бегло рассматривала их, отчасти из-за страха, что пока она будет изучать отборное ругательство на двери, та распахнется, но в основном, потому, что ей не терпелось увидеть, какие откровения ожидают ее в пустых квартирах.

Четырнадцатая квартира встретила гостью скверным запахом мочи, как свежей, так и старой, а еще – вонью горелых краски и пластмассы. Целых десять секунд она колебалась, соображая, разумно ли заходить внутрь. Жилой комплекс за спиной был, разумеется, чуждым, тонул в собственной нищете, однако представшие перед ней комнаты пугали еще сильнее: темный лабиринт, куда едва проникал взгляд. Но когда отвага пошатнулась, Хелен вспомнила о Треворе и о том, как сильно ей хотелось покончить с его снисходительностью. С этими мыслями она ступила в квартиру, намеренно отшвырнув пинком обгоревшую деревяшку в надежде, что вынудит здешних обитателей показаться.

Но никаких признаков того, что здесь кто-то живет, не было. Набравшись смелости, Хелен начала обследовать первую комнату, которая – если судить по останкам выпотрошенного дивана в углу и промокшему ковру под ногами – прежде была гостиной. Бледно-зеленые стены, как и обещала Анна-Мария, сильно обезобразили как мелкие писаки – которые спокойно работали ручкой или даже более грубо, мягким углем – так и те, кто, претендуя на интерес публики, раскрасил стены полудюжиной цветов.

Некоторые надписи представляли интерес, хотя многие уже попадались Хелен на стенах снаружи. Повторялись знакомые имена и сцепки. Пусть Хелен в жизни не видела этих людей, она знала, как сильно Фабиану Дж. («Все путем!») хотелось дефлорировать Мишель и что Мишель, в свою очередь, сохла по какому-то мистеру Шину. Здесь, как и много где еще, некто по прозвищу Белая Крыса хвастался размерами своего мужского достоинства, а красная краска обещала возвращение братцев Силлабаб. Особенно любопытна была парочка рисунков, сопутствовавших этим фразам или, по крайней мере, изображенных рядом с ними. Они отличались почти символической простотой. Рядом со словом «Христос» был нарисован схематичный человечек, от головы которого, как шипы, расходились волосы, и на каждом шипе торчало по еще одной голове. Неподалеку кто-то изобразил половой акт, причем так упрощенно, что Хелен сначала подумала, будто художник имел в виду нож, погружающийся в слепой глаз. Но как бы интересны ни были граффити, в комнате было слишком темно для фотоаппарата, а захватить с собой вспышку она не сообразила. Чтобы надежно зафиксировать эти находки, нужно было вернуться сюда еще раз, а пока что пришлось удовлетвориться простым осмотром.

Квартира была не слишком большой, но все окна заколотили, и, стоило Хелен отойти от двери, свет иссяк окончательно. Запах мочи, мощный уже на входе, стал только сильнее, а когда она достигла дальней стены гостиной и прошла по небольшому коридорчику в следующую комнату, сделался удушливым, как фимиам. Эта комната, самая дальняя от входа, была также и самой темной, и Хелен пришлось подождать несколько секунд в тесном мраке, пока ее глаза не стали на что-то годны. Здесь, кажется, раньше была спальня. Те немногие вещи, что остались после жильцов, разломали на куски. Относительно нетронутым остался только матрас, брошенный в углу комнаты среди испорченных одеял, газет и осколков посуды.

Снаружи пробилось сквозь тучи солнце, и два или три луча проскользнули между досок, которыми было заколочено окно спальни, и, точно божье благословение, прошили комнату насквозь, расчертив стену напротив яркими полосами. Здесь также постарались графферы: привычная мешанина признаний в любви и угроз. Хелен быстро осмотрела комнату, и ее взгляд следом за лучами света упал на ту стену, где была дверь, через которую она вошла.

Здесь художники тоже потрудились, но произвели на свет картину, подобных которой она больше нигде не встречала. Использовав расположенную посередине стены дверь в качестве рта, граффер изобразил на голой штукатурке большую голову. Рисунок был искуснее остальных: он изобиловал деталями, придающими картине пугающую правдоподобность. Под кожей цвета простокваши проступали скулы; неровно заточенные иглы зубов смыкались на двери. Глаза нарисованного мужчины из-за низкого потолка находились всего в нескольких дюймах от верхней губы, но эта пластическая операция только придавала изображению силы, создавая впечатление, будто он запрокинул голову. Спутанные пряди волос змеями расползались от его макушки по потолку.

Может, это портрет? Было что-то тревожно конкретное в деталях бровей и контурах распахнутого рта, в этих тщательно выписанных плотоядных зубах. Явный кошмар: возможно, зарисовка чего-то увиденного в героиновом бреду. Каким бы ни было ее происхождение, картина впечатляла. Работала даже иллюзия двери-рта. Коридорчик между гостиной и спальней сходил за глотку, побитая жизнью люстра служила миндалинами. За пищеводом, в желудке кошмара, белым огнем пылал день. Общий эффект вызывал в памяти декорации аттракциона «Поезд ужасов». Та же преувеличенная безобразность, то же бесстыдное желание напугать. И это работало: Хелен стояла в спальне, едва ли не остолбенев при виде картины, безжалостно уставившейся на нее красными глазами. Она решила вернуться сюда завтра, на этот раз со светочувствительной пленкой и вспышкой, чтобы осветить шедевр.

Когда Хелен собралась уходить, солнце спряталось, и полосы света угасли. Она оглянулась на заколоченные окна и впервые заметила, что на стене под ними был написан краской из баллончика лозунг из двух слов.

«Сладчайшее – сладчайшему», – гласил он. Цитата была ей знакома, а вот первоисточник – нет. Признание в любви? Если так, то место для признания выбрали странное. Невзирая на матрас в углу и относительную уединенность комнаты, Хелен не могла представить, как предполагаемый адресат этих слов входит сюда, чтобы принять букет. Никакие влюбленные подростки, пусть даже сгорающие от желания, не прилегли бы здесь поиграть в папу с мамой; только не под взглядом кошмара на стене. Она подошла поближе, чтобы изучить надпись. Краска, похоже, была того же оттенка розового, который использовали, чтобы раскрасить десны кричащего мужчины; возможно, одна рука?

Позади раздался шум. Хелен развернулась так быстро, что едва не споткнулась о заваленный одеялами матрас.

– Кто?..

На той стороне глотки, в гостиной, стоял мальчик лет шести-семи, со ссадинами на коленях. Он смотрел на Хелен блестящими в полумраке глазами, словно ждал ее слов.

– Да? – сказала она.

– Анна-Мария спрашивает, не хочешь ли ты чаю? – сообщил он без пауз и интонации.

Казалось, разговор с девушкой состоялся много часов назад. Но она была благодарна за приглашение. От сырости в квартире ее знобило.

– Да… – сказала она мальчику. – Да, спасибо.

Ребенок не двигался с места и просто смотрел на нее.

– Ты покажешь дорогу? – спросила она.

– Если хочешь, – ответил он, не выказывая ни малейшего энтузиазма.

– Я бы хотела.

– Ты фотки делаешь?

– Да. Да, делаю. Но не здесь.

– Почему?

– Слишком темно, – объяснила она ему.

– А в темноте не получается? – осведомился он.

– Нет.

На это мальчик кивнул, как будто информация каким-то образом укладывалась в его представления о мире, и, не говоря больше ни слова, развернулся кругом, явно ожидая, что Хелен пойдет за ним.

На улице Анна-Мария была скупа на слова, но в стенах своей кухни совершенно изменилась. Настороженное любопытство сменилось бодрым словесным потоком и беспрестанным метанием между десятком домашних забот, словно она была жонглером, который держал в воздухе несколько тарелок одновременно. Хелен наблюдала за этой эквилибристикой с определенным уважением: сама она как домохозяйка никуда не годилась. Наконец бессвязный разговор вернулся к тому, ради чего Хелен сюда пришла.

– Эти фотографии, – сказала Анна-Мария, – они вам зачем?

– Я пишу о граффити. Фотографии будут иллюстрировать мою диссертацию.

– Не очень красивая тема.

– Да, вы правы, не слишком. Но я нахожу ее интересной.

Анна-Мария покачала головой:

– Я ненавижу этот район. Здесь опасно. Людей грабят на порогах собственных квартир. Дети что ни день поджигают мусор. Прошлым летом пожарные приезжали сюда по два-три раза в день, пока не запаяли мусоропроводы. Теперь мусор просто бросают на дороге, а это приманивает крыс.

– Вы здесь одна живете?

– Да, – сказала она, – с тех пор, как Дэйви ушел.

– Это ваш муж?

– Он отец Керри, но мы не были женаты. Прожили вместе два года. Нам бывало хорошо. А потом он просто собрался и ушел, пока мы с Керри гостили у моей мамы.

Анна-Мария уставилась в свою чашку:

– Без него мне лучше. Но иногда бывает страшно. Хотите еще чаю?

– Думаю, мне уже пора.

– Всего одну чашечку. – Анна-Мария поднялась и выдернула электрический чайник из розетки, чтобы отнести к раковине и налить в него воды. Собравшись включить кран, она заметила что-то на сушилке для посуды и раздавила это большим пальцем.

– Попался, зараза, – сказала она, а потом повернулась к Хелен. – У нас тут чертовы муравьи.

– Муравьи?

– Весь район заполонили. Они из Египта: их фараоновыми муравьями кличут. Мелкие рыжие поганцы. Плодятся в теплотрассах, а оттуда пробираются во все квартиры. Тут от них никуда не денешься.

Эта невероятная экзотика (египетские муравьи?) показалась Хелен забавной, но она ничего не сказала. Анна-Мария смотрела из кухонного окна на задний двор.

– Вы должны им рассказать, – сказала она, хотя Хелен не понимала, с кем ее просили поговорить. – Рассказать, что нормальные люди уже и по улицам ходить не могут…

– Все и правда настолько плохо? – спросила Хелен, которая, честно говоря, уже подустала от этого перечисления бедствий.

Анна-Мария отвернулась от раковины и пристально посмотрела на нее:

– У нас тут убийства были.

– Правда?

– Одно было летом. Старик из Раскина. Прямо в соседнем дворе. Я его не знала, но он был другом сестры соседки. Я забыла, как его звали.

– И его убили?

– Порезали на куски прямо в квартире. Почти неделя прошла, прежде чем его нашли.

– А как же соседи? Разве они не заметили, что он пропал?

Анна-Мария пожала плечами, как будто самые важные сведения – об убийстве и одиночестве старика – она уже передала и дальнейшие расспросы по этому поводу бессмысленны. Но Хелен не отступала:

– Мне это кажется странным.

Анна-Мария воткнула наполненный чайник в розетку и бесстрастно ответила:

– Ну, так оно и было.

– Я не говорю, что этого не было, только…

– Ему выкололи глаза, – сказала она, прежде чем Хелен сумела озвучить еще какие-то сомнения.

Хелен вздрогнула.

– Нет, – прошептала она.

– Чистая правда. И это еще не все. – Она помолчала для пущего эффекта, а потом продолжила: – Вот и думай: каким же человеком надо быть, чтобы такое сделать, правда? Вот и думай.

Хелен кивнула. Именно об этом она себя и спрашивала.

– А того, кто это сделал, нашли?

Анна-Мария пренебрежительно фыркнула:

– Полиции плевать, что тут творится. Они держатся отсюда подальше. А когда патрулируют, только забирают детишек за пьянство – и все. Понимаете, они боятся. Потому и не суются сюда.

– Этого убийцы?

– Может быть, – ответила Анна-Мария. И добавила: – У него был крюк.

– Крюк?

– У того, кто это сделал. У него был крюк, прямо как у Джека Потрошителя.

Хелен не особенно разбиралась в убийствах, но была уверена, что Потрошитель не расхаживал с крюком. Но ей казалось, что усомниться в рассказе Анны-Марии невежливо; хотя про себя задумалась, какая часть байки – выколотые глаза, гниющее в квартире тело, крюк – была выдумкой. Наверняка даже самые добросовестные рассказчики время от времени поддавались искушению приврать.

Анна-Мария налила себе еще чашку чая и собралась сделать то же самое и для гостьи.

– Спасибо, не надо, – сказала Хелен. – Мне правда нужно идти.

– Вы замужем? – неожиданно спросила Анна-Мария.

– Да. За университетским преподавателем.

– Как его зовут?

– Тревор.

Анна-Мария насыпала в чай две ложки сахара с горкой и спросила:

– Вы сюда еще вернетесь?

– Да, надеюсь. Позже на этой неделе. Я хочу сделать несколько снимков граффити в квартире на той стороне двора.

– Что ж, заходите.

– Обязательно. И спасибо вам за помощь.

– Не за что, – ответила Анна-Мария. – Вы же расскажете кому-нибудь, правда?

– А вместо руки у него якобы был крюк.

Тревор поднял взгляд от тарелки с tagliatelle con prosciutto:

– Прошу прощения?

Хелен всеми силами пыталась не расцвечивать пересказ собственными реакциями. Ей было интересно узнать, что об этом думает Тревор, и она понимала, что стоит ей хоть где-то высказать свое мнение – и он инстинктивно займет противоположную позицию, просто из вредности.

– У него был крюк, – повторила она ровным голосом.

Тревор отложил вилку и, шмыгнув, ухватился за нос:

– Я ничего об этом не читал.

– Ты не читаешь местных газет. И я тоже. Возможно, в центральные газеты это не попало.

– «Маньяк с крюком зарезал старика»? – с преувеличенным смаком проговорил Тревор. – Такой заголовок явно занял бы достойное место в газете. Когда там это все предположительно случилось?

– Летом вроде бы. Может, когда мы были в Ирландии.

– Возможно, – сказал Тревор, снова берясь за вилку. Он склонился над едой, и начищенные линзы очков отражали только стоявшую перед ним тарелку с пастой и мелко порубленной ветчиной, а не его глаза.

– Почему «возможно»? – напомнила о себе Хелен.

– Звучит не очень правдоподобно. Честно говоря, звучит чертовски нелепо.

– Ты в это не веришь?

Тревор оторвал взгляд от тарелки, языком слизнув кусочек тальятелле из уголка рта. Лицо его вновь приобрело уклончивое выражение – наверняка именно так он выглядел, слушая ответы студентов.

– А ты веришь? – спросил он у Хелен. Это был его любимый прием для того, чтобы выиграть время, еще один преподавательский трюк – ответить вопросом на вопрос.

– Я не уверена. – Хелен пыталась найти хоть какую-нибудь сушу в этом море сомнений, чтобы не тратить силы на пикировку.

– Ладно, забудь о рассказе. – Тревор отвлекся от еды ради очередного бокала красного вина. – Как насчет рассказчицы? Ты ей доверяешь?

Хелен вспомнила серьезное лицо, с которым Анна-Мария говорила об убийстве старика:

– Да. Да, думаю, я заметила бы, что она мне лжет.

– Так почему это настолько важно? Я имею в виду, какая, в жопу, разница, лжет она или нет?

Это был разумный вопрос, хоть и раздражающе сформулированный. Действительно, какая разница? Может, ей хотелось, чтобы худшие подозрения насчет Спектор-стрит оказались выдумкой? Такой район мог быть грязным, безнадежным, мог быть свалкой, куда, с глаз долой, выбрасывают ненужных и бедных людей, – это все обыденность, которую Хелен принимала как неприятную социальную данность. Но история об убитом и изуродованном старике стала чем-то иным. Образ жестокой смерти, однажды представ перед ней, теперь отказывался исчезать.

Она поняла, к своему неудовольствию, что это смятение отражалось на ее лице и что Тревора, наблюдавшего за ней с той стороны стола, оно немало забавляло.

– Если это тебя так тревожит, – сказал он, – почему бы тебе не вернуться туда и не поспрашивать людей вместо того, чтобы играть за ужином в «верю-не верю»?

Хелен не могла не ответить на его шпильку:

– Я думала, тебе нравятся игры в угадайку.

Тревор мрачно посмотрел на нее:

– Ты снова ошиблась.

Предложение заняться расследованием казалось неплохим, хотя у Тревора, несомненно, были для этого свои мотивы. С каждым днем Хелен видела мужа все в менее лестном свете. В том, что раньше казалось ей ярой любовью к спорам, она узнавала теперь банальное стремление к власти. Он спорил не ради упоения дискуссией, а потому, что страдал патологической тягой к соревнованию. Хелен раз за разом наблюдала, как он занимает сторону, которую – она знала точно – не поддерживал, только ради того, чтобы пролить кровь. Что еще более прискорбно, он в этом увлечении был неодинок. Наука стала одним из последних прибежищ для профессиональных расточителей времени. Порой казалось, что круг общения Бьюкененов состоит из одних только образованных дураков, заблудших в руинах затхлой риторики и пустых убеждений.

Из одних руин в другие. На следующий день она возвратилась в Спектор-стрит, вооружившись вспышкой вдобавок к штативу и светочувствительной пленке. Поднялся ветер, он был ледяным и ярился еще сильнее оттого, что оказался заперт в лабиринте переходов и дворов. Хелен подошла к квартире номер 14 и провела следующий час в ее оскверненных глубинах, тщательно фотографируя стены в спальне и гостиной. В глубине души она ожидала, что при новой встрече эффект от портрета в спальне будет уже не тем. Она ошиблась. Как бы Хелен ни старалась запечатлеть его масштаб и детали, она понимала, что фотографии будут в лучшем случае далеким эхо его бесконечного воя.

Конечно, сила граффити во многом происходила из контекста. Наткнуться на подобную картину в таком невзрачном, совершенно незагадочном окружении было словно обнаружить икону на куче мусора: блистающий символ перехода из мира забот и разложения в некую реальность, которая была темнее, но и куда чудеснее. Хелен с болью осознавала, что глубину ее реакции, скорее всего, не удастся передать в привычных терминах. Ее словарный запас был аналитическим, полным модных словечек и ученого сленга, но прискорбно бедным там, где дело касалось выразительности. Она надеялась, что фотографии хоть и будут бледны, смогут хотя бы намекнуть на мощь этого портрета, даже если окажутся неспособны породить такой же холод во внутренностях.

Когда она вышла из квартиры, ветер был все так же безжалостен, но снаружи ждал мальчик – тот же, что провожал ее вчера, – одетый словно по весенней погоде. Он гримасничал, пытаясь унять дрожь.

– Привет, – сказала Хелен.

– Я ждал, – сообщил мальчик.

– Ждал?

– Анна-Мария сказала, что ты вернешься.

– Я планировала вернуться через несколько дней. Тебе пришлось бы ждать очень долго.

Мальчик чуть расслабился:

– Ничего. Мне заняться нечем.

– А школа?

– Мне там не нравится, – ответил мальчик, словно не был обязан учиться, если это не отвечало его вкусам.

– Ясно, – сказала Хелен и зашагала вдоль одной из сторон двора. Мальчик пошел следом. На траве в центре были свалены в кучу несколько стульев и два или три мертвых деревца.

– А это что? – сказала она, отчасти себе самой.

– Ночь Костров[4], – сообщил мальчик. – На следующей неделе.

– Разумеется.

– Ты Анну-Марию хочешь навестить?

– Да.

– Ее нет дома.

– О, ты уверен?

– Ага.

– Что ж, возможно, ты сможешь мне помочь… – Она остановилась и повернулась лицом к ребенку; от усталости у него под глазами набрякли мешки.

– Я слышала, здесь неподалеку убили старика. Летом. Ты об этом ничего не знаешь?

– Нет.

– Совсем ничего? Ты не помнишь, чтобы кого-то убили?

– Нет, – повторил мальчик с впечатляющей категоричностью. – Я не помню.

– Ну ладно, все равно спасибо.

На этот раз, когда она возвращалась к машине, мальчик за ней не пошел. Но, выходя из двора, Хелен оглянулась и увидела, что он стоит там же, где она его оставила, и смотрит на нее будто на сумасшедшую.

К тому времени как она добралась до машины и убрала фотоаппаратуру в багажник, к ветру добавились капли дождя, и Хелен почувствовала сильное искушение забыть о словах Анны-Марии и отправиться домой, где кофе будет теплым, даже если прием таким не окажется. Но ей нужен был ответ на заданный вчера Тревором вопрос. «А ты веришь?» – спросил он, когда она пересказала ему историю. Тогда Хелен не понимала, как на это ответить, и не поняла до сих пор. Возможно (почему она это чувствовала?), терминология объективной истины была здесь бесполезна; возможно, окончательный ответ на его вопрос был на самом деле не ответом, а всего лишь очередным вопросом. Что ж, пусть так. Она должна узнать.

Раскин-корт оказался так же жалок, как и его сотоварищи, если не больше. Здесь даже костра не было. На балконе третьего этажа прятала от дождя выстиранное белье женщина; на траве в центре двора бездумно сношалась собачья пара; сука устремляла взгляд в пустое небо. Шагая по безлюдному тротуару, Хелен приосанилась; Бернадетт говорила, что решительный вид человека препятствует агрессии. Заметив двух женщин, разговаривавших в дальнем конце двора, она спешно подошла к ним, радуясь, что хоть кого-то увидела.

– Прошу прощения?

Женщины, обе средних лет, тут же замолчали и оглядели ее с ног до головы.

– Вы не можете мне помочь?

Она чувствовала, что ее оценивают и не доверяют ей; они этого не скрывали. Одна из них, с багровым лицом, сказала прямо:

– Чего тебе надо?

Хелен неожиданно почувствовала, что совсем не умеет располагать к себе людей. Что она может такого сказать этим двум женщинам, чтобы ее мотивы не показались людоедскими?

– Мне сказали… – начала она, а потом запнулась, понимая, что никакой помощи от них не получит. – Мне сказали, что неподалеку произошло убийство. Это правда?

Багроволицая женщина подняла брови, выщипанные настолько, что они были едва видны:

– Убийство?

– Ты из газеты? – спросила вторая. С годами выражение ее лица стало настолько кислым, что никакой сахар не помог бы. Маленький рот избороздили глубокие морщины; крашенные в темный цвет волосы были на полдюйма седыми возле корней.

– Нет, я не из газеты, – сказала Хелен. – Я подруга Анны-Марии, из Баттс-корта.

Это слово, «подруга», не вполне соответствовало правде, но оно, похоже, немного смягчило женщин.

– В гости приехала, да? – спросила багроволицая.

– Что-то вроде того…

– Все тепло пропустила…

– Анна-Мария рассказывала, что здесь летом кого-то убили. Мне стало интересно.

– Правда?

– Вы об этом что-нибудь знаете?

– Тут много чего бывает, – ответила вторая женщина. – Ты и половины не знаешь.

– Значит, это правда, – сказала Хелен.

– Туалеты пришлось закрыть, – сообщила первая.

– Ага. Пришлось, – сказала вторая.

– Туалеты? – сказала Хелен. Какое отношение они имели к смерти старика?

– Это было ужасно, – сказала первая. – Это ведь твой Фрэнк, Джози, тебе рассказал?

– Нет, не Фрэнк, – ответила Джози. – Фрэнк был еще в море. Это была миссис Тизак.

Установив личность свидетеля, Джози приняла у подруги бразды рассказа и вновь обратила взгляд на Хелен. Подозрение у нее в глазах еще не угасло.

– Это было только в позапрошлом месяце. Где-то в конце августа. Это ведь август был, да? – Она взглянула на подругу, ища подтверждения. – У тебя память на даты лучше, Морин.

Морин, похоже, нервничала.

– Я забыла, – сказала она, явно не желая говорить.

– Я хотела бы знать, – сказала Хелен.

Джози, несмотря на колебания подруги, была рада помочь.

– Там, около магазинов, есть туалеты – ну, знаете, общественные. Я не совсем уверена, как это все случилось, но один мальчик… то есть он на самом деле был не мальчик. В смысле, ему уже было лет двадцать или больше, просто он был… – она замялась, подыскивая слова, – …умственно неполноценным, что ли. Мать таскала его за собой, как будто ему четыре года было. В общем, она отпустила его в туалет, а сама пошла в тот мелкий супермаркет, как он там называется?

Она повернулась к Морин за подсказкой, но та лишь смотрела на нее с явным неодобрением. Джози, однако, было не унять:

– Это было у всех на виду. Среди бела дня. Так вот, мальчик пошел в туалет, а мать была в магазине. А дальше – ну, вы знаете, как оно бывает: шопинг и все такое, она забыла о нем, а потом подумала, что его давно уже нет…

В этот момент Морин не смогла удержаться и встряла в разговор: осторожность, по-видимому, для нее была не так важна, как достоверность истории.

– Она ввязалась в спор, – поправила она Джози, – с продавцом. Он ей продал плохой бекон. Поэтому она там так долго и проторчала.

– Понятно, – сказала Хелен.

– В общем, – продолжила Джози, – она закончила с покупками, а когда вышла на улицу, его все еще не было…

– Так что она попросила кого-то из магазина… – начала Морин, однако Джози не собиралась в такой важный момент уступать ей должность рассказчицы.

– Она попросила одного из работников магазина, – повторила она то, что уже сказала Морин, – сходить в туалет и найти его.

– Это было ужасно, – сказала Морин, явно рисуя у себя в голове чудовищную картину.

– Он лежал на полу, в луже крови.

– Убитый?

Джози покачала головой.

– Лучше б он умер. На него напали с бритвой. – Она подождала, пока Хелен усвоит эту информацию, а потом нанесла coup de grace: – А еще ему отрезали причиндалы. Просто так отрезали и смыли в унитаз. Без всяких причин.

– Боже мой.

– Лучше б он умер, – повторила Джози. – В смысле, такое ведь не вылечишь, да?

Жуткая история стала только хуже от невозмутимости рассказчицы и как ни в чем не бывало повторенного «лучше б он умер».

– Мальчик, – сказала Хелен. – Он смог описать тех, кто на него напал?

– Нет, он же почти идиот. Больше пары слов связать не может.

– И никто не видел человека, который заходил в туалет? Или выходил оттуда?

– Люди постоянно туда-сюда ходят, – сказала Морин. Хоть это и звучало правдоподобно, но по опыту Хелен все было совсем не так. Во дворе и переходах никакого оживления не было, совсем наоборот. Возможно, у торгового центра людей больше, предположила Хелен, и это могло стать подходящим прикрытием для такого преступления.

– Так, значит, нападавшего не нашли, – сказала она.

– Нет, – ответила Джози; азарт уходил из ее глаз. Ядром рассказа были преступление и его последствия; ее мало или вообще не интересовали ни нападавший, ни его поимка.

– Тут и в собственной постели небезопасно, – заметила Морин. – Кого угодно спроси.

– Анна-Мария говорила то же самое, – ответила Хелен. – Поэтому она и рассказала мне о старике. Сказала, его убили летом, здесь, в Раскин-корте.

– Я что-то помню, – сказала Джози. – Какие-то разговоры были. Про старика и его собаку. Его забили до смерти, а собаку… Не знаю. Это точно было не здесь. Может, в каком-то другом районе.

– Вы уверены?

Женщина явно оскорбилась из-за того, что кто-то усомнился в ее памятливости:

– О да. Я о чем: если б это было здесь, мы бы об этом знали, правда?

Хелен поблагодарила парочку за помощь и решила все равно пройтись по двору, просто чтобы посмотреть, сколько здесь пустых квартир. Как и в Баттс-корте, занавески в большинстве окон были задернуты, а все двери – заперты. Впрочем, если на Спектор-стрит действительно орудовал маньяк, способный на такие убийства и жестокости, о каких ей рассказывали, то неудивительно, что жильцы сидели по домам и наружу не показывались. Во дворе смотреть было особенно не на что. Все опустевшие квартиры, как с отдельными входами, так и в подъездах, недавно заколотили, если судить по россыпям гвоздей, оставленных на порогах рабочими. Однако кое-что все-таки привлекло ее взгляд. Написанная на плитке, по которой шла Хелен, – и практически стертая дождем и ногами прохожих – фраза, которую она уже видела в спальне квартиры номер 14: «Сладчайшее – сладчайшему». Слова были такими безобидными; почему же Хелен мерещилась в них какая-то угроза? Возможно, из-за их избыточности, из-за чрезмерности прибавления сахара к сахару, меда к меду?

Она направилась, хоть дождь и не унимался, от дворов к бетонной пустоши, которую раньше не проходила. Там была – по крайней мере когда-то – зона отдыха. Вот детская площадка: металлические каркасы каруселей опрокинуты, песочница загажена собаками, бассейн-лягушатник пуст. Здесь же находились и магазины. Часть заколотили досками; остальные были обшарпанными и непривлекательными, их окна защищала тяжелая проволочная сетка.

Хелен прошла вдоль них, свернула за угол, и перед ней возникло приземистое кирпичное здание. Похоже, это был общественный туалет, хотя никаких табличек она не увидела. Железные двери были закрыты и заперты на замок. Стоя перед неприглядным зданием, под хлеставшим по ногам ветром, Хелен не могла не думать о том, что здесь случилось. О взрослом ребенке, истекавшем кровью на полу, не в силах позвать на помощь. Стоило ей это представить, как ее замутило. Вместо этого Хелен задумалась о преступнике. Как он может выглядеть, человек, способный на такую мерзость? Она попыталась представить его, но ни одна из придуманных черт не обладала достаточной силой. Впрочем, монстры редко были такими уж страшными, когда их вытаскивали на солнечный свет. Пока преступник известен только своими делами, он обладает невероятной властью над воображением; но правда о стоявшем за ужасами человеке вызовет – Хелен это знала – горькое разочарование. Никакой не монстр, а просто бледный жалкий человечек, больше заслуживающий жалости, чем страха.

Со следующим порывом ветра дождь полил сильнее. На сегодня, решила Хелен, приключений хватит. Отвернувшись от туалета, она заспешила через квадраты дворов, чтобы укрыться в машине; ее лицо, исколотое ледяными иглами дождя, онемело.

История, похоже, ужаснула собравшихся на ужин гостей, что было приятно, а Тревор, судя по выражению лица, пришел в ярость. Но что сделано, то сделано; ничего уже не изменишь. К тому же она не могла отрицать то, с каким удовольствием заглушила межфакультетскую трепотню за столом. Мучительную тишину нарушила Бернадетт, ассистентка Тревора с истфака:

– Когда это было?

– Летом, – ответила ей Хелен.

– Не помню, чтобы я об этом читал, – сказал Арчи, которому два часа застолья пошли только на пользу: выпивка уняла язык, обычно занятый тошнотворным самовосхвалением.

– Возможно, полиция все скрывает, – предположил Дэниэл.

– Заговор? – Тревор не скрывал скепсиса.

– Такое происходит регулярно, – парировал Дэниэл.

– Зачем им такое скрывать? – спросила Хелен. – Это же бессмысленно.

– Когда это полиция делала что-то осмысленное? – ответил Дэниэл.

Бернадетт встряла прежде, чем Хелен успела что-то сказать.

– Нам уже и не нужно читать о таких вещах.

– Говори за себя, – выкрикнул кто-то, но она его проигнорировала и продолжила:

– Насилие притупило наши чувства. Мы больше его не замечаем, даже когда оно у нас прямо под носом.

– Каждый вечер по телевизору, – добавил Арчи. – Смерти и бедствия в цвете.

– В этом нет ничего особенно современного, – сказал Тревор. – Человек елизаветинской эпохи тоже постоянно наблюдал смерть. Публичные казни были очень популярной формой развлечения.

Стол разразился какофонией мнений. После двух часов вежливого обмена сплетнями вечеринка вдруг накалилась. Слушая, как разбушевался спор, Хелен сожалела, что у нее не хватило времени проявить и напечатать фотографии; граффити подкинули бы дров в этот пьянящий галдеж. Как всегда, последним, кто высказал свою точку зрения, был Перселл; и – опять же, как всегда – она разила наповал.

– Разумеется, любезная моя Хелен, – начал он, и поддельная усталость в его голосе лишь подчеркивала полемический задор, – все твои свидетели могут лгать, не правда ли?

Разговор за столом утих, и все головы повернулись к Перселлу. Тот упрямо игнорировал чужое внимание и, повернувшись, шептал что-то на ушко пришедшему с ним юноше – своей новой страсти, которую, как всегда, выбросит через несколько недель, увлекшись очередным милым сорванцом.

– Лгать? – сказала Хелен. Замечание уже взбесило ее, а ведь Перселл и десятка слов еще не произнес.

– Почему бы и нет? – ответил он, поднося к губам бокал с вином. – Возможно, каждый из них плетет свою продуманную небылицу. История покалеченного в туалете идиота. Убийство старика. Даже этот крюк. Все это элементы вполне знакомые. Ты же, скорее всего, понимаешь, что во всех этих историях о насилии есть нечто традиционное. Раньше ими обменивались постоянно; они вызывают этакий фриссон. Возможно, есть что-то соревновательное в попытке найти новую деталь для коллективного вымысла, свежий поворот, от которого байка сделается хоть немножко страшнее, когда ее пересказываешь.

– Возможно, тебе они и знакомы… – сказала Хелен, защищаясь. Перселл вечно был таким манерным; это ее раздражало. Будь она проклята, если согласится с ним, пусть даже в его аргументах найдется здравое зерно. – …а я никогда раньше не слышала подобных историй.

– Разве? – сказал Перселл, словно она призналась в неумении читать. – А о любовниках и сбежавшем психопате ты слышала?

– Я слышал, – сказал Дэниэл.

– Парня потрошат – обычно это делает человек с крюком вместо руки – и оставляют тело на крыше машины, а девушка прячется внутри. Это поучительная история, предупреждающая об опасностях бесконтрольной гетеросексуальности. – От шутки засмеялись все, кроме Хелен. – Такие байки очень распространены.

– Так ты утверждаешь, что они мне лгут, – воспротивилась она.

– Не вполне лгут…

– Ты сказал, что лгут.

– Я тебя провоцировал, – отразил удар Перселл; его умиротворяющий тон злил ее как никогда. – Я не хотел сказать, что они делают это нарочно. Но ты должна признать, что пока не встретила ни единого свидетеля. Все события происходят в какой-то неназванный день с каким-то неназванным человеком. Они доходят до тебя через несколько рук. В лучшем случае происходят с братьями друзей дальних родственников. Пожалуйста, рассмотри вероятность того, что в реальности этих событий могло не быть вообще и все это просто страшилки для скучающих домохозяек.

Хелен ему не возразила – по той простой причине, что аргументы у нее закончились. Замечание Перселла о подозрительном отсутствии свидетелей было совершенно логичным; она и сама об этом думала. И очень странным было то, что женщины из Раскин-корта поспешно заключили, будто убийство старика произошло в другом районе, как будто эти жуткие события постоянно происходили где-то неподалеку – за углом, дальше по улице, – но всегда не здесь.

– Так зачем? – сказала Бернадетт.

– Что зачем? – переспросил Арчи.

– Эти истории. Зачем рассказывать такие жуткие истории, если это неправда?

– Да, – сказала Хелен, сваливая конфликт обратно на упитанные колени Перселла. – Зачем?

Перселл любовался собой, понимая, что его вклад в обсуждение резко изменил исходную посылку.

– Понятия не имею, – сказал он, с удовольствием выходя из игры теперь, когда раскрыл свои карты. – Не стоит принимать меня настолько всерьез, Хелен. Сам я стараюсь этого не делать.

Сидевший рядом с Перселлом юноша хихикнул.

– Возможно, это просто табуированная тематика, – сказал Арчи.

– Замалчиваемая… – начал Дэниэл.

– Не в том смысле, который ты имеешь в виду, – прервал его Арчи. – Жизнь – это не только политика, Дэниэл.

– Какая наивность.

– Что такого табуированного в смерти? – спросил Тревор. – Бернадетт уже об этом говорила: она постоянно у нас перед глазами. По телевизору, в газетах.

– Возможно, все-таки недостаточно близко, – предположила Бернадетт.

– Никто не будет возражать, если я закурю? – перебил их Перселл. – Десерт, похоже, отложили на неопределенный срок.

Хелен проигнорировала его реплику и спросила у Бернадетт, что она имела в виду под словами «недостаточно близко».

Бернадетт пожала плечами:

– Я не уверена, – призналась она, может, только то, что смерть должна быть рядом; мы должны знать, что она прямо за углом. То, что по телевизору, недостаточно близко.

Хелен наморщила лоб. Это наблюдение казалось ей здравым, но в суматохе момента она не могла осознать его значимости.

– Ты тоже думаешь, что это вымысел? – спросила она.

– Эндрю правильно говорит… – ответила Бернадетт.

– Премного благодарен, – сказал Перселл. – Есть у кого-нибудь спички? Мальчишка заложил мою зажигалку в ломбард.

– …об отсутствии свидетелей.

– Это доказывает лишь то, что я не встретила никого, кто на самом деле что-то видел, – возразила Хелен, – а не то, что свидетелей не существует.

– Хорошо, – сказал Перселл. – Найди мне одного. Если сможешь доказать, что твой изувер действительно существует, я оплачу всем ужин в «Апполинере». Что скажете? Что я неприлично щедр или я просто знаю, когда не могу проиграть? – Он рассмеялся и застучал по столу костяшками пальцев, изображая аплодисменты.

– Звучит неплохо, – сказал Тревор. – Что скажешь, Хелен?

Она вернулась в Спектор-стрит только в понедельник, но мыслями все выходные была там: стояла перед запертым туалетом под ветром и дождем; или в спальне, перед нависающим над ней портретом. Мысли о жилом комплексе неотступно преследовали ее. Вечером в субботу Тревор нашел какой-то мелкий повод для ссоры, но она пропустила все оскорбления мимо ушей, когда же он по своему обыкновению начал выставлять себя мучеником, этот привычный ритуал ее совсем не тронул. Безразличие лишь сильнее обозлило Тревора. Разобиженный, он выбежал из дома и явно направился к той из своих девиц, которая в этом месяце была у него в фаворе. Хелен даже обрадовалась, что он ушел. Когда ночью Тревор не явился домой, она и не подумала из-за этого разрыдаться. Он был глупым и пустым человеком. Она уже отчаялась увидеть терзание в его глазах; а чего стоит человек, не способный терзаться?

Воскресной ночью он тоже не вернулся, и на следующий день, когда Хелен парковала машину в сердце Спектор-стрит, ей пришло в голову, что никто даже не знает, куда она отправилась, и что, если она потеряется здесь на несколько дней, ее не найдут. Как того старика из рассказа Анны-Марии: позабытого, лежавшего в любимом кресле с выколотыми крюком глазами, пока на нем пировали мухи, а на столе портилось масло.

Близилась Ночь Костров, и за выходной небольшая груда дров в Баттс-корте выросла до приличных размеров. Сооружение выглядело ненадежным, но это не мешало нескольким мальчишкам лазать по нему как снаружи, так и внутри. Бо́льшая часть его состояла из мебели, вытащенной, скорее всего, из заколоченных квартир. Хелен сомневалась, что оно разгорится: а если это и случится, дым будет удушающий. Четыре раза по пути к жилищу Анны-Марии ее останавливали детишки, клянчившие деньги на фейерверки.

– Пенни для Гая, – говорили они, хотя ни у одного не было с собой куклы Гая Фокса. Хелен успела выгрести из карманов всю мелочь.

Сегодня Анна-Мария была дома, но встретила ее без улыбки. Просто уставилась на гостью, будто загипнотизированная.

– Надеюсь, вы не против, что я пришла…

Анна-Мария не ответила.

– …Я только хотела поговорить.

– Я занята, – наконец сообщила девушка. Ни приглашения войти, ни предложения выпить чаю.

– О. Ну… Это займет не больше секунды.

Черный ход был открыт, и в доме хозяйничал сквозняк.

По заднему двору летали газеты. Хелен видела, как они поднимаются в воздух, подобно огромным белым мотылькам.

– Что вам надо? – спросила Анна-Мария.

– Просто уточнить насчет старика.

Девушка заметно помрачнела. Казалось, ее сейчас стошнит. Ее лицо напоминало цветом и текстурой несвежее тесто. Волосы Анны-Марии были распущенными и грязными.

– Какого старика?

– Когда я была здесь в прошлый раз, вы рассказывали мне об убитом старике, помните?

– Нет.

– Вы говорили, что он жил в соседнем дворе.

– Я не помню, – сказала Анна-Мария.

– Но вы точно рассказывали мне…

На кухне что-то упало и разбилось.

Анна-Мария вздрогнула, но не сдвинулась с порога, рукой перекрывая Хелен доступ в квартиру. Прихожую усеивали детские игрушки, погрызенные и потрепанные.

– С вами все в порядке?

Анна-Мария кивнула:

– У меня дела.

– И вы не помните, как рассказывали о старике?

– Вы, наверное, неправильно меня поняли, – ответила Анна-Мария, а потом прошептала: – Вы зря сюда пришли. Все знают.

– Что знают?

Девушка начала трястись.

– Вы не понимаете, да? Вы думаете, люди не видят?

– Какая разница? Я только спросила…

– Я не знаю ничего, – вновь заявила Анна-Мария. – О чем бы я вам ни рассказывала, это была ложь.

– Что ж, все равно спасибо, – сказала Хелен, слишком озадаченная исходившими от Анны-Марии смешанными сигналами, чтобы и дальше настаивать на своем. Отвернувшись от двери, она почти сразу же услышала, как щелкнул запираясь замок.

Этот разговор был лишь первым из разочарований, которые принесло то утро. Хелен вернулась к торговому центру и зашла в магазин, о котором говорила Джози. Там она спросила о туалетах и их недавней истории. Магазин всего лишь в прошлом месяце сменил хозяина, и новый владелец, скупой на слова пакистанец, настаивал, что ничего не знает о том, когда или почему туалеты закрыли. Задавая вопросы, Хелен заметила, что ее рассматривают другие посетители; она почувствовала себя отверженной. Это чувство только усугубилось, когда, покинув магазин, она увидела выходящую из прачечной Джози и позвала ее, а та ускорила шаг и нырнула в лабиринт переходов. Хелен пошла следом, но быстро потеряла как добычу, так и дорогу.

Обиженная до слез, она встала посреди разбросанных мусорных пакетов и почувствовала прилив злости из-за собственной глупости. Разве она здесь своя? Сколько раз она порицала других за самонадеянность, когда они утверждали, будто понимают социум, который всего лишь наблюдали издалека? А теперь она совершает тот же грех, вторгаясь сюда со своим фотоаппаратом и своими вопросами, используя жизни (и смерти) этих людей как повод для застольных бесед. Она не винила Анну-Марию за то, что та ее прогнала; неужели Хелен заслуживала лучшего?

Усталая и замерзшая, она решила, что настало время признать правоту Перселла. Ей действительно рассказывали байки. С ней играли – почувствовали, как она хочет, чтобы ее накормили какими-нибудь страшилками, – а она, полная дура, приняла за чистую монету каждое нелепое слово. Пора было ехать домой, прихватив свою легковерность по пути.

Но прежде чем вернуться к машине, нужно было нанести еще один визит: она хотела в последний раз взглянуть на нарисованное лицо. Не как антрополог среди чуждого племени, но как отъявленная любительница страшных аттракционов: ради того, чтобы захватило дух. Но у квартиры номер 14 Хелен встретило последнее и самое сокрушительное разочарование. Добросовестные коммунальщики закрыли доступ в квартиру. Дверь заперли; окно заколотили досками.

Однако Хелен не была намерена сдаваться так легко. Она обошла Баттс-корт и путем элементарных расчетов вычислила двор четырнадцатой квартиры. Калитка была чем-то подперта изнутри, но Хелен с силой навалилась на нее и в конце концов открыла. Дорогу преграждала груда барахла – сгнившие ковры, коробка промокших от дождя журналов, облысевшая рождественская ель.

Хелен прошла через двор к заколоченным окнам и посмотрела в щелочки между досками. На улице светло не было, но внутри оказалось еще темнее; трудно было увидеть что-то, кроме смутного намека на портрет, занимавший стену спальни. Она прижалась лицом к доскам, желая посмотреть на него в последний раз.

В комнате что-то промелькнуло, на мгновение перекрыв ей вид. Хелен отшатнулась от окна, испуганная, не уверенная в том, что увидела. Возможно, это просто ее собственная тень, отброшенная сквозь окно? Но ведь она-то не двигалась, а тень – да.

Она снова приблизилась к окну, на этот раз осторожнее. Воздух вибрировал: откуда-то слышалось гудение, но Хелен не могла понять, изнутри оно доносится или снаружи. Она снова припала лицом к грубым доскам – и неожиданно что-то бросилось к окну. Теперь Хелен вскрикнула. Изнутри кто-то царапал дерево когтями.

Собака! И большая к тому же, раз прыгнула так высоко.

– Дура! – громко сказала себе Хелен. Она неожиданно взмокла от пота.

Царапанье прекратилось почти так же неожиданно, как началось, но она не смогла заставить себя вернуться к окну. Рабочие, закрывшие квартиру, явно не проверили ее как следует и по ошибке заперли там собаку. Судя по услышанному слюнявому чавканью, она была голодна; Хелен похвалила себя за то, что не попыталась забраться внутрь. Животное – голодное и, возможно, полуобезумевшее в вонючей темноте – могло бы перегрызть ей горло.

Она посмотрела на заколоченное окно. Промежутки между досками были шириной едва ли в полдюйма, но она чувствовала, что по ту сторону стоит на задних лапах собака и наблюдает за ней через щель. Теперь, когда ее собственное дыхание успокаивалось, Хелен слышала, как та пыхтит; слышала, как она возит когтями по подоконнику.

– Чертова тварь… – сказала она. – Там и оставайся.

Хелен вернулась к калитке. Толпы мокриц и пауков, изгнанных из своих гнезд, когда сдвинулись мешавшие ковры, метались под ногами в поисках новой темноты, которую смогли бы назвать домом.

Хелен закрыла за собой калитку и как раз возвращалась к фасаду здания, когда услышала сирены: две мерзкие звуковые спирали, от которых волоски у нее на затылке встали дыбом. Они приближались. Хелен прибавила ходу и вошла в Баттс-корт как раз вовремя, чтобы увидеть, как несколько полицейских идут по траве за костром, а машина скорой помощи заруливает на тротуар и подъезжает к противоположной стороне двора. Люди высыпали из квартир и стояли на балконах, глядя вниз. Другие с неприкрытым любопытством обходили двор, чтобы присоединиться к растущей толпе. Желудок Хелен словно провалился в кишки, когда она поняла, что находится в центре общего внимания: дверь Анны-Марии. Полиция расчищала для врачей путь через толпу. Вторая полицейская машина заехала на тротуар следом за скорой помощью; из нее вышли два офицера в штатском.

Хелен подошла к краю толпы. Разговоры среди зевак были редкими и тихими; пара пожилых женщин плакала. Она взглянула поверх голов, но ничего не смогла рассмотреть. Повернувшись к бородатому мужчине, державшему на плечах ребенка, спросила, что происходит. Он слышал, что кто-то умер, но уверен не был.

– Анна-Мария? – спросила она.

Стоявшая перед ней женщина обернулась и сказала: «Вы ее знаете?» – почти благоговейно, словно говорила о любимом человеке.

– Немножко, – осторожно ответила Хелен. – Вы можете сказать мне, что случилось?

Женщина невольно прикрыла рот рукой, как будто хотела остановить слова, прежде чем те вырвутся. Но они все равно вырвались:

– Ребенок… – сказала она.

– Керри?

– Кто-то забрался в дом с заднего двора. Перерезал ему горло.

Хелен снова почувствовала, как ее прошиб пот. Перед глазами взлетали и падали газеты во дворе у Анны-Марии.

– Нет, – сказала она.

– Вот так.

Она посмотрела на трагическую актрису, пытавшуюся впарить ей эту отвратительную ложь, и снова сказала: «Нет». В это невозможно было поверить; и все же никакие отрицания не могли заглушить ужасного понимания у нее внутри.

Хелен повернулась к женщине спиной и выбралась из толпы. Она знала, что смотреть будет не на что, а если и найдется, видеть этого она не желала. Эти люди – все еще выходившие из домов по мере того, как распространялись новости, – демонстрировали аппетит, вызывавший у нее омерзение. Она не была одной из них; никогда не будет одной из них. Ей хотелось бить по этим жадным лицам, пока они не опомнятся; хотелось сказать: «Вы собираетесь подсматривать за болью и горем. Зачем? Зачем?» Но в ней не осталось смелости. Отвращение забрало у нее все, кроме сил на то, чтобы уйти прочь, оставив толпу развлекаться.

Тревор вернулся домой. Сам он не попытался объяснить свое отсутствие, но ждал, что Хелен начнет его допрашивать. Когда она этого не сделала, он пустился в развязное панибратство, которое было хуже выжидающего молчания. Она смутно понимала, что ее равнодушие, скорее всего, тревожило его больше, чем истерика, которую он ожидал. Ей не было до этого никакого дела.

Она настроила радио на местную станцию и ждала новостей. И они начались, подтвердив то, что сказала ей женщина из толпы. Керри Латимер умер. Неизвестный человек – или несколько – проник в дом через задний двор и убил ребенка, игравшего на полу в кухне. Представитель полиции озвучил дежурные банальности, назвав смерть Керри «чудовищным преступлением», а убийцу – «опасной и глубоко нездоровой личностью». В кои-то веки эти слова казались оправданными, и голос мужчины заметно дрожал, когда он говорил о сцене, увиденной полицейскими на кухне в квартире Анны-Марии.

– А чего вдруг радио? – беззаботно спросил Тревор, когда Хелен прослушала три новостные сводки подряд. Не было смысла в том, чтобы скрывать пережитое на Спектор-стрит; рано или поздно он бы все равно узнал. Она холодно и кратко рассказала ему, что случилось в Баттс-корте.

– Анна-Мария – это та девушка, с которой ты познакомилась, когда первый раз туда ездила. Я правильно помню?

Хелен кивнула, надеясь, что он не будет задавать ей слишком много вопросов. Она была готова разрыдаться и не собиралась давать волю слезам у него на глазах.

– Значит, ты была права, – сказал Тревор.

– Права?

– Там действительно водится маньяк.

– Нет, – сказала она. – Нет.

– Но ребенка…

Она встала и подошла к окну, глядя с высоты второго этажа на темную улицу внизу. Почему ей так сильно хотелось отвергнуть теорию заговора? Почему теперь она молилась, чтобы Перселл оказался прав, а все, что ей рассказывали, было ложью? Хелен вспомнила, как выглядела Анна-Мария тем утром: бледная, дерганая, она чего-то ждала. Девушка выглядела так, словно предчувствовала чей-то приход, поспешно изгоняя незваных гостей, чтобы продолжить ждать. Но чего ждать, или кого? Возможно ли, что Анна-Мария на самом деле знала убийцу? И, может, лично впустила его в дом?

– Надеюсь, они поймают этого ублюдка, – сказала Хелен, все еще глядя на улицу.

– Поймают, – ответил Тревор. – Это же детоубийца. Он для них будет в приоритете.

На углу улицы возник мужчина, обернулся и свистнул. К нему подбежала крупная немецкая овчарка, и они направились к собору.

– Собака, – пробормотала Хелен.

– Что?

За всем, что было после, она позабыла о собаке. Теперь шок, который она ощутила, когда та бросилась к окну, снова потряс ее.

– Какая собака? – переспросил Тревор.

– Я сегодня вернулась в квартиру – ту, где фотографировала граффити. Там была собака. Запертая внутри.

– И что?

– Она умрет с голоду. Никто не знает, что она там.

– Откуда тебе знать, что ее там не держат вместо конуры?

– Она так шумела, – сказала она.

– Собаки лают, – ответил Тревор. – Они только на это и годятся.

– Нет, – очень тихо сказала она, вспоминая звуки за заколоченным окном. – Она не лаяла.

– Забудь о собаке, – сказал Тревор. – И о ребенке. Ты ничего не могла с этим поделать. Ты просто проходила мимо.

Его слова были лишь эхом того, о чем она сама уже думала в тот день, но почему-то, по причинам, которые не могла выразить словами, это убеждение истаяло за последние несколько часов. Она не просто проходила мимо. Никто и никогда не проходит мимо; опыт всегда оставляет отметину. Иногда всего лишь царапину; порой отрывает конечности. Хелен не сознавала масштаба своей нынешней раны, но знала, что та куда глубже, чем она себе представляет, и поэтому боялась.

– У нас кончилась выпивка, – сказала она, выливая последние капли виски себе в стакан.

Тревор, похоже, был рад, что нашелся повод услужить:

– Так, может, мне сходить? Купить бутылочку или две?

– Конечно, если хочешь.

Его не было всего полчаса; она хотела бы, чтобы он отсутствовал дольше. У нее не было желания разговаривать, только сидеть и думать, пока не пройдет тревожное чувство в животе. Хотя Тревор отмахнулся от ее заботы о собаке – и, возможно, правильно сделал – мыслями Хелен все возвращалась к запертой квартире: все представляла в который раз неистовое лицо на стене спальни и слышала приглушенное рычание животного, царапавшего доски на окне. Что бы ни говорил Тревор, Хелен не верила, что квартирой пользовались как импровизированной конурой. Нет, собака, без всякого сомнения, была там пленницей, бегала кругами, вынужденная в отчаянии питаться собственными фекалиями, становясь все более безумной с каждым проходившим часом. Хелен начала бояться, что кто-то – возможно, детишки в поисках топлива для костра – проникнет туда, не подозревая о том, что скрывается внутри. Она боялась не за безопасность взломщиков, но того, что собака, освободившись, придет за ней. Она будет знать, где находится Хелен (к такому заключению пришла ее пьяная голова), и найдет ее по запаху.

Тревор вернулся с виски, и они пили вместе до раннего утра, когда у нее взбунтовался желудок. Хелен закрылась в туалете – Тревор спрашивал снаружи, не нужна ли ей помощь, а она слабо просила оставить ее в покое. Когда, час спустя, Хелен вышла, он уже спал в постели. Она не присоединилась к нему, а легла на диван и продремала до рассвета.

Убийство стало сенсацией. На следующее утро оно попало на первые полосы всех таблоидов и подробно освещалось в серьезных газетах. Печатались фотографии убитой горем матери, которую выводили из дома, и другие, смазанные, но эффектные, снятые через ограду заднего двора и открытую дверь кухни. Кровь это была на полу или тень?

Хелен не стала читать статьи – ее больная голова устроила забастовку при одной только мысли о них, – но Тревор жаждал поговорить. Она не могла понять, было это очередной попыткой примирения или случай его реально заинтересовал.

– Девушка под арестом, – сказал он, внимательно изучая «Дейли телеграф». Он не разделял политической позиции этой газеты, но та была знаменита своим подробнейшим освещением жестоких преступлений.

Это замечание привлекло внимание Хелен независимо от ее желания.

– Под арестом? – сказала она. – Анна-Мария?

– Да.

– Дай посмотреть.

Он уступил ей газету, и она пробежала глазами по странице.

– Третий столбец, – подсказал Тревор.

Она нашла это место, и, да, так там и было написано, черным по белому. Анну-Марию взяли под арест, чтобы она объяснила на допросе, почему с предполагаемого часа смерти ребенка до того, как о ней сообщили, прошло столько времени. Хелен еще раз перечитала статью, чтобы убедиться, что верно все поняла. Да, верно. Полицейский патологоанатом предполагал, что Керри умер между шестью и шестью тридцатью утра; об убийстве не сообщили до двенадцати.

Она перечитала колонку в третий и в четвертый раз, но повторение не изменило чудовищных фактов. Ребенка убили до рассвета. Когда тем утром она пришла к ним домой, Керри был мертв уже четыре часа. Тело лежало в кухне, в нескольких ярдах от того места, где она стояла, а Анна-Мария ничего не сказала. Кажется, она чего-то ждала – но чего? Какого-то сигнала, чтобы взять трубку и позвонить в полицию?

– Боже мой, – сказала Хелен и уронила газету.

– Что?

– Мне надо пойти в полицию.

– Зачем?

– Чтобы сказать им, что я к ней приходила, – ответила она. Тревор забеспокоился. – Мальчик был мертв, Тревор. Вчера утром, когда я виделась с Анной-Марией, Керри был уже мертв.

Она позвонила по номеру, указанному в газете для тех, у кого могли быть какие-то сведения по делу, и спустя полчаса за ней приехала полицейская машина. За следующие два часа допроса ее шокировало многое, и не в последнюю очередь то, что никто не сообщил полиции о ее присутствии в жилом комплексе, хотя Хелен точно заметили.

– Они не хотят знать, – сказал полицейский. – Казалось бы, в таком месте свидетели должны кишмя кишеть. Если это и так, они не признаются. Такое преступление…

– Это первый случай? – спросила она.

Он посмотрел на нее через заваленный стол:

– Первый?

– Мне рассказывали про это место. Истории об убийствах. Этим летом.

Полицейский покачал головой:

– Мне об этом ничего не известно. Там было большое количество ограблений; одна женщина на неделю попала в больницу. Но нет, убийств не было.

Полицейский ей нравился. Его глаза льстили ей своим вниманием, а лицо – открытостью. Уже не заботясь о том, глупо она звучит или нет, Хелен сказала:

– Зачем они об этом лгут? О людях с выколотыми глазами. О всяких ужасах.

Полицейский почесал свой длинный нос:

– У нас такое тоже бывает. Люди приходят сюда и в каком только дерьме не признаются. Некоторые треплются всю ночь о том, что сделали, или думают, что сделали. Выкладывают все до мельчайших подробностей. А стоит сделать пару звонков – и оказывается, что это все выдумки. Психи.

– Может, если они не расскажут все вам… то пойдут и на самом деле это сделают.

Детектив кивнул:

– Да. Упаси господи. Вы можете оказаться правы.

А те байки, что рассказывали ей, – не признания ли это в несостоявшихся преступлениях, истории о самых страшных плодах воображения, придуманные, чтобы вымысел не стал реальностью? Мысли бегали по кругу: эти ужасные рассказы все равно нуждались в первопричине, источнике, от которого отталкивались. Возвращаясь домой по людным улицам, Хелен гадала, сколь многим из ее сограждан знакомы такие истории. Были ли эти выдумки такими расхожими, как утверждал Перселл? Не уготовано ли в каждом сердце пусть крохотное, но место для чудовищного?

– Перселл звонил, – сказал ей Тревор, когда она вернулась домой. – Пригласил нас на ужин.

Приглашение было нежеланным, и она скорчила гримасу.

– В «Апполинере», не забыла? – напомнил он ей. – Он сказал, что оплатит всем нам ужин, если ты докажешь, что он не прав.

Мысль о том, что она заработала еду на смерти ребенка Анны-Марии, была ужасающей; Хелен так и сказала.

– Он оскорбится, если ты откажешься.

– Да мне чхать. Я не хочу ужинать с Перселлом.

– Пожалуйста, – сказал он тихо. – Он может разобидеться, а мне сейчас хотелось бы, чтобы он был доволен.

Хелен посмотрела на него. Из-за того вида, что он на себя напустил, Тревор стал похож на промокшего спаниеля. Манипулятор ублюдочный, подумала она, но вслух сказала:

– Ладно, схожу. Только не жди никаких танцев на столах.

– Предоставим это Арчи, – сказал Тревор. – Я сказал Перселлу, что завтра вечером мы свободны. Ты не против?

– Мне без разницы.

– Он забронирует стол на восемь часов.

Вечерние газеты отвели «трагедии малыша Керри» по нескольку дюймов колонки на внутренней полосе. Вместо свежих новостей они просто описывали опрос жильцов, проходивший сейчас на Спектор-стрит. В самых поздних выпусках говорилось, что после продолжительного допроса Анну-Марию освободили из-под ареста, и теперь она ночует у друзей. Также мимоходом упоминалось, что похороны состоятся на следующий день.

Тем вечером, ложась спать, Хелен и не думала о том, чтобы вернуться на Спектор-стрит ради похорон, однако во сне, похоже, ее мнение изменилось, и, когда она проснулась, решение уже было принято за нее.

Смерть пробудила район к жизни. Хелен никогда не видела такого количества людей по пути к Раскин-корту. Многие уже выстраивались вдоль дороги, чтобы посмотреть на похоронную процессию, и подыскивали местечко пораньше, несмотря на ветер и неизменную угрозу дождя. На некоторых было надето что-то черное – шарф или пальто, – но в целом, невзирая на приглушенные голоса и подчеркнуто траурные выражения лиц, создавалось ощущение праздника. Вокруг бегали дети, уважение к покойнику их не трогало; время от времени у сплетничавших взрослых вырывались смешки – в воздухе чувствовалась атмосфера предвкушения, из-за которой настроение у Хелен, вопреки обстоятельствам, даже поднялось.

Но не только присутствие стольких людей ободряло ее; Хелен призналась себе, что рада вернуться сюда, на Спектор-стрит. Квадратные дворы с их захиревшими деревцами и серой травой стали для нее реальнее коридоров, устеленных ковровыми дорожками, по которым она привыкла ходить; безымянные лица на балконах и улицах значили больше, чем коллеги в университете. Словом, она чувствовала себя дома.

Наконец появились машины, двигавшиеся по узким улочкам со скоростью улиток. Когда показался катафалк – с белым гробиком, украшенным цветами, – несколько женщин в толпе негромко заплакали. Одна из зевак потеряла сознание; вокруг нее собралась кучка встревоженных людей. Даже дети утихли.

Хелен смотрела на процессию сухими глазами. Слезы давались ей нелегко, особенно на людях. Когда с ней поравнялась вторая машина, где ехала Анна-Мария и еще две женщины, Хелен увидела, что потерявшая сына мать тоже не желает демонстрировать скорбь на публику. На самом деле казалось, что происходящее возвысило ее, сидящую прямо на заднем сиденье машины, и ее бледное лицо вызывало у людей восхищение. Это была невеселая мысль, но Хелен чувствовала, что видит Анну-Марию в ее звездный час, в тот единственный день ее в остальном неприметной жизни, когда она оказалась в центре внимания. Процессия медленно проехала мимо и скрылась из вида.

Толпа вокруг редела. Хелен оторвалась от тех нескольких скорбящих, которые еще стояли на тротуаре, и зашла с улицы в Баттс-корт. Она хотела вернуться к запертой квартире и посмотреть, там ли еще собака. Если будет так, то Хелен решила, что найдет смотрителя комплекса и сообщит ему об этом.

Этот двор, в отличие от остальных, практически пустовал. Возможно, местные жильцы, соседи Анны-Марии, отправились на церемонию в крематорий. Какой бы ни была причина, место было до зловещего безлюдным. Остались только дети, игравшие вокруг пирамиды из дров; голоса отдавались эхом в пустом пространстве.

Хелен подошла к четырнадцатой квартире и с удивлением обнаружила, что дверь снова открыта, как было в тот, первый, раз. При виде комнат у нее закружилась голова. Как часто за последние несколько дней она представляла себе, как стоит здесь и заглядывает в эту темноту. Изнутри не доносилось ни звука. Собака наверняка убежала – а может, умерла. Ничего ведь не случится плохого, если зайти сюда еще один, последний раз, только чтобы увидеть лицо на стене и сопутствующий ему лозунг.

«Сладчайшее – сладчайшему». Хелен так и не собралась отыскать первоисточник фразы. Неважно, подумала она. Что бы эти слова ни значили раньше, здесь они преобразились, как и все остальное, включая ее саму. Она постояла в гостиной, предвкушая грядущую встречу. Далеко за спиной обезумевшими птицами кричали дети.

Она переступила через обломки мебели и подошла к коридорчику, соединявшему гостиную и спальню, все еще оттягивая момент. Сердце билось стремительно; на губах играла улыбка.

И вот! Наконец-то! Портрет навис над ней, все такой же притягательный. Хелен отошла назад, во тьму комнаты, чтобы насладиться его полным видом, и споткнулась о матрас, все еще лежавший в углу. Она посмотрела вниз. Убогий матрас был перевернут, демонстрируя неразорванную сторону. На него побросали одеяла и завернутую в тряпки подушку. В складках что-то блестело. Она наклонилась поближе и увидела там пригоршню сладостей – шоколадок и карамели, – завернутых в яркие фантики. А между ними, не такие манящие и не такие сладкие, лежали десять бритвенных лезвий. Некоторые были в крови. Хелен выпрямилась и отошла от матраса, и в этот миг до ее ушей долетело жужжание из соседней комнаты. Она обернулась, и в спальне стало еще темнее оттого, что кто-то ступил в проход, отделявший ее от внешнего мира. Она видела только силуэт человека, стоявшего против света, но чувствовала его запах. Он пах сладкой ватой, а жужжание исходило от него или изнутри него.

– Я только зашла посмотреть, – сказала она, – …на рисунок.

Жужжание не утихало – звук сонного полудня где-то далеко отсюда. Человек в проходе не шевелился.

– Что ж, – сказала Хелен. – Я увидела все, что хотела.

Вопреки всему она надеялась, что ее слова заставят его отойти и пропустить ее, но он не двинулся с места, а у нее не хватало смелости бросить ему вызов, сделав шаг к двери.

– Мне нужно идти, – сказала она, чувствуя, что несмотря на все ее старания каждый звук сочится страхом. – Меня ждут…

В чем-то это было правдой. Сегодня вечером их всех пригласили на ужин в «Апполинере». Но он должен был начаться в восемь, через четыре часа. Ее не хватятся еще долго.

– Позвольте пройти, – сказала она.

Жужжание немного унялось, и в тишине стоявший в дверном проеме мужчина заговорил. Его негромкий голос был почти так же сладок, как и запах.

– Не уходи пока.

– Меня ждут… ждут…

Хелен не видела его глаз, но чувствовала их взгляд, и они вызывали у нее дремоту, подобно тому лету, что пело в ее голове.

– Я пришел за тобой, – сказал он.

Она мысленно повторила эти четыре слова. Я пришел за тобой. Если это была угроза, то он произнес ее совсем не угрожающе.

– Я вас… не знаю, – сказала Хелен.

– Нет, – прошептал мужчина. – Но ты усомнилась во мне.

– Усомнилась?

– Ты не удовольствовалась историями и тем, что писали на стенах. И я вынужден был прийти.

От дремоты мысли сделались неповоротливыми, но она уловила суть того, о чем говорил мужчина. Что он был легендой, и она, не поверив, вынудила его явиться, чтобы взять дело в свои руки. Лишь теперь Хелен посмотрела на эти руки. Одной из них не было. На ее месте торчал крюк.

– Тебя будут винить, – сказал он ей. – Скажут, что из-за твоих сомнений пролилась невинная кровь. Но я отвечу: разве кровь нужна не для того, чтобы проливаться? И со временем внимание ослабнет. Полицейские уйдут, в объективах камер окажется какой-то новый ужас, а люди останутся здесь, чтобы снова рассказывать истории о Кэндимене[5].

– Кэндимене? – повторила она. Ее язык едва сумел придать форму этому невинному слову.

– Я пришел за тобой, – прошептал он так мягко, что соблазнение сделалось почти ощутимым. И, сказав это, вышел из коридора на свет.

Она знала его, в этом не было сомнения. Знала все это время, той частью себя, где обитают кошмары. Это был человек со стены. Автор его портрета не фантазировал: картина, завывавшая над ней, походила на представшего перед Хелен мужчину вплоть до каждой невероятной детали. Он был до безвкусного ярок: кожа желтая как воск, тонкие бледно-синие губы, дикие глаза блестят, словно радужка инкрустирована рубинами. Куртка его была лоскутной, штаны тоже. Он выглядел, подумала Хелен, почти нелепо в своем запятнанном кровью шутовском костюме и с подобием румянца на желтушных щеках. Но люди так примитивны. Они нуждались в фокусах и фальши, иначе теряли интерес. Чудеса; убийства; изгнанные демоны и отверстые гробницы. Дешевый блеск не портил глубинного чувства. В естественной истории разума только яркие перья привлекали вид к совокуплению с его потаенной сущностью.

И Хелен почти подпала под чары. Его голоса, его цветов, жужжания тела. Но она боролась с восторгом. Там, под этим манящим фасадом, скрывалось чудовище; в гнезде у нее под ногами лежали его бритвы, все еще мокрые от крови. Если она попадет ему в руки, станет ли он колебаться, прежде чем перерезать ей глотку?

Когда Кэндимен потянулся за ней, Хелен резко наклонилась, схватила одеяло и бросила в него. На его плечи пролился дождь из конфет и лезвий. За ними последовало одеяло, ослепив его. Но прежде чем Хелен смогла улучить момент и проскочить мимо, к ее ногам скатилась лежавшая на одеяле подушка.

Только это была совсем не подушка. Что бы ни находилось в одиноком белом гробике, который она видела на катафалке, это был не труп малыша Керри. Он лежал здесь, у ее ног, обратив к ней бескровное лицо. Он был голым. Его тело покрывали следы от внимания чудовища.

За ту пару мгновений, что она медлила, осмысляя новый ужас, Кэндимен отбросил одеяло. Пока он боролся, высвобождаясь из складок, куртка на нем расстегнулась, и Хелен увидела – хоть ее чувства и протестовали, – что туловище его прогнило изнутри и пчелы устроили в нем гнездо. Они роились под сводами грудной клетки и копошащейся массой покрывали болтавшиеся остатки плоти. Кэндимен улыбнулся при виде ее отвращения.

– Сладчайшее – сладчайшему, – проговорил он и потянулся крюком к лицу Хелен. Она больше не видела свет внешнего мира и не слышала игравших в Баттс-корте детей. Побег в более здравую реальность был невозможен. Теперь Хелен смотрела только на Кэндимена; в обмякших руках не было силы, чтобы бороться с ним.

– Не убивай меня, – выдохнула она.

– Ты веришь в меня? – спросил он.

Она кивнула:

– Разве я могу не верить?

– Тогда почему ты хочешь жить?

Она не понимала его и боялась, что непонимание окажется фатальным, поэтому промолчала.

– Если бы ты научилась у меня, – сказал демон, – хоть немногому… ты бы не молила о пощаде.

Он перешел на шепот.

– Я – сплетня, – пропел он ей в ухо. – Поверь мне, это благословенное состояние. Ты живешь в снах людей; о тебе шепчутся на перекрестках, но тебе не нужно быть. Понимаешь?

Ее уставшее тело понимало. Нервы, измученные напряжением, понимали. Сладость, которую он предлагал, означала жизнь без жизни: быть мертвой, но остаться в людской памяти, увековеченной в слухах и граффити.

– Будь моей жертвой, – сказал он.

– Нет, – прошептала она.

– Я не стану тебя принуждать, – ответил он, безукоризненный джентльмен. – Я не заставлю тебя умирать. Но подумай; подумай. Если я убью тебя здесь – если я тебя открою, – он начертил крюком обещанную рану: она шла от паха до шеи, – подумай, как они будут почитать это место в своих разговорах… указывать на него, проходя мимо, и говорить: «Здесь умерла она, женщина с зелеными глазами». Твоя смерть станет притчей, ввергающей детей в страх. Любовники будут пользоваться ей как поводом прижаться друг к другу.

Она поняла все верно: это и правда было соблазнение.

– Когда еще слава приходила так легко? – спросил он.

Хелен замотала головой:

– Я предпочту, чтобы меня забыли, чем чтобы помнили вот так.

Он едва заметно пожал плечами.

– Что знают добрые люди? Помимо того, чему учат их бесчинства злодеев? – Он поднял увенчанную крюком руку. – Я сказал, что не заставлю тебя умирать, и сдержу свое слово. Но позволь мне хотя бы поцеловать тебя…

Кэндимен приблизился к ней. Хелен выдавила какую-то нелепую угрозу, на которую он не обратил внимания. Жужжание у него внутри усилилось. Мысль о прикосновении этого тела, о близости насекомых, была невыносимо кошмарна. Она вынудила свои налитые свинцовой тяжестью руки подняться, чтобы защититься от него.

Мертвенно-желтое лицо Кэндимена заслонило портрет на стене. Хелен не могла заставить себя прикоснуться к нему и вместо этого сделала шаг назад. Пчелы зажужжали громче; некоторые от возбуждения забрались ему в глотку и начали вылетать изо рта. Они ползали по его губам; по его волосам.

Хелен снова и снова умоляла не трогать ее, но он был непреклонен. Наконец отступать стало некуда: за спиной была стена. Приготовившись к укусам, она уперлась ладонями в его кишащую пчелами грудь и толкнула. Одновременно с этим он выбросил вперед руку и обхватил затылок Хелен, уколов крюком покрасневшую кожу на горле. Она почувствовала, как потекла кровь; уверилась, что он одним ужасным движением вскроет ей яремную вену. Но Кэндимен дал слово и не нарушил его.

Возбужденные этими резкими движениями, пчелы оказались повсюду. Хелен чувствовала, как они ползают по ней, отыскивают крупицы серы в ушах и сахара на губах. Она не пыталась смахнуть их. Не с крюком у шеи. При малейшем движении он ранил бы ее. Хелен попала в ловушку, словно в детских кошмарах, и спасения не было. Когда сны заводили ее в такое безвыходное положение – в окружение демонов, готовых разорвать ее на части, – оставался один фокус. Сдаться; отказаться от всяких претензий на жизнь и отдать себя темноте. Теперь, когда к ней приближалось лицо Кэндимена, а звуки пчел заглушили даже ее собственное дыхание, Хелен сыграла эту тайную карту. И, так же, как и во снах, комната и демон стерлись и исчезли.

Хелен проснулась, перейдя из света в темноту. В первые мгновения она паниковала, потому что не могла понять, где находится, а потом – потому что вспомнила. Но в ее теле не было боли. Она коснулась шеи; та была, за исключением царапины от крюка, нетронутой. Хелен поняла, что лежит на матрасе. Не напали ли на нее, пока она была без сознания? Она поспешно обследовала свое тело. Крови не было, одежда нетронута. Кэндимен, похоже, ограничился лишь поцелуем.

Она села. Через заколоченное окно драгоценный свет пробивался еле-еле – а через входную дверь и вовсе сюда не попадал. Возможно, она закрыта, успокоила себя Хелен. Но нет: даже сейчас она слышала, как кто-то шепчет на пороге. Женский голос.

Она не шевелилась. Они были сумасшедшими, эти люди. Они все это время знали, кого призвало ее появление в Баттс-корте, и защищали его – этого медового психопата; дали ему постель, сделали приношение в виде конфет, скрыли от любопытных глаз и хранили молчание, когда он проливал кровь на их порогах. Даже Анна-Мария, которая стояла без слез в прихожей своей квартиры, зная, что ее мертвый ребенок лежит в нескольких ярдах от нее.

Ребенок! Вот доказательство, в котором она нуждалась. Каким-то образом они ухитрились добыть тело из гроба (чем они его подменили, мертвой собакой?) и принесли сюда, в храм Кэндимена, в качестве игрушки или любовника. Она возьмет малыша Керри с собой – в полицию – и расскажет всю историю. Чему бы там ни поверили – скорее всего, лишь немногому, – тело ребенка будет неоспоримым фактом. Так хотя бы некоторые из сумасшедших пострадают за свой заговор. Пострадают за ее страдания.

Шепот у двери прекратился. Теперь кто-то шел к спальне. Кем бы ни была эта женщина, света она с собой не захватила. Хелен съежилась, надеясь, что ее не заметят.

В дверях появился силуэт. В непроглядном мраке нельзя было разглядеть ничего, кроме худой фигуры, которая склонилась и подняла с пола сверток. По водопаду светлых волос стало ясно, что гостья – это Анна-Мария: подобранный ей сверток был, несомненно, телом Керри. Не глядя в сторону Хелен, его мать развернулась и вышла из спальни.

Хелен слушала, как в гостиной стихают шаги. Потом быстро поднялась и подошла к коридору. Оттуда был еле-еле виден силуэт Анны-Марии в дверях квартиры. Свет во дворе не горел. Девушка скрылась, и Хелен как можно быстрее пошла следом за ней, не спуская глаз с двери. Она споткнулась один раз, потом другой, но добралась до выхода как раз вовремя, чтобы разглядеть в ночи смутную фигуру Анны-Марии.

Она вышла из квартиры на свежий воздух. Было холодно; звезд не было. Свет на балконах и в переходах не горел, в квартирах тоже; даже телевизоры не светились. Баттс-корт словно вымер.

Хелен помедлила, прежде чем отправиться в погоню за девушкой. Почему бы не ускользнуть сейчас, убеждала ее трусость, и не найти дорогу к машине? Но если она это сделает, у заговорщиков будет время спрятать тело мальчика. Когда Хелен вернется сюда с полицией, все будут только молчать, пожимать плечами, а ей скажут, что она вообразила себе и труп, и Кэндимена. Все ужасы, которые она вкусила, снова превратятся в слухи. В слова на стене. И каждый день своей жизни после этого она будет презирать себя, потому что не пустилась в погоню за здравым смыслом.

Она пошла следом. Анна-Мария не стала обходить двор, а направилась к центру газона. К костру! Да, к костру! Теперь он возвышался перед Хелен, чернее ночного неба. Она едва могла различить Анну-Марию, подошедшую к куче дров и мебели и вставшую на четвереньки, чтобы забраться в ее сердце. Вот как они хотели избавиться от улики. Просто закопать ребенка было недостаточно надежно; а вот если кремировать его и стереть кости в порошок – кто об этом узнает?

Стоя в десятке ярдов от пирамиды, она увидела, как Анна-Мария выбралась изнутри и отошла в сторону, слившись с темнотой.

Хелен быстро пробежала через высокую траву и отыскала среди наваленных дров узкий лаз, в котором Анна-Мария спрятала труп. Ей показалось, что она видит бледное тельце: его уложили на пустое место. Но она не могла до него дотянуться. Благодаря Бога за то, что она так же худа, как и Анна-Мария, Хелен протиснулась в узкое отверстие. Ее платье зацепилось за гвоздь. Она обернулась, чтобы дрожащими пальцами освободить его. Когда Хелен повернулась обратно, то потеряла тело из виду.

Она начала слепо шарить перед собой, нащупывая древесину, и тряпки, и что-то похожее на спинку старого кресла, но только не холодную кожу мальчика. Хелен была готова прикоснуться к трупу; по сравнению с тем, что она пережила за последние несколько часов, труп ребенка на руках уже не пугал. Не желая терпеть поражение, она продвинулась чуть дальше; лодыжки у нее были исцарапаны, пальцы все в занозах. В уголках больных глаз мелькали вспышки света; в ушах гудела кровь. Но вот, вот оно! – тело лежало не больше чем в полутора ярдах от нее. Хелен нагнулась, чтобы протянуть руку под деревянной балкой, но ее пальцы остановились всего в нескольких дюймах от жалкого свертка.

Хелен потянулась дальше, гул в голове стал еще сильнее, но у нее все равно не получилось достать до ребенка. Ей оставалось только согнуться пополам и протиснуться в укрытие, которое дети оставили в середине костра.

Забраться туда оказалось нелегко. Места было так мало, что у нее едва получалось ползти на четвереньках, но все же она смогла. Мальчик лежал лицом вниз. Она поборола остатки брезгливости и приблизилась, чтобы подобрать его. Как только она это сделала, что-то приземлилось ей на руку. От испуга Хелен вздрогнула. Она едва не вскрикнула, но проглотила этот позыв и смахнула помеху. Та зажужжала, улетая с кожи. У нее в ушах гудела не кровь; это был пчелиный рой.

– Я знал, что ты придешь, – сказал кто-то за спиной, и огромная ладонь накрыла ее лицо. Хелен упала назад, и Кэндимен принял ее в свои объятия.

– Нам пора, – сказал он ей на ухо, и мерцающий свет начал сочиться между сложенных дров. – Пора идти, тебе и мне.

Хелен пыталась вырваться, пыталась крикнуть, чтобы не разжигали костер, но Кэндимен с любовью прижимал ее к себе. Свет нарастал: с ним приходило тепло; и сквозь дрова и первые языки пламени она видела фигуры, приближающиеся к погребальному костру из тьмы Баттс-корта. Они были там с самого начала: ждали, погасив свет в домах и разбив все лампы в переходах. Их последний заговор.

Костер разгорался стремительно, но по какой-то прихоти его конструкции пламя не сразу вторглось в ее укрытие, и дым не просочился сквозь мебель, чтобы задушить ее. Хелен видела, как сияют лица детей; как родители говорят им не подходить слишком близко и как они не слушаются; как старухи с жидкой кровью греют руки и улыбаются огню. Потом рев и треск сделались оглушительными, и Кэндимен позволил ей кричать до хрипоты, точно зная, что никто ничего не услышит, а если услышит, то и пальцем не пошевелит, чтобы спасти ее из костра.

Когда воздух раскалился, пчелы покинули живот демона и панически залетали в воздухе. Некоторые, пытаясь сбежать, загорались и падали крохотными метеорами. Тело малыша Керри, лежавшее рядом с приближающимся огнем, начало поджариваться. Его мягкие волосы задымились; спина пошла пузырями.

Вскоре жар заполз в горло к Хелен и выжег ее мольбы. Она обмякла, бессильная, в руках Кэндимена, смирившись с его победой. Вскоре они покинут этот мир, как он и обещал, и спасения не будет.

Возможно, они вспомнят о ней, как говорил Кэндимен, когда найдут потрескавшийся череп в завтрашнем пепле. Возможно, со временем она станет историей, которой будут пугать детей. Она солгала, когда говорила, что предпочтет смерть такой сомнительной славе. Это была неправда. Что до соблазнителя, он рассмеялся, когда пламя почуяло их. Для него сегодняшняя смерть не была окончательной. О его деяниях писали на сотне стен, говорили десять тысяч языков, а если в нем усомнятся снова, паства призовет его сладостями. У него были причины смеяться. А когда пламя подобралось ближе, расхохоталась и она, увидев сквозь огонь, как среди зрителей движется знакомое лицо. Это был Тревор. Он забыл об ужине в «Апполинере» и пришел, чтобы найти ее.

Она смотрела, как он расспрашивает одного зрителя, потом другого, но они качали головами, глядя на погребальный костер с потаенными улыбками в глазах. Бедный олух, подумала Хелен, следя за его нелепыми метаниями. Она мысленно сказала ему заглянуть в пламя в надежде, что он увидит ее, горящую. Нет, спасти ее он не мог – надежды уже не осталось, – но Хелен жалела Тревора в его растерянности, и, пусть он никогда не поблагодарил бы за такое, она хотела подарить ему что-нибудь, что уже не отпустит и будет терзать его всегда. Подарить ему это, а еще историю, чтобы было о чем рассказать.

Мадонна

(пер. Александра Крышана)

Уже почти час Джерри Колохоун ждал Гарви на ступенях комплекса плавательных бассейнов Леопольд-роуд. Холод прошивал подошвы его туфель, и ступни постепенно теряли чувствительность. Ничего, утешал он себя, придет время, и кто-то другой будет вот так же мерзнуть, поджидая меня. Прерогатива эта и в самом деле казалась Джерри достижимой в не таком уж далеком будущем – если, конечно, ему удастся убедить Эзру Гарви вложить денежки в развлекательный центр. От инвестора подобная сделка требовала как желания рисковать, так и солидных финансовых активов, но информация доверенных лиц убедила Колохоуна: Гарви – что бы там ни болтали о его репутации, – обладал и тем и другим в избытке. Никто не станет доискиваться, откуда у Эзры первоначальный капитал, – так урезонивал себя Джерри. За последние полгода немало плутократов посолиднее Гарви безапелляционно отвергли проект, и в этих обстоятельствах высокие чувства казались ему непозволительной роскошью.

Нельзя сказать, что отказы инвесторов удивили Джерри. В эти непростые времена люди с неохотой идут на риск. Более того, без определенной доли воображения – черты нехарактерной для тех богачей, с кем он встречался, – трудно было представить себе Бассейны преображенными в сверкающий комплекс досуга. Однако проведенные Джерри изыскания убедили его в том, что в старом районе города, где ожидавшие сноса обветшалые дома скупались поколением сибаритов среднего звена и обретали новый блеск, – в таком районе спланированные им возможности наверняка принесут выгоду.

Существовала еще одна причина. Муниципалитет, которому принадлежали Бассейны, страстно желал избавиться от бремени ветхой собственности как можно скорее: долгов у городского совета было в избытке. «Прикормленный» Джерри чиновник из Управления коммунально-бытовых сооружений – тот самый, что за пару бутылок джина в охотку стянул для него ключи от комплекса, – сообщил, что здание можно купить за гроши, если предложение поступит немедленно. Вопрос лишь в правильном выборе времени. И в проворстве, которого Гарви, по-видимому, не хватало: к моменту его приезда у Джерри закоченели уже не только ступни, но и колени, а самообладание истончилось до предела. Тем не менее он ничем не выдал своих чувств, наблюдая, как Гарви выбирается из «ровера» (с личным водителем за рулем) и поднимается по ступеням к нему. Джерри не приходилось встречаться с Гарви, общались они лишь по телефону, и он представлял себе мужчину покрупнее. Однако, несмотря на недостаток роста, во властной солидности Гарви сомневаться не приходилось. Она сквозила в спокойном оценивающем взгляде, брошенном на Колохоуна, в мрачноватом выражении лица, в безупречном костюме.

Оба пожали друг другу руки.

– Рад видеть вас, мистер Гарви.

Мужчина кивнул, но взаимного удовольствия не выказал. Джерри, страстно мечтающий поскорее убраться куда-нибудь с холода, открыл входную дверь и повел гостя за собой.

– У меня всего десять минут, – бросил Гарви.

– Отлично. Я только хотел вам показать планировку…

– Вы хорошо изучили объект?

– Конечно!

Это была ложь. Последний раз Джерри заходил внутрь в августе, с разрешения Департамента архитектуры, и с тех пор несколько раз любовался зданием лишь издали. Вот уже пять месяцев он не переступал его порога и сейчас очень надеялся, что с тех пор прогрессирующее обветшание не охватило весь комплекс. Они вошли в вестибюль. Пахло сыростью, но небезнадежной.

– Света нет, – объяснил Джерри. – Придется включить фонарик.

Он вытащил из кармана мощный фонарь, навел луч на внутреннюю дверь и оторопело уставился на невесть откуда взявшийся замок. Может, дверь и была заперта, когда он приходил сюда в прошлый раз, – этого Джерри не помнил. Он попробовал единственный ключ из тех, что ему дали, заранее зная, что два оставшихся точно не подойдут. Перебирая в уме возможные варианты, Джерри неслышно чертыхнулся. Или им с Гарви придется отсюда убраться несолоно хлебавши и оставить Бассейнам их секреты – если плесень, ползучую ржавчину и готовую вот-вот рухнуть крышу можно отнести к категории секретов, – или же ломать замок. Он глянул на Гарви – тот, вытянув из внутреннего кармана непомерной длины сигару и поводив по ее кончику огоньком зажженной спички, окутался бархатистым дымком.

– Простите, небольшая заминка… – извинился Джерри.

– Бывает, – невозмутимо ответил Гарви.

– Думаю, без силовых методов не обойтись, – Колохоун осторожно попытался выяснить, как Гарви среагирует на идею взлома.

– Не возражаю.

Джерри торопливо осмотрел полутемный вестибюль в поисках подходящего инструмента. В будке кассира нашелся табурет с металлическими ножками. Вытащив его на свет божий, Джерри поспешил к двери, постоянно ощущая на себе удивленный и в то же время снисходительно-одобряющий взгляд Гарви. Действуя ножкой стула как рычагом, он сломал дужку замка – тот с лязгом ударился о кафель пола.

– Сезам, откройся, – облегченно прошептал Джерри и толкнул дверь, приглашая Гарви войти.

Когда оба шагнули за порог, звон упавшего замка, казалось, еще летел по пустым коридорам и затем угас до шелеста едва слышного вздоха. Гостеприимнее здесь не стало, скорее наоборот, подметил Джерри. Сумрак коридора перечеркивали голубовато-серые лучи света зимнего дня, падавшие сквозь мутные от грязи световые люки коридора. Несомненно, когда-то Бассейны Леопольд-роуд слыли образцом дизайна внутренней отделки: сверкающие плитки и искусная мозаика, изящно вписанная в стены и пол. Давно это было, не во взрослой жизни Джерри. Кафель под ногами давно вспучило от сырости, вдоль стен тянулись горки из сотен плиток, осыпавшихся и оставивших на стенах вереницы квадратиков из белой керамики и темной штукатурки, складывавшиеся в бесконечный кроссворд. Атмосфера заброшенности казалась настолько явной, что Джерри чуть не отказался от попытки с ходу продать проект Гарви. Никакой надежды, даже по смехотворно низкой цене. Но Гарви, похоже, заинтересовался больше, чем предложение того заслуживало. Он уже гордо вышагивал по коридору, попыхивая сигарой и ворча что-то себе под нос. Должно быть, лишь нездоровое любопытство влечет застройщика все дальше в этот гулкий мавзолей, – упал духом Джерри. И тем не менее:

– Просторно. И перспективно, – заговорил Гарви. – Да будет вам известно, Колохоун, я не обладаю репутацией филантропа, но и чувством прекрасного не обделен.

Он помедлил у мозаичного изображения неподдающейся описанию мифологической сцены: резвящиеся рыбы, нимфы и морские божества. Одобрительно крякнув, Гарви влажным концом сигары прочертил в воздухе волнистую линию.

– Теперь такого мастерства не сыскать, – прокомментировал он.

Джерри мозаика показалась обыкновенной, но он поддакнул:

– Здорово!

– Показывайте остальное.

В прежние времена комплекс славился богатым ассортиментом услуг. Сауны, турецкая баня, термальные ванны, не считая двух плавательных бассейнов, – все это соединяла сеть проходов и переходов, в которых, в отличие от главного коридора, световые люки отсутствовали. Здесь-то и пришлось включить фонарь. В темноте ли, при свете – Гарви хотел видеть все. И лимит в десять минут, о котором он предупредил, растянулся на двадцать и тридцать: осмотр постоянно прерывался, когда Гарви с радостью обнаруживал что-либо требующее его комментария. Джерри выслушивал с деланым пониманием: энтузиазм этого человека по поводу декора приводил его в замешательство.

– Так, а теперь я хотел бы взглянуть на бассейны, – объявил Гарви после того, как они тщательно обследовали второстепенные достопримечательности. Джерри послушно повел гостя по лабиринту в направлении к двум бассейнам. В коротком коридорчике при выходе из турецких бань Гарви вдруг сказал:

– Тихо!

Джерри остановился.

– Простите?

– Я слышал голос.

Джерри прислушался. Кафельные плитки стен, от которых отражался луч фонаря, отбрасывали ореолы слабого свечения – в них лицо Гарви казалось обескровленным.

– Не слышу…

– Я сказал – тихо! – оборвал его Гарви. Он медленно крутил головой из стороны в сторону. Джерри ничего не слышал. Да и Гарви, скорее всего, тоже: пожав плечами, он затянулся сигарой. Убитая сырым воздухом, та погасла.

– Это всё коридоры, – пояснил Джерри. – Эхо в них обманчивое такое… Иногда кажется, звук твоих шагов летит навстречу.

Гарви опять что-то проворчал. Похоже, ворчанье – самая ценная составляющая его речи.

– Я точно слышал, – твердо сказал он, не удовлетворенный объяснениями Джерри, и вновь прислушался. В коридорах висела звенящая тишина. Сюда не прилетал даже шум транспорта на Леопольд-роуд. Наконец Гарви сдался.

– Ведите дальше, – скомандовал он, и Джерри повиновался, хотя понятия не имел, как пройти к бассейнам. Несколько раз оба поворачивали не туда, кружа по лабиринту коридоров-близнецов, прежде чем взяли правильное направление.

– А здесь тепло, – заметил Гарви, когда они подходили к меньшему бассейну.

Джерри пробормотал что-то, соглашаясь. В своем рвении угодить инвестору он поначалу не заметил все возрастающей температуры. Но сейчас остановился и почувствовал, что тело покрыто тонкой пленкой пота. Воздух здесь был влажным, но отдавал не сыростью и плесенью, как повсюду в здании, а каким-то густым, тяжелым ароматом. Джерри надеялся, что прятавшийся в коконе из дымка вновь зажженной сигары Гарви не чувствовал странного запаха, далекого от приятного.

– Отопление включено, – сказал Гарви.

– Да, скорее всего, так, – кивнул Джерри, хотя не понимал, зачем оно включено. Вероятно, инженерная служба департамента периодически протапливала помещения комплекса, дабы поддерживать систему отопления в исправном состоянии. А значит, не исключено, что кто-нибудь из инженеров находится в здании и Гарви в самом деле слышал голоса? Джерри мысленно выстраивал цепочку объяснений своего присутствия здесь на случай, если их с инженерами пути пересекутся.

– А вот и бассейны, – объявил Колохоун и потянул на себя створку двойных дверей. Свет дня был заметно слабее здесь, чем в главном коридоре, и едва озарял помещение. Однако Гарви это не остановило. Переступив порог, он направился прямиком к краю бассейна. Собственно, смотреть там особо было не на что: внутренние поверхности покрывала многолетняя поросль плесени. Со дна бассейна, едва различимый под водорослями, выглядывал рисунок мозаики – светлый рыбий глаз бессмысленно таращился снизу на вошедших.

– Всегда боялся воды, – задумчиво проговорил Гарви, глядя в безводную чашу. – Не знаю, откуда это во мне…

– Из детства, – отважился предположить Джерри.

– Не думаю, – ответил Гарви. – Жена говорит, наследственное.

– Наследственное?

– Потому, говорит, я и не люблю купаться, – ответил он с улыбкой, адресованной, вероятно, самому себе, хотя, скорее всего, – своей жене.

Отрывистый звук, похожий на падение какого-то предмета, долетел к ним со стороны противоположного бортика. Гарви замер.

– Слышали?! – Его голос вдруг взлетел на пол-октавы. – Там кто-то есть.

– Крысы, – предположил Джерри. Ему очень хотелось избежать встречи с инженерами и ответов на их непростые вопросы.

– Дайте сюда. – Гарви выхватил фонарь у Джерри и пустил луч вдоль противоположной стены: ряды кабинок-раздевалок и открытая дверь выхода из помещения. Никого.

– Вредителей не люблю… – поморщился Гарви.

– Здание давно заброшено… – сказал Джерри.

– …а особенно породы человеческой. – Гарви сунул фонарик обратно Джерри в руки. – У меня есть враги, мистер Колохоун. Но, с другой стороны, вы ведь наводили обо мне справки, не так ли? И знаете, что я небезупречен. – Заинтересованность Гарви звуками, которые, как ему показалось, он слышал, обретала довольно неприятный оттенок. Не крыс он опасался, а тяжких телесных повреждений. – Ну, ладно, пора закругляться. Показывайте второй бассейн, и на этом закончим.

– Да, конечно. – Джерри, как и его гость, тоже с радостью убрался бы отсюда поскорее. Температура заметно поднялась. Пот тек уже обильно, щекоча струйкой загривок, за пазухой чесалось. Через зал он подвел Гарви к двери, ведущей к большему бассейну, и потянул за ручку. Та не поддалась.

– Проблемы?

– Наверно, закрыта с той стороны.

– А другой вход есть?

– Думаю, есть. Хотите, зайду оттуда?

Гарви взглянул на часы и сказал:

– Две минуты. У меня дел по горло.

Гарви смотрел вслед растворившемуся в темноте коридора Джерри: луч фонаря бежал впереди него. Не нравился ему этот парень. Слишком тщательно выбрит, и туфли итальянские. Но это мелочи. Проект имел право на жизнь. Гарви пришлись по душе бассейны и весь комплекс, единообразие их дизайна, банальность оформления. Общественные заведения – больницы, школы и даже тюрьмы – умиротворяли Гарви: в самом факте их существования он видел признак социального порядка, они несли покой в тот уголок его души, где прятался страх хаоса. Лучше жить в мире заорганизованном, чем в организованном не до конца.

И вновь сигара потухла. Сжав ее зубами, Гарви чиркнул спичкой. В момент, когда вспышка угасла, ему показалось, что взгляд его успел выхватить из темноты обнаженную девушку: она стояла в коридоре чуть впереди и смотрела на него. Видение было скоротечным, но, когда спичка выпала из пальцев и огонек умер, образ девушки, отлично запомнившийся, подсказала ему память. Молодая, не старше пятнадцати, и прекрасно сложена. Пот, покрывавший ее тело, придавал облику такую чувственность, словно вышла она из самых сладких грез Гарви.

Выронив сигару, он нащупал спичку и чиркнул ею, но за пару недолгих секунд темноты красавица исчезла, как воспоминание о себе, оставив в воздухе едва уловимый свежий запах юного тела.

– Девушка! – позвал Гарви.

Нагота и смятение в ее глазах всколыхнули в нем острое желание.

– Девушка!

Огонек второй спички светил не далее чем на пару ярдов вперед.

– Вы здесь?

Далеко уйти она не могла, рассуждал Гарви. Зажигая третью спичку, он пошел искать девушку. Не успел он сделать несколько шагов, как услышал: за спиной кто-то есть. Повернулся. Луч фонаря озарил страх на его лице. Ага, ясно, кто это – итальянские туфли.

– Входа нет…

– Как нет нужды светить прямо мне в лицо, – проворчал Гарви.

– Простите. – Джерри направил фонарь вниз.

– А мы здесь не одни, Колохоун. Тут девушка.

– Девушка?

– Вы как будто не в курсе?

– Да откуда ж…

– Абсолютно голая. И стояла вот здесь, в трех-четырех ярдах от меня.

Джерри озадаченно взглянул на клиента: может, тот страдает сексуальными галлюцинациями?

– Да говорю вам, видел девчонку, – уверял Гарви, хотя и слова против не услышал. – Еще секунда, и я бы до нее дотянулся, но тут подошли вы… Ну-ка, посветите туда, – добавил он, оглянувшись. Джерри направил луч в даль коридора: ни души.

– Вот дьявол… – сожаление Гарви было искренним. Он повернулся к Колохоуну. – Ладно, пошли отсюда к чертям собачьим.

– Считайте, что вы меня заинтересовали, – вновь заговорил Гарви, когда оба зашагали назад. – Проект перспективен. План первого этажа у вас с собой?

– Нет, но я могу достать его.

– Достаньте. – Гарви прикуривал новую сигару. – И пришлите мне свои предложения в более развернутом виде. Тогда и поговорим.

Чтобы раздобыть планы Бассейнов, потребовалась солидная взятка знакомому чиновнику из департамента, но в конечном итоге все у Джерри получилось. На бумаге комплекс смахивал на лабиринт. И как в лучших лабиринтах, трудно было разглядеть какую-либо систему в расположении его душевых, туалетов и раздевалок. Но именно Кэрол доказала обратное.

– Что это? – спросила она Джерри, когда вечером он сидел, склонившись над схемами. Четыре-пять часов они провели в его квартире – часов без ссор и неприятного тягостного чувства, в последнее время отравлявшего их встречи.

– План первого этажа плавательных бассейнов на Леопольд-роуд. Хочешь еще выпить?

– Нет, спасибо.

Она принялась изучать план, пока Джерри ходил налить себе еще виски.

– Похоже, Гарви клюнул.

– Ты что, собираешься начать с ним дело?

– А что такого? Он – человек с деньгами.

– С грязными деньгами.

– Деньги не пахнут…

Она холодно посмотрела на Джерри, и ему захотелось прокрутить назад последние десять секунд и стереть свой комментарий.

– Мне так нужен этот проект, – со стаканом в руке он уселся на тахту напротив Кэрол. План, развернутый на низком столике, разделил их. – Мне так нужно доказать себе наконец, что я чего-то стою.

В ее глазах он не нашел поддержки.

– Мне кажется, не следует тебе связываться с Гарви и ему подобными. Плевать, сколько у него денег. Он преступник, Джерри.

– Что ж теперь, бросить все к черту, да? Ты об этом? – Уже не первый раз за последние несколько недель они начинали этот спор. – Забыть о том, как я вкалывал, забыть, сколько трудов вложено, и добавить очередную неудачу ко всем остальным?!

– А кричать-то зачем?

– Я не кричу!

Она пожала плечами и тихо проговорила:

– Хорошо, ты не кричишь.

– Господи!

Она снова принялась внимательно рассматривать план. А он наблюдал за ней поверх края стакана с виски, разглядывая аккуратный пробор тонких светлых волос. Ничего у нас не получилось, думал он. Процессы, приведшие к тупику в их отношениях, были настолько очевидны, и вновь уже в который раз им не удалось найти общий мотив, необходимый для плодотворного обмена мнениями. И не только в этом вопросе – как минимум в полусотне других. Какие бы мысли ни крутились в ее милой головке, все они оставались загадками для Джерри. А его мысли, по-видимому, были непостижимы для нее.

– Это же спираль, – сказала она.

– Что?

– Комплекс. Он сконструирован в виде спирали. Смотри.

Джерри поднялся взглянуть с высоты своего роста на план и следил, как Кэрол указательным пальцем проложила путь вдоль проходов. А ведь она права. Необходимость архитектурного лаконизма слегка исказила структуру задуманного рисунка, однако на плане явно просматривались очертания неровной спирали, встроенной в сеть коридоров и помещений. Повторяя форму, круживший по бумаге палец Кэрол рисовал уменьшающиеся радиусы и наконец замер на большом бассейне – том самом, что оказался запертым. Джерри молча уставился на план. Не подскажи ему Кэрол, он бы неделю вот так таращился и не разглядел бы несущей структуры.

Кэрол решила на ночь не оставаться. Не оттого, попыталась она объяснить Джерри у порога, что между ними все кончено, а лишь потому, что ценила их близость слишком высоко и не хотела злоупотреблять ею как развлечением. Он отчасти ухватил смысл: Кэрол порой тоже сравнивала их двоих с ранеными животными. Что ж, по крайней мере, на жизнь они оба смотрели сквозь призму общих метафор.

Спать одному было привычно. Джерри предпочитал не делить кровать с кем-либо, даже с Кэрол. Но сегодня он хотел, чтобы она была рядом, вернее, не именно она, но хоть кто-нибудь. Он чувствовал себя беспричинно капризным, как ребенок. Засыпал и тут же просыпался, словно боясь сновидений.

Незадолго до рассвета, предпочтя бессонницу разбитой мечте о сне, он встал, завернул дрожащее тело в халат и отправился приготовить себе чаю. План все еще лежал развернутый на кофейном столике, где его оставили накануне вечером. Прихлебывая теплый «Ассам», Джерри остановился взглянуть на него. Теперь, после подсказки Кэрол, единственное, на чем он мог сконцентрироваться – несмотря на отвлекавшую внимание неразбериху сносок на полях, – это на проглядывавшую под кажущимся хаосом лабиринта спираль. Бесспорная очевидность скрытой руки в работе архитектора, она бросалась в глаза и вовлекала их проследить за неуклонным маршрутом, все вокруг и вокруг, у́же и у́же – к… К чему? К запертому бассейну.

Напившись чаю, Джерри побрел к кровати. На этот раз усталость всецело завладела им, и сон, в котором было отказано ночью, одолел его. В семь-тридцать разбудила Кэрол – позвонила извиниться за вчерашний вечер.

– Джерри, я очень хочу, чтобы у нас с тобой все было хорошо. И ты это знаешь, ведь так? Ты знаешь, как много ты для меня значишь…

В это утро он был не в силах говорить о любви. То, что казалось романтичным в полночь, утром вдруг представилось нелепым. Он ответил ей как можно теплее и договорился о встрече сегодня вечером. А затем провалился в сон.

С тех пор как Эзра Гарви уехал из комплекса, чуть ли не каждые четверть часа он вспоминал о девушке, привидевшейся ему в коридоре. Ее лицо возвращалось к нему, когда он обедал с женой и когда занимался сексом с любовницей. Лицо такое ясное, такое доступное и так много обещающее.

Гарви считал себя дамским угодником. В отличие от большинства своих приятелей-воротил, чьи супруги удобны тем, что им можно было хорошо заплатить, дабы не мешались под ногами в определенных ситуациях, – Гарви в компании с представителями прекрасного пола находил удовольствие. В звуке их голосов и смеха, в запахе духов. Его тяга к женскому обществу была по чти всеобъемлющей, и он чрезвычайно дорожил мгновениями, проведенными с этими существами. Оттого-то карманы его пиджака оттягивали деньги и дорогие безделушки, когда утром он вернулся на Леопольд-роуд.

С утра зарядила холодная морось, и пешеходы на улице думали лишь о том, чтобы сохранить головы сухими, и не обращали внимания на мужчину под черным зонтом и другого, возившегося с навесным замком. Чандаман был экспертом по таким замкам. Через пару секунд дужка со щелчком распахнулась. Гарви закрыл зонтик и скользнул в вестибюль.

– Жди здесь, – велел он Чандаману. – А дверь закрой.

– Слушаюсь, сэр.

– Если понадобишься – крикну. Фонарик взял?

Чандаман вытянул из кармана фонарь. Гарви взял его, включил и быстро скрылся в коридоре. То ли на улице сегодня было значительно холоднее, чем вчера, то ли в помещении – жарче. Эзра расстегнул пиджак и ослабил туго затянутый узел галстука. Он обрадовался жаре, напомнившей ему, как блестело тело девушки-видения; напомнившей расслабленно-томный взгляд ее черных глаз. Он шел все дальше по коридору, и отраженный свет фонаря плескался с кафеля плиток. Чувство направления никогда не подводило Гарви и совсем скоро вывело прямо к тому месту у большого бассейна, где вчера встретилась девушка. Там он остановился и замер, прислушиваясь.

Эзра был осторожным человеком. Вся его профессиональная деятельность – в тюрьме ли, на воле – вынуждала жить, постоянно ожидая нападения из-за спины. Такая беспрестанная бдительность сделала его чувствительным к малейшему человеческому присутствию. Звуки, на которые другой и внимания не обратил бы, выбивали отчетливую дробь по его барабанным перепонкам. Но здесь? Ничего. Тишина в коридорах, тишина в вестибюле, раздевалках и турецких банях – во всех одетых в кафель помещениях комплекса. И тем не менее Гарви не покидала уверенность: он здесь не один. Когда пять чувств подводили его, шестое – принадлежавшее зверю в нем больше, чем уже упомянутый шикарный костюм, – чуяло присутствие. Этот дар уже не раз спасал ему шкуру, а сейчас, надеялся он, приведет в объятия красотки.

Доверившись инстинкту, Эзра погасил фонарь и, ощупывая рукой стену, осторожно шагнул в коридор, из которого вчера появилась девушка. Присутствие добычи мучительно и сладко дразнило его. Он подозревал, что она не далее чем за ближайшей стеной: идет, держась в шаге от него, по какому-то скрытому проходу, ему недоступному. Он думал о том, как приятна эта слежка. Только она и он – одни во влажной духоте коридора. Гарви продвигался украдкой, биение пульса отдавалось в шее, и в запястье, и в паху. Распятие прилипло к взмокшей груди.

Наконец коридор разделился. Гарви замер: слабое свечение впереди призрачно обрисовывало своды обоих тоннелей. И не понять, в какой из них идти. Однако, полагаясь на инстинкт, он свернул в левый. И почти сразу наткнулся на дверь. Она была открыта, и Эзра шагнул через порог в большее помещение – так подсказало изменившееся эхо его шагов. И вновь замер. На этот раз напряженный слух был вознагражден звуком. У противоположной стены на горке осыпавшихся плиток – пара голых ступней. Грезится ему или он и впрямь видит девушку: контур ее тела чуть бледнее окружающего мрака? Да, это она! Гарви чуть было не окликнул ее, но вовремя спохватился. Он решил возобновить безмолвное преследование и наслаждаться затеянной девушкой игрой до тех пор, пока ей это нравится. Пересекая комнату, он прошел через вторую дверь, пригласившую к другому тоннелю. Влажный и чарующий, воздух здесь оказался намного теплее. И тут Эзру охватила тревога: он пренебрегает всеми неписаными для автократа правилами, добровольно залезая в петлю. Это же все могло быть подстроено – девушка, преследование. За следующим углом юная грудь красавицы испарится, а его грудь нарвется на нож. И все же он знал, что это не так, знал, что поступь впереди принадлежала женщине, легкой и податливой, что духота, вызвавшая новые приливы пота, несет только нежность и чувственность. Нож здесь бессилен – лезвие размягчится и цель будет недостижима. Он в безопасности.

Шаги впереди стихли. Остановился и Гарви. Непонятно, откуда сюда проникал свет. Он облизал губы, почувствовав соль, и двинулся вперед. Плитки под пальцами лоснились от влаги, кафель пола был скользким. Предвкушение росло с каждым шагом.

А свет становился все ярче. Явно не дневной. Свету дня нет пути в такое уединенное убежище. Он скорее напоминал свет лунный – вкрадчивый, ускользающий – а может, подумал Гарви, и искусственный. Откуда бы ни шло сияние, с его помощью глаза наконец отыскали девушку, однако не ту, что привиделась ему позавчера. Обнаженная – да, юная – да, но во всех других отношениях – не та. Он встретился с ней глазами, прежде чем она скользнула в коридор и свернула за угол. Замешательство в пойманном взгляде придало остроту охоте: выходит, не одна, а две девушки находились в этом потайном месте! Интересно, зачем?

Гарви оглянулся удостовериться, что обратный путь свободен, если ему вдруг придется отступать, но память, одурманенная ароматным воздухом, отказалась нарисовать ясную картину пути, который привел его сюда. Укол тревоги внезапно сбил радостное возбуждение, но Эзра отказался поддаться ему и устремился вперед за девушкой до конца коридора и тоже свернул налево за угол. Короткий проход, и вновь поворот налево – куда только-только скрылась девушка. Смутно сознавая, что эти циркуляции становятся все у же, он шел за ней, задыхаясь от плотного воздуха и упорства преследования.

Внезапно, когда он повернул в последний раз, жара стала удушающе близкой, и проход вывел его в тесную, едва освещенную комнатку. Гарви расстегнул ворот рубашки, жилы на тыльных сторонах ладоней напоминали натянутые струны. Он отчетливо слышал, как надсадно трудятся его сердце и легкие. С облегчением понял: преследование закончилось. Добыча стояла спиной к нему у противоположной стены, и при виде ее изящных ягодиц и гладкой спины клаустрофобия Гарви испарилась.

– Девушка… – выдохнул он. – Ну и погоняли же вы меня…

Казалось, она не слышала его или, скорее всего, решила покапризничать.

По скользким плиткам он направился к ней.

– Я с тобой разговариваю.

Когда Гарви приблизился на шесть футов к девушке, та повернулась. Не ее он преследовал по коридору, и тем более не ее видел два дня назад. Это существо было абсолютно иным. Взгляд Гарви остановился на незнакомом лице лишь на пару секунд, прежде чем скользнуть чуть вниз – на ребенка в ее руках: грудничок, вероятно новорожденный, нежадно сосал грудь. Подобных существ за свои сорок пять лет жизни Эзре видеть не приходилось. Его замутило. Кормящая грудью молоденькая девушка – зрелище само по себе удивительное, но отродье у нее на руках, животного или человека, было настолько мерзким, что Гарви с трудом сдержал рвоту. Да сама преисподняя родила бы что-либо более привлекательное.

– Бог ты мой, что за…

Подняв на Гарви глаза и прочитав смятение на его лице, девушка вдруг зашлась смехом. Эзра замотал головой. Ребенок в ее руках оторвал от груди хоботок и вновь прильнул к ней, словно устроившись сосать поудобнее. Это движение как хлыстом подстегнуло отвращение Гарви, обратив его в ярость. Не обращая внимания на протесты девушки, он выхватил маленькое чудовище из ее рук, чуть подержал, успев почувствовать корчи блестящего комочка маленького тела, и со всей силы швырнул в стену. Тот вскрикнул, ударившись о плитки, и жалобный протест его оборвался в то же мгновение, принятый лишь матерью. Она бросилась через комнату к тому месту, где лежал ребенок: бескостное тело его разорвало пополам от удара. Одна из конечностей, которых у него имелось по меньшей мере полдюжины, сделала попытку дотянуться до залитого слезами лица матери. Девушка подняла останки на руки, и потоки сверкающей жидкости побежали по ее животу к паху.

Откуда-то из-за стены комнаты донесся голос. Гарви понял: это отклик на предсмертный крик ребенка и всевозрастающие стенания матери, но отклик был куда более скорбным, чем первое и второе. Воображением Эзра обладал скудным. За пределами его мечтаний о благополучии и женщинах лежала целина. Однако сейчас, при звуке этого голоса, она осветилась мягким светом и выдала такие страхи, которые, как ему казалось, он не способен испытать. Не образы монстров, которые даже в лучшем случае были лишь собранием случайных объектов восприятия. То, что сотворил его разум, было скорее ощущением, чем образом, – принадлежащим его спинному мозгу, но не рассудку. Вся его уверенность в себе затрепетала: мужество и сила духа отреклись от Гарви. Он задрожал, хотя прежде пугался лишь во сне. А печальный крик все не смолкал, и Эзра, развернувшись, побежал – в сумрачном коридоре бьющий в спину свет швырял его тень под ноги.

Чувство направления покинуло его. Сначала на первом пересечении коридоров и затем – на втором он повернул не туда. Через несколько ярдов осознал ошибку, бросился обратно, но только больше запутался. Коридоры походили один на другой: те же плитки, тот же полусвет, каждый новый поворот выводил либо к помещению, которое он точно видел впервые, либо в тупик. Паника его росла по спирали. Вой прекратился, Гарви остался наедине со своим хриплым дыханием и обрывками проклятий. Это Колохоун устроил ему такую пытку, и Гарви поклялся, что достанет из мальчишки всю подноготную, даже если лично придется сломать ему каждую кость. На бегу он цеплялся за мысли о предстоящем избиении – сейчас они были его единственным утешением. Наслаждаясь картиной воображаемой агонии Колохоуна, Гарви не понял, что повторяет свой путь и бежит по кругу прямо к свету. Лишь в последний момент до него дошло, что он очутился перед знакомым помещением. Ребенок лежал на полу, мертвый и отвергнутый. Матери не было.

Эзра остановился и обдумал ситуацию. Если он пойдет назад путем, которым пришел, то наверняка снова запутается. А если пойти вперед, через комнату, к свету – тогда, возможно, ему удастся разрубить гордиев узел и найти выход. Скорое решение пришлось ему по душе. Он осторожно пересек комнату, подошел к двери противоположной стены и заглянул внутрь. Еще один короткий коридор, а за ним – дверь, распахнутая в большое помещение. Бассейн! Конечно, бассейн!

Отбросив осторожность и выйдя из комнаты, Гарви направился вперед.

С каждым шагом жара нарастала, от нее гудела голова. В конце коридора он прибавил шаг и наконец вышел к арене.

В отличие от малого, большой бассейн не осушили. Более того, он был полон почти до краев – но не чистой водой, а каким-то пенистым бульоном, парившим даже в таком пекле. Это и было источником света. Вода в бассейне испускала свечение, которое окрашивало все – плитки, трамплин, раздевалки (несомненно, и самого Эзру) – в красновато-желтые тона.

Гарви начал внимательно осматриваться. Ни признака женщин. Путь к выходу по-прежнему не вызывал сомнений, тем более что на сдвоенных дверях не видно было ни цепи, ни замка. Он направился к ним. Нога поехала на скользком кафеле, и, коротко глянув вниз, он увидел, что ступил в какую-то жидкость – трудно было в призрачном свете определить ее цвет, – которая обозначала то ли край разлива, то ли его начало.

Эзра оглянулся на воду: любопытство пересилило все чувства. Клубился пар, водовороты играли пеной. И вдруг он заметил что-то темное, непонятной формы, скользящее под самой поверхностью. Припомнил существо, которое убил, его бесформенное тело и свисающие петли конечностей. Еще один из той же породы? Светящая жидкость лизала кромку бассейна у самых ног, континенты пены разбивались на архипелаги и островки. Пловец не обращал на человека никакого внимания.

Гарви в раздражении отвернулся от воды. И тогда увидел, что теперь он здесь не один. Появившиеся откуда-то три девушки направлялись к нему вдоль края бассейна. В одной из них он узнал ту, что видел два дня назад. В отличие от сестер, она была одета. Одна грудь обнажена. По мере приближения девушка серьезно смотрела на него. В руке она несла веревку, по всей длине украшенную грязными ленточками, завязанными в причудливые банты.

По прибытии этих трех граций беспокойные воды бассейна закрутились в неистовом кипении, в то время как его обитатели всплывали приветствовать девушек. Гарви разглядел три или четыре беспокойно снующие формы, однако на поверхности они не появлялись. Он растерялся: инстинкт говорил бежать (все-таки веревка – это веревка, хоть и украшенная), а желание посмот реть, кто же плавает в бассейне, удерживало на месте. Эзра бросил взгляд на дверь – до нее десяток ярдов. Быстрый рывок, и он в прохладном коридоре. Оттуда Чандаман его услышит.

Девушки остановились в нескольких футах от Гарви и внимательно смотрели на него. А Гарви – на них. Все помыслы, приведшие его сюда, угасли. Ему уже не хотелось накрыть ладонями груди этих созданий, не хотелось барахтаться меж их блестящих бедер. Эти женщины лишь казались женщинами. Их спокойствие было не покорностью, но наркотическим трансом; их нагота была не похотью, а ужасающим и отталкивающим безразличием, оскорбительным для него. Даже их юность – нежная бархатистость кожи, блеск волос, – даже она казалась какой-то испорченной. Когда девушка в платье протянула руку и коснулась его влажного от пота лица, Гарви тихонько вскрикнул от отвращения – будто его лизнула змея. Девушку абсолютно не тронула его реакция, она шагнула еще ближе, глядя ему прямо в глаза, и пахло от нее не духами, как от его любовницы, а телесностью. Униженный, оскорбленный, он был не в силах отвернуться и стоял, глядя в глаза этой шлюхе.

Поцеловав Гарви в щеку, она обвила вокруг его шеи украшенную лентами веревку.

Весь день Джерри названивал в офис Гарви каждые полчаса. Сначала ему сказали, что шефа нет на месте и он приедет во второй половине дня. Однако во второй половине дня ответ изменился. Джерри сообщили, что Эзра и не собирался приезжать в офис. Мистеру Гарви нездоровится, сказала секретарша, он отправился домой. Пожалуйста, перезвоните завтра. Джерри оставил для шефа сообщение о том, что достал план первого этажа Бассейнов и с радостью встретится и обсудит с мистером Гарви их планы в удобное для мистера Гарви время.

Кэрол позвонила после обеда:

– Сходим куда-нибудь вечерком? В кино, например?

– А что ты хочешь посмотреть? – спросил он.

– Ой, не знаю… Давай вечером решим, ладно?

Решили они сходить на французский фильм, в котором, насколько смог уловить Джерри, начисто отсутствовал сюжет: продолжительная серия диалогов героев фильма, обсуждавших свои травмы и желания, второе было прямым следствием первого. Фильм вызвал у него апатию.

– Тебе не понравилось…

– Так себе. Все эти страхи…

– И никакой стрельбы.

– И никакой стрельбы.

Она улыбнулась своим мыслям.

– А что смешного?

– Ничего…

– Не говори «ничего».

Она пожала плечами:

– Да я просто улыбнулась, и все. Могу я улыбнуться?

– Господи. Нашему разговору без субтитров никак.

Они прошлись немного по Оксфорд-стрит.

– Ты не голодна? – спросил он, когда они подошли к началу Поланд-стрит. – Можем зайти в «Красный форт».

– Нет, спасибо. Терпеть не могу есть на ночь глядя.

– Ради бога, давай не будем спорить из-за этого дурацкого фильма.

– А кто спорит?

– Ну, чего ты заводишься…

– В этом у нас с тобой много общего, – парировала Кэрол. На ее шее проступили красные пятна.

– Утром ты говорила…

– Что говорила?

– О нас, о том, чтобы не потерять друг друга…

– То было утром. – Ее взгляд стал жестким. И затем вдруг: – Джерри, да тебе плевать на всех и на меня в том числе!

Развернувшись к нему, Кэрол впилась взглядом в его лицо, словно не давая ему шанса ответить. И когда ему это не удалось, странное удовлетворение мелькнуло на ее лице.

– Спокойной ночи… – проронила Кэрол и пошла прочь. Джерри смотрел вслед, считая ее шаги: пять, шесть, семь… Самая потаенная частичка его души рвалась окликнуть подругу, но дюжина неуместностей – включая гордыню, усталость, досаду – не позволяли сделать этого. Единственным, что в конечном итоге заставило позвать ее, была мысль о пустой постели этой ночью, о простынях, теплых лишь в том месте, где лежал он, и холодных как могила справа и слева от него.

– Кэрол.

Она не оглянулась, и шаг ее не сбился. Джерри побежал за ней, думая о том, что эта сценка, наверное, развлечет прохожих.

– Кэрол. – Джерри ухватил ее за руку. На этот раз она остановилась. Он обошел ее, чтобы заглянуть в лицо, и был шокирован и расстроен: Кэрол плакала. Ее слезы он ненавидел лишь чуть в меньшей степени, чем свои.

– Сдаюсь, – сказал он, выдавив улыбку. – Фильм – шедевр. Годится?

Она отказывалась утешиться этой нелепостью; припухшее от слез лицо было несчастным.

– Не надо, – проговорил он. – Прошу тебя, не надо… Я не…

(Не умею просить прощения – хотел сказать он, это было правдой настолько, что даже подобное признание оказалось ему не под силу.)

– Ничего… – мягко сказала Кэрол. Она не сердилась, видел Джерри, она просто была несчастна.

– Пойдем ко мне.

– Не хочу.

– Я хочу, чтоб ты пошла, – сказал он. Это получилось у него искренне. – Я не люблю выяснять отношения на улице.

Джерри поймал такси, и они поехали в Кентиш Таун; всю дорогу оба молчали. Поднявшись по ступеням к входной двери, Кэрол поморщилась:

– Что это за вонь?

Сильный кислый запах, казалось, струился по ступеням крыльца.

– Здесь кто-то побывал, – сказал он, внезапно охваченный тревогой, и рванул вверх по лестнице к дверям квартиры. Те оказались открыты, замок варварски выдран, дверной косяк расколот. Джерри выругался.

– Что случилось? – спросила Кэрол, догоняя его.

– Взлом.

Джерри шагнул за порог и включил свет. Всюду царил хаос. Квартиру полностью разгромили. Повсюду акты мелкого вандализма: разбитые картины, вспоротые подушки, расколотая мебель. Он стоял в центре хаоса, и его трясло, а Кэрол бродила из комнаты в комнату и повсюду находила безжалостное разрушение.

– Это личное, Джерри.

Он кивнул.

– Я вызову полицию, – предложила она. – Проверь, что украли.

Джерри подчинился, лицо у него побелело. Вторжение ошеломило Колохоуна. Вяло и апатично бродил Джерри по квартире, переворачивая разбитые вещи, задвигая на место выброшенные ящики: он представлял себе взломщиков в деле, как они, потешаясь, хозяйничают здесь. В углу спальни нашел сваленные в кучу фотографии. На них помочились.

– Полиция выехала, – доложила Кэрол. – Просили ничего не трогать.

– Поздно, – пробормотал он.

– Что-то пропало?

– Ничего, – ответил он. Все ценности: стерео- и видеоаппаратура, его кредитки, кое-какие драгоценности – все осталось. И только сейчас Джерри вспомнил о плане. Он вернулся в гостиную и с трудом пробился через завал к столику, зная наверняка: плана он не найдет.

– Это Гарви, – проговорил он.

– Что – Гарви?

– Гарви приходил за планом первого этажа Бассейнов. Или прислал кого-то.

– Зачем? – Кэрол окинула взглядом хаос. – Ты же и так собирался отдать его.

Джерри замотал головой:

– Ты единственная, кто предостерег меня держаться от Гарви подальше…

– Я и представить не могла, что все обернется вот так.

Полиция приехала и уехала, вяло извиняясь: мол, они полагают, что найти и арестовать злоумышленников маловероятно.

– В последнее время столько актов вандализма… – сказал офицер. – А соседи снизу?

– Они в отъезде.

– Боюсь, это последняя надежда. Имущество застраховано?

– Да.

– Ну, тогда все не так плохо.

Джерри не стал делиться с ним своими подозрениями, хотя его так и подмывало сделать это. Что толку обвинять Гарви в случившемся? С одной стороны, у того наверняка заготовлено алиби, с другой – необоснованные обвинения только еще больше разозлят Эзру.

– Что будешь делать? – спросила Кэрол, когда полиция убралась восвояси.

– Не знаю. Я даже не уверен, что это Гарви. То он лучится добротой и светом, а затем вдруг – такое. Как я еще умудряюсь иметь с ним дело?..

– А ты не умудряешься. Парадом командует он, – ответила Кэрол. – Останемся здесь или пойдем ко мне?

– Останемся.

Они совершенно формально попытались восстановить статус кво: подправили, чтоб не валилась, сломанную мебель, подмели осколки стекла. Затем перевернули распоротый матрац, отыскали две неизуродованные подушки и легли спать.

Кэрол хотела заняться любовью, но это утешение, как и многое в жизни Джерри за последнее время, было обречено на неудачу. Раздражение сделало его грубым, и эта грубость, в свою очередь, разозлила ее. Она хмурилась под ним, поцелуи ее были неохотными и скупыми. И это нежелание только подталкивало его к еще большей резкости.

– Остановись, – сказала Кэрол, когда он собрался войти в нее. – Я не хочу.

Она не успела продолжить возражения: Джерри не остановился и сделал ей больно.

– Я сказала, не надо, Джерри.

Он не реагировал.

– Хватит!

Кэрол зажмурилась. И еще раз велела ему остановиться, на этот раз уже придя в ярость, но он лишь с большей силой входил в нее – так, как она иногда прежде просила его, когда, умирая от страсти, даже молила об этом. Но сейчас она лишь шипела, и ругалась, и угрожала, и каждое ее слово придавало Джерри решимости не быть обманутым ее сопротивлением, хотя физически он не чувствовал ничего, кроме напряжения в паху, сухого дискомфорта и побуждения кончить.

Кэрол начала отбиваться, царапать спину ногтями и тянуть за волосы, словно желая отодрать его лицо от своей шеи. Пока Джерри трудился, в голове его промелькнула мысль о том, что теперь она возненавидит его за это, а значит, хотя бы здесь они придут к полному согласию. Но, отдавшись чувству, к этой мысли он прислушаться не успел.

Яд пролился, и Джерри скатился с нее.

– Скотина… – выдавила Кэрол.

Спину саднило; поднявшись с кровати, он заметил на простыне кровь. Порывшись в свалке на месте гостиной, Джерри отыскал неразбитую бутылку виски. Стаканов, однако, ни одного не уцелело, а из-за нелепой брезгливости пить из горлышка не хотелось. Опустившись на корточки, Джерри привалился спиной к холодной стене, не чувствуя себя ни несчастным, ни удовлетворенным. Входная дверь открылась и с треском захлопнулась. Он ждал и слушал, как стучат по ступеням каблучки Кэрол. Затем пришли слезы, хотя и от них он тоже чувствовал себя полностью отделенным. Наконец Джерри успокоился, побрел на кухню, отыскал чашку и напился до бесчувствия.

Кабинет Гарви впечатлял – он придавал комнате такой же вид, как у кабинета его знакомого адвоката по налоговым делам: вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, закупленными оптом, цвет ковра и стен точно так же приглушенный, будто закопченный сигарным дымом. Когда, бывало, ему не спалось – как, например, сейчас, – он мог отдохнуть в кабинете, посидеть в отделанном кожей кресле за огромным столом и поразмышлять о законности. Но только не в эту ночь. Сегодня Гарви был поглощен мыслями иного порядка. И как ни пытался отвлечься, мысли его возвращались к Леопольд-роуд.

Он мало помнил из того, что произошло в Бассейнах. И это очень его беспокоило: остротой своей памяти он всегда гордился. Действительно, способность запоминать увиденные лица и оказанные услуги в немалой степени помогла Гарви обрести нынешнюю власть. Эзра часто хвастался, что под его началом работали сотни людей и он помнил имя каждого привратника или уборщицы.

Но из событий на Леопольд-роуд, с момента которых минуло едва ли тридцать шесть часов, Гарви вынес весьма смутные воспоминания: о женщинах, медленно окружающих его, и о веревке, затягивающейся вокруг шеи, о том, как они вели его вдоль кромки бассейна в какое-то помещение, мерзость которого практически убила все ощущения. Все последующее вползло в память, словно те скользившие под грязной водой бассейна существа – смутно различимые и тягостно тревожные. Кажется, там произошло нечто унизительное и кошмарное. Больше ничего припомнить не удавалось.

Однако Гарви был не из тех, кто спасовал бы перед неопределенностью без борьбы. Если за всем этим кроется какая-то тайна – он пойдет на все, чтобы раскрыть ее. Началом его наступления был приказ Чандаману и Фрайеру перевернуть вверх дном квартиру Колохоуна. Если, как он подозревал, вся затея с Бассейнами не что иное, как продуманная вражеская операция по завлечению его в ловушку, значит, Колохоун был явным соучастником. Разумеется, в качестве человека-вывески, не более того, – и, уж конечно, не руководителя и не вдохновителя. Но Гарви решил, что разгром в квартире Колохоуна станет достойным предупреждением хозяевам Джерри о его намерении вести борьбу. Погром принес неожиданный трофей. Чандаман вернулся с планом первого этажа комплекса – он сейчас лежал развернутый на столе Гарви. Вновь и вновь он отслеживал свой путь к бассейну в надежде на то, что память встрепенется. Он был разочарован.

Почувствовав усталость, Эзра поднялся и подошел к окну. Огромный сад за домом содержался в строгом порядке. В этот час, правда, его безукоризненные границы лишь угадывались – свет звезд едва-едва освещал владения. Все, что видел Гарви, – собственное отражение на гладком оконном стекле.

Когда он сфокусировал зрение на отражении, его контуры словно колыхнулись, и он почувствовал какое-то шевеление в животе, словно там что-то распустилось. Он приложил к животу руку – тот подергивался и вздрагивал, и на мгновение Эзра перенесся в Бассейны, и что-то осклизло-голое и комковатое приблизилось к его глазам. Он чуть не закричал, но смог сдержаться, отвернувшись от окна и переведя взгляд на комнату: на ковры и на книги, и на мебель – на трезвую, незыбкую реальность. Но даже тогда видения отказались покинуть его мысленный взор. Суматоха во внутренностях так и не улеглась.

Прошло несколько минут, прежде чем Гарви смог заставить себя вновь взглянуть на свое отражение в окне: контуры его больше не колыхались. Он больше не позволит себе ни одной подобной ночи – бессонной и мучительной. С первым лучом зари пришла убежденность в том, что настал день расколоть мистера Колохоуна.

Этим утром Джерри пытался дозвониться Кэрол на работу, но она была все время занята. В конце концов он оставил попытки и предпринял геркулесовы усилия привести в порядок квартиру. Однако не преуспел ни в сосредоточенности, ни в усердии. Убив целый час и ни на йоту не приблизившись к намеченному, он сдался. Разгром безошибочно отражал его мнение о себе самом.

Незадолго до полудня ему позвонили.

– Мистер Колохоун? Мистер Джерард Колохоун?

– Он самый.

– Моя фамилия Фрайер. Я звоню от имени мистера Гарви…

– Вот как?

Хотят позлорадствовать или пригрозить еще большим ущербом?

– Мистер Гарви ждет от вас кое-каких предложений, – сказал Фрайер.

– Предложений?

– Мистер Гарви очень заинтересовался проектом Леопольд-роуд, мистер Колохоун. Он считает необходимым внести в проект существенные денежные суммы.

Джерри промолчал. Эта явная ложь привела его в замешательство.

– Мистер Гарви хотел бы с вами встретиться, и чем скорее, тем лучше.

– И где же?

– В Бассейнах. Он хочет обговорить кое-какие архитектурные тонкости со своими коллегами.

– Понятно.

– Вы сможете подъехать во второй половине дня?

– Смогу. Конечно.

– В половине пятого, договорились?

Разговор на этом закончился, оставив Джерри озадаченным. В тоне Фрайера он не уловил ни следа враждебности, ни намеков, даже скрытых, на возникшую конфронтацию. Может, как предположила полиция, события минувшей ночи и в самом деле – выходка неизвестных вандалов, а кража чертежей – их нелепый каприз. Упадок духа сменился оживлением. Еще не все потеряно.

Ободренный таким поворотом событий, Джерри вновь набрал номер Кэрол. На этот раз он не принял извинений от ее коллег и потребовал позвать Кэрол к телефону. Наконец она ответила:

– Я не хочу с тобой разговаривать, Джерри. Иди к черту.

– Да ты только послушай…

Она с грохотом бросила трубку, прежде чем он произнес следующее слово. Джерри тут же перезвонил. Когда Кэрол услышала его голос, она, казалось, пришла в недоумение от его страстного желания искупить вину.

– Да как тебе в голову пришло даже пытаться? – возмутилась она. – Боже мой, что толку?

Он слышал слезы в ее голосе.

– Хочу, чтобы ты почувствовала, как мне больно. Дай мне все исправить. Прошу тебя, позволь мне.

Она не ответила на его мольбы.

– Не бросай трубку. Пожалуйста. Я знаю, мне нет прощения. Боже, я знаю…

Она молчала.

– Ну, просто подумай об этой возможности, хорошо? Дай мне шанс все исправить. Хорошо?

Тихо-тихо Кэрол проговорила:

– Не вижу смысла.

– Можно я позвоню завтра?

Он услышал ее вздох.

– Можно?

– Да. Да…

Трубку повесили.

Джерри отправился на Леопольд-роуд с запасом в три четверти часа, но на полпути полил дождь, большие капли которого сводили на нет усилия щеток на ветровом стекле. Движение замедлилось, и полмили машина едва ползла; сквозь пелену ливня видны были только красные огни стоп-сигналов идущего впереди автомобиля. Тянулись минуты, и беспокойство Джерри росло. К тому времени, когда Колохоун выбрался из пробки в поисках более свободного пути, он уже опаздывал. На ступенях Бассейнов никто его не ждал, но немного впереди по улице стоял серо-голубой «ровер» Гарви. Шофера за рулем не было. Джерри нашел место для парковки на противоположной стороне и перебежал улицу под дождем. Машину он остановил ярдах в пятидесяти от Бассейнов, но к тому моменту, когда достиг цели, промок до нитки и задыхался. Дверь была открыта: не пожелав мокнуть, Гарви поработал с замком. Джерри нырнул внутрь.

В вестибюле Гарви он не нашел, но кое-кто все же там был. Мужчина ростом с Джерри, но в два раза шире. На руках – кожаные перчатки; лицо, кажется, из того же материала и без всяких признаков мысли.

– Колохоун?

– Да.

– Мистер Гарви ждет вас внутри.

– Кто вы?

– Чандаман, – ответил мужчина. – Идите.

В дальнем конце коридора виднелся свет. Джерри толкнул остекленные двери вестибюля и пошел к нему. За спиной услышал хлопок закрывшейся входной двери и отдающиеся эхом шаги Чандамана.

Гарви разговаривал с третьим мужчиной, ростом пониже Чандамана, с мощным фонарем в руке. Заслышав приближение Джерри, оба посмотрели на него и резко прервали разговор. Эзра не поздоровался и не протянул руки, а только бросил:

– Явился – не запылился.

– Ливень… – начал Джерри, но потом подумал, что вид его говорит сам за себя.

– Вы себя не бережете, – сказал человек с фонарем. Джерри сразу же узнал любезный голос звонившего ему.

– Фрайер?

– Он самый.

– Рад познакомиться.

Они пожали друг другу руки, а в это время Гарви смотрел на Джерри во все глаза, будто искал на его плечах вторую голову. Казалось, бесконечно долгую минуту Эзра молчал, спокойно наблюдая за тем, как растет беспокойство на лице Джерри.

– А я ведь не такой дурак, – изрек он наконец.

Заявление, взявшееся ниоткуда, требовало реакции.

– Я даже мысли не допускаю, что вы – главный во всем этом, – продолжил Гарви. – И приготовился быть снисходительным.

– О чем вы?

– Снисходительным, – повторил Гарви, – потому как вы, похоже, не понимаете. Не так ли?

Джерри только нахмурился.

– Скорее всего, вы правы, – подал голос Фрайер.

– Думаю, вы не понимаете, как здорово вляпались, даже теперь? – поинтересовался Гарви.

Джерри вдруг стало не по себе оттого, что Чандаман стоял у него за спиной, и от собственной полной уязвимости.

– Но я также думаю, что неведение не есть высшее счастье, – продолжил Гарви. – То есть, даже если вы не понимаете, это не освобождает вас от ответственности, не так ли?

– Я никак не возьму в толк, о чем вы, – мягко запротестовал Джерри. В свете фонаря лицо Эзры казалось бледным и усталым.

– О комплексе, – пояснил Гарви. – Я говорю об этом комплексе. О женщинах, которых вы здесь поселили… для меня. Что все это значит, Колохоун? Это единственное, что я хочу знать. Что все это значит?

Джерри чуть пожал плечами. Каждое произнесенное Гарви слово все больше сбивало его с толку, но Эзра уже предупредил его, что непонимание его не устраивает. Может, вопрос будет единственным разумным ответом.

– Вы видели здесь женщин? – спросил он.

– Скорее, шлюх, – ответил Гарви. Его дыхание отдавало сигарным пеплом недельной давности. – На кого работаешь, Колохоун?

– На себя. Сделка, которую я вам предложил…

– К черту твою сделку. Меня не интересуют сделки.

– Понимаю, – сказал Джерри. – Тогда я не вижу смысла продолжать наш разговор. – Он отступил на полшага от Гарви, но тот быстро схватил его за мокрый рукав пиджака.

– Я тебя еще не отпускал.

– У меня дела…

– Подождут, – ответил Гарви, не ослабляя хватки. Джерри понял: попробуй он рвануться к дверям, его остановит Чандаман. С другой стороны, если не улизнуть…

– Ох, как же я не люблю таких умников, как ты, – проговорил Гарви, отпуская его рукав. – Думаешь, ты пуп земли только потому, что у тебя модное произношение и шелковый галстук? Вот что я тебе скажу, – он ткнул пальцем в горло Джерри. – Ты – кучка дерьма. Мне просто любопытно, кто у тебя за спиной. Понял?

– Но я ведь уже сказал вам…

– На кого работаешь?! – каждое слово Гарви сопровождал тычком пальца. – Сейчас тебе будет очень больно.

– Ради бога, да ни на кого я не работаю. И ничего не знаю ни о каких женщинах.

– Не глупи, хуже будет, – посоветовал Фрайер с деланым беспокойством.

– Я говорю правду.

– Чувствую, парню надо сделать больно, – сказал Фрайер. Чандаман радостно заржал. – Ты этого добиваешься?

– Назови только имена – и все, – сказал Гарви. – Или мы переломаем тебе ноги.

Недвусмысленная угроза нисколько не прояснила ясность мышления Джерри. Он не видел никакого выхода из этой ситуации, кроме как настаивать на своей невиновности. Если назвать каких-то фиктивных хозяев, ложь вскроется мгновенно, и последствия неудавшегося обмана будут страшными.

– Проверьте мои рекомендации, – взмолился Джерри. – Вам же не составит труда все обо мне раскопать. Я не сотрудник фирмы, работаю на себя. И всегда так работал.

Взгляд Гарви на мгновение оторвался от лица Джерри и остановился на его плече. Сердце сжалось, значение этого знака пришло слишком поздно, Колохоун не успел приготовиться к удару по почкам от человека за спиной. Джерри дернулся вперед, но, прежде чем налетел на Гарви, Чандаман ухватил его за воротник и швырнул к стене. Джерри скрючился, ослепнув от боли. Смутно он услышал, как Гарви снова спросил, кто его хозяин, и помотал головой: череп словно набили шарикоподшипниками, гремевшими в пустоте между ушами.

– Господи… господи… – пробормотал Джерри, будто на ощупь подбирая слово для защиты от следующих ударов, но, прежде чем успел это сделать, его рывком выпрямили. Луч света бил прямо в лицо. Джерри было нестерпимо стыдно своих слез, катившихся по щекам.

– Имена, – потребовал Гарви.

Шарикоподшипники гремели по-прежнему.

– Еще разок, – приказал Гарви, и Чандаман шагнул к Колохоуну. Эзра остановил его, заметив, что Джерри вот-вот отключится. Кожаное лицо отодвинулось.

– Встать, когда я разговариваю с тобой, – велел Гарви.

Джерри сделал попытку повиноваться, но тело отказывалось: его била дрожь, оно готовилось умереть.

– Встать, – повторил Фрайер, шагнув между жертвой и мучителем, и рывком поднял Джерри. Сейчас, когда Фрайер был совсем близко, Джерри почувствовал тот самый кислотный запах, на который обратила внимание Кэрол, когда они поднимались по ступеням крыльца: то был одеколон Фрайера.

– Встать! – не унимался Гарви.

Джерри поднял к лицу трясущуюся руку, прикрываясь от слепящего света. Он не видел ни одного из трех лиц, но смутно сознавал, что Фрайер загораживал его от Чандамана. Справа от Джерри Гарви чиркнул спичкой и поднес огонь к кончику сигары. Вот он, момент:

Гарви отвлекся, а на линии удара – Фрайер, заслонивший Чандамана.

Нырнув под луч фонаря, Джерри метнулся от стены, исхитрившись выбить фонарь из рук Фрайера. Звякнув о кафель пола, фонарь погас.

Споткнувшись во внезапной темноте, Джерри сделал еще один рывок к свободе. За спиной он услышал проклятия Гарви, услышал, как столкнулись Чандаман с Фрайером, нагнувшиеся в поисках упавшего фонаря. Заковылял вдоль стены к концу коридора. Разумеется, путь назад к входной двери, где оставались его мучители, отрезан. Единственной надеждой было блуждание по лабиринту переходов и коридоров, лежавшему впереди.

Джерри добрался до угла, повернул направо, смутно припоминая, что так уходил в сторону от главного коридора к вспомогательным переходам. Избиение, которое ему учинили, хоть и прерванное до того, как его вывели из строя, давало о себе знать сбившимся дыханием и ушибами. Каждый шаг отдавался сильной болью внизу живота и спине. Поскользнувшись на влажных плитках, он чуть не закричал от боли.

За его спиной опять заорал Гарви. Фонарь нашелся: луч заметался по лабиринту в поисках Джерри. Он прибавил шагу, радуясь слабому свету, но не его источнику. Сейчас они кинутся следом. Если, как говорила Кэрол, в плане переходов заложена простая спираль, коридоры представляли собой бесконечную замкнутую кольцевую систему, не имеющую выхода, – он заблудится. Но Джерри был упорным. Взяв за направление возрастающее тепло, он пошел, лелея надежду наткнуться на пожарный выход, который выведет его из западни.

– Он пошел туда, – сказал Фрайер. – Больше некуда.

Гарви кивнул. Наверняка Колохоун двинулся именно тем путем. От света к лабиринту.

– Ну что – за ним? – спросил Чандаман. У него чуть слюнки не текли закончить экзекуцию. – Далеко он уйти не мог.

– Нет, – ответил Гарви. Ничто, даже обещание рыцарского звания, не заставит его идти в лабиринт.

Фрайер уже удалился вглубь коридора на несколько ярдов, светя фонарем по бликующим плиткам на стенах.

– Тепло! – заметил он.

Гарви отлично знал цену этому теплу. Такая жара не была естественной, во всяком случае, не для Англии. Здесь пояс умеренного климата, потому-то он и не уезжал отсюда никогда. Душный зной других континентов порождал нелепости, которых он не переносил.

– Что делать будем? – спросил Чандаман. – Ждать, пока сам выползет?

Гарви обдумал это предложение. Вонь из коридора начала беспокоить его, в животе бурлило, по коже бегали мурашки. Инстинктивно он приложил руку к паху. Страх иссушил мужество.

– Нет, – неожиданно сказал он.

– Нет?

– Ждать не будем.

– Ну не станет же он там сидеть веки вечные.

– Я сказал, нет! – Гарви не ожидал, насколько глубоко расстроит его жара. Страшно раздраженный тем, что Колохоуну удалось улизнуть, Эзра знал: останься он здесь чуть дольше, рискует потерять самообладание.

– Вы двое можете дождаться в его квартире, – приказал он Чандаману. – Рано или поздно он туда заявится.

– Вот зараза, – пробурчал Фрайер, возвращаясь из коридора. – Обожаю догонялки.

Похоже, за ним не гонятся: вот уже несколько минут, как Джерри не слышал голосов позади. Сердце стало биться ровнее. Сейчас, когда адреналин уже не придавал ускорения ногам и не отвлекал от боли в мышцах, Колохоун перешел на неторопливый шаг. А тело протестовало даже против такой ходьбы.

Когда каждое движение стало даваться с невыносимой мукой, Джерри, скользя спиной по стене, тяжело опустился на пол и вытянул ноги поперек коридора. Вымокшая под дождем одежда прилипла к телу и горлу, одновременно охлаждала и душила его. Он потянул узел галстука, затем расстегнул жилет и рубашку. Воздух в лабиринте дышал теплом на влажную кожу – эти прикосновения были приятны.

Джерри закрыл глаза и попробовал абстрагироваться от боли. Что он ощущал, кроме проделок нервных окончаний? Есть же какие-то приемы отделить рассудок от тела и таким образом от боли. Но лишь только веки его сомкнулись, он услышал где-то поблизости приглушенные звуки. Шаги, тихие голоса. Они принадлежали не Гарви и его спутникам – голоса были женскими. Джерри поднял налитую свинцом голову и приоткрыл глаза. То ли за несколько мгновений медитации он привык к темноте, то ли в коридор прокрался свет. Скорее всего, последнее.

Джерри поднялся на ноги. Пиджак – ненужное бремя, и он сбросил его там, где сидел. Затем начал двигаться по направлению к свету. За последние несколько минут сделалось значительно жарче, и начались слабые галлюцинации. Стены, казалось, утратили вертикальность, а воздух сменил прозрачность на мерцающее сияние.

Он свернул за угол. Стало ярче. Еще один поворот – и Джерри очутился в небольшом отделанном кафелем помещении, где от жара перехватило дыхание. Он разевал рот, как выброшенная на берег рыба, и смотрел на дверь противоположной стены – а воздух уплотнялся с каждым ударом сердца. Желтоватый свет был по-прежнему ярок, но Джерри никак не мог собраться с силами сделать хотя бы шаг: зной доконал его. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, он протянул к стене руку, ища опору, но ладонь скользнула по влажным плиткам, и, повалившись на бок, Джерри не удержался от крика.

Охая от боли, он подтянул ноги к животу и остался лежать там, где упал. Если Гарви услышал его крик и послал своих помощников в погоню – будь что будет. Плевать.

Шорох от движения в комнате донесся до него. Оторвав голову на дюйм от пола, Джерри чуть приоткрыл глаза. В дверном проеме появилась обнаженная девушка, а может, ее нарисовало головокружение. Ее кожа блестела, точно намасленная, там и здесь на груди и бедрах виднелись подтеки, похожие на запекшуюся кровь. Скорее всего, не ее кровь: на блестевшем теле ран видно не было.

Девушка начала смеяться над ним – от такого веселого беззаботного смеха Джерри почувствовал себя дураком. Однако его мелодичность очаровала Колохоуна, и он сделал над собой усилие, решив получше разглядеть незнакомку. Продолжая смеяться, та направилась через комнату к нему, и тогда он увидел, что за ней шли другие. Вот, значит, о ком говорил Гарви, вот она, ловушка, в устройстве которой обвиняли Джерри.

– Кто вы? – пробормотал он, как только женщины подошли ближе. Смех оборвался, когда первая опустила глаза на его скрученное болью тело.

Джерри попробовал сесть прямо, но руки свело болью, и он вновь скользнул на плитки. Девушка не ответила на вопрос и не сделала попытки помочь ему подняться. Она просто смотрела на него, как пешеход смотрит на пьяного в канаве, и лицо ее было непроницаемым. Джерри же, глядя на нее, чувствовал, что ему все труднее удерживаться в сознании. Жара, боль и это внезапное явление красоты казались почти непереносимыми. Замершие поодаль спутницы расплывались в темноте, все помещение сворачивалось, будто картонная коробка фокусника, в то время как стоявшее над ним совершенное существо полностью завладело его вниманием. И теперь, по ее безмолвному настоянию, зрение его рассудка словно было выхвачено из головы, и он весь устремился к ее коже, ее телу, к каждой поре, ставшей ямой, каждому волоску, обратившемуся в столб. Джерри принадлежал ей всецело. Она утопила его в своих глазах, оцарапав ресницами, она прокатила его вдоль округлости живота и вниз, по шелковистой ложбинке спины. Она укрыла его меж ягодиц и пустила в жаркое лоно и затем выпустила наружу, лишь стоило ему подумать, что он вот-вот сгорит заживо. Неистовая скорость оживила его. Он сознавал, что где-то там, внизу, осталось его содрогающееся от ужаса тело, но беспечное воображение, послушное желанию незнакомки, летало, кружа как птица, до тех пор, пока Колохоуна, измученного и ошеломленного, не швырнули назад, в чашу черепа. Прежде чем Джерри смог прикоснуться к хрупкому инструменту причины и сути только что испытанного чуда, его веки, затрепетав, опустились, и он потерял сознание.

Телу не требуется рассудок. У него своих дел хватает: наполнять и опустошать легкие, качать кровь и получать пищу – и всем этим процессам не нужна власть мысли. Лишь когда какой-то процесс спотыкается либо медлит, рассудок получает информацию о сложности телесного механизма. Обморок длился всего несколько минут, но, придя в себя, Джерри осознал (что порой бывало с ним и прежде), что его тело – ловушка. Хрупкость тела – ловушка, его форма, его размеры и даже его пол – все сплошная ловушка. И выхода из нее нет. Словно в кандалах, он был прикован к ней, или в ней, в этой развалине.

Такие мысли приходили и уходили. А в паузах между ними возникали скоротечные грезы, в которые Джерри с беззаботной легкостью проваливался, и еще более редкие мгновения, когда он пытался рассмотреть мир вокруг себя.

Женщины подняли его. Голова Джерри была опущена вниз, волосы касались пола. Я – трофей, успел подумать он в момент просветления, затем вновь – темнота. Когда он выкарабкался из забытья, его несли вдоль края большого бассейна. Ноздри переполняли противоречивые запахи – восхитительные и зловонные одновременно. Краешком затуманенного глаза он видел воду – такую яркую, что она, казалось, вспыхивала, когда лизала бортики бассейна, – и кое-что еще: тени, скользящие в ее сиянии.

А, они собираются меня утопить, подумалось Джерри. А затем: я уже тону. Он вообразил, как вода наполняет рот, представил себе, как тени, что он видел в воде, набиваются ему в глотку и проскальзывают в желудок. Тело, пытаясь отрыгнуть их обратно, содрогнулось в конвульсиях.

На лицо ему легла ладонь. Она была блаженно прохладной. «Тс-с-с», – прошептал кто-то, и бред угас. Джерри чувствовал себя так, будто его уговорили вернуться из иллюзорных страхов к сознанию.

Ладонь с лица убрали. Джерри огляделся вокруг: мрачноватое для спасения помещение, но его взгляд не проник далеко. На другой стороне комнаты, напоминавшей общественную душевую, несколько торчащих высоко из стены труб выплевывали упругие дуги водяных струй на плитки пола, откуда по желобам вода сбегала в шпигаты. Воздух был напитан мелкой водяной пылью и брызгами. Джерри сел. За каскадной вуалью влаги различалось какое-то движение – фигуры слишком крупной, чтобы принадлежать человеку. Джерри всмотрелся сквозь пелену брызг: животное? Остро ощущался резкий запах – как в зверинце.

Стараясь двигаться с максимальной осторожностью, дабы не привлечь внимания зверя, Джерри попытался подняться. Однако ноги не были адекватны намерениям. Все, что ему удалось, – лишь немного проползти на четвереньках через комнату и вновь уставиться вперед: один зверь глядел на другого сквозь водяную завесу.

Джерри почувствовал, что его учуяли, что темное раскинувшееся на полу существо смотрит на него. Под его взглядом Колохоун ощутил, как тело покрылось мурашками, но глаз отвести не смог. А затем, когда, желая рассмотреть получше, он прищурился, вспышки свечения засверкали изнутри тела существа и побежали – трепещущие волны желтоватого света – снизу вверх и поперек огромной туши, словно демонстрируя себя человеку.

Это была она. Он знал наверняка, что существо было женского рода, хотя никаких известных ему признаков пола Джерри не разглядел. Когда рябь люминесценции побежала по телу животного, с каждой пульсацией оно стало являть себя в новой и необыкновенной конфигурации. Наблюдая за ней, Джерри думал о чем-то тягучем и жарко расплавленном – о стекле, например, или камне: ее плоть выдавливалась и округлялась в искусные формы и возвращалась в горнило, чтобы истечь в новом обличье. Ни головы, ни конечностей как таковых у существа не обнаруживалось, но на туловище виднелись гроздья ярких пузырьков (должно быть, глаз), и то здесь, то там с поверхности тела выбрасывались вверх радужные ленты – неторопливо и неярко вспыхивавшие, – которые, казалось, мгновенно воспламеняли сам воздух.

Внезапно существо издало серию негромких шумов, похожих на вздохи. Джерри подумал: может, они адресованы ему, а если так, – как должен он отвечать? Услышав за спиной шаги, он оглянулся в надежде получить указания от одной из женщин.

– Не бойся, – проговорила она.

– Я не боюсь, – ответил Джерри. Он и в самом деле не боялся. Чудище перед ним возбуждало и держало в напряжении, но не в страхе.

– А кто она? – спросил он.

Женщина подошла совсем близко. Ее кожа, облитая мерцающим игривым светом от существа, была золотистой. Вопреки обстоятельствам – или благодаря им – Джерри почувствовал прилив желания.

– Это Мадонна. Непорочная Мать.

– Мать? – проговорил Джерри, поворачивая голову, чтобы еще раз взглянуть на Мадонну. Волны сияния в ее теле прекратились. Теперь свет пульсировал лишь в одной части тела, и в этом месте, в ритм с пульсом, плоть Мадонны набухала и разделялась. За спиной Джерри снова услышал шаги, и к шуму воды добавились шепот, мелодичный смех и аплодисменты.

Мадонна рожала. Набухшая плоть раскрывалась, жидкий свет хлынул потоком, запах дыма и крови наполнил душевую. Девушка вскрикнула, словно сочувствуя Мадонне. Аплодисменты зазвучали громче, и внезапно плоть – в том месте, где она разделилась, – сократилась и выдавила на кафель пола дитя: нечто среднее между кальмаром и ягненком без шкуры. Струи воды из труб тут же привели его в сознание, и ребенок откинул назад голову, чтобы осмотреться: единственный огромный глаз был полон мысли. Несколько минут новорожденный выгибался на плитках, пока стоявшая рядом с Джерри девушка не вошла под завесу воды и не взяла его на руки. Беззубый рот младенца тут же отыскал ее грудь.

– Это не человек… – пробормотал Джерри. Он не был готов увидеть ребенка такого необычного и в то же время определенно разумного. – И что – все… дети у нее такие?

Кормилица опустила глаза на живой комочек в своих руках.

– Ни один не похож на предыдущего, – ответила она. – Мы вскармливаем их. Некоторые умирают. А кто выживает – живут своей собственной жизнью.

– Бог ты мой, да где же они живут-то?

– В воде. В море. В снах и грезах.

Воркующим голосом она заговорила с ребенком. Рифленая конечность новорожденного, в которой бежал свет, как в теле матери, покачивалась в воздухе от удовольствия.

– А отец?

– Ей не нужен муж, – последовал ответ. – Если ей захочется – она сможет иметь детей и от дождевых струй.

Джерри оглянулся на Мадонну. Ее сияние почти полностью угасло. Громадное тело выбросило завиток шафранного света, который, коснувшись водяной завесы, отбросил пляшущие узоры на стену. Затем она замерла. Когда Джерри повернулся к кормилице с ребенком, их уже не было. Исчезли и остальные женщины. Кроме одной – той, что он увидел первой. Она сидела у противоположной стены душевой, на ее лице играла улыбка, а ноги были широко расставлены. Он взглянул на ее лоно, затем – вновь на ее лицо.

– Чего ты боишься? – спросила она его.

– Да не боюсь я.

– Почему же тогда не идешь ко мне?

Он поднялся, пересек комнату и подошел к девушке. За его спиной все так же плескалась вода и сбегала по плиткам, а из-за водяной вуали слышалось утробное бормотание Мадонны. Ее присутствие не пугало Джерри. Он и ему подобные были ниже интереса такого создания. Если она способна его видеть, наверняка посчитала странным и нелепым. Господи! Да он самому себе казался нелепым. Ему уже нечего было терять – ни надежды, ни достоинства не осталось.

Завтра весь этот мир покажется сном: вода, дети, красавица, которая сейчас даже поднялась с пола, чтобы обнять его. Завтра он решит, что на день умер и посетил душевую ангелов. А сейчас приложит все силы, чтобы воспользоваться моментом.

Они – Джерри и улыбающаяся девушка – занялись любовью, а когда закончили, он попытался припомнить детали совокупления – и не смог понять, делал ли вообще хоть что-нибудь. Память выхватывала лишь зыбкие мгновения – не о поцелуях, не о самом сексе, а о тонкой струйке молока из груди красавицы и о том, как она бормотала в тот момент, когда их тела сплелись воедино: «Никогда… никогда…» Когда все закончилось, она оставалась спокойна и безразлична. И не было больше ни слов, ни улыбок. Она просто оставила его одного в измороси влажной душевой. Джерри застегнул грязные брюки и ушел, предоставив Мадонне ее плодородие.

Короткий коридор вел из душевой к большому бассейну. Бассейн, как и в его смутных воспоминаниях, когда его несли здесь пред светлые очи Мадонны, был полон до краев. Многочисленные детишки Мадонны резвились в искрящейся светом воде. Женщины ушли, но дверь в коридор, ведущий наружу, была открыта. Не успел Джерри пройти через нее и сделать несколько шагов, как она захлопнулась у него за спиной.

Только теперь – увы, слишком поздно – Эзра Гарви понял, что возвращение в Бассейны (даже ради акта устрашения, который по традиции доставил ему удовольствие) было ошибкой. Оно приоткрыло давнишнюю рану, которую, как он надеялся, ему почти удалось залечить. А также отчасти вернуло к жизни воспоминания о его втором визите туда: о женщинах и о том, что они продемонстрировали ему. Воспоминания, которые он силился прояснить, прежде чем постигнуть их истинную суть. Женщины каким-то образом одурманили его, не так ли? А затем, когда он ослабел и потерял самоконтроль, употребили его для своих увеселений. Они кормили его грудью как младенца, они забавлялись им как игрушкой. Всплывающие воспоминания об этом буквально ошеломляли его, но были и другие, слишком глубокие, чтобы охарактеризовать их в полной мере, – они шокировали, ввергали в ужас: воспоминания о какой-то потаенной комнате, о воде, падающей завесой, о темноте, вселявшей страх, о мерцании, которое вселяло страх еще больший.

Пришло время, решил он, растоптать эти бредни и разом покончить со всеми трудностями. Гарви был из тех, кто никогда не забывал любезностей – как оказанных им самим, так и принятых. Незадолго до одиннадцати у него состоялись два телефонных разговора – как раз на предмет возвращения кое-каких должков. Что бы там ни поселилось на Леопольд-роуд, житья ему он не даст. Удовлетворенный своими ночными маневрами, Эзра отправился наверх в спальню.

Возвратившись после инцидента с Колохоуном, замерзший и встревоженный, Гарви выпил больше половины бутылки шнапса. Только сейчас спирт начал действовать. Конечности налились тяжестью, голова – тяжестью еще большей. Даже не позаботившись раздеться, Эзра прилег на двуспальную кровать минуток на пять, чтобы позволить своим ощущениям проясниться. Очнулся в половину второго ночи.

Гарви сел. Живот опять крутило, да и все тело ныло. В свои сорок с лишним болел он редко: благополучие и успех держали нездоровье в тупике. Но сейчас он чувствовал себя просто ужасно. Головная боль едва не ослепляла. Запинаясь, ничего не видя перед собой и передвигаясь на ощупь, Эзра спустился на кухню. Там налил стакан молока, сел за стол и поднес к губам. Но не выпил. Его взгляд случайно упал на руку, державшую стакан. Сквозь пелену боли Гарви впился в нее взглядом. Она не была похожей на его руку – она была слишком изящной и слишком гладкой. Весь дрожа, он опустил на стол стакан, но тот опрокинулся, и молоко, разлившись по тиковой столешнице, потекло на пол.

Звук молока, капающего на плитки пола, будил странные мысли. Гарви поднялся на ноги и нетвердой походкой побрел в кабинет. Ему сейчас нужен был кто-нибудь рядом – кто угодно. Он достал записную книжку и, вглядываясь в странички, попытался найти смысл в небрежных записях, но цифры номеров расплывались перед глазами. В душе росла паника. Может, это безумие? Иллюзия трансформировавшейся руки, неестественные ощущения, пронизывающие все тело. Гарви захотел расстегнуть рубашку, и рука, повинуясь команде, встретилась с еще одной иллюзией, более абсурдной, чем первая. Непослушными пальцами он потянул за ткань, твердя себе, что ни первая, ни вторая – невозможны.

Но все было очевидно. Эзра прикасался к телу, которое ему больше не принадлежало. Отдельные участки родного тела – плоть, кости, шрам от аппендицита внизу живота, родимое пятно под мышкой – все еще оставались, однако изменилась суть его организма (и продолжала меняться прямо на глазах), обретя признаки, которые ему были отвратительны и постыдны. Он хватал себя за формы, которые обезображивали его туловище, будто от этих усилий они могли рассосаться, но лишь расцарапал их до крови.

В свое время на долю Эзры Гарви выпало немало страданий, и почти все он причинял себе сам. Ему пришлось посидеть в тюрьме, побывать на грани серьезных физических ранений, пережить предательства красивых женщин. Но те страдания не шли ни в какое сравнение с испытываемыми сейчас муками. Он перестал быть самим собой! Его тело забрали у него, пока он спал, а ему оставили какого-то оборотня. Ужас свершившегося вдребезги разбил его самолюбие и подверг рассудок жестокой встряске.

Не в силах удержаться от рыданий, он потянул за ремень брюк. Пожалуйста, бормотал он, Господи, прошу тебя, позволь мне снова стать самим собой! Слезы слепили Гарви – он смахнул их ладонью и опустил взгляд на свой пах. Увидев, какое уродство там прогрессировало, он взревел так, что задрожали оконные стекла.

Эзра был человеком, никогда не увиливавшим от прямого ответа, и считал, что долгие рассуждения – в делах плохой помощник. Он не был уверен в том, насколько корректно этот трактат о трансформации вписался в устройство его организма, да ему, по большому счету, это все было не очень-то важно. Единственное, о чем он мог думать: сколько раз ему умирать от стыда, если это мерзкое состояние когда-нибудь явит себя миру. Вернувшись на кухню, Гарви выбрал в ящике огромный мясницкий нож, поправил одежду и вышел из дома.

Слезы высохли. Сейчас они казались излишней роскошью, а Эзра не был расточительным. Он вел машину по пустому городу к реке, затем – через мост Блэкфрайерс. Там припарковался и спустился к кромке воды. В эту ночь Темза была высока и стремительна, гребни волн обметали стежки белой пены.

И лишь сейчас, когда Гарви, не особо вдаваясь в осмысление своих намерений, зашел так далеко, страх исчезновения приостановил его. Он был состоятельным и наделенным властью мужчиной, так неужели не существовало иных путей выхода из ордалии, чем тот, по которому он бросился очертя голову? Розничные торговцы таблетками, которые повернут вспять охватившее его клетки помешательство; хирурги, которые могут отхватить пораженные части тела и скроить заново его самого? Но как много времени потребуется на преодоление болезни? Рано или поздно процесс начнется заново – он знал это. Ему ничто не поможет.

Порыв ветра сбил с волн пену. Рассыпавшись в брызги, она ударила ему в лицо и сорвала печать с беспамятства. Мгновенно он вспомнил все: душевую, из труб в стене бьющие в пол водяные струи, жаркую духоту, смеющихся и аплодирующих женщин. И, наконец, то, что жило за водяной завесой: существо страшнее любой твари женского пола, какую только его убивающийся от горя рассудок мог воспроизвести. И он трахался там, на глазах этой бегемотихи, и в ярости совокупления – в тот момент, когда на мгновение он забыл самого себя, – эти сучки обернули его экстаз против него. Что толку теперь жалеть… Что сделано, то сделано. По крайней мере, он подготовил все для уничтожения их логова. А сейчас, прибегнув к самохирургии, он избавится от того, что они умудрились наколдовать, и не даст им возможности полюбоваться продуктом их мерзкого ремесла.

Ветер был жутко холодным, зато была горяча кровь. Она потекла обильно, когда Эзра порезал себя. Темза с воодушевлением принимала возлияния – лизала его ноги и крутила вокруг них водовороты. Гарви, однако, закончить работу не успел – потеря крови сломила его. Ну и что, подумал он, когда колени подкосились и он повалился в воду, никто ничего не узнает, только рыбки. Когда река сомкнулась над ним, на губах его замерла молитва о том, чтобы смерть не оказалась женщиной.

Задолго до того, как Гарви проснулся в ночи и обнаружил мятеж своего тела, Джерри вышел из Бассейнов, сел в машину и попытался доехать до своей квартиры. Однако это простейшее задание оказалось непосильным. Зрение и чувство направления изменили ему. На перекрестке он чуть не попал в аварию и, припарковав машину, решил отправиться домой пешком. Воспоминания о том, что с ним приключилось в Бассейнах, были смутными, хотя времени прошло совсем немного. Голова полнилась странными ассоциациями. Он шагал по реальному миру, но рассудок его пребывал в полусне. Видение Чандамана и Фрайера, поджидавших в спальне его квартиры, швырнуло Джерри назад, в реальность. Не дожидаясь от них слов приветствий, он развернулся и бросился бежать. Сидя в засаде, бандиты опустошили его запасы спиртного и среагировали не так быстро: пустились вдогонку, когда он уже был внизу и выбежал из дома.

Джерри пришел к Кэрол, но дома ее не оказалось. Можно и подождать. Полчаса он посидел на крыльце, а когда явился жилец с верхнего этажа, Джерри попросился внутрь – в относительное тепло лестницы, на ступенях которой и продолжил дежурство. Там он начал клевать носом и, задремав, отправился обратно по пройденному пути к перекрестку, где осталась брошенной машина. Мимо него проследовала большая толпа.

«Куда вы?» – спросил Джерри. «Смотреть на яхты», – ответили ему. «Что за яхты?» – не понял он, но люди, оживленно переговариваясь, уже удалялись. Небо было темным, но улицы освещались голубоватым, не дающим теней светом. В тот момент, когда Джерри почти дошел до места, откуда виднелись Бассейны, он услышал громкий звук, похожий на всплеск, и, поворачивая за угол, увидел вдруг приливную волну, катящуюся по Леопольд-роуд. «Как называется это море?» – спросил он у чаек над головой, потому как острый привкус соли в воздухе дарил уверенность в том, что эти воды – никак не река, но море. «А какая разница, что это за море? – отвечали чайки. – Разве по большому счету все моря – не единое море?» Джерри стоял и смотрел, как лениво бегут невысокие волны, накрывшие бетонированную площадку: их наступление, с виду такое плавное, опрокидывало фонарные столбы и так стремительно подмывало фундаменты домов, что те рушились беззвучно и исчезали под покровом бесстрастного студеного прилива. Вскоре волны уже лизали ноги Джерри. Рыбки – маленькие серебристые стрелки – искрились в воде.

– Джерри?

На лестнице стояла Кэрол и смотрела на него.

– Что с тобой стряслось?

– Я чуть не утонул, – проговорил он.

Джерри поведал ей о западне, устроенной Гарви на Леопольд-роуд, и о том, как его били, затем о головорезах в квартире. Кэрол слушала с прохладным сочувствием. Ни словом, однако, он не обмолвился о погоне по спирали, о женщинах, об увиденном в душевой – просто не смог бы обстоятельно рассказать об этом, даже если бы хотел: с каждым прожитым с момента ухода из Бассейнов часом Джерри все больше терял уверенность в том, что он вообще что-либо там видел.

– Хочешь остаться у меня? – спросила Кэрол, когда закончился рассказ.

– Думал, ты уже никогда не предложишь.

– Сходи-ка прими ванну. Ты уверен, что кости целы?

– Да я бы уже почувствовал…

Кости-то целы, зато других отметок на теле оказалось предостаточно: туловище покрывала пестрая мозаика вызревающих синяков, и болело все – от головы до пяток. Отмокнув в течение получаса, Джерри выбрался из ванны и обследовал себя перед зеркалом: его тело словно распухло от ударов и кожа на груди была гладкой от натяжения. Зрелище не из приятных.

– Завтра первым делом надо сходить в полицию, – сказала Кэрол, когда чуть позже они лежали рядом. – И постараться сделать все, чтобы этого ублюдка Гарви посадили.

– Хорошо бы…

Кэрол склонилась над Джерри. Его лицо было белым от усталости. Она легонько поцеловала его.

– Хочу любить тебя, – проговорила она. Джерри смотрел в сторону. – Зачем ты так все осложняешь?

– Разве? – Веки его падали. Кэрол хотела скользнуть рукой под банный халат, который Джерри не снял, и приласкать его. Не совсем понимая причину его стыдливости, она всегда находила ее очаровательной. На этот раз, однако, сдержанная отстраненность Джерри подсказала Кэрол, что он не хочет, чтобы его трогали, и она отступилась.

– Я выключу свет, – сказала она, но Колохоун уже спал.

Прилив не был милостивым к Эзре Гарви. Подхватив тело, он играючи помотал его туда-сюда, словно приглашенный к обеду гость, наевшийся и потерявший аппетит. Затем протащил труп вниз по реке около мили и, устав от тяжести тела, бросил. Течение передало мертвеца более спокойным водам у береговой черты, и там, на траверзе Баттерси, он зацепился за швартовый конец. Прилив ушел, а Гарви остался. Уровень воды спадал, и удерживаемое швартовым безжизненное тело обнажалось дюйм за дюймом: отлив выставлял его на обозрение утренней заре. К восьми часам трупом любовалось уже не только утро.

Джерри разбудил шум воды из ванной комнаты, смежной со спальней. Шторы в комнате были еще задернуты, и лишь узенький лучик света падал на кровать: желая от него спрятаться и зарыться головой в подушку, Джерри перекатился, но разбуженный рассудок начал крутить мысли. Впереди ждал трудный день, в течение которого необходимо решить, что именно он расскажет полиции о недавних событиях. Будут вопросы, и некоторые из них могут оказаться весьма неприятными. Чем скорее он продумает свой рассказ, тем более обоснованным и неопровержимым он будет. Джерри перекатился обратно и откинул простыню.

Когда он опустил глаза на свое тело, первой мыслью было, что проснулся он неокончательно и все еще лежит, уткнувшись лицом в подушку, а пробуждение – снится. Как снится ему и его тело – с налившимися грудями и мягким округлым животом. Это же чужое тело – ведь его собственное было противоположного пола.

Джерри попытался встряхнуться и сбросить с себя кошмар, но возвращаться из сна было некуда. Он уже вернулся. Трансформированная анатомия принадлежала ему – щель лона, бархатистость кожи, необычный вес – все было его. За несколько прошедших с полуночи часов Джерри расчленили и вживили в новый образ.

Шум воды из-за двери ванной внезапно вернул ему образ Мадонны. И образ женщины, соблазнившей его. Женщины, которая шептала, когда он, хмурясь, толчками вгонял себя в нее: «Никогда… Никогда…» Она сообщала Джерри – откуда ж ему было знать! – что это совокупление для него в роли мужчины – последнее. Они сговорились – женщина и Мадонна – сотворить с ним такое чудо. И не стало ли самой сладостной неудачей в его жизни то, что он не смог даже уберечь свой пол, и то, что сама мужественность, как и богатство и влияние, была обещана, а затем вновь вырвана из рук?

Джерри поднялся с кровати, покрутил перед собой руки, разглядывая их вновь обретенное изящество, провел ладонями по груди. Страха он не ощущал, но и радоваться было нечему. Джерри принял этот fait accompli[6], как принимает свое состояние ребенок, – не сознавая, что хорошего и что плохого оно несет ему.

Возможно, там, откуда все это пришло, оставалось еще немало чудес. И если так, он отправится в Бассейны и откроет их для себя; дойдет по спирали до жаркого истока и обсудит загадки с Мадонной. Есть чудеса на белом свете! Есть на белом свете силы, способные кардинально изменить плоть без потери капельки крови, способные бросить вызов деспотии реальности и пробить брешь в ее каменной стене!

Вода в душе все шумела. Подойдя к чуть приоткрытой двери ванной, Джерри заглянул внутрь. Душ был включен, но Кэрол сидела на краешке ванны, прижав руки к лицу. Она услышала, как подошел Джерри. Ее била дрожь. Головы она не подняла.

– Я видела… – сказала она, голос был горловым, низким, с едва сдерживаемым отвращением. – Я схожу с ума?

– Нет.

– Тогда что происходит?

– Не знаю, – просто ответил он. – Тебе это кажется таким ужасным?

– Отвратительным. Мерзким… Я даже смотреть на тебя не хочу. Слышишь? Я видеть тебя не могу!

Джерри не стал спорить. Она знать его не хочет и имеет на это право.

Выскользнув из ванной в спальню, он натянул вчерашнюю несвежую и перепачканную одежду и отправился к Бассейнам.

Джерри пришел незамеченным, а если кто-то на протяжении его пути и замечал странность в облике прохожего – несоответствие одежды телу, на котором была одежда, – то отворачивался, не желая задаваться этим вопросом в столь поздний час.

Придя на Леопольд-роуд, Джерри увидел на ступенях несколько человек. Не знал он, что говорили они о неотвратимом сносе. Джерри помедлил у входа в магазин через дорогу от Бассейнов, пока троица не убралась восвояси, и затем направился к входу в комплекс. Он боялся, что замок сменили, но на месте висел старый, и, без труда войдя внутрь, Джерри закрыл за собой дверь.

Он не захватил фонарь, но, углубившись в лабиринт, доверился инстинкту, и тот не подвел его. После нескольких минут разведки в темных коридорах Джерри споткнулся о брошенный им накануне пиджак, а сделав несколько поворотов, попал в помещение, где вчера его нашла смеющаяся девушка. Слабый свет, напоминавший дневной, шел со стороны бассейна. Кроме последних признаков того свечения, что впервые привело сюда Джерри, больше здесь не осталось ничего.

Он поспешил через комнату, надежды с каждым шагом таяли. Бассейн по-прежнему был полон до краев, но свечение почти иссякло. Джерри вгляделся в мутноватую поверхность: ничто не двигалось в глубине. Они ушли. Матери, дети. И, без сомнения, первопричина. Мадонна.

Джерри прошел в душевую. Да, она исчезла. Более того, помещение было разгромлено, словно в приступе злобы. Плитки сбиты, трубы выдраны из стен. Здесь и там – брызги и подтеки крови.

Повернувшись спиной к руинам, Джерри пошел назад к бассейну, гадая, не его ли вторжение так напугало обитателей и заставило покинуть импровизированный храм. Какой бы ни была причина, колдуньи исчезли, не оставив ему разгадок своих тайн, а он, творение их рук, должен теперь сам о себе позаботиться.

В отчаянии побрел Джерри вдоль кромки бассейна. На спокойной поверхности воды вдруг пробудился круг ряби и начал шириться в такт ударам сердца. Во все глаза смотрел он, как маленький водоворот, набирающий силу, распахивался на всю ширь бассейна. Уровень воды внезапно начал падать. Водоворот на глазах превращался в огромную воронку, пенящуюся по краям. Где-то на дне бассейна открыли кингстон, и вода уходила. Может, через нее ушла и Мадонна? Джерри бросился к дальнему концу бассейна и вгляделся в плитки. Так и есть! Уползая из своего храма к спасительному бассейну, она оставила след чуть светящейся жидкости. И если именно туда она ушла, почему бы и остальным было не последовать за ней?

Куда сливались эти воды, ему никогда не узнать. Может, в канализационные коллекторы, оттуда – в реку и наконец – к морю. К смерти от утопления, к исчезновению чуда. Или по какому-то секретному каналу вглубь Земли, к святая святых, не доступной для любопытных глаз, туда, где исступленный экстаз не был в запрете.

Вода пришла в неистовство, когда всасывание набрало силу. Водоворот бешено кружился, пенился и плевался. Джерри вгляделся в его очертания. Ну, конечно, спираль, изящная и неумолимая! Шум воды, уровень которой падал уже стремительно, превратился в оглушительный рев. Очень скоро он стихнет, и дверь в иной мир захлопнется и исчезнет.

Выбора у Джерри не осталось: он прыгнул. Циркуляция мгновенно подхватила его. У Джерри едва хватило мгновения глотнуть воздуха, прежде чем его утянуло под поверхность воды и повлекло вокруг и вокруг, глубже и глубже. Он почувствовал, как его ударило о дно бассейна, а затем, перевернув, подтянуло к эпицентру водоворота. Джерри открыл глаза. И в то же мгновение вода увлекла его к краю пропасти и – за край. Взяв человека под свою опеку, поток подхватил его и понес, яростно швыряя из стороны в сторону.

Впереди забрезжил свет. Как далеко было до него, Джерри угадать не мог, но разве это имело значение? Если он утонет до того, как достигнет источника, и закончит путешествие смертью, – что с того? Смерть теперь казалась не более бесспорной, чем призрачная мужественность, в которой он жил все эти годы. Формулировки и понятия годятся лишь для того, чтобы их меняли либо выворачивали наизнанку. Мир прекрасен, не правда ли, и, наверное, полон звезд. Джерри открыл рот и прокричал в вихрь водоворота, а свет все ширился и ширился, становясь гимном, восхваляющим парадокс.

Дети Вавилона

(пер. Романа Демидова)

И почему Ванесса никогда не могла устоять перед дорогой, не отмеченной указателем, дорогой, ведущей один Бог знает куда? Энтузиазм, с которым она доверялась своему чутью, в прошлом не раз доводил ее до беды. Чуть не ставшая последней ночь, которую она провела, блуждая в Альпах; тот случай в Марракеше, едва не кончившийся изнасилованием; похождения с учеником шпагоглотателя в дебрях Нижнего Манхэттена. Но, невзирая на все, чему должен был ее научить этот горький опыт, когда приходилось выбирать между дорогой с указателем и без, она всегда и без сомнений выбирала последнюю.

Например, сейчас. Эта дорога, змеившаяся к побережью Китноса: что вообще она могла предложить Ванессе, кроме ничем не примечательной поездки мимо зарослей кустарников, – только случайную встречу с козой по пути да вид с кручи на голубое Эгейское море. Таким же видом она могла насладиться из своей гостиницы в Мерихасе, стоило только подняться с кровати. Но другие дороги, расходившиеся от перекрестка, несли на себе отчетливое клеймо: одна шла в Лутру с ее руинами венецианского форта, другая – в Дриопис. Она не была ни в той, ни в другой деревне и слышала, что обе очаровательны, но тот факт, что дороги были так явно поименованы, серьезно подпортили для Ванессы их привлекательность. Но вот эта, последняя, хоть и могла вести – и скорее всего вела – в никуда, но это, по крайней мере, было безымянное никуда. Прекрасная рекомендация. Поэтому, из чистого упрямства, Ванесса свернула на нее.

Пейзаж по обе стороны дороги (или колеи, в которую та вскоре превратилась) был в лучшем случае непримечательным. Даже коз, которых она ожидала встретить, не было – впрочем, скудная растительность не казалась особо питательной. Остров не был райским местечком. В отличие от Санторина с его живописным вулканом или Миконоса – Кикладского Содома – с роскошными пляжами и еще более роскошными отелями, Китнос не мог похвастаться приманками для туристов. Потому, если вкратце, она здесь и оказалась: так далеко от толпы, как только можно было забраться. Эта колея, несомненно, заведет ее еще дальше.

Неожиданно слева, от холмов, донесся крик не из тех, которые игнорируют. Крик неприкрытой тревоги, он был прекрасно слышен, несмотря на ворчанье взятой напрокат машины. Ванесса остановила древнюю колымагу и заглушила мотор. Крик послышался снова, но на этот раз за ним последовали выстрел, тишина и еще один выстрел. Не думая она открыла дверцу машины и вышла на дорогу. Воздух благоухал панкрацием и тимьяном – в машине эти запахи успешно глушила бензиновая вонь. Вдохнув ароматы, Ванесса услышала третий выстрел и на этот раз увидела мужчину – она стояла слишком далеко и не узнала бы его, даже если бы там шел ее муж, – который взобрался на вершину холма, только чтобы исчезнуть во впадине. Еще три или четыре мгновения – и появились его преследователи. Прозвучал еще один выстрел, но, как она с облегчением увидела, направлен он был в воздух, а не в мужчину. Его хотели остановить, а не убить. Преследователей было так же трудно разглядеть, как и беглеца, за исключением одной – зловещей – детали: они были с головы до ног облачены в развевающиеся черные одежды.

Ванесса мялась рядом с машиной, не зная, забраться ли ей внутрь и уехать или пойти и узнать, что это за прятки такие. Звуки выстрелов не радовали, но сможет ли она отвернуться от подобной загадки? Люди в черном скрылись следом за своей добычей, а Ванесса, не сводя глаз с оставленного ими места, направилась к нему, стараясь по возможности не привлекать внимания.

Расстояния в такой непримечательной местности были обманчивы: один песчаный холм ничем не отличался от другого. Она пробиралась через заросли бешеного огурца не меньше десяти минут, прежде чем уверилась, что пропустила место, откуда скрылись преследуемый и преследователи, – и к тому времени уже потерялась в море поросших травой холмов. Крики давно стихли; выстрелы тоже. Ей остались только вопли чаек да скрежещущая беседа цикад под ногами.

– Черт, – сказала она. – Почему я всегда так делаю?

Она выбрала самый высокий из окруживших ее холмов и взошла, оступаясь на песчаной почве, по его склону, чтобы понять, видно ли с высокой точки оставленную дорогу или хотя бы море. Если получится найти утесы, она сможет сориентироваться и направиться примерно в ту сторону, где бросила машину, зная, что рано или поздно обязательно выйдет к дороге. Но холм оказался слишком мал: с вершины ясно виделся лишь масштаб ее одиночества. Со всех сторон – одни и те же неразличимые холмы, подставляющие спины дневному солнцу. В отчаянии она облизала палец и подставила его ветру, рассудив, что бриз, скорее всего, будет дуть с моря и она сможет воспользоваться этой скудной информацией, чтобы составить в голове карту местности. Бриз был едва ощутим, но других ориентиров не оставалось, и Ванесса пошла туда, где надеялась отыскать дорогу.

Спустя пять минут, запыхавшись от ходьбы вверх и вниз по холмам, она взобралась на очередной склон и обнаружила, что смотрит не на свою машину, а на скопление беленых зданий – c приземистой башней посередине и окруженное, словно гарнизон, высокой стеной, – которого не замечала с предыдущих наблюдательных позиций. Ей немедленно пришло в голову, что беглец и три его чрезмерно назойливых поклонника пришли именно отсюда и что благоразумнее всего не подходить к этому месту. Но если никто не укажет ей дорогу, не будет ли она вечно бродить в этих бесплодных землях, так и не найдя обратного пути к машине? К тому же здания выглядели ободряюще просто. Над яркими стенами виднелся даже намек на листву, наводивший на мысль, что внутри есть тихий садик, где она сможет хотя бы посидеть в тенечке. Ванесса свернула и направилась к входу.

Подойдя к стальным воротам, она окончательно вымоталась. Только увидев место, где можно было отдохнуть, она смогла признаться себе, что раздавлена усталостью: прогулка по холмам превратила ее бедра и голени в трясущиеся недоразумения.

Одна из больших створок оказалась открыта, и Ванесса зашла внутрь. Вымощенный камнями двор за воротами испещряли пятна голубиного помета: виновники сидели на ветвях мирта и принялись ворковать при ее появлении. Со двора в лабиринт домов уходило несколько крытых проходов. Приключение не уняло ее странных привычек, и она прошла тем, который выглядел наименее многообещающим; он вывел ее из-под солнца в пропахший благовониями коридор, уставленный простыми лавками, а оттуда – в еще один огороженный дворик. Здесь солнечный свет озарял одну из стен, в нише которой стояла статуя Девы Марии – ее знаменитый сын, подняв пальцы в благословляющем жесте, сидел у нее на руке. И теперь, при виде статуи, все детали головоломки встали на место: уединенное расположение, тишина, простота дворов и переходов – это было, несомненно, религиозное учреждение.

Ванесса была неверующей с подростковых лет, и за прошедшую с тех пор четверть века редко переступала порог церкви. Теперь, в сорок один год, возвращаться к вере было поздно, так что она чувствовала себя здесь вдвойне чужой. Впрочем, она же не убежища тут ищет? Только указаний. Попросит их и немедленно уйдет.

Идя по залитому солнцем камню, Ванесса ощутила то странное чувство неловкости, которое ассоциировала со слежкой. Эту чувствительность жизнь с Рональдом развила до того, что та сделалась шестым чувством. Из-за абсурдной ревности, которая всего три месяца назад разрушила их брак, он выдумывал такие шпионские стратегии, каким позавидовали бы службы Уайтхолла или Вашингтона. Теперь Ванесса чувствовала, что за ней следит не одна, а несколько пар глаз. Хотя она, прищурившись, осмотрела узкие окна, выходившие во двор, и, кажется, заметила в одном из них движение, никто не попытался окликнуть ее. Может быть, это орден молчальников, соблюдающих обет так ревностно, что ей придется общаться с ними на языке жестов? Что ж, так тому и быть.

Где-то за спиной послышался топот бегущих ног, несколько пар приближались к ней. А из прохода донесся лязг закрывшихся ворот. Сердце вдруг почему-то замерло на секунду, а кровь заволновалась. Перепуганная, она прилила к лицу Ванессы. Ослабевшие ноги снова задрожали.

Она обернулась к тем, кому принадлежали эти поспешные шаги, и заметила, что голова каменной Девы пошевелилась. Ее голубые глаза следили за ней через весь двор и теперь наблюдали за тем, как она идет обратно. Ванесса замерла; лучше не убегать, подумала она, когда за спиной у тебя Богородица. Бегство все равно было бы бесполезным, потому что из монастырских теней уже вышла троица монахинь; их рясы развевались на ветру. Лишь бороды да блестящие автоматы в руках разрушали иллюзию того, что это Христовы невесты. Она расхохоталась бы при виде этого несоответствия, если бы они не целились ей прямо в сердце.

Никто не сказал ни слова, не стал ничего объяснять, но, с другой стороны, в месте, где обитали переодетые в монашек вооруженные мужчины, проблески старого доброго здравого смысла явно встречались так же редко, как пернатые лягушки.

Троица сестер во Христе вывела ее из дворика, бесцеремонно обыскав с ног до головы, как будто она только что взорвала Ватикан. Ванесса приняла это посягательство на свои права, возмущаясь только для приличия. Они ни на мгновение не выпускали ее из прицела, а в таких обстоятельствах лучше всего быть послушной. Завершив обыск, один сказал Ванессе одеться, ее отвели в маленькую комнатку, где и заперли. Чуть позже ей принесли бутылку неплохой рецины и, завершая череду несообразностей, лучшую пиццу по-чикагски, какую ей случалось попробовать за пределами Чикаго. Алиса, заблудившаяся в Стране Чудес, и то не нашла бы ее настолько чудесной.

Возможно, произошла ошибка, – признал мужчина с вощеными усиками после нескольких часов допроса. Ванесса с облегчением обнаружила, что у него не было никакого желания прикидываться аббатисой, несмотря на форму местного гарнизона. Его кабинет – если это был кабинет – отличался спартанской обстановкой; единственным примечательным экспонатом был человеческий череп без нижней челюсти, стоявший на письменном столе и бездумно глядевший на нее. Сам мужчина был одет элегантно: безукоризненно повязанный галстук-бабочка, стрелки на брюках отутюжены так, что можно порезаться. Ванессе казалось, что под его выверенным английским произношением чувствовался намек на акцент. Французский? Немецкий? Лишь когда он достал из ящика стола шоколадку, она решила, что он швейцарец. Звали его, как он утверждал, мистер Кляйн.

– Ошибка? – сказала Ванесса. – Верно, черт возьми, это ошибка!

– Мы нашли вашу машину. И связались с гостиницей. Пока что ваша история подтверждается.

– Я не вру, – сказала она. С вежливостью по отношению к мистеру Кляйну было покончено давно, как бы он ни старался подкупить ее сладостями. Ванесса предполагала, что уже поздний вечер, хотя, поскольку она не носила часов, а в убогой комнатке, затерявшейся в кишках одного из зданий, не было ни одного окна, убедиться в этом было сложно. Время тянулось, и только мистер Кляйн и его худосочный напарник удерживали ее измученное внимание.

– Ну, я рада, что вы удовлетворены, – сказала она. – Теперь вы позволите мне вернуться в гостиницу? Я устала.

Кляйн покачал головой:

– Нет. Боюсь, это невозможно.

Ванесса вскочила и этим резким движением опрокинула стул. Через секунду после того, как раздался грохот, дверь распахнулась и появился один из бородатых монашек с пистолетом наготове.

– Всё в порядке, Станислав, – промурлыкал мистер Кляйн. – Миссис Джейп не перерезала мне горло.

Сестра Станислав вышел и закрыл за собой дверь.

– Почему? – сказала Ванесса, гнев которой рассеялся при виде охранника.

– Почему что? – спросил мистер Кляйн.

– Монахини.

Кляйн тяжело вздохнул и коснулся принесенного часом раньше кофейника, чтобы понять, не остыл ли он. Налил себе полчашки и только потом ответил:

– По моему личному мнению, здесь многое излишне, миссис Джейп, и я персонально обещаю вам, что сделаю все, чтобы вас освободили так быстро, как это вообще возможно. А пока что я прошу вас быть снисходительной. Считайте это игрой. – Его лицо приобрело кисловатое выражение. – Они любят игры.

– Кто любит?

Кляйн нахмурился:

– Не обращайте внимания. Чем меньше вы знаете, тем меньше нам придется принуждать вас забыть.

Ванесса пристально посмотрела на череп:

– Я ничего не понимаю.

– И не должны, – ответил мистер Кляйн. Сделал паузу, чтобы отпить несвежего кофе. – Вы совершили прискорбную ошибку, придя сюда, миссис Джейп. Разумеется, и мы допустили ошибку, впустив вас. Обычно охрана у нас в лучшем состоянии, чем то, в котором вы ее обнаружили. Но вы застали нас врасплох… мы и глазом моргнуть не успели, как…

– Послушайте, – сказала Ванесса. – Я не знаю, что тут происходит. И не хочу знать. Я хочу только, чтобы мне позволили вернуться в гостиницу и мирно провести остаток отпуска.

Судя по лицу Кляйна, ее слова допросчика не убедили.

– Разве я прошу слишком многого? – спросила она. – Я ничего не сделала, я ничего не увидела. В чем проблема?

Мистер Кляйн встал.

– Проблема, – тихо повторил он. – Это хороший вопрос.

Ответить он, однако, даже не попытался. Только крикнул:

– Станислав?

Дверь открылась, монашка стоял на пороге.

– Отведи миссис Джейп обратно в ее комнату, хорошо?

– Я буду жаловаться в посольство! – вспыхнула негодованием Ванесса. – У меня есть права!

– Пожалуйста, – сказал мистер Кляйн, изображая мученика. – Крики никому из нас не помогут.

Монашка взял Ванессу за руку. Она чувствовала близость его пистолета.

– Вы готовы идти? – спросил он вежливо.

– А у меня есть какой-то выбор? – ответила она.

– Нет.

Ключ к хорошему фарсу, как рассказывал ей однажды брат мужа, бывший актер, заключается в том, чтобы играть его максимально серьезно. Никаких хитрых подмигиваний галерке, говорящих о намерениях фарсера; никаких действий, нелепых настолько, что они разрушили бы реальность пьесы. Судя по этим строгим стандартам, ее окружала труппа мастеров: все они были готовы – невзирая на рясы, апостольники и шпионящих Богородиц – играть так, словно эта абсурднейшая ситуация была совершенно обычным делом. Как Ванесса ни пыталась, она не могла их подловить: ни расколоть их каменные лица, ни заставить смутиться хоть на секунду. Ей явно недоставало мастерства, которого требовала такого рода комедия. Чем быстрее они осознают свою ошибку и вышвырнут ее из труппы, тем радостнее ей будет.

Она хорошо выспалась, в чем ей помогла бутылка виски, которую кто-то заботливый оставил в ее комнатке перед тем, как она туда вернулась. Ванесса редко выпивала так много за такое короткое время, и, когда – где-то на рассвете – ее разбудил легкий стук в дверь, голова казалась распухшей, а язык напоминал замшевую перчатку. Ей потребовалась секунда, чтобы сориентироваться, и за это время дробный стук повторился, а маленькое окошечко в двери открыли с другой стороны. К нему прижалось взволнованное лицо: лицо старика с грибницей бороды и дикими глазами.

– Миссис Джейп, – прошептал он. – Миссис Джейп. Мы можем поговорить?

Она подошла к двери и выглянула в окошечко. Дыхание старика на две трети состояло из старого узо и лишь на одну – из свежего воздуха. Из-за него Ванесса не стала подходить слишком близко, вопреки жестам старика.

– Кто вы? – спросила она, не только из чистого любопытства, но и потому, что его лицо, обгоревшее и морщинистое, кого-то ей напоминало.

Старик, робко моргая, посмотрел на нее:

– Ваш поклонник.

– Я вас знаю?

Он покачал головой:

– Вы слишком молоды. Но я знаю вас. Я видел, как вы сюда пришли. Я хотел вас предупредить, но у меня не было времени.

– Вы тоже местный пленник?

– Можно и так сказать. Скажите мне… вы видели Флойда?

– Кого?

– Он сбежал. Позавчера.

– О! – сказала Ванесса, нанизывая эти разрозненные бусины на одну нить. – Это за Флойдом они гнались?

– Да. Видите ли, он ускользнул. Они бросились за ним – остолопы – и не закрыли ворота. Охрана теперь безобразная, – он явно был неподдельно возмущен ситуацией, – хоть я и рад, что вы здесь.

В его глазах ей привиделось какое-то отчаяние, какая-то тоска, которую он тщательно пытался скрыть.

– Мы слышали выстрелы, – сказал он. – Они ведь в него не попали?

– Я не видела, – ответила Ванесса. – Я хотела посмотреть. Но не было никаких следов…

– Ха! – просиял старик. – Тогда, возможно, он и удрал.

Ванессе уже приходило в голову, что этот разговор может оказаться ловушкой; что старик был подослан ее тюремщиками, и это всего лишь очередной способ выжать из нее информацию.

Но инстинкты говорили иначе. Он смотрел на нее с такой симпатией, и его лицо, лицо бывалого клоуна, казалось неспособным на поддельные чувства. К добру или к худу, но она ему доверяла. Другого выбора у нее не было.

– Помогите мне выбраться, – сказала она. – Мне нужно выбраться.

Он упал духом:

– Так скоро? Вы же только прибыли.

– Я не воровка. Мне не нравится сидеть взаперти.

Он кивнул.

– Конечно, конечно, – сказал он, укоряя себя за эгоизм. – Простите меня. Дело в том, что красивая женщина… – Он остановил себя, потом начал заново, по-другому: – Никогда я не умел обращаться со словами.

– Вы уверены, что я не могу вас откуда-то знать? – спросила Ванесса. – Ваше лицо мне почему-то знакомо.

– Правда? Это очень приятно. Знаете, мы все тут думаем, что о нас забыли.

– Все?

– Мы выпали из жизни так давно. Многие из нас только начинали свои исследования. Поэтому Флойд и бежал. Он хотел нормально поработать хоть несколько месяцев перед концом. Иногда мне хочется того же. – Ход его грустных мыслей пресекся, и он вернулся к ее вопросу. – Меня зовут Харви Гомм; профессор Харви Гомм. Хотя в последнее время я забываю, профессором чего я был.

Гомм. Это было редкое имя, и оно ей о чем-то говорило, но пока что Ванесса не могла выстроить из этих слов внятного предложения.

– Все-таки не помните, да? – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она хотела бы солгать, но это могло оскорбить старика – единственный голос здравомыслия, который она здесь услышала, – больше, чем правда; а правда была такой:

– Нет… Не могу вспомнить. Может, намекнете?

Но прежде чем старик смог раскрыть перед ней еще одну часть своей тайны, он услышал голоса.

– Мы не можем сейчас говорить, миссис Джейп.

– Зовите меня Ванесса.

– Можно? – Его лицо расцвело в лучах ее благосклонности. – Ванесса.

– Вы ведь мне поможете?

– Всем, чем смогу, – ответил он. – Но если вы увидите меня еще с кем-то…

– …то мы никогда не встречались.

– Именно. Au revoir. – Он закрыл окошко, и Ванесса услышала, как его шаги исчезают в коридоре. Когда несколько минут спустя пришел ее страж, дружелюбный мордоворот по имени Гиймо, неся на подносе чай, она была сплошь улыбка.

Ее вчерашний взрыв, похоже, принес какие-то плоды. Тем утром, после завтрака, к ней заглянул мистер Кляйн и сказал, что ей позволят выйти наружу (под присмотром Гиймо), чтобы насладиться солнышком. Еще Ванессу снабдили новой одеждой – чуть великоватой, но освободиться от пропотевших вещей, которые она носила уже больше суток, было здорово. Но была у этой последней услуги и неприятная сторона. Как бы ни радовала Ванессу возможность надеть свежее нижнее белье, то, что одежду вообще принесли, подсказывало, что мистер Кляйн не ожидает ее скорого освобождения.

Она попыталась высчитать, сколько времени пройдет, прежде чем довольно туго соображавший хозяин крошечной гостиницы осознает, что она не вернется; и что он в таком случае сделает? Может, он уже сообщил властям; может, они найдут брошенную машину и пройдут по следу Ванессы до этой странной крепости. Эту последнюю надежду уничтожили тем же утром, во время прогулки. Машина стояла рядом с воротами, в окружении лавровых деревьев, и, судя по многочисленным дарам, пролитым на нее голубями, провела там всю ночь. Тюремщики Ванессы дураками не были. Возможно, ей придется ждать, пока кто-нибудь в Англии не забеспокоится и не попробует ее отыскать, а за это время она вполне может умереть со скуки.

Другие обитатели этого места нашли для себя развлечения, не позволявшие им войти во врата безумия. Тем утром, прогуливаясь с Гиймо, она явственно услышала голоса – один из них принадлежал Гомму – во дворике неподалеку. Они возбужденно шумели.

– Что происходит?

– Они играют, – ответил Гиймо.

– Можно посмотреть? – спросила она как ни в чем не бывало.

– Нет.

– Мне нравятся игры.

– Правда? Может, тогда поиграем?

Не такого ответа хотела Ванесса, но, если бы она стала настаивать и дальше, он мог что-то заподозрить.

– Почему бы и нет? – сказала она. Если она завоюет его доверие, это будет ей только на руку.

– Покер? – спросил он.

– Никогда не играла.

– Я тебя научу, – ответил он. Эта мысль его явно порадовала. В соседнем дворике гомонили игроки. Похоже, там шла какая-то гонка, насколько можно было судить по смешению ободряющих криков, затихших, когда кто-то пересек финишную черту. Гиймо заметил, что она прислушивается:

– Лягушки. Они устраивают лягушачьи бега.

– Я как раз пыталась понять.

Гиймо посмотрел на нее почти по-дружески и сказал:

– Не стоит.

Вопреки совету Гиймо, стоило ей заметить шум игры, она не смогла выкинуть его из головы. Он продолжался весь день, то нарастая, то утихая. Порой слышались взрывы смеха; так же часто случались споры. Они были как дети, Гомм и его друзья, раз ссорились из-за такой невинной забавы, как лягушачьи бега. Но могла ли она их винить, когда здесь не было более толкового развлечения? Когда позже тем вечером за ее дверью возникло лицо Гомма, едва ли не первым, что она сказала, было:

– Я слышала вас утром, в одном из дворов. И потом еще днем. Кажется, вам было очень весело.

– О, игры, – ответил Гомм. – День был занятой. Так много нужно было решить.

– Как думаете, вы сможете их убедить, чтобы мне разрешили поучаствовать? Мне здесь так скучно.

– Бедная Ванесса. Хотел бы я помочь. Но это практически невозможно. У нас сейчас такой завал, особенно после побега Флойда.

Завал, подумала Ванесса, на лягушачьих бегах? Боясь обидеть его, она не озвучила своих сомнений и спросила:

– Что здесь происходит? Вы же не преступники?

Гомм, похоже, возмутился.

– Преступники?

– Извините меня…

– Нет. Я понимаю, почему вы спрашиваете. Полагаю, это может казаться вам странным… то, что мы заперты здесь. Но нет, мы не преступники.

– А кто тогда? Что это за большая тайна?

Гомм сделал глубокий вдох, прежде чем ответить.

– Если я вам расскажу, вы поможете нам отсюда сбежать?

– Как?

– Ваша машина. Она у ворот.

– Да, я видела.

– Если мы сможем до нее добраться, вы нас увезете?

– А сколько вас?

– Четверо. Я, Ирения, Моттерсхэд и Голдберг. Конечно, Флойд тоже, скорее всего, где-то снаружи, но пусть уж он сам о себе позаботится, согласны?

– Машина маленькая, – предупредила она.

– Мы тоже маленькие, – ответил Гомм. – Знаете, с возрастом ты съеживаешься, точно сухофрукт. А мы старые. С Флойдом наш общий возраст составлял триста девяносто восемь лет. Столько горького опыта, и никто из нас не помудрел.

Двор снаружи комнаты Ванессы неожиданно взорвался криками. Гомм исчез от двери и ненадолго возник снова, чтобы прошептать:

– Они его нашли. Господи, они его нашли.

Потом он убежал.

Ванесса подошла к окну и выглянула наружу. Во дворе, пусть она и не видела его полностью, развернулась лихорадочная деятельность: сестры носились туда-сюда.

В центре этой суматохи находилась небольшая фигурка – без сомнения, беглеца Флойда – бьющаяся в хватке двоих охранников. Похоже, дни и ночи жизни без удобств его измотали – обвисшее лицо было перепачкано, лысеющая макушка облезала от переизбытка солнца. Ванесса услышала поверх общего гула голос мистера Кляйна, а потом и увидела его. Он подошел к Флойду и устроил ему безжалостный выговор. Ванесса улавливала лишь одно из каждого десятка слов, но вербальная атака быстро довела старика до слез. Она отвернулась от окна, молясь про себя, чтобы Кляйн поперхнулся следующим куском шоколада.

Пока что проведенное здесь время подарило ей странный набор впечатлений: порой приятных (улыбка Гомма, пицца, звуки игры из соседнего двора), а порой (допрос, только что увиденное издевательство) нестерпимых. И все равно она так и не приблизилась к пониманию того, зачем существует эта тюрьма: почему в ней только пять заключенных (шесть, если считать ее саму), причем настолько старых – съежившихся от возраста, как сказал Гомм. Но после того, как Кляйн унизил Флойда, она уверилась в том, что ни один секрет, каким бы он ни был важным, не помешает ей помочь Гомму обрести свободу.

В тот вечер профессор не вернулся, и это ее огорчило. Возможно, предположила она, поимка Флойда означала, что режим сделался строже, хотя ее саму это, считай, не затронуло. О ней, похоже, практически забыли. Хотя Гиймо принес ей еду и питье, он не задержался, чтобы научить ее покеру, как они договаривались, и не вывел на свежий воздух. Оставшись одна в душной комнатке, без возможности занять свой мозг каким-то еще развлечением, помимо пересчета пальцев на ногах, Ванесса быстро сделалась вялой и сонной.

Она продремала до середины следующего дня, а потом что-то ударило в стену за окном. Ванесса встала и уже хотела посмотреть, что это был за звук, когда в окно забросили какой-то предмет. Он, звякнув, приземлился на пол. Она выглянула, чтобы увидеть отправителя, но тот уже скрылся.

Маленькая посылка оказалась ключом, завернутым в записку. «Ванесса, – гласила она. – Будьте готовы. Ваш in saecula saeculorum. Х. Г.».

Латынь не была коньком Ванессы; она надеялась, что последние слова были выражением симпатии, а не инструкцией. Попробовала вставить ключ в дверь. Тот подходил. Однако Гомм явно хотел, чтобы она воспользовалась им не сейчас, а дождалась какого-то сигнала. «Будьте готовы», – написал он. Это, конечно, легче было сказать, чем сделать. Каким соблазном было, раз уж дверь открыта и путь свободен, забыть о Гомме и всех остальных и просто сбежать. Но Х. Г. наверняка рисковал, добывая ключ. Она не должна предать его.

После этого о сне не могло идти и речи. Каждый раз, заслышав шаги в коридоре или крики во дворе, она вскакивала. Но сигнала от Гомма не было. День переползал в вечер. Гиймо принес на ужин очередную пиццу и бутылку кока-колы, и не успела Ванесса оглянуться, как наступила ночь и кончились очередные сутки.

«Возможно, они придут под покровом темноты», – подумала она, но они не пришли. Взошла, ухмыляясь морями, луна, а никакого намека на Х. Г. или обещанный им исход не было. Ванесса начала подозревать худшее: что план раскрылся и всех за это наказали. Если дело в этом, то не прознает ли рано или поздно мистер Кляйн о том, что и она тут замешана? Хотя ее роль была минимальна, какие санкции может применить к ней любитель шоколада? Где-то после полуночи она решила, что ждать здесь, пока обрушится дамоклов меч, совсем не в ее стиле и разумнее будет поступить как Флойд и бежать.

Она вышла из своей камеры и заперла за собой дверь, потом заторопилась по коридорам, по возможности держась в тени. Признаков человеческого присутствия не было – но она помнила о бдительной Богородице, которая углядела ее первой. Здесь нельзя было доверять ничему. Благодаря осторожности и чистейшей удаче она нашла выход в тот двор, где встретил Флойда мистер Кляйн. Там Ванесса остановилась, чтобы понять, в какой стороне находится выход. Однако на луну наползли облака, и в темноте умение ориентироваться, и без того невеликое, покинуло ее окончательно. Доверившись случаю, который пока что ее не подвел, Ванесса выбрала один из выходов со двора и проскользнула в него, следуя за собственным чутьем по крытому проходу, который, извиваясь, вывел ее в очередной дворик, размером больше предыдущего. Легкий ветерок играл с листьями двух сплетенных лавровых деревьев в центре двора; в стенах репетировали ночные насекомые. Какой бы умиротворяющей она ни была, площадка не предлагала потенциальных путей к выходу, и Ванесса была уже готова вернуться назад, когда луна сбросила свои вуали и осветила двор от стены до стены.

Он был пуст, за исключением лавровых деревьев и их теней, но тени эти падали на сложный узор, нарисованный на камнях двора. Ванесса уставилась на него, слишком охваченная любопытством, чтобы уйти, хотя поначалу не могла ничего разобрать: узор казался просто узором. Она прошла по одной его стороне, пытаясь понять, что это такое. Потом до нее дошло, что рисунок перевернут. Ванесса переместилась на другую сторону двора, и все стало ясно. Это была карта мира, прорисованная вплоть до самого незначительного островка. На ней были отмечены все большие города; океаны и континенты исчерчивали сотни тонких линий, изображавших широты, долготы и многое другое. Хотя большинство символов Ванесса не понимала, было ясно, что на карте отражено множество политических подробностей. Спорные границы; территориальные воды; зоны отчуждения. Многие из них были нарисованы и перерисованы мелом, словно в ответ на ежедневное поступление данных. В «горячих зонах» суша и вовсе почти скрылась под каракулями.

Любопытство встало между ней и чувством самосохранения. Она не услышала шагов на Северном полюсе, пока тот, кому они принадлежали, не перестал скрываться и не вышел под свет луны. Она была готова удирать, пока не узнала Гомма.

– Не двигайтесь, – прошептал он ей через весь мир.

Она подчинилась. Оглядевшись вокруг, как загнанный кролик, и убедившись, что больше во дворе никого нет, Х. Г. подошел к Ванессе.

– Что вы здесь делаете? – требовательно спросил он.

– Вы не пришли, – упрекнула его Ванесса. – Я думала, вы обо мне забыли.

– Возникли сложности. За нами непрерывно следят.

– Я не могла больше ждать, Харви. Это не такое место, где хочется провести отпуск.

– Вы правы, конечно, – сказал он, образец уныния. – Это безнадежно. Безнадежно. Вам нужно спасаться в одиночку. Забудьте о нас. Они нас никогда не выпустят. Правда слишком ужасна.

– Какая правда?

Он покачал головой.

– Забудьте о ней. Забудьте, что мы вообще встречались.

Ванесса схватила его тощую руку:

– Я не забуду. Я должна знать, что здесь творится.

Гомм пожал плечами:

– Возможно, вам стоит узнать. Возможно, всему миру стоит узнать.

Он взял ее за руку, и они отступили в относительную безопасность переходов.

– Зачем нужна эта карта? – был ее первый вопрос.

– На ней мы играем, – ответил Гомм, глядя на путаницу линий, испещрявших камни двора. Он вздохнул. – Конечно, это не всегда было игрой. Но системы распадаются, понимаете? Это неизбежное условие, общее для материи и идей. Начинаешь с благими намерениями, а через два десятка лет… два десятка… – повторил он, словно этот факт ужаснул его заново, – …мы играем с лягушками.

– Я вас не понимаю, Харви, – сказала Ванесса. – Вы специально меня запутываете, или это старческий маразм?

Это обвинение обидело его, но свою работу сделало. Все еще не сводя взгляда с карты мира, следующие слова он произнес четко, как будто репетировал признание:

– Давным-давно, в 1962 году, наступил день здравомыслия, когда власть имущие вдруг поняли, что находятся на грани уничтожения мира. Даже их не слишком привлекала идея Земли, пригодной только для тараканов. Если предотвратить уничтожение, решили они, наши лучшие инстинкты возобладают. Сильные мира сего встретились за закрытыми дверями на симпозиуме в Женеве. Никогда раньше не было подобного собрания. Лидеры политбюро и парламентов, конгрессов, сенатов – властелины Земли – в одной колоссальной дискуссии. И было решено, что в будущем за международными отношениями будет наблюдать особый комитет, состоящий из выдающихся и влиятельных умов вроде моего – мужчин и женщин, которые не подчиняются прихотям политических союзов, которые могут предложить какие-то руководящие принципы, способные удержать наш вид от массового самоубийства. Комитет должен был состоять из представителей множества областей человеческой деятельности – лучших из лучших – интеллектуальной и моральной элиты, чья коллективная мудрость привела бы к новому золотому веку. В теории, по крайней мере.

Ванесса слушала, не озвучивая той сотни вопросов, которую породила у нее в голове эта маленькая речь. Гомм продолжал говорить:

– И какое-то время система работала. Правда, работала. Нас было всего тринадцать – чтобы получилось хоть какое-то единодушие. Русский, несколько нас, европейцев, конечно же милейшая Ёниёко, новозеландка, пара американцев… Мы были мощной командой. Два нобелевских лауреата, включая меня…

Теперь она вспомнила Гомма, или, по крайней мере, вспомнила, где когда-то видела его лицо. Оба они были куда моложе. Она, школьница, зубрила его теории.

– …нашей задачей было поощрять взаимопонимание между сильными мира сего, мы помогали выстраивать гуманные экономические структуры и поддерживали культурную идентичность развивающихся стран. Все это трюизмы, конечно, но тогда они звучали правильно. На самом деле, почти с самого начала наши заботы были территориальными.

– Территориальными?

Гомм сделал широкий жест, охватив им лежавшую перед ним карту:

– Помощь в разделе мира. Урегулирование мелких конфликтов, чтобы они не переросли в крупные, сдерживание диктатур, чтобы они не возомнили о себе слишком много. Мы стали прислугой мира, подчищающей грязь там, где ее накопилось слишком много. Это была великая ответственность, но мы с радостью ее несли. Поначалу нам нравилось думать, что мы, тринадцать человек, формируем мир, и никто, кроме высших эшелонов правительства, даже не знает, что мы существуем.

Это, подумала Ванесса, был явственный комплекс Наполеона. Гомм, бесспорно, был сумасшедшим, но какое героическое сумасшествие! И оно было, по сути, безобидным. А зачем тогда держать его взаперти? Уж конечно, вреда от него не было.

– Кажется нечестным, – сказала она, – что вас заперли здесь.

– Ну, это, разумеется, для нашей же безопасности, – ответил Гомм. – Представьте, какой начнется хаос, если какая-нибудь группировка анархистов узнает, где мы базируемся, и разберется с нами. Мы управляем всем миром. Такого не планировалось, но, как я уже говорил, системы распадаются. Время шло, и власть имущие – зная, что для принятия важных решений у них есть мы, – все больше и больше предавались удовольствиям на своих высоких постах, и все меньше и меньше – размышлениям. Спустя пять лет мы были уже не советниками, а суррогатными владыками и жонглировали странами.

– Как весело, – сказала Ванесса.

– Поначалу – возможно, – ответил Гомм. – Но очарование быстро улетучилось. А спустя десять лет, или около того, начало сказываться давление. Половина комитета уже мертва. Головатенко выбросился из окна. Бьюкенен – новозеландка – болела сифилисом и не знала об этом. Старость догнала милейшую Ёниёко, и Бернхаймера, и Саурбаттса. Она и нас догонит рано или поздно, а Кляйн все обещает, что найдет людей, которые заменят нас, когда мы умрем, только всем все равно. Им плевать! Мы функционеры – вот и все.

Он волновался все больше:

– Пока мы даем решения, они счастливы. Что ж, – он перешел на шепот, – мы уходим с поста.

Не момент ли это осознания, подумала Ванесса. Не пытается ли нормальный человек в голове Гомма покончить с вымыслом о власти над миром? Если это так, возможно, она может ускорить процесс.

– Вы хотите сбежать?

Гомм кивнул:

– Я хотел бы еще раз увидеть свой дом перед смертью. Я отказался от столь многого ради этого комитета, Ванесса, и это почти свело меня с ума.

А, подумала она, он знает.

– Может, это прозвучит эгоистично, если я скажу, что моя жизнь кажется мне слишком большой жертвой ради мира во всем мире? – Она улыбнулась его претензии на власть, но ничего не сказала. – Если так, пускай! Я не раскаиваюсь. Я хочу уйти! Я хочу…

– Говорите потише, – посоветовала она.

Гомм опомнился и кивнул.

– Я хочу немножко свободы перед смертью. Мы все хотим. И мы думали, что вы сможете нам помочь. – Он посмотрел на нее. – В чем дело?

– В смысле?

– Почему вы на меня так смотрите?

– Вы нездоровы, Харви. Не думаю, что вы опасны, но…

– Подождите, – сказал Гомм. – О чем, по-вашему, я вам тут рассказывал? Я надрываюсь…

– Харви, это хорошая история.

– История? В каком смысле история? – раздраженно сказал он. – О… Понятно. Вы мне не верите, да? Вот оно что! Я только что поведал вам величайшую в мире тайну, а вы мне не верите!

– Я не говорю, что вы лжете…

– Вот как? Вы думаете, я ненормальный! – взорвался Гомм. Его крик прокатился эхом по прямоугольному миру. Почти сразу же от нескольких зданий послышались голоса, а следом за ними – грохот бегущих ног.

– Посмотрите, что вы натворили, – сказал Гомм.

– Я натворила?

– Мы в беде.

– Послушайте, Х. Г., это не значит…

– Слишком поздно брать слова назад. Оставайтесь здесь – я убегу. Отвлеките их.

Он готов был уже скрыться, но повернулся к ней, схватил ее ладонь и прижал к своим губам.

– Если я и сошел с ума, – сказал он, – то только из-за вас.

А потом убежал, короткие ножки несли его через двор с приличной скоростью. Но он не добрался даже до лавровых деревьев, когда появились охранники. Они кричали, чтобы он остановился. Когда Гомм не подчинился, один из охранников начал стрелять. Пули вспахали океан вокруг ног Гомма.

– Ладно! – крикнул он, остановившись и подняв руки вверх. – Mea culpa!

Стрельба прекратилась. Охранники расступились, и вперед вышел их командир.

– А, это ты, Сидни, – сказал Х. Г. капитану. Тот заметно дернулся, когда к нему обратились подобным образом в присутствии подчиненных.

– Что вы здесь делаете в такой поздний час? – требовательно спросил Сидни.

– Смотрю на звезды, – ответил Гомм.

– Вы были не один, – сказал капитан. Сердце Ванессы ушло в пятки. Она не могла вернуться в свою комнату, не пройдя через открытый двор; и уже сейчас, когда поднялась тревога, Гиймо мог заглянуть к ней.

– Это правда, – ответил Гомм. – Я был не один.

Неужели она оскорбила старика так сильно, что теперь он ее предаст?

– Я видел женщину, которую вы задержали…

– Где?

– Она перелезала через стену, – сказал он.

– Вот черт! – сказал капитан и развернулся отдать своим людям приказ о преследовании.

– Я сказал ей, – продолжал трепать языком Гомм. – Я сказал: «Вы шею сломаете, если полезете через стену. Лучше дождитесь, пока они откроют ворота…»

Откроют ворота. Все-таки он не совсем свихнулся.

– Филиппенко, – сказал капитан, – отведи Харви обратно в его комнату.

Гомм запротестовал:

– Мне не нужна сказка на ночь, спасибо.

– Идите с ним.

Охранник подошел к X. Г. и увел его. Капитан задержался, чтобы пробормотать себе под нос: «Кто у нас умница, Сидни?» – и ушел следом. Двор снова опустел, остался лишь свет луны и карта мира.

Ванесса дождалась, пока все утихнет, а потом выскользнула из укрытия и двинулась тем же путем, которым ушли отряженные на поиск охранники. В конце концов он привел ее в место, которое она смутно помнила по прогулке с Гиймо. Ободренная, Ванесса заспешила по проходу, который вел во дворик с Электроокой Богоматерью. Она прокралась вдоль стены, согнувшись, проскочила под взглядом статуи и вышла наконец к воротам. Они действительно были открыты. Как возмущенно говорил старик при их первой встрече, охрана и правда никуда не годилась, и Ванесса благодарила за это Господа.

Когда она бежала к воротам, послышался звук шагов по гравию, и, оглянувшись, Ванесса увидела, как капитан с автоматом в руках выходит из-за дерева.

– Хотите шоколадку, миссис Джейп? – сказал мистер Кляйн.

– Это санаторий для душевнобольных, – сказала она, когда ее снова привели в комнату для допросов. – Не больше и не меньше. У вас нет права меня тут держать.

Он не обратил внимания на ее жалобы:

– Вы говорили с Гоммом, а он с вами.

– И что?

– Что он вам сказал?

– Я спросила: «И что?»

– А я спросил: «Что он вам сказал?» – прорычал Кляйн. Она никогда бы не догадалась, что он способен так раскраснеться. – Я хочу знать, миссис Джейп.

Ванесса обнаружила, что вопреки собственной воле трясется из-за этого всплеска эмоций.

– Он говорил ерунду. Он сумасшедший. Я думаю, вы все тут сумасшедшие.

– Какую ерунду он вам говорил?

– Это была чушь.

– Я хотел бы знать, миссис Джейп, – сказал Кляйн; его гнев затихал. – Сделайте мне одолжение.

– Он говорил, что здесь работает какой-то комитет, принимающий решения насчет мировой политики, и что он – один из них. Вот, в общем-то, и все.

– И?

– И я аккуратно сказала ему, что он не в своем уме.

Мистер Кляйн притворно улыбнулся:

– Конечно же, это абсолютный вымысел.

– Естественно, – сказала Ванесса. – Господи Иисусе, не держите меня за идиотку, мистер Кляйн. Я взрослая женщина…

– Мистер Гомм…

– Он говорил, что он профессор.

– Еще одна бредовая идея. У мистера Гомма параноидная шизофрения. Он может быть невероятно опасным, если предоставить ему хоть малейшую возможность. Вам очень повезло.

– А остальные?

– Остальные?

– Он тут не один. Я их слышала. Они все шизофреники?

Кляйн вздохнул.

– Они все помешаны, хотя диагнозы у них разные. И в свое время, каким бы это ни казалось невероятным, они все были убийцами. – Он помедлил, позволяя этой информации уложиться у нее в голове. – Некоторые – серийными убийцами. Поэтому они находятся здесь, вдалеке от людей. Поэтому солдаты вооружены.

Ванесса открыла рот, чтобы спросить, почему они должны наряжаться монашками, но Кляйн не собирался давать ей такой возможности.

– Поверьте мне, ваше нахождение здесь неудобно для меня настолько же, насколько оно раздражает вас.

– Тогда отпустите меня.

– Когда завершится мое расследование. Пока что я был бы признателен, если бы вы со мной сотрудничали. Если мистер Гомм или кто-то еще из пациентов попытается вовлечь вас в свои планы, пожалуйста, сообщите мне немедленно. Вы сделаете это?

– Полагаю…

– И, пожалуйста, воздержитесь от последующих попыток бегства. Следующая может оказаться фатальной.

– Я хотела спросить…

– Может быть, завтра, – сказал мистер Кляйн и поднялся, взглянув на часы. – А пока – сон.

Какой – спорила она сама с собой, когда этот самый сон отказался приходить, – из всех путей к правде, лежавших перед ней, был наименее очевидным? Ей предоставили несколько вариантов – Гомма, Кляйна, ее собственного здравого смысла. Все они были маняще-невероятными. На каждом, как на той дороге, что привела ее сюда, не было указателя с обозначением конечной цели. Конечно, она расплачивается за свое упрямство, заставившее свернуть на эту дорогу; теперь она сидит, усталая и измученная, взаперти, без особенной надежды на спасение. Но это упрямство было ее природой – как сказал однажды Рональд, единственной ее неоспоримой характеристикой. Если она сейчас отвергнет этот инстинкт, хоть он и завел ее сюда, то пропадет. Ванесса лежала без сна, обдумывая варианты. К утру она приняла решение.

Она ждала весь день, надеясь, что появится Гомм, но не удивилась, когда тот не пришел. Возможно, события прошлого вечера принесли ему такие проблемы, от которых он не мог отболтаться. Ванесса, впрочем, осталась не в полном одиночестве. Гиймо приходил и уходил, с едой, с напитками, а в середине дня – с игральными картами. Она довольно быстро уяснила суть пятикарточного покера, и они провели за игрой пару интересных часов, пока в воздухе слышались крики из дворика, где обитатели бедлама устраивали лягушачьи бега.

– Ты не можешь договориться, чтобы мне разрешили принять ванну или хотя бы душ? – спросила она Гиймо тем вечером, когда он принес ей поднос с ужином. – А то мне уже наедине с собой неприятно.

Он даже улыбнулся, ответив:

– Я узнаю.

– Правда? – восторженно сказала она. – Ты очень добр.

Через час он вернулся сказать ей, что просьба была рассмотрена и одобрена; не проследует ли она за ним в душевую?

– Ты мне спинку потрешь? – спросила она небрежно.

При этих словах в глазах Гиймо промелькнула паника, а его уши стали свекольно-красными.

– Пожалуйста, иди за мной, – сказал он. Ванесса послушно пошла следом, пытаясь держать в уме карту маршрута на случай, если позже ей захочется вернуться без надзирателя.

Ванная, в которую он ее привел, была далеко не примитивной, и Ванесса пожалела, заходя в увешанное зеркалами помещение, что на самом деле мытье стояло не на первом месте в списке ее приоритетов. Что поделать – настанет день и для гигиены.

– Я буду снаружи, – сказал Гиймо.

– Это обнадеживает, – ответила Ванесса, устремив на него взгляд, который, она верила, он должен был истолковать как многообещающий, и закрыла дверь. Потом пустила из душа максимально горячую воду, пока пар не начал застилать ванную, и опустилась на четвереньки, чтобы намылить пол. Когда комнату достаточно заволокло туманом, а пол сделался достаточно скользким, она позвала Гиймо. Скорость его реакции могла бы ей польстить, если бы она не была слишком занята: пока он блуждал в пару, Ванесса зашла ему за спину и с силой толкнула. Он поскользнулся на полу и влетел в душ, завопив, когда кипяток обжег ему голову. Его автомат грохнулся на пол, и, к тому времени как Гиймо восстановил равновесие, оружие уже было у нее в руках и нацелено на его туловище – заметную мишень. И пусть она не была снайпером, а руки у нее дрожали, даже слепая не промазала бы с такого расстояния; она это знала, и Гиймо тоже. Он поднял руки вверх.

– Не стреляй.

– Если ты хотя бы дернешься…

– Пожалуйста… не стреляй.

– Теперь… ты отведешь меня к мистеру Гомму и остальным. Быстро и тихо.

– Зачем?

– Просто отведи, – сказала она, показав автоматом, что он должен первым выйти из ванной. – А если попытаешься схитрить, я выстрелю тебе в спину. Я знаю, что это не очень мужественно, но я и не мужчина. Я всего лишь непредсказуемая женщина. Так что обращайся со мной очень осторожно.

– Да.

Он сделал все, как было сказано: выпустил из здания и по серии переходов довел – по крайней мере, так ей показалось – до колокольни и окружавшего ее комплекса. Ванесса всегда думала, что в сердце крепости стоит церковь. Она не могла бы ошибиться сильнее. Пусть снаружи в глаза бросались черепичные крыши и беленые стены, но это была только маскировка; перешагнув порог, Ванесса очутилась в бетонном лабиринте, напоминавшем скорее бункер, чем место поклонения. У нее промелькнула мысль, что это место построено так, чтобы выдержать ядерную бомбардировку, и это впечатление подкреплялось тем фактом, что все коридоры вели вниз. Если это и была психиатрическая лечебница, ее построили для каких-то необычных психов.

– Что это за место? – спросила она у Гиймо.

– Мы его Будуаром зовем, – сказал он. – Здесь все и происходит.

Сейчас там не происходило почти ничего; в большинстве кабинетов по бокам коридоров было темно.

В одной комнате вычислял свои шансы на обретение разума оставленный без присмотра компьютер; в другой печатал любовные письма самому себе телекс. Ванесса и Гиймо спускались в глубины здания незамеченными, пока, свернув за угол, не столкнулись лицом к лицу с женщиной, на четвереньках оттиравшей линолеум. Встреча ошеломила всех троих, и Гиймо быстро перехватил инициативу. Он оттолкнул Ванессу к стене и сбежал. Прежде чем она успела прицелиться, он скрылся.

Она проклинала себя. Через несколько секунд зазвенит сигнал тревоги и прибежит охрана. Она пропадет, если будет здесь стоять. Все три выхода из этого коридора выглядели одинаково неприветливо, поэтому она просто бросилась в ближайший, оставив уборщицу пялиться ей вслед. Избранный маршрут оказался очередным приключением. Он провел ее по целой анфиладе комнат: в одной висели десятки часов, показывавших разное время; в следующей было не меньше пятидесяти черных телефонов; в третьей и самой большой стены покрывали мониторы. Они поднимались, один за другим, от пола к потолку. Все, кроме одного, были пусты. На работающем шел какой-то ролик, Ванесса сначала подумала, что там показывают бой в грязи, но в реальности это был дрянного качества порнофильм.

Его смотрела, развалившись в кресле с банкой пива на животе, усатая монашка. Когда вошла Ванесса, охранник вскочил, пойманный с поличным. Ванесса наставила на него автомат.

– Я тебя пристрелю, – сказала она.

– Вот дерьмо.

– Где Гомм и остальные?

– Что?

– Где они? – рявкнула она. – Быстро!

– Дальше по коридору. Налево и снова налево, – сказал он. Потом добавил: – Я не хочу умирать.

– Тогда сядь и заткнись, – ответила она.

– Слава тебе, Господи.

– Правильно, молись, – посоветовала она ему. Пока она выходила из комнаты спиной вперед, он рухнул на колени; за его спиной резвились борцы.

Налево и снова налево. Указания были верны: они привели ее к ряду комнат. Ванесса как раз собиралась постучаться в одну из них, когда зазвенел сигнал тревоги. Отбросив осторожность, она распахнула все двери. Голоса изнутри жаловались на то, что их разбудили, и спрашивали, почему орет тревога. В третьей комнате она нашла Гомма. Тот широко улыбнулся ей.

– Ванесса, – сказал он, выскакивая в коридор. На нем был длинный жилет и больше ничего. – Вы пришли, а? Вы пришли!

Остальные выходили из своих комнат, осоловевшие от сна. Ирения, Флойд, Моттерсхэд, Голдберг. Глядя на их усталые лица, она могла поверить, что им действительно четыреста лет на пятерых.

– Просыпайтесь, старые калоши, – сказал Гомм. Он натягивал штаны.

– Тревога звенит, – сказал один из них. Его волосы, снежно-белые, почти достигали плеч.

– Скоро они будут здесь, – сказала Ирения.

– Неважно, – ответил Гомм.

Флойд уже оделся и объявил:

– Я готов.

– Но их больше, чем нас, – возразила Ванесса. – Нам не выбраться живыми.

– Она права, – сказал один из них, прищурившись на нее. – Это бессмысленно.

– Заткнись, Голдберг, – рявкнул Гомм. – У нее автомат, не видишь?

– Один, – сказал седовласый мужчина. Это, видимо, был Моттерсхэд. – Один автомат против всех.

– Я возвращаюсь в постель, – сообщил Голдберг.

– Это шанс сбежать, – сказал Гомм. – Возможно, единственный шанс, который у нас будет.

– Он прав, – сказала женщина.

– А как же игры? – напомнил Голдберг.

– Забудь об играх, – ответил ему Флойд. – Пусть помаринуются немножко.

– Слишком поздно, – сказала Ванесса. – Они идут. – С обоих концов коридора слышались крики. – Мы в ловушке.

– Хорошо, – сказал Гомм.

– Вы и правда сумасшедший, – сухо заметила она.

– Вы все еще можете нас пристрелить, – ухмыльнулся он в ответ.

Флойд фыркнул:

– Я не настолько сильно хочу отсюда выбраться.

– Угрожайте этим! Угрожайте! – сказал Гомм. – Скажите, что стоит им дернуться – и вы нас всех расстреляете!

Ирения улыбнулась. Вставные зубы она забыла в спальне.

– А ты не просто красавчик, – сказала она Гомму.

– Он прав, – просиял Флойд. – Они не осмелятся рисковать нами. Им придется нас выпустить.

– Вы из ума выжили, – проворчал Голдберг. – Там, снаружи, ничего для нас нет.

Он вернулся в свою комнату и захлопнул дверь. Как только он это сделал, коридор с обеих сторон заблокировала толпа охранников. Гомм взялся за автомат Ванессы и направил его себе в сердце.

– Будьте нежны, – сказал он и послал ей воздушный поцелуй.

– Положите оружие, миссис Джейп, – сказал знакомый голос.

В куче охранников появился мистер Кляйн.

– Поверьте мне, вы полностью окружены.

– Я их всех убью, – сказала Ванесса чуть неуверенно. Потом повторила, на этот раз с бо́льшим чувством: – Предупреждаю вас. Я на грани. Я убью их всех прежде, чем вы меня подстрелите.

– Я вижу, – тихо сказал Кляйн. – И почему вы думаете, что мне есть какое-то дело до того, убьете вы их или нет? Они сумасшедшие. Я же вам говорил: все они – психи, убийцы…

– Мы оба знаем, что это не так, – сказала Ванесса, черпая уверенность из тревоги на лице Кляйна. – Я хочу, чтобы ворота были открыты, а в зажигании моей машины торчал ключ. Если вы попробуете какую-нибудь глупость, мистер Кляйн, я застрелю всех заложников по очереди. А теперь отводите своих головорезов и делайте, как я сказала.

Мистер Кляйн помедлил, а потом приказал уходить.

Глаза Гомма блестели.

– Отличная работа, – прошептал он.

– Может, пойдете первым? – предложила Ванесса. Гомм так и сделал, и ее маленький отряд гуськом прошел мимо собрания часов, телефонов и мониторов. С каждым шагом Ванесса ожидала, что ее настигнет пуля, но мистер Кляйн явно слишком боялся за здоровье своих развалин, чтобы подловить ее на блефе. Они вышли на свежий воздух без инцидентов.

Снаружи охранники были, хоть и пытались не попадаться им на глаза. Ванесса не сводила автомата с четверки заложников, пока они шли через двор туда, где стояла машина. Ворота были открыты.

– Гомм, – прошептала она. – Откройте дверцы машины.

Гомм подчинился. Он говорил, что с возрастом все они съежились, и, возможно, так оно и было, но в маленькую машину втиснулись пятеро, и она оказалась забита. Ванесса садилась последней. Когда она склонилась, чтобы залезть на водительское сиденье, прозвучал выстрел, и ее ударило в плечо. Она выронила автомат.

– Ублюдки, – сказал Гомм.

– Оставь ее! – взвизгнул кто-то сзади, но Гомм уже вылез из машины и запихивал ее на заднее сиденье, рядом с Флойдом. Потом сам сел на место водителя и завел мотор.

– Ты водить умеешь? – нервно спросила Ирения.

– Конечно, черт побери, я умею водить! – бросил он в ответ, и машина скрежеща рванула через ворота.

Ванессу никогда раньше не ранили, и она надеялась – если переживет этот случай – в будущем этого избегать. Плечо сильно кровоточило. Флойд, как мог, замотал рану, но манера вождения Гомма делала любую серьезную помощь практически невозможной.

– Дорога, – выдавила она, – с той стороны.

– С той – это с какой? – прокричал Гомм.

– С правой! С правой! – заорала она в ответ.

Гомм снял обе руки с руля и посмотрел на них:

– А право – это где?

– Господи Иисусе…

Ирения, сидевшая рядом с ним, снова прижала его руки к рулю. Машина станцевала тарантеллу. Ванесса стонала при каждом толчке.

– Я ее вижу! – сказал Гомм. – Я вижу дорогу!

Он погнал машину быстрее, вжал педаль газа до упора.

Одна из задних дверец, небрежно захлопнутая, распахнулась, и Ванесса едва не выпала из машины. Моттерсхэд, перегнувшись через Флойда, втащил ее обратно, но прежде чем они успели закрыть дверцу, та повстречалась с булыжником, отмечавшим пересечение двух дорог. Машина сотряслась, и дверь сорвало с петель.

– Нам не помешает свежий воздух, – сказал Гомм и поехал дальше.

Эгейскую ночь тревожил не только их двигатель. Позади них горели фары и слышался шум отчаянной погони. Автомат Гиймо остался в обители, Ванесса больше не могла грозить заложникам скоропостижной смертью, и Кляйн это знал.

– Дави на газ! – сказал Флойд, ухмыляясь от уха до уха. – Они за нами гонятся.

– Я еду так быстро, как могу, – упрямо сказал Гомм.

– Выключи фары, – предложила Ирения. – Нас будет сложнее заметить.

– Тогда мне не будет видно дорогу, – пожаловался Гомм, перекрывая рев двигателя.

– И что? Ты все равно по ней не едешь.

Моттерсхэд рассмеялся, а вместе с ним – вопреки здравому смыслу – и Ванесса. Возможно, это потеря крови сделала ее безответственной, но она не могла себя сдерживать. Она вместе с четверкой мафусаилов ехала по темноте в машине с тремя дверцами: только безумец отнесся бы к этому серьезно. И вот оно, последнее и неоспоримое доказательство того, что эти люди не были психами, которыми их выставлял Кляйн, – они тоже видели, насколько это смешно. Гомм даже принялся петь на ходу: фрагменты из Верди и исполненная фальцетом «Где-то над радугой».

А если – как заключил ее поплывший разум – они были людьми столь же здравомыслящими, как и она сама, тогда что насчет рассказанной Гоммом истории? Неужели это правда? Возможно ли, что эта горстка хихикающих стариков сдерживала наступление Армагеддона?

– Они догоняют нас! – сказал Флойд. Он выглядывал в окно, встав коленями на заднее сиденье.

– Нам не оторваться, – заметил Моттерсхэд, не переставая смеяться. – Мы все умрем.

– Вот! – завопила Ирения. – Вот другая дорога! Туда! Туда!

Гомм вывернул руль, и машина чуть не опрокинулась, сворачивая с главной дороги на новый путь. С погашенными фарами невозможно было разглядеть что-то большее, чем намек на дорогу впереди, но обращать внимание на такие мелочи было не в стиле Гомма. Он гнал машину, пока двигатель не начал отчетливо хрипеть. Пыль залетала в дыру на том месте, где когда-то была дверь; с дороги ускакала коза, всего на мгновение разминувшись со смертью.

– Куда мы едем? – крикнула Ванесса.

– Понятия не имею, – ответил Гомм. – А вы?

Куда бы они ни направлялись, неслись они на полной скорости. Дорога была ровнее, чем та, с которой они свернули, и Гомм пользовался этим в полной мере. Он снова начал петь.

Моттерсхэд высунулся из окна в задней части машины, выглядывая преследователей; его волосы трепало ветром.

– Они отстают! – торжествующе провыл он. – Они отстают!

Общий восторг охватил всех беглецов, и они начали петь вместе с X. Г. Они пели так громко, что Гомм не услышал предупреждения Моттерсхэда, что дорога впереди как будто кончается. X. Г. так и не понял, что гнал машину к обрыву, пока она не рухнула вниз и море не взметнулось им навстречу.

– Миссис Джейп? Миссис Джейп?

Ванесса неохотно пришла в себя. У нее болела голова, у нее болела рука. В последнее время с ней происходило много плохого, хотя она не сразу вспомнила, что именно. Потом воспоминания вернулись. Машина, летящая с обрыва; холодное море, затекающее в открытую дверь; испуганные крики вокруг нее, пока машина тонула. Она выбралась, лишь наполовину в сознании, смутно ощущая, что Флойд плавает рядом. Она назвала его по имени, но он не ответил. Теперь она снова повторила его имя.

– Мертв, – сказал мистер Кляйн. – Они все мертвы.

– О Боже, – прошептала Ванесса. Она смотрела не на его лицо, а на шоколадное пятно на жилете.

– Не думайте о них, – сказал он.

– Не думать?

– Есть более важное дело, миссис Джейп. Вы должны встать, и быстро.

Тревога в голосе Кляйна подняла Ванессу на ноги.

– Уже утро? – спросила она. В комнате, где они находились, не было окон. Судя по бетонным стенам, это был Будуар.

– Да, уже утро, – нетерпеливо ответил Кляйн. – Вы пойдете со мной? Мне нужно вам кое-что показать.

Он открыл дверь, и они вышли в мрачный коридор. Где-то впереди, похоже, шел серьезный спор: десятки громких голосов, проклятия и мольбы.

– Что происходит?

– Они готовятся к апокалипсису, – ответил он и провел ее в комнату, где в прошлый раз Ванесса видела бои в грязи. Теперь гудели все экраны, и каждый показывал разные помещения. Там были командные пункты и президентские апартаменты, кабинеты министров и залы конгрессов. В каждом из них кто-то орал.

– Вы пролежали без сознания два дня, – сказал ей Кляйн, словно это каким-то образом объясняло какофонию. У Ванессы раскалывалась голова. Она переводила взгляд с экрана на экран: с Вашингтона на Гамбург, потом на Сидней, потом на Рио-де-Жанейро. По всему земному шару власть имущие ждали новостей. Но оракулы были мертвы.

– Они всего лишь шоумены. – Кляйн показал на вопящие экраны. – Они бегом в мешках руководить не могут, не то что миром. Они впадают в истерику, и у них уже пальцы чешутся нажать на кнопки.

– И что я могу с этим сделать? – спросила Ванесса. Это вавилонское столпотворение ее угнетало. – Я не стратег.

– Как и Гомм, и остальные. Возможно, когда-то, давным-давно, они были стратегами, но вскоре все развалилось.

– Системы распадаются.

– Чистейшая правда. К тому времени как я сюда попал, половина комитета была уже мертва. А остальные утратили интерес к своим функциям.

– Но Х. Г. говорил, что они все еще принимали решения?

– О да.

– Они управляли миром?

– В некотором роде.

– Что значит «в некотором роде»?

Кляйн посмотрел на мониторы. В его глазах стояли слезы.

– Разве он не объяснил? Они играли в игры, миссис Джейп. Когда им наскучили звуки собственных голосов и старый добрый здравый смысл, они забросили обсуждения и начали бросать монеты.

– Нет.

– И, конечно же, устраивать лягушачьи бега. Это было их любимое занятие.

– Но правительства… – возразила она, – …не могли же они просто принять…

– Вы думаете, их это заботило? – сказал Кляйн. – Пока они находятся на виду у публики, какая им разница, что за чушь они несут и откуда она взялась?

У нее кружилась голова.

– Все решал случай?

– Почему нет? Это очень уважаемая традиция. Целые государства рушились благодаря решениям, усмотренным в овечьих внутренностях.

– Это же бред.

– Согласен. Но позвольте вас спросить: скажите честно, разве игры страшнее, чем власть в их руках? – Он указал на ряды разгневанных лиц. Демократы потели от мысли, что завтра они останутся без инициатив, которые могли бы поддержать, или без аплодисментов, которые могли бы завоевать; деспоты пришли в ужас оттого, что без инструкций их тирании утратят поддержку и будут свергнуты. У одного премьера, похоже, случился приступ астмы, и его поддерживали двое помощников; другой схватил револьвер и тыкал им в экран, требуя извинений. Третий жевал свой парик. Неужели это были лучшие плоды политического древа, бормочущие, угрожающие, умоляющие идиоты, доведенные до сердечного приступа тем, что некому было сказать им, куда прыгать? Никому из этих мужчин и женщин Ванесса не доверила бы даже перевести себя через дорогу.

– Уж лучше лягушки, – пробормотала она, какой бы горькой ни была эта мысль.

Свет во дворе, после мертвого освещения в бункере, был ослепительно-ярким, но Ванесса обрадовалась, что больше не слышит оставшихся внутри пронзительных голосов. Вскоре соберут новый комитет; когда они шли к выходу, Кляйн сказал ей, что всего через несколько недель равновесие будет восстановлено. За это время планету могли разнести на куски те отчаявшиеся создания, которых она только что видела. Им нужны были указания, и срочно.

– Голдберг еще жив, – сказал Кляйн. – И он продолжит играть; но для игры нужны двое.

– Почему не вы?

– Потому что он меня ненавидит. Ненавидит всех нас. Он говорит, что будет играть только с вами.

Голдберг сидел под лаврами, раскладывая пасьянс. Это был медленный процесс. Из-за близорукости он подносил каждую карту дюйма на три к носу и, добравшись до конца ряда, уже забывал, какие карты лежали в начале.

– Она согласна, – сказал Кляйн. Голдберг не отрывался от игры. – Я сказал, она согласна.

– Я слепой, а не глухой, – сообщил Кляйну Голдберг, все еще изучая карты. Когда он наконец поднял голову, то прищурившись взглянул на Ванессу.

– Я говорил им, что это плохо кончится, – тихо сказал он, и Ванесса поняла, что несмотря на показной фатализм он остро переживает потерю своих товарищей. – Я с самого начала говорил: наше место здесь. Нет смысла бежать.

Он пожал плечами и вернулся к картам.

– Да и куда бежать? Планета изменилась. Я знаю. Это мы ее изменили.

– Она была не страшной, – сказала Ванесса.

– Планета?

– Их смерть.

– А.

– Нам было весело, до последней минуты.

– Гомм был таким сентиментальным. Мы никогда друг другу особенно не нравились.

Под ноги Ванессе выскочила большая лягушка. Движение привлекло внимание Голдберга:

– Кто это?

– В смысле? Просто лягушка.

Амфибия злобно оглядывала ногу Ванессы.

– Как она выглядит?

– Толстая, – сказала Ванесса. – С тремя пятнышками на спине.

– Это Израиль, – сообщил ей Голдберг. – Не наступите на него.

– Можем мы получить какие-нибудь решения к полудню? – встрял в разговор Кляйн. – Главным образом по ситуации в Заливе, и по мексиканскому конфликту, и…

– Да, да, да, – сказал Голдберг. – А теперь уходи.

– А то у нас еще один залив Свиней…

– Ты не сказал мне ничего, что я бы сам не знал. Уходи! Ты распугиваешь государства. – Он посмотрел на Ванессу. – Ну, вы сядете или нет?

Она села.

– Тогда я вас оставлю, – сказал Кляйн и скрылся.

Голдберг начал издавать горлом звук – «кек-кек-кек», – имитируя голос лягушки. В ответ из каждого уголка двора донеслось кваканье. Услышав его, Ванесса с трудом удержалась от улыбки. Фарс, как она когда-то себе напоминала, следует играть с серьезным лицом, словно веришь каждому нелепому слову. Смеха требует лишь трагедия, а ее – с помощью лягушек – они еще могли предотвратить.

Во плоти

(пер. Романа Демидова)

Когда Кливленд Смит вернулся в камеру после разговора со старшим надзирателем, новый сокамерник уже сидел на месте, пялился на заражённый пылью солнечный свет через окно из армированного стекла. Зрелище было недолгим: каждый день, меньше чем на полчаса (если позволяли облака), солнце находило проход между стеной и зданием администрации и протискивалось вдоль крыла B, чтобы исчезнуть до следующего дня.

– Это ты – Тэйт? – спросил Клив.

Заключенный отвернулся от солнца. Мэйфлауэр говорил, что новичку двадцать два, но Тейт выглядел лет на пять младше. Лицо у него было как у потерявшейся собачонки. И уродливой к тому же – собачонки, которую хозяева бросили играющей на дороге. Глаза слишком большие, рот слишком мягкий, руки слишком тонкие: прирожденная жертва. Клива бесило, что мальчишку повесили на него. Тэйт был мертвым грузом, и Клив не собирался тратить силы на защиту парня, какие бы Мэйфлауэр ни толкал мотивационные речи о приветственно протянутой руке.

– Да, – ответила собачонка. – Уильям.

– Тебя люди так Уильямом и зовут?

– Нет, – сказал мальчишка. – Они зовут меня Билли.

– Билли. – Клив кивнул и зашел в камеру. Режим в Пентонвиле был относительно просвещенный: камеры оставляли открытыми на два часа утром и зачастую на два часа днем, давая заключенным некоторую свободу передвижений. У этого порядка были, однако, свои недостатки, что и стало причиной разговора с Мэйфлауэром.

– Мне сказали дать тебе несколько советов.

– О? – отозвался мальчишка.

– Ты раньше не сидел?

– Нет.

– Даже в Борстале[7]?

Тейт моргнул:

– Недолго.

– Значит, ты в курсе дела. Знаешь, что ты легкая добыча.

– Конечно.

– Меня вроде как назначили добровольцем, – неохотно сказал Клив, – который будет следить, чтобы тебя не покалечили.

В голубых глазах Тэйта клубился туман, как будто в них осталось солнце.

– Не напрягайся, – сказал мальчишка. – Ты мне ничем не обязан.

– Чертовски верно, не обязан. Но, похоже, у меня есть долг перед обществом, – кисло протянул Клив. – И этот долг – ты.

Клив отсидел уже два месяца за торговлю марихуаной – его третья ходка в Пентонвиль. В свои тридцать он был далеко не развалиной. Тело крепкое, лицо худое, с тонкими чертами; в костюме, который он надел на суд, с десяти ярдов его можно было принять за адвоката. Чуть ближе – и наблюдающий мог заметить шрам на шее (результат нападения оставшегося без гроша наркомана) и какую-то настороженность в походке, как будто при каждом шаге он учитывал вероятность поспешного бегства.

– Вы еще молоды, – сказал ему последний судья, – у вас есть время исправиться.

Клив тогда промолчал, но в глубине души знал, что его исправит только могила. Преступать закон было легко, а работать – нет. Пока кто-нибудь не докажет ему обратное, он будет заниматься тем, что у него получается лучше всего, и расплачиваться за это, если поймают. Тюрьма была не такой уж невыносимой, если правильно к ней относиться. Кормежка съедобная, круг общения узкий; если было чем занять голову, Клив был вполне доволен. Сейчас он читал о грехе. Вот это интересная тема. За свою жизнь он слышал так много объяснений того, откуда в мире взялся грех: от инспекторов по надзору, адвокатов и священников. Теории социологические, теологические, идеологические. Над некоторыми стоило задуматься на несколько минут. Большинство были абсурдны настолько (грех – от материнской утробы, грех – от государства), что Клив смеялся в лицо их апологетам. Ни одна по-настоящему не убеждала.

Но тема была хорошая, настоящий крепкий орешек. Пища для размышлений позволяла скоротать дни. И ночи: в тюрьме спалось плохо. Заснуть Кливу не давала не собственная вина, а чужая. Он, в конце концов, всего лишь торговал дурью, продавал ее там, где был спрос; ему, мелкому винтику в машине потребления, не из-за чего было чувствовать себя виноватым. Но здесь сидели и другие, и, похоже, множество других, чьи сны были не столь милосердны, а ночи – не так спокойны. Они плакали, они жаловались, они проклинали судей местных и небесных. Их шум и мертвому не дал бы заснуть.

– Здесь всегда так? – спросил Билли у Клива где-то неделю спустя. Чуть дальше по этажу бушевал новый заключенный: то проливал слезы, то извергал ругательства.

– Да. Чаще всего. Некоторым нужно покричать. Иначе у них мозги свернутся.

– Но не тебе, – заметил немузыкальный голос с нижней койки, – ты просто читаешь свои книжки и держишься подальше от неприятностей. Я за тобой наблюдал. Тебя это не беспокоит, да?

– Я могу тут жить, – ответил Клив. – У меня нет жены, некому приходить сюда каждую неделю и напоминать, чего я лишен.

– Ты раньше сидел?

– Дважды.

Мальчишка мгновение помедлил, прежде чем спросить:

– Ты, наверное, неплохо знаешь это место, да?

– Ну, путеводитель не напишу, но в целом планировку усвоил. – Реплика мальчишки казалась странной. – А что?

– Просто интересно.

– Хочешь о чем-то спросить?

Несколько секунд Тэйт не отвечал, потом сказал:

– Я слышал, что раньше… что раньше тут людей вешали.

Чего бы Клив ни ожидал услышать от мальчишки, но только не этого. Впрочем, он еще несколько дней назад решил, что Билли Тэйт был странным. Лукавые, косые взгляды этих туманно-синих глаз; то, как он порой смотрел на стену или в окно, как будто сыщик на месте убийства, отчаянно выискивающий улики.

Клив сказал:

– Кажется, здесь был сарай для казней.

И снова молчание, а потом новый вопрос, заданный со всей непринужденностью, которую парень мог изобразить:

– Он еще стоит?

– Сарай? Не знаю. Людей больше не вешают, Билли, или ты не слыхал? – Ответа не последовало. – Слушай, а тебе это зачем?

– Я просто любопытный.

Билли был прав: он был любопытным. Настолько странный, со своим пустым взглядом и нелюдимыми манерами, что большинство держалось от него подальше. Только Ловелл им интересовался, и мотивы его были очевидны.

– Не одолжишь свою подружку на денек? – спросил он у Клива, пока они стояли в очереди за завтраком. Тэйт находился неподалеку и все слышал, но ничего не сказал; Клив тоже.

– Ты чего, оглох? Я вопрос тебе задал.

– Я тебя понял. Не трогай его.

– Ты – мне, я – тебе, – сказал Ловелл. – Могу оказать парочку услуг. Как-нибудь договоримся.

– Он напрокат не сдается.

– Что ж, а если я у него спрошу? – Ловелл ухмыльнулся сквозь бороду. – Что скажешь, детка?

Тэйт оглянулся на Ловелла:

– Скажу: «Спасибо, нет».

– Спасибо, нет, – сказал Ловелл и улыбнулся Кливу еще раз, на этот раз совсем не радушно. – Ты хорошо его выдрессировал. А «сидеть» и «служить» он тоже понимает?

– Ловелл, иди погуляй, – ответил Клив. – Он напрокат не сдается, и все тут.

– Ты не сможешь за ним приглядывать круглосуточно. Рано или поздно ему придется стоять на своих двоих. Если на коленях не удобнее.

Грязный намек вызвал смешок у сокамерника Ловелла, Нэйлера. Ни с тем, ни с другим Клив добровольно не сошелся бы в потасовке, однако умение блефовать отточил до бритвенной остроты и теперь пустил его в ход.

– Не лезь на рожон, – сказал он Ловеллу. – Всех шрамов бородой не прикроешь.

Ловелл взглянул на Клива, все его дружелюбие испарилось. Он явно не мог отличить правду от блефа, и столь же явно не был готов рискнуть здоровьем.

– Ты, главное, глаз с него не спускай, – сказал он и больше не говорил ничего.

О стычке за завтраком речи не заходило до вечера, когда погасли лампы. Заговорил о ней Билли.

– Не надо было этого делать, – сказал он. – Ловелл – злобный ублюдок. Я слышал, что о нем говорят.

– Хочешь, значит, чтобы тебя изнасиловали?

– Нет, – ответил он быстро. – Господи, нет. Мне надо быть здоровым.

– Хана твоему здоровью, если Ловелл на тебя лапы наложит.

Билли соскользнул с койки и встал посередине камеры, едва видимый во мраке:

– Наверное, ты хочешь, чтобы я тебе за это отплатил.

Клив повернулся на подушке и посмотрел на неясный силуэт, стоявший в ярде от него:

– А что у тебя такое есть, чего бы мне захотелось, малыш Билли?

– То, чего хотелось Ловеллу.

– По-твоему, вся буча из-за этого была? Из-за того, что я на тебя права заявлял?

– Угу.

– Отвечу твоими же словами: спасибо, нет. – Клив снова отвернулся лицом к стене.

– Я не это имел…

– Да плевать мне, что ты имел в виду. Я просто не хочу об этом слышать, ясно? Не попадайся Ловеллу и не лезь ко мне.

– Эй, – пробормотал Билли, – не надо так, пожалуйста. Пожалуйста. Ты мой единственный друг.

– Ничей я не друг, – сообщил Клив стене. – Мне просто не нужны проблемы. Понял меня?

– Никаких проблем, – повторил мальчишка тускло. – Ясно. Ладно… надо мне поспать.

Больше Тэйт ничего не говорил; он вернулся к нижней койке и лег, заскрипев пружинами. Клив лежал в тишине, прокручивая разговор у себя в голове. Он действительно не хотел ничего делать с мальчишкой, но, возможно, высказал это слишком резко. Что ж, сделанного не воротишь.

Внизу что-то почти неслышно шептал Билли. Клив напрягся, пытаясь понять, о чем тот говорит. Несколько секунд он мучительно вслушивался, прежде чем осознал, что мальчик Билли молится.

Той ночью Кливу снился сон. Поутру он не мог вспомнить какой, хотя, пока принимал душ и брился, сквозь его голову просеивались манящие крупицы увиденного. Тем утром не проходило и десяти минут, чтобы что-нибудь – солонка, опрокинувшаяся на стол за завтраком, крики со двора для прогулок – не обещало пробить сну дорогу, но откровения так и не случилось. Из-за этого он был непривычно раздражен и несдержан. Когда Уэсли, мелкий липач, которого он знал по предыдущей отсидке, подошел к нему в библиотеке и затеял болтовню, словно они были закадычными приятелями, Клив приказал недомерку заткнуться. Но Уэсли упорно продолжал разговор.

– У тебя проблемы.

– Да ну. И какие?

– Этот твой парень, Билли.

– Что с ним не так?

– Он задает вопросы. Становится навязчивым. Ребятам это не нравится. Они говорят, тебе надо его приструнить.

– Я ему не сторож.

Уэсли скорчил гримасу:

– Я тебе это как другу рассказываю.

– Не стоит.

– Не дури, Кливленд. У тебя появились враги.

– О? – сказал Клив. – Назови хоть одного.

– Ловелл, – моментально ответил Уэсли. – И Нэйлер еще. Всякие люди. Им не нравится, что Тэйт такой.

– А какой он? – рявкнул Клив.

Уэсли тихо закряхтел:

– Я просто пытаюсь тебе объяснить. Он хитрый. Как сраная крыса. Будут проблемы.

– Избавь меня от пророчеств.

По закону больших чисел даже бездарнейший из пророков время от времени бывает прав: похоже, настал черед и для Уэсли. На следующий день, возвращаясь из мастерской, где Клив упражнял свой интеллект, приделывая колеса к пластмассовым машинкам, он обнаружил, что на этаже его поджидает Мэйфлауэр.

– Я просил тебя приглядывать за Уильямом Тэйтом, Смит, – сказал старший надзиратель. – Тебе что, все равно?

– Что случилось?

– Видимо, все равно.

– Я спросил, что случилось. Сэр.

– Ничего особенного. Пока. Его немного потрепали, вот и все. Похоже, на него положил глаз Ловелл. Я прав?

Мэйфлауэр пристально посмотрел на Клива и, не получив ответа, продолжил:

– Я ошибся в тебе, Смит. Я думал, что в жестоком человеке найдется что-то достойное. Я был неправ.

Билли лежал на койке, лицо у него было в синяках, глаза закрыты. Он не открыл их, когда вошел Клив.

– Ты в порядке?

– Ага, – тихо сказал мальчишка.

– Кости не сломаны?

– Выживу.

– Ты же понимаешь…

– Слушай. – Билли открыл глаза. Зрачки у него как будто потемнели, а может, это была просто игра света. – Я жив, ладно? Я не идиот. Я знал, во что ввязываюсь, отправляясь сюда.

Он говорил так, словно у него был какой-то выбор.

– Я справлюсь с Ловеллом, – продолжил он, – так что не беспокойся.

А потом помолчал и сказал:

– Ты был прав.

– Насчет чего?

– Насчет отсутствия друзей. Я сам по себе; ты сам по себе. Верно? Я просто медленно учусь, но потихоньку осваиваюсь. – Билли улыбнулся своим словам.

– Ты задавал вопросы, – сказал Клив.

– Да? – беспечно ответил Билли. – Кто сказал?

– Если у тебя есть вопросы, спрашивай меня. Люди не любят тех, кто везде сует нос. Они становятся подозрительными. А потом отворачиваются, когда Ловелл и ему подобные распускают руки.

При звуке этого имени лицо Билли исказилось от боли. Он дотронулся до синяка на щеке.

– Ему не жить, – пробормотал мальчишка почти неслышно.

– Да уж конечно, – отозвался Клив.

Ответным взглядом Тэйта можно было резать сталь.

– Я серьезно, – сказал он без тени сомнения в голосе. – Ловелл отсюда живым не выйдет.

Отвечать Клив не стал; мальчишка нуждался в этой показной браваде, пусть и смехотворной.

– Что ты такое хочешь разузнать, раз вечно суешься куда не надо?

– Ничего особенного, – ответил Билли. Теперь он смотрел не на Клива, а на верхнюю койку. Затем тихо произнес: – Я просто хотел узнать, где могилы, вот и все.

– Могилы?

– Где хоронили повешенных. Кто-то мне рассказывал, что на могиле Криппена[8] растет розовый куст. Слышал об этом?

Клив покачал головой. Только сейчас он вспомнил, что парень спрашивал о сарае для казней, и вот теперь – могилы. Билли посмотрел на него. Синяк становился темнее с каждой минутой.

– Ты знаешь, где они, Клив? – спросил он. И снова эта фальшивая беззаботность.

– Я могу узнать, если ты будешь так любезен и объяснишь, в чем дело.

Билли выглянул из-под укрытия койки. Дневное солнце чертило свою короткую дугу на крашеном кирпиче тюремной стены. Сегодня оно было тусклым. Мальчишка спустил ноги с койки и сел на краю матраса, уставившись на свет, как в тот первый день.

– Моего деда – отца моей мамы – повесили здесь, – сказал он хрипло. – В 1937 году. Эдгар Тэйт. Эдгар Сент-Клер Тэйт.

– Ты вроде сказал, что это отец твоей матери.

– Я взял его фамилию. Мне не нужна фамилия отца. Я никогда ему не принадлежал.

– Никто никому не принадлежит. Ты сам себе хозяин.

– Но это неправда, – сказал Билли и чуть заметно пожал плечами, все еще глядя на свет. Его уверенность была непоколебимой; вежливый тон не смягчал непререкаемости слов. – Я принадлежу своему деду. Всегда принадлежал.

– Ты даже не родился, когда его…

– Это неважно. Приходы и уходы – это все не имеет значения.

Приходы и уходы, озадаченно подумал Клив. Тэйт говорит о жизни и смерти? У него не было возможности спросить. Билли снова говорил, слова лились все тем же неспешным, но упорным потоком.

– Он был виновен, разумеется. Не так, как о нем думали, но виновен. Он знал, чем был и на что был способен; это же и есть вина, да? Он убил четверых. Или, по крайней мере, за это его повесили.

– Ты имеешь в виду, что убийств было больше?

Билли снова еле заметно пожал плечами; числа, по-видимому, не имели значения.

– Но никто не пришел посмотреть, где его похоронят. Это же неправильно, правда ведь? Может, им было все равно. Вся семья, наверное, радовалась, что его больше нет. Думали, он с самого начала был двинутый. А он таким не был. Я знаю, что не был. У меня его руки, и его глаза. Так мама сказала. Понимаешь, она рассказала мне о нем все перед тем, как умерла. Рассказала то, что никогда и никому не рассказывала, только из-за моих глаз… – Он осекся и прикрыл губы ладонью, словно зыбкий свет на кирпичах загипнотизировал его настолько, что Билли выдал слишком многое.

– Что тебе рассказала мать? – подтолкнул его Клив.

Парень, казалось, взвесил несколько вариантов ответа, прежде чем выбрать один из них:

– Только то, что мы кое в чем похожи.

– В смысле, оба сумасшедшие? – сказал Клив, шутя лишь отчасти.

– Вроде того, – ответил Билли, все еще не отводя взгляда от стены. Он вздохнул, потом решил еще немного исповедаться. – Поэтому я и пришел сюда. Чтобы мой дед знал, что не забыт.

– Пришел сюда? – спросил Клив. – Что ты несешь? Тебя поймали и приговорили. У тебя не было выбора.

На солнце нашла туча, и свет на стене погас. Билли поднял взгляд на Клива. Там, в его глазах, мерцал свет.

– Я совершил преступление, чтобы попасть сюда. Это был сознательный поступок.

Клив замотал головой. Парень нес чушь.

– Я пытался и до этого… дважды. Потребовалось время. Но я сюда попал, видишь?

– Не держи меня за дурака, Билли, – предупредил Клив.

– Я не держу. – Он поднялся. Казалось, ему стало легче, когда он рассказал эту историю; Билли даже улыбнулся, пусть робко, сказав: – Ты был ко мне добр. Не думай, что я этого не понимаю. Я благодарен. А теперь… – Он повернулся к Кливу, прежде чем продолжить: – Я хочу узнать, где находятся могилы. Найди их, и больше я тебя доставать не буду, обещаю.

Клив не знал почти ничего ни о тюрьме, ни о ее истории, но был знаком с тем, кто знал. Одновременно с ним в мастерской частенько работал человек по фамилии Бишоп – заключенные к нему настолько привыкли, что звали просто Епископом, переведя его имя в разряд нарицательных[9]. Епископ провел в тюрьме бо́льшую часть из своих сорока с лишним лет, в основном из-за мелких преступлений, и, со всем фатализмом человека, потерявшего ногу и посвятившего себя изучению жизни одноногих, сделался экспертом по тюрьмам и пенитенциарной системе. Лишь малую часть знаний он почерпнул из книг. Бо́льшую же получил от старых сидельцев и вертухаев, коротавших время за болтовней, и постепенно превратил себя в ходячую энциклопедию преступлений и наказаний. Епископ уже зарабатывал этим на жизнь и продавал тщательно собранные факты по кусочкам: сведения по географии – тем, кто хотел сбежать, тюремную мифологию – безбожному преступнику, ищущему местной веры. Найдя Бишопа, Клив выложил перед ним плату табаком и долговыми расписками.

– Чем я могу тебе помочь? – спросил Епископ. Он был тяжел, но не нездоровой тяжестью. Тонкие, как иглы, самокрутки, которые он непрерывно сворачивал и курил, терялись в его мясницких пальцах, окрашенных никотином в тона сепии.

– Я хочу знать о здешних повешениях.

– Это хорошие истории. – Епископ улыбнулся и начал рассказ.

В целом Билли не ошибся. Преступников в Пентонвиле вешали до середины века, но сарай давно снесли. Над этим местом теперь находился офис службы пробации в крыле B. Истории о розах Криппена тоже оказались правдой. На территории тюрьмы, перед будкой, где, как сообщил Кливу Епископ, хранились садовые инструменты, был небольшой пятачок травы, в центре которого наслаждался жизнью куст, который посадили (и здесь Епископ признался, что не знает, правда это или вымысел) в память о докторе Криппене, повешенном в 1910 году.

– Значит, могилы там? – спросил Клив.

– Нет-нет, – сказал Епископ, одной затяжкой обратив половину тонкой самокрутки в пепел. – Могилы – у ограды, слева за будкой. Там большой газон; ты, наверное, его видел.

– Надгробий нет?

– Ни в коем случае. Могилы всегда оставляли безымянными. Только начальник тюрьмы знает, кто там похоронен, да и он, наверное, планы потерял. – Епископ выудил жестянку с табаком из нагрудного кармана своей тюремной рубашки и начал сворачивать очередную самокрутку так умело, что почти не смотрел на то, что делает. – Никому не разрешается приходить и скорбеть, понимаешь? Типа, с глаз долой – из сердца вон. Но, конечно, это так не работает, согласен? Это премьер-министров люди забывают, а убийц помнят. Пройдись по тому газону, и всего лишь в шести футах под тобой окажутся одни из самых знаменитых людей, когда-либо почтивших своим присутствием эту прекрасную зеленую землю. И это место даже крестом не отмечено. Чистое преступление, да?

– Ты знаешь, кто там похоронен?

– Весьма озорные джентльмены, – Епископ словно дружески журил их за проказы.

– Ты слышал о человеке по имени Эдгар Тэйт?

Епископ поднял брови; жир у него на лбу пошел складками.

– Святоша Тэйт? О, разумеется. Его так просто не забудешь.

– Что ты о нем знаешь?

– Он убил свою жену, а потом детей. Зарезал всех, провалиться мне на этом месте.

– Всех?

Епископ поднес свежую самокрутку к толстым губам и прищурился, вспоминая подробности.

– Может, и не всех. Может, кто и выжил. Кажется мне, что дочь. – Он пренебрежительно пожал плечами. – Я не очень хорошо запоминаю жертв. Но кто их вообще запоминает? – Он устремил на Клива свой блеклый взгляд. – А чем тебе так интересен Тэйт? Его повесили еще до войны.

– В тридцать седьмом. От него, наверное, и не осталось ничего?

Епископ поучающе воздел палец к небу:

– А вот и нет. Видишь ли, земля, на которой построена эта тюрьма, особенная. Закопанные в ней тела не гниют так, как в других местах.

Клив недоверчиво глянул на Епископа.

– Это правда, – спокойно настаивал толстяк. – Я слышал это от надежных людей. Поверь мне, каждый раз, когда приходилось выкапывать оттуда покойников, их находили в практически идеальном состоянии. – Он прервался, чтобы зажечь самокрутку, и затянулся, выдохнув вместе с дымом следующие слова: – Когда придут последние дни, добрые граждане Мерилибона и Кэмден-тауна восстанут гнилыми скелетами. А злодеи? Они, танцуя, явятся на Страшный суд такими же свеженькими, как в тот день, когда отбросили копыта. Только представь.

Эта извращенная мысль явно порадовала его. Пухлое лицо покрылось от удовольствия морщинками и ямочками.

– Ах, – задумчиво протянул он, – и кто кого назовет испорченным в то прекрасное утро?

Клив так и не выяснил, как именно Билли напросился в бригаду садовников, но ему это удалось. Возможно, он обратился напрямую к Мэйфлауэру, который убедил начальство, что мальчишка достаточно надежен и его можно выпускать на свежий воздух. Как бы он это ни провернул, но холодным апрельским утром спустя полнедели после того, как Клив выяснил, где находятся могилы, Билли стриг на улице траву.

Слухи о том, что случилось в тот день, поползли во время отдыха. Кливу историю поведали три разных источника, ни один из которых лично ничего не видел. Пересказы были приукрашены по-разному, но явно состояли в родстве. Суть была такой.

Бригада садовников из четверых человек, за которыми присматривал единственный надзиратель, шла вдоль бараков, подстригая траву и пропалывая клумбы перед весенними посадками. Приглядывали за ними, видимо, не слишком внимательно. Прошло две или три минуты, прежде чем надзиратель вообще заметил, что один из подопечных постепенно отступил в хвост компании и ускользнул. Поднялась тревога. Надзирателям, однако, не пришлось вести долгие поиски. Тэйт и не пытался сбежать, а если пытался, значит, его планы сорвал какой-то припадок. Его нашли (и здесь истории заметно расходились) на большом газоне у ограды, прямо на траве. Некоторые говорили, что лицо у него почернело, что он сжался в комок и едва не откусил себе язык; другие – что, когда его нашли, он лежал лицом вниз, разговаривал с землей, рыдал и упрашивал. Общим мнением было, что парень свихнулся.

Слухи привлекли внимание к Кливу, и он был этому не рад. Весь следующий день к нему подходили люди, желая узнать, каково делить камеру с психом. Мне нечего сказать, настаивал он. Тэйт был идеальным сокамерником – тихим, ненавязчивым и, несомненно, здравым. В том же самом он заверил Мэйфлауэра, когда тот устроил ему допрос, а позже – тюремного врача. Он не сказал ни полслова об интересе Тэйта к могилам, а еще по-быстрому встретился с Епископом и попросил его держать рот на замке. Тот согласился при условии, что в свое время ему расскажут всю историю. Это Клив ему пообещал. Епископ, как подобало человеку возложенного на него сана, слово свое держал твердо.

Билли не было два дня. За это время Мэйфлауэр без всяких объяснений и предупреждений исчез с должности старшего по этажу. На его место перевели из крыла D человека по фамилии Девлин, чья репутация шла впереди него. Он, похоже, был не особенно сердобольным человеком. Это подтвердилось, когда в день возвращения Билли Тэйта Клива вызвали в кабинет Девлина.

– Мне говорили, что ты близок с Тэйтом, – сказал Девлин. По добродушию его лицо было сравнимо с гранитной глыбой.

– Не слишком, сэр.

– Я не буду повторять ошибок Мэйфлауэра, Смит. Как по мне, Тэйт – это проблема. Я буду следить за ним как ястреб, а в мое отсутствие это будешь делать ты, усек? Если он хотя бы глаза закатит, то сядет на поезд-призрак. И пернуть не успеет, как я его в спецблок переведу. Я понятно объясняю?

– Почтил усопшего, да?

В лазарете Билли потерял вес, те самые фунты, в которых отчаянно нуждалось его тощее тело. Теперь рубашка болталась у него на плечах, ремень застегивался на последнее отверстие. Худоба как никогда подчеркивала его физическую уязвимость; Клив подумал, что теперь его можно уложить одной левой. Но она придала лицу Билли новую, почти отчаянную напряженность. От него, казалось, остались одни глаза, где не сохранилось ни капли плененного солнечного света. Пропала и притворная легкомысленность, а на смену ей пришла пугающая целеустремленность.

– Я тебе вопрос задал.

– Я слышал, – сказал Билли. Солнца сегодня не было, но он все равно смотрел на стену. – Да, если тебе хочется знать, я почтил усопшего.

– Девлин приказал мне за тобой следить. Он хочет выдворить тебя со своего этажа. Может, вообще перевести.

– Отсюда? – Панический взгляд, которым Билли посмотрел на Клива, был слишком беззащитным, чтобы выносить его дольше пары секунд. – Ты имеешь в виду, перевести в другое место?

– Похоже на то.

– Он не может!

– О, может. Это называют «поездом-призраком». Только что ты был здесь, а через минуту…

– Нет, – сказал мальчишка, неожиданно стиснув кулаки. Он начал трястись, и на мгновение Клив испугался, что с ним случится второй припадок. Но он, похоже, силой воли унял дрожь и снова повернулся к сокамернику. Синяки, оставленные Ловеллом, выцвели до желто-серого цвета, но были еще далеки от исчезновения; небритые щеки припорошила бледно-рыжая щетина. Глядя на него, Клив почувствовал непрошеный приступ заботы.

– Расскажи мне, – сказал он.

– Что рассказать?

– Что случилось у могил.

– У меня закружилась голова. Я упал. Опомнился уже в лазарете.

– Это то, что ты им рассказал, да?

– Это правда.

– А я другое слышал. Почему ты не рассказываешь, что случилось на самом деле? Я хочу, чтобы ты мне доверял.

– Я доверяю, – сказал мальчишка. – Но я не должен об этом рассказывать, понимаешь? Это только между нами.

– Между тобой и Эдгаром? – спросил Клив, и Билли кивнул. – Человеком, который убил всю свою семью, кроме твоей матери?

Билли явно был ошарашен тем, что Клив об этом знает.

– Да, – сказал он, подумав. – Да, он их всех убил. Он и маму убил бы, если бы она не сбежала. Он хотел уничтожить всю семью. Чтобы не было наследников, которым передастся дурная кровь.

– У тебя, значит, дурная кровь?

Билли позволил себе незаметнейшую из улыбок:

– Нет. Я так не думаю. Дед был неправ. Времена изменились, верно?

Он и правда псих, подумал Клив. Билли моментально это почувствовал.

– Я не сумасшедший. Так им и скажи. Девлину и всем, кто будет спрашивать. Скажи им, что я агнец. – Ярость возвратилась в его глаза. В них не было ничего от агнца, однако Клив воздержался от замечаний по этому поводу. – Нельзя, чтобы меня перевели, Клив. Только не после того, как я подошел так близко. У меня здесь дело. Важное дело.

– С мертвецом?

– С мертвецом.

Хотя Кливу Билли продемонстрировал решимость, вернувшись к остальным заключенным, он спрятался в панцирь. Не реагировал ни на вопросы, ни на оскорбления, брошенные в его сторону; его маска пустоглазого безразличия была идеальна. Клив был впечатлен. Парень мог бы сделаться актером, если бы только решился отказаться от профессионального сумасшествия.

Однако очень быстро стало заметно, как тяжело Билли скрывать поселившееся в нем волнение. По бессмысленности взглядов и резкости движений; по задумчивости и непрерывному молчанию. Физическое истощение было очевидно для врача, к которому Билли продолжал ходить на осмотр; он заключил, что парень страдает от депрессии и острой бессонницы, и прописал ему успокоительное для лучшего сна. Эти таблетки Билли отдал Кливу, утверждая, что сам он в них не нуждается. Клив был благодарен. Впервые за многие месяцы он мог спать спокойно, не слыша слез и криков соседей по тюрьме.

С каждым днем его отношения с мальчишкой, и так не слишком близкие, превращались в чистую фикцию. Клив чувствовал, что Билли закрывается окончательно, удаляется от забот физического мира.

Он не впервые видел такое сознательное отстранение. Его невестка, Розанна, умерла от рака желудка тремя годами раньше: она долго и, до последних недель, постепенно угасала. Клив не был к ней близок, но, возможно, именно это расстояние позволило ему увидеть в поведении женщины то, чего не заметила семья. Его поразила систематичность, с которой она готовилась к смерти, отсекая привязанности, пока они не стали касаться лишь самых важных людей в ее жизни – детей и священника – и не исключили всех остальных, в том числе и мужа, с которым Розанна прожила четырнадцать лет.

Теперь он видел те же бесстрастие и холодность в Билли. Парень уходил в себя, словно готовился пересечь безводную пустошь и слишком берег свои силы, чтобы потратить их хоть на один бесполезный жест. Это пугало; сидеть с Билли в камере площадью двенадцать на восемь футов было все неуютнее. Клив словно жил с приговоренным к казни.

Утешали только транквилизаторы, которые Билли охотно выманивал у врача. От них Клив сразу проваливался в сон, который приносил отдых и был по крайней мере несколько дней лишен видений.

А потом ему приснился город.

Точнее, сначала не город; сначала была пустыня. Необитаемая бесконечность черно-синего песка, который при каждом шаге жалил ступни, который задувало холодным ветром прямо в нос, и в глаза, и в волосы. Он понял, что раньше здесь уже был. Во сне он узнавал череду бесплодных дюн, монотонность которой не прерывалась ни деревом, ни домом. Но прежде Клив приходил сюда с проводниками (по крайней мере, он был в этом почти уверен); теперь же остался один, и тучи над головой были тяжелыми и асфальтово-серыми, не обещая солнца. Клив так долго шел среди дюн, что его ноги стер в кровь острый песок, а тело, усыпанное песчинками, посинело. И когда усталость уже была готова взять над ним верх, он увидел неподалеку руины.

Это был не оазис. На этих пустых улицах не было ничего, способного исцелить или накормить: ни плодоносных деревьев, ни сверкающих фонтанов. Город был скоплением домов, или кусков домов – иногда целых этажей, иногда отдельных комнат, – набросанных рядом друг с другом в пародии на урбанистический порядок. Безнадежная мешанина стилей: прекрасные георгианские особняки и грязные многоэтажки с выгоревшими комнатами стояли бок о бок; домик, выдранный из блокированной застройки, идеальный вплоть до керамической собачки на подоконнике, соседствовал с люксом в пентхаусе. Грубое изъятие из контекста покалечило их: стены покрылись трещинами, лукаво предлагая взглянуть на сокрытое внутри; лестницы устремлялись к тучам без всякой цели; двери хлопали на ветру, открываясь в никуда.

Здесь кто-то жил, Клив это знал. Не только ящерицы, крысы и бабочки – все до единой альбиносы, – которые порхали или бегали перед ним, когда он шел по заброшенным улицам, – но люди. Он чувствовал, что за каждым его шагом следят, хотя не видел ни одного признака человеческого присутствия – по крайней мере, в первый свой визит.

Во второй раз тот, кем он был во сне, отказался от долгого похода через пустыню и переместился прямиком в некрополь; его ноги, отличавшиеся хорошей памятью, шли тем же путем, что и в предыдущее посещение города. Той ночью неустанный ветер был сильнее. В одном окне он играл с кружевной занавеской, в другом – со звонкой китайской безделушкой. Он приносил и голоса: жуткие и диковинные звуки, рожденные в каком-то далеком месте за пределами города. Слыша это – как будто бормотали и болтали обезумевшие дети – Клив был благодарен за то, что тут есть улицы и комнаты, за их привычность, пусть они и не могли предложить ему убежища. Он не хотел заходить внутрь, несмотря на голоса; не хотел выяснять, почему эти куски архитектуры настолько особенные, что их оторвали от корней и бросили в этом воющем запустении.

Однако стоило ему один раз побывать в этом месте, как спящий разум стал возвращаться туда ночь за ночью; Клив всегда шел пешком, с окровавленными ногами, видел только ящериц, крыс и бабочек, на каждом пороге лежал черный песок, ветер задувал его в комнаты и коридоры, которые не менялись от визита к визиту; которые казались, судя по тому, что Клив замечал между занавесок или сквозь проломы в стенах, замороженными в какой-то судьбоносный момент – вот несъеденный обед на столе, накрытом для троих (каплун не разрезан, соусы исходят паром), или включенный душ в ванной, где бесконечно раскачивается лампочка; а в комнате, похожей на кабинет адвоката, комнатная собачка, или сорванная и брошенная на пол накладка, одиноко лежала на дорогом ковре, чей сложный узор уже наполовину поглотил песок.

Лишь один раз он увидел в городе другого человека, причем при странных обстоятельствах. Это был Билли. Однажды, когда Клив снова бродил по пустынным улицам, он на мгновение проснулся. Билли не спал, стоял посреди камеры, глядя вверх, на свет за окном. Это был не лунный свет, но мальчишка купался в нем, как в лунном. Он повернулся лицом к окну, открыл рот и закрыл глаза. У Клива едва хватило времени, чтобы заметить, что парень как будто погрузился в транс, а потом транквилизаторы утащили его обратно в глубины сна. Но он захватил с собой кусочек реальности, вложил мальчишку в ночные грезы. Когда он снова достиг города, там был Билли Тэйт: стоял на улице, его лицо было обращено к небу, где клубились низкие тучи, рот открыт, а глаза закрыты.

Эту картину Клив увидел лишь на мгновение. В следующий миг мальчишка рванул прочь, поднимая в воздух черные веера песка. Клив кричал ему вслед. Но Билли бежал, не слыша его; и то необъяснимое знание будущего, которое приходит во сне, подсказало Кливу, куда он направляется. К окраине города, где кончались дома и начиналась пустыня. Возможно, навстречу какому-то другу, который придет с этим ужасным ветром. Ничто не могло заставить Клива броситься в погоню; однако он не хотел терять связи с единственным знакомым человеком, которого увидел на этих одиноких улицах. Он снова выкрикнул имя Билли, теперь громче.

И на этот раз почувствовал чужую руку на своем плече, в ужасе подскочил – и обнаружил, что находится в камере и его пытаются разбудить.

– Всё в порядке, – сказал Билли. – Тебе снится сон.

Клив попытался выбросить город из головы, но на несколько пугающих секунд сон просочился в реальный мир, и, глядя вниз, на мальчишку, он увидел, как волосы Билли шевелит ветер, которого не было, не могло быть в тесной камере.

– Тебе снится сон, – повторил парень. – Просыпайся.

Дрожа, Клив сел на койке. Город исчезал – уже почти исчез, – но, прежде чем окончательно потерять его из виду, Клив с непоколебимой уверенностью все понял: Билли действительно был там, в городе, вместе с ним, пусть всего на несколько хрупких мгновений, и знал, что снится Кливу.

– Ты ведь знаешь? – обвинил он бледное лицо рядом.

Мальчишка, казалось, пришел в недоумение:

– О чем это ты?

Клив покачал головой. Подозрение становилось тем невероятнее, чем дальше удалялся сон. Но все равно, опустив взгляд на костлявую руку Билли, все еще сжимавшую его плечо, он ожидал увидеть у него под ногтями те обсидиановые песчинки. Но там была только грязь.

Сомнения, однако, сохранились и после того, как рассудок должен был силой вынудить их сдаться. Клив обнаружил, что с той ночи пристальнее наблюдает за парнем, ожидая неосторожного слова или взгляда, которые раскрыли бы суть его игры. Но все было тщетно. Последние следы общительности исчезли в ту ночь; мальчишка превратился – как Розанна – в книгу, которую невозможно было прочесть, и не выпускал из-под век ни единого намека на природу своего тайного мира. Что касается сна – о нем даже не упоминалось. Был лишь один косвенный намек на минувшую ночь: Билли все сильнее настаивал, чтобы Клив продолжал принимать успокоительное.

– Тебе нужно высыпаться, – сказал он, вернувшись из лазарета с очередной порцией. – Возьми.

– Тебе тоже надо высыпаться, – ответил Клив, которому было интересно, насколько далеко зайдет мальчишка. – Мне они больше не нужны.

– Нужны, – настаивал Билли, протягивая пузырек с капсулами. – Ты же знаешь, какой здесь шум.

– Мне говорили, что на них подсесть можно, – сказал Клив, не принимая таблеток. – Обойдусь.

– Нет, – сказал Билли, и теперь Клив услышал такую требовательность, которая подтвердила его глубочайшие подозрения. Парень хотел, чтобы он наедался таблетками, хотел с самого начала.

– Я сплю как ребенок, – сказал Билли. – Пожалуйста, возьми. А то пропадут зря.

Клив пожал плечами.

– Если ты уверен, – сказал он, готовый – поскольку его страхи подтвердились – изобразить, что пошел на попятную.

– Уверен.

– Тогда спасибо. – Он взял пузырек.

Билли просиял. С этой улыбки, в общем-то, и начались по-настоящему плохие времена.

Тем вечером Клив ответил на спектакль мальчишки собственным и притворился, что, как обычно, принимает транквилизаторы, однако не стал их глотать. Улегшись на койку лицом к стене, тайком переложил их изо рта под подушку. Потом сделал вид, что спит.

Дни в тюрьме начинались и кончались рано: к восьми сорока пяти или к девяти большинство камер в четырех крыльях погружались в темноту, заключенных запирали до рассвета, предоставляя самим себе. В тот вечер все было тише обычного. Парня, рыдавшего в камере через одну от них, перевели в крыло D; других источников шума на этаже практически не осталось. Даже без таблеток Клив чувствовал, как ему хочется спать. С нижней койки звуков почти не доносилось, только редкие вздохи. Невозможно было понять, спит на самом деле Билли или нет. Клив старался не шуметь, время от времени украдкой бросая взгляд на светящийся в темноте циферблат своих наручных часов. Минуты текли неспешно, и поначалу время шло очень медленно, Клив даже боялся, что его притворный сон перейдет в настоящий. И действительно, пока в его голове крутилась эта самая мысль, им овладела дремота.

Он проснулся намного позже. Похоже, даже не сменил позу во сне. Перед ним была стена, облезшая краска напоминала неясную карту какой-то безымянной земли. Ему потребовалась пара минут, чтобы сориентироваться. С нижней койки не доносилось ни звука. Притворившись, что ворочается, Клив поднял руку к глазам и взглянул на бледно-зеленый циферблат часов. Было без девяти два. Еще несколько часов до рассвета. Клив пролежал в той позе, в которой проснулся, целых пятнадцать минут, прислушиваясь к каждому звуку в камере, пытаясь обнаружить Билли. Он не хотел смотреть вниз, опасался, что парень стоит посреди камеры, как было той ночью, когда он очутился в городе.

Мир, пусть окутанный ночью, был далеко не тих. Клив слышал приглушенные шаги (кто-то расхаживал взад-вперед по камере этажом выше); слышал шум воды в трубах и вой сирены на Каледониан-роуд. А вот Билли слышно не было. Даже его дыхания.

Прошла еще четверть часа, и Клив почувствовал, как знакомое оцепенение подкрадывается, чтобы завладеть им; если он и дальше будет лежать неподвижно, то снова уснет, а когда опомнится, уже наступит утро. Если он хочет что-то узнать, придется перевернуться на другой бок и посмотреть. Разумнее всего, решил он, будет не пытаться двигаться незаметно, а переместиться как можно естественнее. Так он и сделал, бормоча про себя, словно во сне, чтобы обман выглядел правдоподобнее. Перевернувшись окончательно и прикрыв лицо рукой, чтобы не было видно, как он подглядывает, Клив осторожно открыл глаза.

Казалось, в камере темнее, чем в ту ночь, когда Билли смотрел в окно. Что до мальчишки, его видно не было. Клив открыл глаза пошире и, как мог, осмотрел камеру сквозь пальцы. Что-то было неправильно, но он не мог сообразить, что именно.

Он лежал так несколько минут, дожидаясь, пока глаза не привыкнут к мраку. Они не привыкли. Все оставалось нечетким, словно картина, покрытая грязью и лаком настолько, что глубины ее отказывались открываться взгляду наблюдателя. Но Клив знал – знал, – что тени в углах камеры и на противоположной стене не пусты. Ему хотелось покончить с ожиданием, из-за которого сердце громко билось, хотелось поднять голову с набитой камнями подушки и сказать Билли, чтобы тот перестал прятаться. Но благоразумие возобладало. Вместо этого он лежал неподвижно, и потел, и наблюдал.

И тогда Клив начал понимать, что не так с картиной перед глазами. Плотные тени падали туда, где теней быть не должно: они расползались по полу там, где должен был мерцать жиденький свет из окна. Что-то душило и поглощало его где-то между окном и стеной. Клив закрыл глаза, давая своему обескураженному мозгу шанс все обдумать и отвергнуть напрашивающееся умозаключение. Когда он снова открыл их, в груди ёкнуло. Вместо того чтобы утратить силу, тени стали только гуще.

Он никогда прежде так не боялся, никогда не чувствовал в кишках такого холода, как тот, что настиг его сейчас. Он мог только ровно дышать и не шевелить руками. Инстинктивно ему, как ребенку, хотелось закутаться и спрятать лицо. Не давали это сделать две мысли. Первая – о том, что любое движение может привлечь к нему нежеланное внимание. Вторая – что Билли где-то в камере и, возможно, так же боится этой живой темноты, как и он.

А потом с нижней койки послышался голос мальчишки. Он был негромок – видимо, чтобы не разбудить спящего сокамерника. А еще он был пугающе задушевным и спокойным. Клив не стал даже предполагать, что Билли разговаривает во сне; время добровольного самообмана давно прошло. Парень разговаривал с темнотой; в этом невыносимом факте сомнений не было.

– …больно, – сказал он с едва заметной ноткой обвинения. – …Ты не рассказывал мне, как это больно…

Показалось Кливу, или жуткая тень в ответ немного разрослась, как пятно чернил кальмара в воде? Он ужасно боялся.

Мальчишка снова говорил. Голос его был так тих, что Клив едва разбирал слова.

– …должно быть, скоро… – сказал он c волнением. – …Я не боюсь. Не боюсь.

И вновь тень зашевелилась. На этот раз, заглянув в ее сердце, Клив разглядел очертания окутанной ею химерической фигуры. Его горло сжалось; крик застрял позади языка, обжигая, желая высвободиться.

– …все, чему можешь меня научить… – говорил Билли, – …быстро.

Слова звучали и затихали, но Клив едва слышал их. Он не мог отвести глаз от занавеса теней и фигуры – сотканной из мрака, – что двигалась в его складках. Это была не иллюзия. Там стоял человек, или, точнее, грубое подобие человека: тело его было зыбким, очертания постоянно расплывались и лишь с огромным усилием вновь собирались во что-то, отдаленно напоминавшее человеческую фигуру. Лицо гостя Клив практически не разглядел, но увиденного было достаточно, чтобы заметить уродства, выставленные напоказ, как будто достоинства: голова напоминала блюдо испорченных фруктов, мягких, с облезающей кожицей, здесь набухающих мушиным гнездом, там внезапно провалившихся до гнилой сердцевины. Как мог мальчишка так легко общаться с подобной тварью? И все же, невзирая на разложение, в облике существа, в его измученных глазах и беззубом овале рта, виделось жестокое благородство.

Неожиданно Билли поднялся. От резкого движения после столь долгого шепота Клив едва не вскрикнул. Он проглотил звук – с трудом – и сощурился, глядя сквозь прутья ресниц на то, что случилось дальше.

Билли снова говорил, но теперь его голос был настолько тих, что различить слова не получалось. Он шагнул к тени, его тело почти загородило фигуру на противоположной стене. Камера была шириной не больше чем в два-три шага, но мальчишка сделал, казалось, пять, шесть, семь шагов от койки, как будто физический мир растянулся. Клив раскрыл глаза: он знал, что на него не смотрят. Тень и ее ученик были заняты своим делом: оно целиком поглотило их внимание.

Силуэт Билли был меньше, чем казалось возможным в тесноте камеры, как будто он прошел сквозь стену в какое-то иное пространство. И лишь теперь, широко распахнув глаза, Клив узнал это место. Тьма, из которой состоял гость Билли, была тенью от туч и пылью; позади него, едва видимый в колдовской дымке, но узнаваемый для любого, кто там побывал, лежал город из снов.

Билли добрался до своего учителя. Существо возвышалось над ним, облезлое и тощее, но переполненное могуществом. Клив не знал, как и зачем мальчишка пришел к нему, и теперь, когда это случилось, боялся за безопасность Билли, но страх за себя приковал его к койке. В этот момент он осознал, что никогда не любил никого, ни мужчину, ни женщину, настолько, чтобы броситься следом за ними в тень этой тени. За осознанием пришло ужасное одиночество, ведь в то же мгновение Клив понял, что никто, увидев, как сам он идет навстречу судьбе, не сделает и шага, чтобы оттащить его от края пропасти. Оба они были пропащими душами, и он, и мальчишка.

Повелитель Билли поднял свою распухшую голову, и неумолимый ветер этих синих улиц даровал его лошадиной гриве яростную жизнь. Ветер принес те же голоса, что Клив слышал раньше: крики безумных детей, нечто между плачем и воем. Словно подстегнутое ими, существо потянулось к Билли и обняло его, окутав парня туманом. Билли не сопротивлялся, а лишь обнял тень в ответ. Клив, не в силах наблюдать за этой кошмарной близостью, закрыл глаза, а когда – спустя мгновения? Минуты? – открыл их снова, встреча, похоже, закончилась. Существо из тени теряло целостность, отказавшись от тщетных попыток быть единым. Оно распадалось на куски, лохмотья тела разлетались по улицам, точно гонимый ветром мусор. Его уход, казалось, стал сигналом к окончанию всей сцены; улицы и дома уже поглощались пылью и расстоянием. Еще до того, как последний лоскут тени скрылся из вида, город пропал. Клив был счастлив, что избавился от него. Реальность, пусть даже мрачная, была лучше этой мерзости запустения. Стена собралась заново, крашеный кирпич за крашеным кирпичом, и Билли, покинувший руки своего хозяина, вновь оказался в материальном пространстве камеры, глядя на свет в окне.

В ту ночь Клив уже не уснул. Наоборот, гадал, лежа на жестком матрасе и уткнувшись взглядом в свисающие с потолка сталактиты из краски, сможет ли когда-нибудь снова найти покой во сне.

Солнце было артистом. Оно проливало свой свет так напыщенно, желая, как всякий продавец мишуры, поразить и отвлечь. Но под сияющей поверхностью, которую оно освещало, крылось нечто иное: то, что солнце – вечный угодник толпы – пыталось замаскировать. Оно было мерзким и отчаянным, это иное. Большинство, ослепленное светом, никогда не замечало его. Но Клив теперь познал бессолнечность; он даже побывал в ней, во сне; и хотя горевал о своей потерянной невинности, но понимал, что никогда не сможет вернуться по своим следам обратно в лабиринт зеркал из света.

Он изо всех сил пытался скрыть от Билли перемену в себе; меньше всего ему хотелось, чтобы мальчишка заподозрил, что за ним подглядывали. Но утаить это было практически невозможно. Хотя на следующий день Клив продемонстрировал все признаки нормальности, какие только смог припомнить, ему не удалось до конца спрятать свою нервозность. Она отказывалась подчиняться ему и сочилась из пор, как будто пот. И мальчишка знал, в этом не было сомнения, он обо всем знал. И не стеснялся озвучить свои подозрения. Когда, после дневной работы, они вернулись в камеру, Билли немедленно взял быка за рога.

– Что с тобой сегодня такое?

Клив сосредоточенно перестилал койки, опасаясь даже взглянуть на Билли.

– Все нормально, – ответил он. – Не очень хорошо себя чувствую, вот и все.

– Плохо спалось? – настойчиво спросил парень. Клив чувствовал, как глаза Билли сверлят его спину.

– Нет, – он специально ответил не сразу, чтобы не выдать себя. – Я принял твои таблетки, как обычно.

– Хорошо.

Разговор оборвался, и Кливу позволили разобраться с постелью в тишине. Но затягивать это занятие бесконечно было невозможно. Когда он закончил и отвернулся от койки, Билли сидел за маленьким столиком, раскрыв на коленях одну из книг Клива. Он не спеша перелистывал страницы, всякая подозрительность покинула его. Но Клив хорошо знал, что внешнему виду доверять нельзя.

– Зачем ты это читаешь? – спросил мальчишка.

– Чтобы скоротать время, – ответил Клив и уничтожил плоды своих стараний, растянувшись на верхней койке.

– Нет. Я не о том, зачем ты вообще читаешь книги. Я о том, зачем ты читаешь эти книги? Всю эту чепуху о грехе.

Клив услышал вопрос лишь краем уха. Улегшись, он отчетливо вспомнил предыдущую ночь. Вспомнил и о том, что уже сейчас темнота потихоньку наползает на мир. При этой мысли желудок устремился к горлу.

– Ты меня слышишь? – спросил мальчишка.

Клив пробормотал, что слышит.

– Так зачем, зачем эти книги? Об адских муках и всем прочем?

– Их больше никто не берет в библиотеке, – ответил Клив; ему сложно было формулировать и проговаривать мысли, когда другие, невысказанные, требовали настолько больше внимания.

– Так, значит, ты в это не веришь?

– Нет. Нет, не верю ни единому слову.

Парень немного помолчал. Хотя Клив не смотрел на него, было слышно, как Билли переворачивает страницы. А потом – еще один вопрос, но прозвучавший тише – как признание:

– Тебе когда-нибудь бывает страшно?

Вопрос встряхнул Клива, выведя из транса. Разговор превратился из беседы о книжках во что-то более важное. Зачем Билли спрашивать о страхе, если сам он не боится?

– Чего мне бояться? – спросил Клив.

Краем глаза он заметил, что мальчишка чуть пожал плечами, прежде чем ответить.

– Того, что может случиться, – сказал он бездушным голосом. – Того, что не можешь контролировать.

– Да, – ответил Клив, не понимая, куда идет этот разговор. – Да, конечно. Иногда я боюсь.

– И что ты тогда делаешь? – спросил Билли.

– А разве можно что-то сделать? – сказал Клив. Он говорил так же негромко, как и Билли. – Я перестал молиться в то утро, когда умер мой отец.

Он услышал мягкий хлопок, с которым Билли закрыл книгу, и повернул голову так, чтобы видеть мальчишку. Билли не мог полностью скрыть возбуждения. Он и правда боится, понял Клив; он желает наступления ночи не больше моего. Мысль о том, что страх у них один на двоих, ободрила его. Возможно, парень не полностью принадлежит тени; возможно, Клив сможет убедить Билли, чтобы тот нашел им обоим путь из этого разрастающегося кошмара.

Он сел; голова оказалась в паре дюймов от потолка. Билли посмотрел наверх, вынырнув из размышлений; его лицо было бледным овалом непрерывного тика. Клив знал, что настала пора говорить; сейчас, пока на этаже не выключили свет и в камерах не воцарились тени. Тогда времени на объяснения не будет.

Мальчишкой уже начнет завладевать город, и его будет не убедить.

– Я вижу сны, – сказал Клив. Билли не ответил, только посмотрел на него пустыми глазами. – Мне снится город.

Парень даже не вздрогнул. Он явно не собирался добровольно ничего объяснять; его придется вынуждать силой.

– Ты знаешь, о чем я говорю?

Билли помотал головой, даже не задумавшись:

– Нет. У меня не бывает снов.

– У всех бывают сны.

– Значит, я их просто не помню.

– А я свои помню, – сказал Клив. Он был намерен теперь, когда заговорил об этом, не дать Билли вывернуться. – И там есть ты. Ты в этом городе.

Вот теперь мальчишка дернулся; всего лишь предательская дрожь, но ее хватило, чтобы Клив понял: он не попусту сотрясает воздух.

– Что это за место, Билли? – спросил он.

– Откуда я знаю? – бросил в ответ мальчишка и хотел уже рассмеяться, но передумал. – Я не знаю, понятно? Это твои сны.

Прежде чем Клив успел ответить, он услышал голос надзирателя, который шел вдоль ряда камер, приказывая заключенным укладываться спать. Очень скоро погасят лампы, и он окажется заперт в этой тесной камере на десять часов. Вместе с Билли – и призраками.

– Прошлой ночью, – сказал он, опасаясь без подготовки заговаривать о том, что видел и слышал, но еще больше опасаясь очередной ночи на окраине города, в одиночестве и темноте. – Прошлой ночью я видел…

Он осекся. Почему он не может подобрать слова?

– Видел…

– Что ты видел? – переспросил мальчишка; его лицо было непроницаемо, все признаки беспокойства уже исчезли. Возможно, он тоже услышал шаги надзирателя и знал, что ничего уже не сделать, пришествие ночи не отложить.

– Что ты видел? – настаивал Билли.

Клив вздохнул:

– Свою мать.

Парень выдал свое облегчение лишь блеклой улыбкой, проползшей по губам.

– Да. Я видел свою мать. Вот как тебя.

– И это тебя расстроило?

– Иногда сны так делают.

Надзиратель достиг камеры B.3.20.

– Отбой через две минуты, – сказал он, проходя мимо.

– Тебе надо принимать побольше таблеток, – посоветовал Билли, откладывая книгу и подходя к своей койке. – Тогда будет как у меня. Никаких снов.

Клив проиграл. Его, мастера блефа, переблефовал мальчишка, и теперь ему предстояло встретиться с последствиями лицом к лицу. Он лег, уставившись в потолок, считая секунды до того, как погасят свет, а внизу раздевался и забирался под одеяло Билли.

Еще было время, чтобы вскочить и позвать надзирателя; время, чтобы побиться башкой в дверь, пока кто-нибудь не прибежит. Но что он скажет в оправдание своей истерики? Что ему снятся кошмары? А кому они не снятся? Что он боится темноты? А кто не боится? Ему рассмеются в лицо и прикажут возвращаться в постель, и он останется без маскировки, а парень и его хозяин будут поджидать у стены. Такая тактика не принесет безопасности.

И молитва тоже. Он не соврал Билли, что разуверился в Боге, когда тщетно просил его сохранить жизнь отцу. Из такого божественного безразличия выковывается атеизм; веру Клива уже нельзя было разжечь заново, как бы велик ни оказался ужас.

Мысли об отце неизбежно привели к мыслям о детстве. Мало что еще могло захватить его разум настолько, чтобы он забыл о страхе. Когда свет наконец погас, перепуганный рассудок Клива нашел убежище в воспоминаниях. Биение сердца унялось; пальцы перестали дрожать, и наконец, совершенно не осознавая этого, он погрузился в сон.

То, что могло отвлечь его бодрствующий разум, подсознанию было недоступно. Стоило Кливу заснуть, как хорошие воспоминания померкли; картины детства ушли в прошлое, и стертые ноги привели его обратно в тот ужасный город.

Или, точнее, к его границам. Потому что сегодня он не прошел знакомым маршрутом мимо дома в георгианском стиле и соседствовавших с ним многоэтажек, а направился вместо этого на окраину города, где ветер был силен как никогда и ясно слышались приносимые им голоса. Хотя Клив с каждым шагом ожидал увидеть Билли и его темного спутника, он никого не встретил. Лишь бабочки летали рядом, светясь, как циферблат его часов. Они покрыли плечи и волосы Клива, подобно конфетти, а потом снова улетели.

Он достиг окраины города без происшествий и встал, оглядывая пустыню. Тучи, как всегда сплошные, плыли над головой величественно, словно дредноуты. Клив подумал, что голоса сегодня звучат как будто ближе, а чувства, что в них слышатся, тревожат его не так, как бывало раньше. Понять, что именно переменилось – сами голоса или его реакция на них, – он не мог.

А потом, пока он вглядывался в дюны и небо, зачарованный их чернотой, Клив услышал какой-то звук и, оглянувшись, увидел улыбающегося мужчину, который был одет в очевидно праздничный костюм и шел к нему со стороны города. В руках он держал нож; кровь на нем, а также на руке и рубашке мужчины была свежей. Даже во сне, неуязвимый, Клив испугался этого зрелища и сделал шаг назад – слова в свою защиту готовы были сорваться с его губ. Но улыбающийся мужчина, похоже, не заметил его: он прошел мимо Клива в пустыню и уронил нож, когда пересек какую-то невидимую границу. Только теперь Клив увидел, что так было и с другими людьми и что землю на границе города усеивали смертоносные сувениры – ножи, веревки (даже человеческая рука, отрубленная у запястья), – большинство которых практически скрылись под песком.

Ветер снова принес голоса: обрывки бессмысленных песен и незавершенного смеха. Клив оторвал взгляд от песка. Изгнанный мужчина ушел от города ярдов на сотню и стоял теперь на вершине дюны, явно чего-то ожидая. Голоса становились все громче. Внезапно Клив занервничал. Посещая город и слыша эту какофонию, он представлял себе тех, кто ее издает, такими, что у него кровь стыла в жилах. Сможет ли он теперь стоять и ждать появления баньши? Любопытство взяло верх над осторожностью. Он не сводил глаз с гребня, из-за которого они должны были появиться, сердце колотилось, сил отвернуться не было. Человек в праздничном костюме снял пиджак. Отбросил его и начал распускать узел на галстуке.

Казалось, что-то мелькнуло в дюнах, и шум превратился в экстатический приветственный вой. Клив смотрел, не позволяя нервам предать его, намеренный взглянуть этому кошмару во множество его лиц.

Неожиданно поверх завывания их музыки раздался вопль: голос был мужской, но высокий, кастрированный ужасом. Он доносился не отсюда, из города снов, а из того, другого иллюзорного места, в котором Клив обитал, названия которого не мог вспомнить. Он снова взглянул на дюны, не желая пропускать зрелище воссоединения, которое вот-вот должно было разыграться перед ним. Вопль в той безымянной дали взлетел до раздирающей горло высоты – и оборвался. Но теперь вместо него звенел сигнал тревоги, настойчивый как никогда. Клив чувствовал, как сон ускользает от него.

– Нет… – пробормотал он, – …дайте мне увидеть…

Дюны пришли в движение. Но и сознание тоже – прочь из города, обратно в камеру. Его протесты ничего не значили. Пустыня исчезла; а с ней и город. Он открыл глаза. Лампы в камере все еще не горели; орала тревога. Были слышны крики из камер на верхнем и нижнем этажах и громкие голоса надзирателей в мешанине вопросов и распоряжений.

Еще мгновение он не вставал, даже теперь надеясь вернуться в кокон сна. Но нет, сигнал тревоги был слишком резким, нараставшая в соседних камерах истерика – слишком навязчивой. Клив признал поражение и сел, окончательно проснувшись.

– Что случилось? – спросил он у Билли.

Мальчишка не стоял у стены. В кои-то веки он спал, невзирая на шум.

– Билли?

Клив свесился с края койки и заглянул под нее. Там было пусто. Простыня и одеяло сбиты.

Клив соскочил с койки. Все пространство камеры можно было окинуть взглядом, спрятаться было негде. Мальчишка исчез. Может, его увели, пока Клив спал? Такое случалось; это и был «поезд-призрак», которым грозил Девлин: неожиданный перевод проблемных заключенных в другие места без всяких объяснений. Клив никогда не слышал, чтобы это делали ночью, но все когда-то происходит впервые.

Он подошел к двери, чтобы понять, сможет ли разобраться в криках снаружи, но они не поддавались дешифровке. Самым вероятным объяснением, как он думал, была драка: двое сидельцев не могли больше вынести и часа в одном помещении. Он попытался сообразить, откуда донесся изначальный вопль, справа или слева, сверху или снизу; однако сон спутал все направления.

Стоя у двери, надеясь, что мимо пройдет надзиратель, Клив почувствовал перемену в воздухе. Она была так незначительна, что поначалу он толком не обратил на нее внимания. Лишь подняв ладонь, чтобы отряхнуть с глаз сон, понял, что руки покрылись мурашками.

За спиной он теперь слышал дыхание или рваную пародию на него.

Он одними губами произнес имя «Билли», но вслух ничего не сказал. Мурашки добрались до позвоночника; его начало трясти. Камера все-таки не была пустой: кто-то находился в этом крохотном пространстве вместе с ним.

Клив собрал отвагу в кулак и заставил себя обернуться. В камере стало темнее, чем когда он проснулся; воздух превратился в дразнящую завесу. Но Билли не было; вообще никого не было.

А потом звук вернулся и привлек внимание Клива к нижней койке. Ее скрывала темнота, тень – подобная той, что виднелась на стене, – слишком глубокая и слишком изменчивая, чтобы быть естественной. Оттуда послышался квакающий вздох, напоминавший последнее мгновение жизни астматика. Клив понял, что источник мрака в камере находился там – в узком пространстве спального места Билли: тень стекала на пол и туманом клубилась над койкой.

Запасы страха в Кливе были небесконечны. За несколько предыдущих дней он истощил их во снах и снах наяву; он потел, он леденел, он прошел по грани разумного существования и уцелел. Теперь, пусть тело упрямо покрывалось мурашками, рассудок не поддавался панике. Он чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо прежде, загнанный недавними событиями в новую бесстрастность. Он не будет прятаться. Не будет зажмуриваться и молиться о наступлении утра, потому что если сделает это, то однажды, проснувшись, поймет, что умер и никогда не разгадает эту тайну.

Он глубоко вдохнул и подошел к койке. Та начала трястись. Укрытый тенью обитатель нижнего яруса неистово метался.

– Билли, – сказал Клив.

Тень зашевелилась. Она лужей растеклась вокруг его ног, поднялась к лицу; от нее пахло дождем на камнях, холодным и безрадостным.

Он стоял не более чем в ярде от кровати и все равно не мог ничего разглядеть; тень не позволяла ему это сделать. Раз ему не давали увидеть, Клив протянул к койке руку. От прикосновения завеса разошлась, словно дым, и стала видна бившаяся на матрасе фигура.

Разумеется, это оказался Билли; и все же это был не он. Может, Билли из прошлого или из будущего. Если это было так, то Клив не желал иметь ничего общего с грядущим, способным так изуродовать человека. Там, на нижней койке, лежал темный изможденный силуэт, все еще обретавший плотность на глазах у Клива, сшивавший себя из теней. В его светящихся глазах, в его арсенале похожих на иглы зубов было что-то от бешеной лисы; в том, как он сворачивался, – что-то от перевернутого насекомого, чья спина больше походила не на плоть, а на панцирь, а еще больше – на ночной кошмар. Ни одна его часть не была устойчива. Какой бы он ни обладал формой (возможно, их было множество), Клив видел, как она тает. Зубы становились все длиннее и при этом все менее прочными, их материя растянулась и сделалась хрупкой, а потом рассеялась как туман; кривые конечности, молотившие воздух, тоже истончались. Под этим хаосом Клив видел, как отчаянно пытается проявиться призрак Билли Тэйта, распахнувший рот и бормотавший агональную чушь. Ему хотелось запустить руки в эту круговерть и вытащить оттуда мальчишку, но Клив чувствовал, что процесс, за которым он наблюдает, не завершен, и вмешательство будет фатальным. Он мог только стоять и смотреть, как тощие белые конечности и волнующийся живот Билли корчатся, стряхивая с себя омерзительную форму. Светящиеся глаза исчезли почти в самом конце, выплеснувшись из глазниц бесчисленным множеством струй и исчезнув в черной дымке.

Наконец Клив увидел лицо Билли, на котором до сих пор проглядывали намеки на то, чем оно было раньше.

А потом исчезли и они, тени ушли, и на постели остался лишь мальчик, голый и задыхающийся под тяжестью мук.

Он посмотрел на Клива, лицо его было абсолютно пустым.

Клив вспомнил, как мальчишка жаловался твари из города. «…больно… – так ведь он говорил? – …Ты не рассказывал мне, как это больно…» Это была несомненная правда. Тело мальчишки походило на безжизненный пейзаж из пота и костей; менее привлекательной картины себе и представить нельзя. Но он был человеком; хотя бы это утешало.

Билли открыл рот. Губы у него были красными и гладкими, как будто накрашенными помадой.

– Что… – сказал он, пытаясь говорить между болезненными вздохами. – Что будем делать теперь?

Похоже, от речи ему стало только хуже. Его явно затошнило, он зажал рот ладонью. Клив отошел в сторону; Билли поднялся и, спотыкаясь, направился в угол камеры, к ведерку, которое стояло там для ночных походов в туалет. Рвота одолела его прежде, чем он достиг цели; жидкость выплеснулась между пальцев и потекла на пол. Клив отвернулся, пока Билли выворачивало наизнанку, готовясь почувствовать запах, который придется терпеть до начала утренней уборки. Однако камеру наполнила не вонь блевотины, а что-то более сладкое и приторное.

Озадаченный, Клив снова посмотрел на скорчившуюся в углу фигурку. Пол между ее ног забрызгала темная жидкость; она же ручейками стекала по голым ногам. И во мраке камеры было ясно, что это кровь.

Даже в тюрьмах самого строгого порядка насилие может – и это неизбежно – вспыхнуть без предупреждения. Отношения двух преступников, проводящих вместе по шестнадцать часов в сутки, штука непредсказуемая. Однако, насколько было известно надзирателям и заключенным, между Ловеллом и Нэйлером не было вражды. К тому же, пока не послышался вопль, из их камеры не доносилось ни звука: ни споров, ни криков. Что заставило Нэйлера неожиданно атаковать и убить своего сокамерника, а потом нанести себе чудовищные раны – вот о чем спорили в столовой и на спортивной площадке. «Как?», однако, было куда интереснее, чем «почему?» Слухи о состоянии, в котором нашли труп Ловелла, бросали вызов фантазии; даже у людей, для которых жестокость была обычным делом, описания вызывали шок. Ловелла не слишком любили; он был забиякой и обманщиком. Но, что бы ни сделал, он не заслужил подобного надругательства. Его выпотрошили, ему выдавили глаза, оторвали гениталии. Нэйлер, единственный возможный противник, умудрился после этого вскрыть себе живот. Теперь он лежал в реанимации; прогноз оптимистическим не был.

Кливу оказалось несложно, раз уж по крылу гуляла такая буря возмущения, провести весь день практически незамеченным. Ему тоже было что рассказать: но кто ему поверит? Он сам себе едва верил. На самом деле в течение всего дня, когда увиденное снова вставало перед глазами, Клив спрашивал себя, не сошел ли он с ума. Впрочем, разве душевное здоровье – штука не относительная? Что для одного безумие, для другого – политика. Единственное, в чем он был уверен, – это в том, что видел, как превращается Билли Тэйт. Он цеплялся за эту уверенность с упрямством, рожденным из отчаяния. Если не верить собственным глазам, защиты, сдерживающей тьму, не останется.

После помывки и завтрака все крыло вернулось в камеры; работу, отдых – любую деятельность, требовавшую перемещения по этажам, – отменили; камеру Ловелла сфотографировали и обыскали, а потом отмыли. После завтрака Билли проспал целое утро; состояние его больше походило на кому, чем на сон, такова была его глубина. Проснувшись к обеду, он стал куда веселее и общительнее, чем за последние недели. Бессмысленная болтовня никак не выдавала, что он знает о случившемся прошлой ночью. Днем Клив решил поговорить с парнем начистоту.

– Ты убил Ловелла, – сказал он. Не было смысла притворяться, что он ничего не знает; если мальчишка не помнил, что сделал, сейчас, значит, точно вспомнит потом. А вспомнив, как быстро он поймет, что Клив видел его превращение? Лучше признаться сразу.

– Я видел тебя, – сказал Клив. – Видел, как ты изменился…

Билли, казалось, не слишком обеспокоило это откровение:

– Да. Я убил Ловелла. Ты меня винишь?

Вопрос, вызывавший сотни других, был задан с легкостью, словно представлял лишь слабый интерес, не более.

– Что с тобой случилось? Я видел тебя… здесь, – Клив ткнул пальцем, вздрогнув от воспоминаний, в нижнюю койку, – и ты не был человеком.

– Я не хотел, чтобы ты видел. Я ведь давал тебе таблетки? Не нужно было шпионить.

– И прошлой ночью… – сказал Клив. – Тогда я тоже не спал.

Парень моргнул, точно удивленная птица, чуть наклонил голову:

– Ты сделал большую глупость. Очень большую.

– Хочется мне или нет, но меня это касается. Я вижу сны.

– Ах да, – теперь фарфоровый лоб избороздили морщины. – Да. Тебе ведь снится город?

– Что это за место, Билли?

– Я где-то читал: «У мертвых есть свои дороги». Ты когда-нибудь слышал об этом? Так вот… города у них тоже есть.

– У мертвых? Значит, это какой-то город призраков?

– Я не хотел тебя в это втягивать. Ты был ко мне добрее, чем остальные. Но я же тебе говорил, что у меня в Пентонвиле дело.

– К Тэйту.

– Именно.

Кливу хотелось расхохотаться: то, что ему говорили – город мертвых? – было лишь очередной нелепостью в груде прочих. И все же его отчаянно кипящий рассудок не смог отыскать ни одного более правдоподобного объяснения.

– Мой дед убил своих детей, – сказал Билли, – потому что не хотел передать следующему поколению свою ненормальность. Понимаешь, он узнал слишком поздно. До того как завел жену и детей, он и не подозревал, что отличается от других людей. Дед был особенным. Но он не хотел тех способностей, что ему достались, и не хотел, чтобы его дети жили с той же силой в крови. Он убил бы и себя, и покончил бы с этим, если бы моя мама не сбежала. Прежде чем дед успел найти ее и убить, его арестовали.

– И повесили. И похоронили.

– Повесили и похоронили, но он не пропал. Никто не пропадает, Клив. Никогда.

– Ты пришел сюда, чтобы его найти.

– Не просто найти: заставить его помочь мне. Я с десяти лет понимал, на что способен. Не то чтобы знал, но чувствовал. И боялся. Конечно же я боялся: это была ужасная тайна.

– Эта трансформация: ты всегда мог это делать?

– Нет. Только знал, что могу. Я пришел сюда, чтобы заставить деда научить меня, заставить показать мне, как. И даже теперь, – он посмотрел на свои изможденные руки, – когда он меня учит… боль почти невыносима.

– Тогда зачем ты это делаешь?

Мальчишка непонимающе посмотрел на Клива.

– Чтобы быть не собой; быть дымом и тенью. Быть чем-то кошмарным, – казалось, он неподдельно удивлен неприятием Клива. – Разве ты не сделал бы то же самое?

Клив покачал головой:

– То, чем ты стал прошлой ночью, было отвратительно.

Билли кивнул:

– Дед думал так же. На суде он назвал себя исчадием ада. Никто, конечно, не понимал, о чем он, но он так и сказал. Поднялся и объявил: «Я – блевотина Сатаны, – сказав это, Билли улыбнулся, – Бога ради, повесьте меня и сожгите». С тех пор он изменил свое мнение. Век состарился и зачерствел – ему нужны новые племена.

Он пристально посмотрел на Клива:

– Не бойся. Я не причиню тебе вреда, если ты не станешь болтать. Ты ведь не станешь?

– А какой еще есть разумный ответ? – спокойно ответил Клив. – Нет, я не буду болтать.

– Хорошо. Еще немного – и меня здесь уже не будет, и тебя тоже. И ты сможешь забыть.

– Сомневаюсь.

– Даже сны прекратятся, когда меня не будет рядом. Ты делишь их со мной только потому, что у тебя есть небольшой дар экстрасенса. Поверь мне. Бояться нечего.

– Город…

– Что с ним не так?

– Где его обитатели? Я ни разу никого не видел. Нет, не совсем так. Я видел одного человека. Мужчину с ножом… он шел в пустыню…

– Я не могу тебе помочь. Я тоже там чужой. Я знаю только то, что мне рассказывает дед: что это город, населенный мертвыми душами. Что бы ты там ни видел, забудь об этом. Тебе там не место. Ты еще не умер.

Разумно ли верить всему, что тебе говорят мертвецы? Неужели смерть очищает их от любой злонамеренности и в новом своем состоянии они подобны святым? Клив не мог поверить во что-то столь наивное. Скорее, они забирают с собой свои таланты, хорошие и плохие, и пользуются ими, как могут. Должны же попадать в рай сапожники? Глупо думать, будто они забудут, как шить кожу.

Так что Эдгар Тэйт мог лгать насчет города. Это место было чем-то бо́льшим, чем казалось Билли. Как насчет голосов на ветру, как насчет мужчины, уронившего нож в кучу прочего оружия, прежде чем уйти бог знает куда? Что это был за ритуал?

Теперь, когда запас страха иссяк и не было больше неизвращенной реальности, за которую он мог бы цепляться, Клив не видел причин не отправляться в город добровольно. Что может найтись там, на этих пыльных улицах, такого, что было бы хуже увиденного на нижней койке или случившегося с Ловеллом и Нэйлером? В окружении подобных мерзостей город стал убежищем. В пустоте его улиц и площадей была умиротворенность: там Клив чувствовал, что вся беготня завершилась, со всей злостью и отчаянием покончено; что эти комнаты (с водой, льющейся в ванну, и кружкой, наполненной до краев) уже видели худшее и готовы провести в покое ближайшую тысячу лет. Той ночью, когда пришел сон и город встал перед ним, Клив вошел туда не как перепуганный человек, потерявшийся во враждебной земле, но как гость, желающий отдохнуть в месте, которое знает слишком хорошо, чтобы в нем заблудиться, но недостаточно хорошо, чтобы от него устать.

Словно отвечая на это новообретенное спокойствие, город открылся ему. Бродя по улицам, как всегда с окровавленными ногами, Клив видел распахнутые двери и отдернутые занавески. Он не пренебрегал приглашениями, а подходил, чтобы поближе взглянуть на дома и квартиры. При ближайшем рассмотрении они оказывались не теми образцами домашнего покоя, какими виделись сперва. В каждом находились какие-то признаки недавно совершившегося насилия. Где-то лишь перевернутый стул или отметина на полу, в том месте, где каблук поскользнулся на лужице крови; где-то все было куда очевиднее. На столе, посреди газет, лежал молоток, на гвоздодере запеклась кровь.

В одной комнате были оторваны половицы и рядом с дырой лежали черные пластиковые пакеты, подозрительно мокрые. В другой стояло разбитое зеркало; в третьей, рядом с печью, где ярился и плевался огонь, валялись вставные зубы.

Комнаты были местами убийств, все до единой. Жертвы ушли – может, в иные города, полные загубленных детей и убитых друзей, – а эти декорации затаили дыхание в те мгновения, что последовали за преступлением. Клив шел по улицам, идеальный соглядатай, и оглядывал сцену за сценой, проигрывая в уме часы, предшествовавшие воцарившейся в каждой комнате тишине. Здесь умер ребенок: его кроватка перевернута; здесь кого-то убили в постели: подушка промокла от крови, на ковре лежит топор. Так, значит, это ад, где убийцы должны прожить часть вечности (или всю вечность) в том месте, где совершили убийство?

Самих злодеев он не видел, хотя логика подсказывала, что они должны быть неподалеку. Может, они умели становиться невидимыми, скрываясь от любопытных глаз чужаков-сновидцев вроде него; или проведенное в этом «нигде» время преображало их так, что они лишались плоти и крови, становясь частью своей тюрьмы – креслом, фарфоровой куклой?

Потом он вспомнил человека, который пришел к границе города в парадном костюме, с кровью на руках, и ушел в пустыню. Он невидимым не был.

– Где ты? – сказал Клив, остановившись на пороге грязной кухни с открытой духовкой и лежавшими в раковине столовыми приборами, на которые лилась вода. – Покажись.

Он заметил движение и взглянул прямо напротив двери. Там стоял человек. Он был здесь все это время, понял Клив, но стоял так неподвижно, так идеально сливался с кухней, что его невозможно было увидеть, пока его глаза не задвигались и не уставились на Клива. Тот почувствовал укол беспокойства, думая о том, что в каждой комнате, куда он заглядывал, скорее всего, скрывался как минимум один убийца, замаскированный полной неподвижностью. Мужчина, поняв, что его заметили, перестал скрываться. Он был пожилым, и в то утро порезался при бритье.

– Кто ты? – спросил он. – Я тебя уже видел. Ты проходил мимо.

Он говорил негромко и печально – не похож на убийцу, подумалось Кливу.

– Я просто гость, – сказал он мужчине.

– Здесь не бывает гостей, только будущие жители.

Клив нахмурился, пытаясь понять, что имеет в виду мужчина. Но во сне разум был медлителен и прежде чем успел решить загадку этих слов, послышались другие.

– Я тебя знаю? – спросил мужчина. – Я понял, что забываю все больше и больше. Это бессмысленно, да? Если я забуду, то никогда не смогу уйти, да?

– Уйти?..

– Совершить обмен. – Мужчина пригладил парик.

– И куда ты уйдешь?

– Обратно. Чтобы начать все заново.

Он приблизился к Кливу. Протянул к нему руки, ладонями вверх: их покрывали пузыри ожогов.

– Ты можешь мне помочь, – сказал он. – Я могу предложить сделку не хуже других.

– Я тебя не понимаю.

Мужчина явно думал, что он притворяется. Его верхняя губа, щеголявшая крашеными черными усиками, скривилась.

– Понимаешь. Ты все прекрасно понимаешь. Ты просто хочешь себя продать, как и все остальные. Тому, кто больше даст, правда? Кто ты, наемный убийца?

Клив покачал головой:

– Мне просто снится сон.

Враждебность отпустила мужчину:

– Будь другом. У меня нет влияния, не то что у некоторых. Знаешь, кое-кто попадает сюда и снова уходит уже через пару часов. Они – профессионалы. Они к этому готовятся. А я? Я убил из ревности. Я не был готов. Я останусь здесь, пока не заключу сделку. Пожалуйста, будь мне другом.

– Я не могу тебе помочь, – сказал Клив, не уверенный даже, о чем его просят.

Убийца кивнул:

– Конечно. Я и не ждал…

Он отвернулся от Клива и подошел к духовке. Оттуда пахнуло жаром, превратившим плиту в мираж. Убийца привычным движением положил усыпанную пузырями ладонь на дверцу и захлопнул ее. Почти сразу же она снова открылась.

– Ты знаешь, какой он аппетитный – запах жарящейся плоти? – спросил он, возвращаясь к духовке и снова пытаясь ее закрыть. – Разве может кто-то меня винить? Правда?

Клив оставил его с его бреднями; если в них и был смысл, он, скорее всего, не стоил усилий. Эта болтовня об обмене и о побеге из города: она отказывалась укладываться у Клива в голове.

Он шел дальше, устав заглядывать в дома. Он увидел все, что хотел увидеть. Без сомнения, близилось утро, и скоро на этаже прозвучит сигнал к побудке. Может, мне даже стоит проснуться самостоятельно, подумал Клив, и закончить сегодняшнюю экскурсию.

Едва подумав об этом, он увидел девочку. Ей было не больше шести или семи лет, и она стояла на следующем перекрестке. Конечно же, она не могла быть убийцей. Он направился к ней. Она, то ли из застенчивости, то ли из каких-то не столь невинных побуждений, развернулась вправо и убежала. Клив бросился следом. Когда он добрался до перекрестка, девочка была уже далеко; он снова побежал за ней. Как часто бывает с погонями в снах, законы физики действовали на преследователя и преследуемую по-разному. Казалось, она бежит легко, в то время как Клив боролся с воздухом, густым как патока. Но он не сдавался, продвигаясь туда, куда вела его девочка. Вскоре Клив оказался вдалеке от тех мест, которые были ему знакомы, – в лабиринте дворов и переулков, в каждом из которых, как он полагал, проливалась кровь. В отличие от главных улиц, в этих трущобах почти не было цельных пространств, лишь куски географии: газон с травой, больше красной, чем зеленой; фрагмент крыши, на которой болталась петля; груда земли. И в конце концов – просто стена.

Девочка завела Клива в тупик; сама она, впрочем, исчезла, оставив его смотреть на простую кирпичную стену, видавшую виды, с узким окном. Клив подошел ближе; его явно привели сюда для того, чтобы он это увидел. Он заглянул в армированное окно, перепачканное птичьим пометом, и обнаружил, что заглядывает в пентонвильскую камеру. У него скрутило живот. Что за игра: выдернуть его из камеры в этот город снов, только чтобы привести обратно в тюрьму? Однако, понаблюдав несколько секунд, он понял, что это не его камера. Это была камера Ловелла и Нэйлера. Им принадлежали картинки, прилепленные скотчем к серым кирпичам, им принадлежала кровь, покрывшая пол и стены, и койки, и дверь. Это была еще одна сцена убийства.

– Боже всемогущий, – пробормотал Клив. – Билли… Он отвернулся от стены. В песке у ног спаривались ящерицы; ветер, отыскавший путь в это захолустье, принес бабочек. Пока он смотрел на их танцы, в крыле B прозвонил колокол и началось утро.

Это была ловушка. Клив не понимал ее механизм – но в назначении у него сомнений не было. Вскоре Билли отправится в город. Камера, в которой он убил, уже ждала его, и из всех лишенных надежды мест, что Клив видел в этом собрании боен, крошечная, залитая кровью камера была, без сомнения, худшим.

Мальчишка не мог знать, что его ждет: дед солгал о городе, рассказав лишь часть правды, утаив от Билли, кем нужно быть, чтобы попасть туда. Но почему? Клив вернулся к своему невнятному разговору с мужчиной в кухне. Эти слова об обмене, о сделках, о возвращении. Эдгар Тэйт сожалел о своих грехах, так ведь? Со временем он решил, что не был блевотиной дьявола, что возвратиться в мир – не такая уж плохая идея. Каким-то образом Билли должен был стать орудием этого возвращения.

– Ты не нравишься моему деду, – сказал мальчишка, когда после обеда их снова заперли вместе. Второй день подряд работу и развлечения отменяли, а вместо них во всех камерах поочередно устраивали допрос из-за смерти Ловелла и скончавшегося ранним утром Нэйлера.

– Вот как? – сказал Клив. – И почему же?

– Он говорит, ты слишком любопытен. В городе.

Клив сидел на верхней койке, Билли – на стуле у стены напротив. Глаза мальчишки были налиты кровью; все его тело била легкая, но непрерывная дрожь.

– Ты умрешь, – сказал Клив. Как еще можно было сообщить об этом, если не напрямую? – Я видел… в городе…

Билли покачал головой:

– Иногда ты как будто бредишь. Дед говорит, что тебе нельзя доверять.

– Это потому, что он меня боится.

Билли язвительно расхохотался. Звук был уродливый, перенятый, как полагал Клив, у дедули Тэйта.

– Он никого не боится, – парировал Билли.

– Боится того, что я увижу. Того, что расскажу тебе.

– Нет, – сказал мальчишка с абсолютной убежденностью.

– Это он сказал тебе убить Ловелла, да?

Билли вскинул голову:

– С чего ты взял?

– Ты не хотел его убивать. Может, припугнуть их обоих, но не убивать. Это была идея твоего заботливого дедушки.

– Никто не говорит мне, что делать. – У Билли в глазах застыл лед. – Никто.

– Ладно, – уступил Клив, – но, может, он тебя убедил, а? Сказал, что это вопрос фамильной чести. Что-то вроде того?

Замечание явно задело парня за живое; дрожь усилилась.

– И? А если сказал?

– Я видел, куда ты попадешь, Билли. Место, приготовленное персонально для тебя. – Мальчишка уставился на Клива, но перебивать не стал. – Город населен только убийцами, Билли. Поэтому твой дед там. И если он сможет найти замену – если сможет дотянуться сюда и стать причиной новых убийств, – он будет свободен.

Билли вскочил; лицо его пылало гневом. Всякая насмешливость улетучилась.

– В смысле, свободен?

– Вернется в мир живых. Сюда.

– Ты лжешь.

– Спроси у него.

– Он не мог меня обмануть. Мы одной крови.

– Ты думаешь, ему есть дело? После пятидесяти лет в этом месте, в ожидании шанса выбраться. Ты думаешь, ему не насрать, как он это сделает?

– Я расскажу ему о твоем вранье, – сказал Билли. Его злость была не полностью обращена на Клива; в ней крылось подспудное сомнение, которое Билли пытался подавить. – Тебе конец, когда он узнает, как ты пытаешься меня отравить, настроить против него. Тогда ты его увидишь. О да. Увидишь. И, видит бог, пожалеешь об этом.

Казалось, выхода нет. Даже если бы Клив смог убедить надзирателей, чтобы его перевели до наступления ночи – (а шансы были невелики; ему пришлось бы отказаться от всего, что он говорил о мальчишке, сказать им, что Билли – опасный безумец, или что-то подобное. Но точно не правду.), – даже если бы он добился переселения в другую камеру, маневр не обещал безопасности. Мальчишка говорил, что он – дым и тень. Ни дверь, ни решетки не могли ему помешать; судьба Ловелла и Нэйлера зримо это доказывала. К тому же Билли был не один. Не стоило забывать об Эдгаре Сент-Клере Тэйте, а кто знал, какими силами он обладает? И все же остаться на ночь в одной камере с мальчишкой будет равноценно самоубийству, не так ли? Он отдаст себя прямо в лапы чудовищ.

Когда они вышли из камер на ужин, Клив огляделся в поисках Девлина, обнаружил его, попросил о небольшом разговоре и получил разрешение. После ужина Клив пришел к старшему надзирателю.

– Вы просили меня приглядывать за Билли Тэйтом, сэр.

– И что с ним?

Клив долго думал о том, что сказать Девлину, как добиться немедленного перевода: в голову не приходило ничего. Он заикался, надеясь на вдохновение, но нужных слов не было.

– Я… Я… хочу попросить о переводе в другую камеру.

– Почему?

– Парень неуравновешен. Я боюсь, что он причинит мне вред. Что с ним случится очередной припадок.

– Ты уложишь его, даже если у тебя одна рука будет связана за спиной. От него остались кожа да кости.

Говори он сейчас с Мэйфлауэром, Клив мог бы обратиться к нему с личной просьбой. С Девлином такой подход был обречен на поражение.

– Не знаю, на что тебе жаловаться. Не парень, а золото, – Девлин с наслаждением изображал заботливого папашу. – Тихий, всегда вежливый. Он не опасен ни для тебя, ни для остальных.

– Вы его не знаете…

– Что ты пытаешься провернуть?

– Посадите меня в изолятор, сэр. Куда угодно, я возражать не буду. Только уберите меня от него. Пожалуйста.

Девлин не ответил, но озадаченно уставился на Клива. Наконец он сказал:

– Ты его на самом деле боишься.

– Да.

– Что с тобой такое? Ты делил камеры c отморозками и ни разу и слова не сказал.

– Он не такой, – ответил Клив; он мало что еще мог сказать, кроме этого. – Он сумасшедший. Говорю вам, он сумасшедший.

– Весь мир безумен, кроме нас с тобой, Смит. Разве ты не слышал? – Девлин хохотнул. – Возвращайся в камеру и переставай ныть. Ты ведь не хочешь прокатиться на поезде-призраке, правда?

Когда Клив вернулся в камеру, Билли писал письмо. Сидя на койке, уткнувшись в бумагу, он выглядел невероятно уязвимым. Девлин сказал правду: от мальчишки действительно остались кожа да кости. Трудно было поверить, глядя на лестницу позвонков, видимую сквозь футболку, что это хрупкое тело могло вынести муки трансформации. Впрочем, возможно и не могло. Возможно, со временем тяготы превращения разорвали бы его на части. Но недостаточно скоро.

– Билли…

Мальчишка не отрывал глаз от письма.

– …то, что я говорил о городе…

Он перестал писать…

– …может, мне все показалось. Просто приснилось.

…и снова продолжил:

– Я сказал тебе только потому, что боюсь за тебя. Вот и все. Я хочу, чтобы мы были друзьями.

Билли поднял глаза и просто ответил:

– Это не в моих руках. Сейчас не в моих. Решать будет дед. Он может быть милосерден, а может и не быть.

– Зачем тебе рассказывать ему?

– Он знает, что у меня внутри. Мы с ним… мы как будто едины. Поэтому я знаю, что он меня не обманет.

Вскоре наступит ночь; в крыле погасят свет, и придут тени.

– Значит, мне просто надо ждать? – сказал Клив.

Билли кивнул:

– Я призову его, и тогда посмотрим.

«Призову?» – подумал Клив. Значит, старика нужно было каждую ночь вызывать с места упокоения? Не за этим ли он заставал Билли, когда тот стоял посреди камеры, закрыв глаза и обратив лицо к окну? Если это так, то, может, получится не позволить парню воззвать к мертвецу.

Пока дело шло к ночи, Клив лежал на койке и обдумывал варианты действий. Что лучше – подождать и увидеть, какое решение примет Тэйт, или попытаться перехватить контроль над ситуацией и не допустить прихода старика? Если он это сделает, пути назад не будет; не будет места для оправданий или извинений: на его агрессию, несомненно, ответят агрессией. Если он не сможет помешать мальчишке, ему настанет конец.

Свет погас. Обитатели камер на пяти этажах крыла B, должно быть, сейчас уткнулись лицами в подушки. Кто-то, возможно, лежал, планируя карьеру в будущем, когда закончится эта небольшая заминка в его профессиональной жизни; другие нежились в объятиях невидимых любовниц. Клив прислушивался к звукам камеры: дребезжащему току воды в трубах, частому дыханию с нижней койки. Иногда ему казалось, что он прожил вторую жизнь на этой несвежей подушке, затерявшийся в темноте.

Дыхание внизу вскоре почти затихло; не было и звуков движения. Возможно, Билли ждал, пока Клив заснет, прежде чем что-то сделать. Если это так, мальчишка ждет зря. Он не закроет глаза и не позволит этим двоим прикончить его во сне. Он не свинья, чтобы покорно отправиться под нож.

Двигаясь как можно тише, чтобы не вызвать подозрений, Клив расстегнул ремень и вытащил его из штанов. Лучше было бы разорвать на путы простыню и наволочку, но невозможно было сделать это и не привлечь внимания Билли. Он ждал, сжимая ремень и притворяясь спящим.

Сегодня он был рад, что шум в крыле не дает ему задремать, потому что прошло целых два часа, прежде чем Билли встал с койки, два часа, в течение которых – несмотря на ужас перед тем, что может случиться, если он заснет, – веки Клива предали его раза три или четыре. Но других обитателей этажа в тот день одолевали слезы; смерть Ловелла и Нэйлера вогнала в панику даже самых крепких бандитов. Крики – и ответные возгласы разбуженных – пронизывали ночь. Несмотря на усталость, Клив не поддался сну.

Когда Билли наконец поднялся с нижней койки, было уже далеко за полночь и этаж почти затих. Клив слышал дыхание мальчишки: оно перестало быть ровным, даже срывалось. Он, чуть приоткрыв глаза, наблюдал за тем, как Билли подошел к своему привычному месту перед окном. Не было сомнений, что он готовится призвать деда.

Как только Билли закрыл глаза, Клив сел, отбросил одеяло и соскользнул с койки. Мальчишка не успел среагировать. Прежде чем до него дошло, что происходит, Клив пересек камеру и прижал его к стене, закрыв ладонью рот Билли.

– Вот уж нет, – прорычал Клив. – Я не собираюсь кончать как Ловелл.

Билли сопротивлялся, но Клив намного превосходил его силой.

– Сегодня ночью он не придет. – Клив смотрел в вытаращенные глаза мальчишки. – Потому что ты его не позовешь.

Билли забился яростнее, пытаясь высвободиться, и вонзил зубы в ладонь Клива. Тот инстинктивно отдернул руку, и парень в два шага очутился у окна и потянулся к нему. В глотке – странная полупесня; на лице – внезапные и необъяснимые слезы. Клив оттащил его прочь.

– Заткни пасть! – рявкнул он. Но мальчишка продолжал издавать этот звук. Клив ударил его по лицу, открытой ладонью, но сильно.

– Заткнись! – сказал он. Билли все равно не останавливался: теперь музыка приобрела новый ритм. Клив ударил его еще раз, и еще. Но побои не заставили Билли умолкнуть. В воздухе камеры слышался шепот перемен, баланс света и тьмы смещался. Тени приходили в движение.

Клива охватила паника. Он без предупреждения сложил кулак и с силой ударил мальчишку в живот. Когда Билли согнулся, в челюсть ему прилетел апперкот. Удар откинул голову парня к стене, затылок врезался в кирпичи. Ноги Билли подогнулись, и он рухнул. «Одной левой», – подумал когда-то Клив, и оказался прав. Два хороших удара – и парень вырубился.

Клив оглядел камеру. Движение теней остановилось, но они подрагивали, как гончие, ожидающие, что их спустят с поводка. С лихорадочно бьющимся сердцем он отнес Билли обратно на койку и уложил. Не было похоже, что он приходит в себя; мальчишка безвольно лежал на матрасе, пока Клив разрывал его простыню и сооружал кляп, засунув скомканную ткань в рот парня, чтобы у того не получилось издать ни звука. Потом он привязал Билли к койке, взяв оба ремня, и свой, и его, а вдобавок к ним – самодельными веревками из разорванных простыней. Вся эта работа заняла несколько минут. Когда Клив связывал ноги мальчишки, Билли начал шевелиться. Его полные непонимания глаза распахнулись. Потом, осознав свое положение, он начал мотать головой из стороны в сторону; но мало что мог сделать, чтобы выразить свой протест.

– Нет, Билли, – прошептал Клив, набросив на связанное тело одеяло, чтобы скрыть его от надзирателей, если тем вздумается заглянуть в смотровое окошко до прихода утра, – сегодня ночью ты его не позовешь. Все, что я говорил, – правда, парень. Он хочет обратно и использует тебя, чтобы сбежать.

Клив обхватил голову Билли, прижал пальцы к его щекам.

– Он тебе не друг. Я – твой друг. Всегда им был.

Билли попытался стряхнуть хватку Клива и не смог.

– Не трать силы, – посоветовал Клив. – Ночь будет долгая.

Он оставил мальчишку на койке, подошел к противоположной стене и скользнул по ней, усевшись на корточки. Он не уснет до зари, а потом, когда можно будет подумать при свете, решит, каким будет следующий шаг. Пока же он был доволен, что его нехитрая тактика сработала.

Мальчишка бросил попытки бороться. Он явно понял: узлы затянуты слишком умело, чтобы их можно было ослабить. На камеру снизошло подобие покоя: Клив сидел в пятне света, падавшего через окно, Билли лежал во мраке нижней койки, размеренно дыша через нос. Клив бросил взгляд на часы. Двенадцать пятьдесят четыре. Сколько еще до утра? Он не знал. Часов пять, не меньше. Он запрокинул голову и уставился на свет.

Тот загипнотизировал его. Минуты шли медленно, но неостановимо, а свет не менялся. Иногда по этажу проходил надзиратель, и Билли, услышав шаги, снова начинал дергаться. Но никто не заглядывал в камеру. Оба заключенных остались наедине со своими мыслями: Клив гадал, настанет ли время, когда он будет свободен от теней за своей спиной, а Билли обдумывал те мысли, что приходят в голову связанным чудовищам. А ночные минуты все шли, минуты, проходившие сквозь разум вереницей, словно послушные школьницы, и, когда их насчитывалось шестьдесят, эта сумма именовалась часом. И рассвет становился ближе на этот час, не так ли? Но ближе становилась и смерть, и, возможно, конец света: та торжественная Последняя Труба, о которой с таким удовольствием говорил Епископ, когда мертвецы восстанут из-под газона на улице, свежие, как вчерашний хлеб, и отправятся на встречу со своим Создателем. И, сидя там, у стены, слушая вдохи и выдохи Билли и глядя на свет в стекле и за стеклом, Клив понял, что даже если он выберется из этой ловушки, передышка будет временной; что эта долгая ночь – ее минуты, ее часы – лишь преддверие еще более долгого ожидания. Тогда он почти отчаялся, почувствовал, как душа соскальзывает в яму, выбраться из которой, казалось, невозможно. Вот каким был реальный мир; Клив заплакал. Ни радости, ни света, ни перспективы; только ожидание в неведении, без надежды, даже без страха, потому что страх настигает лишь тех, у кого есть мечты, которые можно утратить. Яма была глубокой и мрачной. Он выглянул из нее на свет, льющийся в окно, и мысли замкнулись в порочный круг. Он забыл о койке и о мальчишке, который на ней лежал. Он забыл о затекающих ногах. Он мог бы со временем забыть даже о такой простой вещи, как необходимость дышать, если бы не запах мочи, выдернувший его из этой фуги.

Клив посмотрел на койку. Мальчишка опорожнял мочевой пузырь, но это был лишь симптом чего-то совершенно иного. Тело Билли двигалось под одеялом в десятке направлений, чему должны были помешать путы. Кливу потребовалось несколько мгновений, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, и еще несколько – чтобы сообразить: Билли превращался.

Клив попытался встать, а ноги онемели от долгого сидения. Он чуть не упал лицом вперед, но успел выбросить вперед руку и ухватился за стул. Его взгляд приклеился к темноте над нижней койкой. Движения становились все заметнее, все сложнее. Одеяло сползло. Тело Билли было уже неузнаваемо: шел тот же ужасный процесс, который Клив видел раньше, только в обратном направлении. Материя собиралась вокруг тела гудящими облаками и сгущалась в отвратительные формы. Конечности и органы появлялись неведомо откуда, зубы заострялись, как иглы, и вставали на место в голове, которая увеличилась и продолжала расти. Клив упрашивал Билли остановиться, но с каждым вздохом в нем оставалось все меньше человека, который мог бы услышать. Твари была дарована сила, которой не хватало мальчишке; она уже разорвала почти все путы, на глазах у Клива разобралась с последними и скатилась с койки на пол камеры.

Клив отступил к двери, оглядывая преображенное тело Билли. Он вспомнил страх своей матери перед уховертками и увидел что-то от этого насекомого в анатомии твари: в том, как она разгибала свою блестящую спину, открывая сложный узор пластин, устилавших ее брюхо. В остальном она не была похожа ни на что. Голова поросла языками, облизывавшими глаза вместо век, пробегавшими взад и вперед по зубам, смачивая их снова и снова; из сочащихся отверстий, усыпавших бока, несло канализацией. Но даже теперь можно было заметить след чего-то человеческого, сохранившегося в этой мерзости, и этот намек только усиливал общую чудовищность. При виде ее крючьев и шипов, Клив вспомнил страшный вопль Ловелла и почувствовал, как пульсирует его собственное горло, готовое издать подобный же звук, стоит твари броситься на него.

Но у Билли были другие планы. Он подошел – раскинув ужасные конечности – к окну и взобрался наверх, прижавшись головой к стеклу, точно пиявка. Песня, которую он затянул, была не похожа на предыдущую – но Клив не сомневался, что это был все тот же зов. Он повернулся к двери и принялся колотить по ней, надеясь, что Билли будет слишком увлечен призывом, чтобы напасть на него до того, как придет помощь.

– Быстрее! Ради Бога! Быстрее! – кричал он так громко, как позволяла усталость, и лишь однажды оглянулся, чтобы посмотреть, не подходит ли к нему Билли. Тот не приближался; он все еще прижимался к окну, хотя зов практически умолк. Его цель была достигнута. В камере воцарилась тьма.

Клив в панике повернулся к двери и продолжил барабанить по ней. Кто-то уже бежал по этажу; он слышал крики и ругательства из соседних камер.

– Господи, помогите мне! – крикнул Клив. Спиной он чувствовал холодок. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что происходит позади него. Тени растут, стена растворяется, чтобы город и его обитатель могли попасть внутрь. Тэйт был здесь. Клив ощущал его присутствие, безбрежное и темное. Тэйт – детоубийца, Тэйт – чудовище в тени, Тэйт преобразующий. Клив бил по двери, пока не начали кровоточить руки. Топот словно доносился с другого континента. Придут ли они? Придут ли они?

Холодок за спиной превратился в ветер. Он увидел свою тень, отброшенную на дверь мерцающим синим светом, почуял запах песка и крови.

А потом раздался голос. Не мальчишки, но его деда, Эдгара Сент-Клера Тэйта. Это был человек, провозгласивший себя блевотиной дьявола, и, услышав этот чудовищный голос, Клив поверил и в ад, и в его правителя, поверил в то, что уже находится в кишках Сатаны, свидетель его чудесам.

– Вы слишком любопытны, – сказал Эдгар. – Пора вам уснуть.

Клив не собирался оборачиваться. Последним, чего ему хотелось, было повернуться и посмотреть на говорившего. Но он больше не подчинялся собственной воле; Тэйт запустил пальцы в его голову и копался там. Клив повернулся и посмотрел.

Повешенный уже был в камере. Он выглядел не тем чудовищем, которое смутно видел Клив, с лицом из мякоти и личинок. Он прибыл во плоти, в одежде из прежних времен и не лишенный шарма. Лицо у него было правильным; лоб – широким, глаза – суровыми. Он все еще носил обручальное кольцо на той руке, что поглаживала склоненную голову Билли, точно ручную собаку.

– Время умереть, мистер Смит, – сказал он.

Клив слышал, как снаружи кричит Девлин. У него не хватало дыхания, чтобы ответить. Но в замке гремели ключи – или это была какая-то иллюзия, придуманная мозгом, чтобы унять панику?

В тесной камере гулял ветер. Он опрокинул стул и столик, поднял в воздух простыни, похожие на призраков детства. А потом забрал Тэйта, и с ним мальчишку, засосал их обратно в удаляющуюся панораму города.

– Идите сюда, – потребовал Тэйт. Лицо его искажалось. – Вы нужны нам, телом и душой. Идите с нами, мистер Смит. Мы не потерпим отказа.

– Нет! – крикнул Клив своему мучителю. Втягивающийся воздух дергал его за пальцы, за глазные яблоки. – Я не…

За спиной тряслась дверь.

– Я не пойду, слышите?!

Неожиданно дверь распахнулась и толкнула его в водоворот тумана и пыли, уносивший Тэйта и его внука. Он отправился бы следом за ними, если бы не рука, ухватившая его за рубашку и оттащившая от края, прежде чем он потерял сознание.

Где-то далеко расхохотался гиеной Девлин. Он рехнулся, подумал Клив; и в его меркнущих мыслях нарисовалась картина: содержимое мозга Девлина покидает голову через рот, подобно стае летучих лисиц.

Он проснулся во сне; и в городе. Проснулся, вспоминая последние сознательные мгновения: истерику Девлина, руку, остановившую его падение, пока перед ним уносились прочь две фигуры. Похоже, он все-таки последовал за ними, не в силах помешать своему бесчувственному разуму пройти знакомым путем до города убийц. Но Тэйт не победил. Кливу пока еще просто снилось пребывание здесь. Тело до сих пор находилось в Пентонвиле; его отсутствие чувствовалось в каждом шаге Клива.

Он слушал ветер. Тот был, как всегда, красноречив: голоса приходили и уходили с каждым наполненным песком порывом, но никогда, даже если ветер затихал до шепота, не исчезали полностью. Прислушиваясь, он уловил крик. В этом немом городе звук был потрясением; он выгнал крыс из нор и где-то вдалеке птицы вспорхнули в небо.

Охваченный любопытством, Клив последовал за звуком, чье эхо было едва ли не видимым в воздухе. Спеша по пустым улицам, он слышал и другие громкие голоса, а в дверях и окнах своих тюрем появлялись мужчины и женщины. Так много лиц, и между ними не было ничего общего, подтверждавшего бы надежды физиогномиста. У каждого убийства свое лицо. Единственной общей чертой было несчастье душ, отчаявшихся, проведя вечность на местах своих преступлений. Клив оглядывал их, проходя мимо: вид мучеников отвлекал настолько, что он не заметил, куда завел его крик, пока снова не очутился в трущобах.

Он повернул за угол и в конце тупика, где побывал в прошлый раз (стена, окно, за ним – залитая кровью камера), увидел Билли, извивающегося на песке у ног Тэйта. Парень был наполовину собой, наполовину – тварью, которой стал на глазах у Клива. Лучшая его часть корчилась в попытках отделиться от другой, но безуспешно. В одно мгновение тело мальчишки показывалось на поверхности, белое и хрупкое, только чтобы в следующую секунду исчезнуть под наплывом трансформации. Не рука ли это обрела форму и растворилась снова, прежде чем успела отрастить пальцы? Не лицо ли выглянуло из скопища языков, которым была голова твари? Понять было невозможно. Как только Клив замечал какие-то узнаваемые черты, те снова тонули в тенях.

Эдгар Тэйт поднял взгляд от разворачивавшейся перед ним схватки и оскалился на Клива. Подобному арсеналу позавидовала бы и акула.

– Он усомнился во мне, мистер Смит, – сказало чудовище, – и отправился искать свою камеру.

Из мешанины на песке показался рот и издал резкий крик, полный боли и ужаса.

– Теперь он хочет уйти от меня, – сказал Тэйт. – Вы посеяли сомнения. Он должен быть наказан.

Он ткнул в Клива дрожащим пальцем, и во время движения его рука трансформировалась: плоть сделалась побитой чешуей.

– Вы пришли туда, где вас не ждали, и посмотрите, к каким страданиям это привело.

Тэйт пнул существо, лежавшее у его ног. Оно перекатилось на спину, извергая рвоту.

– Я нужен ему, – сказал Тэйт. – Разве вы этого не видите? Без меня он пропадет.

Клив не ответил повешенному, обратившись вместо этого к твари на песке.

– Билли? – сказал он, вызывая мальчишку из хаоса.

– Пропадет, – сказал Тэйт.

– Билли, – повторил Клив. – Слушай меня…

– Он уже не вернется назад. Вам это только снится. Но он здесь, во плоти.

– Билли, – не сдавался Клив. – Ты слышишь меня? Это я, это Клив.

Ему показалось, что мальчишка на мгновение прекратил извиваться, как будто услышал, что его зовут. Клив повторил имя Билли снова, и снова.

Это одна из тех вещей, которые человеческие дети запоминают раньше всего: как их зовут. Если что-то и могло пробиться к мальчишке, то это было его имя.

– Билли… Билли…

Услышав повторенное слово, тело перевернулось.

Тэйту, похоже, стало не по себе. Самоуверенность, исходившая от него, угасла. Тело темнело, голова раздувалась. Клив пытался не смотреть на постепенное искажение анатомии Эдгара, хотел только отвоевать Билли. Снова и снова повторял его имя, и тварь сдавалась. С каждым мгновением тело мальчишки проступало все явственнее. Он выглядел жалко: кожа да кости на черном песке. Но его лицо уже почти восстановилось, и глаза смотрели на Клива.

– Билли?..

Он кивнул. Волосы приклеились ко лбу от пота; руки и ноги свело судорогой.

– Ты знаешь, где ты? Кто ты?

Сначала казалось, что мальчишка ничего не понимает. А потом – понемногу – в его глазах возникло узнавание, а с ним – ужас перед мужчиной, который стоял над ним.

Клив посмотрел на Тэйта. За несколько секунд с его последнего взгляда почти все человеческое стерлось с головы и верхней части Эдгара, открыв черты, извращенные куда сильнее, чем у внука. Билли смотрел наверх через плечо как побитая собачонка.

– Ты принадлежишь мне, – произнес Тэйт губами, едва ли предназначенными для речи. Билли увидел лапы, протянувшиеся, чтобы схватить его, и вскочил, пытаясь от них увернуться, но было уже поздно. Клив увидел, как шипастый крюк из конечности Тэйта обернулся вокруг шеи Билли и подтащил ближе. Из перерезанной трахеи выплеснулась кровь, а с ней – визг вытекающего воздуха. Клив завопил.

– За мной, – сказал Тэйт; слова распадались в бессмыслицу.

Неожиданно узкий тупик заполнился светом, мальчишка, Тэйт и город тонули в белизне. Клив попытался не упустить их, но они ускользали, а вместо деда и внука возникала другая, вещественная реальность: свет, лицо (лица) и голос, призывавший его из одного абсурда в другой.

На лице Клива лежала рука врача. Она была влажной.

– Что, черт возьми, вам снилось? – спросил он, этот совершеннейший идиот.

Билли пропал.

Из всех загадок, с которыми пришлось столкнуться начальнику тюрьмы – и Девлину, и другим надзирателям, которые вошли в камеру B.3.20 той ночью, – бесследное исчезновение Уильяма Тэйта из запертой камеры было самой непостижимой. О видении, из-за которого Девлин принялся хохотать точно псих, не вспоминали; легче было поверить в коллективную галлюцинацию, чем в то, что они увидели некую объективную реальность. Когда Клив попытался пересказать события той ночи и многих предшествовавших ей ночей, его монолог, часто прерываемый слезами и молчанием, встретили фальшивым пониманием и косыми взглядами. Тем не менее он повторил историю несколько раз, несмотря на их снисходительное отношение, а они, явно пытаясь отыскать среди его безумных россказней какую-то подсказку к провернутому Билли Тэйтом трюку с исчезновением, внимали каждому слову. Когда оказалось, что в его баснях нет ничего способного помочь расследованию, начальство начало терять терпение. Утешения сменились угрозами. Они требовали рассказать, куда сбежал Билли, повышая голос каждый раз, когда приходилось повторять вопрос. Клив дал им тот единственный ответ, который знал.

– В город, – сказал он им. – Он ведь убийца.

– А тело? – спросил начальник тюрьмы. – Где, по-твоему, его тело?

Клив не знал – так он им и сказал. Лишь намного позже, если точно – спустя целых четыре дня, стоя у окна и глядя, как бригада садовников несет весенние саженцы от одного крыла к другому, он вспомнил о газоне.

Он нашел Мэйфлауэра, который вернулся в крыло B вместо Девлина, и рассказал старшему надзирателю о том, что пришло ему в голову:

– Билли в могиле. Он со своим дедом. Дым и тень.

Гроб выкопали под покровом ночи, возведя сложную преграду из шестов и брезента, чтобы скрыть происходящее от глаз любопытных; лампы, яркие, как дневное солнце, но не такие жаркие, не сводили взгляда с работы людей, вызвавшихся провести эксгумацию. Ответ Клива на загадку исчезновения Тэйта встретили почти абсолютным недоумением, однако никакое объяснение – пусть даже абсурдное – нельзя было сбрасывать со счетов, имея дело с настолько неразрешимой тайной. Поэтому они собрались у безымянной могилы, чтобы раскопать землю, которую, похоже, не тревожили ни разу за пятьдесят лет: начальник тюрьмы, несколько представителей министерства внутренних дел, патологоанатом и Девлин. Один из докторов, уверенный, что мрачные фантазии Клива будет проще всего развеять, если он заглянет в гроб и своими глазами увидит, что ошибался, убедил начальника, что Клив тоже должен присутствовать среди зрителей.

Внутри гроба Эдгара Сент-Клера Тэйта не было того, чего Клив не видел бы прежде. Труп убийцы – возвратившийся на место (возможно, в виде дыма?), застывший на полпути между чудовищем и человеком, оставшийся, как и говорил Епископ, таким же нетленным, как в день казни, – делил гроб с Билли Тэйтом, который лежал, голый как младенец, в объятиях деда. Исковерканная рука Тэйта все еще оборачивалась вокруг шеи Билли, а стенки гроба потемнели от свернувшейся крови. Но лицо Билли запятнано не было. «Он похож на куклу», – сказал один из докторов. Клив хотел ответить, что ни у одной куклы нет таких дорожек от слез на щеках и такого отчаяния в глазах, но мысль отказалась облекаться в слова.

Клива выпустили из Пентонвиля тремя неделями позже, после особого обращения в комиссию по условно-досрочному освобождению; он отсидел лишь две трети своего срока. Спустя полгода вернулся к единственной профессии, которую знал. Все его надежды на освобождение от снов оказались недолговечными. То место так и осталось с ним: оно было не таким ярким и перемещаться по нему было не так просто теперь, когда Билли – чей разум открыл эту дверь – умер, но оставалось источником сильнейшего страха, постоянное присутствие которого изматывало Клива.

Иногда сны практически сходили на нет, только чтобы вернуться с ужасающей силой. Кливу потребовалось несколько месяцев, прежде чем он начал видеть систему в этом непостоянстве. Это люди притягивали к нему сны. Если он общался с кем-то, размышлявшим об убийстве, город возвращался. А такие люди встречались нередко. Все более чувствительный к убийственным наклонностям в окружающих, Клив обнаружил, что не может выходить на улицу. Они были повсюду, эти убийцы в зародыше: люди в нарядной одежде и с жизнерадостными лицами ходили по тротуарам и на ходу представляли, как умирают их начальники, супруги, звезды мыльных опер и неумелые портные. У всего мира на уме были убийства, и Клив больше не мог выносить его мысли.

Только героин помогал хоть как-то освободиться от этого бремени. Он никогда особенно не увлекался уколами в вену, но вскоре они стали для него всем. Однако это была дорогая зависимость, такая, которую его непрерывно сужающийся круг деловых контактов вряд ли мог профинансировать. Потом человек по фамилии Гримм – такой же наркоман, который так отчаянно пытался избегнуть реальности, что способен был упороться прокисшим молоком, – намекнул, что Клив может провернуть кое-какую работенку, за которую получит плату, соразмерную его аппетитам. Клив решил, что это разумная идея. Была назначена встреча, было сделано предложение. Плата за работенку оказалась так высока, что нуждающийся в деньгах человек отказаться просто не мог. Конечно же, пришлось убивать.

«Здесь не бывает гостей, только будущие жители». Кто-то когда-то сказал об этом Кливу – хотя вспомнить, кто именно, уже не получалось, – а он верил в пророчества. Если он и не убьет сейчас, то все равно это лишь дело времени.

Но хотя детали совершенного им убийства были до ужаса знакомы Кливу, он не был готов к тому, что придется бежать с места преступления и нестись по мостовой и асфальту босым. Когда полицейские загнали Клива в угол и застрелили, его ноги уже кровоточили и были готовы наконец ступить на улицы города – в точности как в сновидениях.

Комната, в которой он совершил убийство, ждала Клива, и он прожил в ней, пряча лицо от тех, кто появлялся на улице, несколько месяцев. (Он предполагал, что время в городе не стоит на месте, потому что у него росла борода; однако сон приходил редко, а день не наступал вовсе.) Позже, однако, он бросил вызов бабочкам и холодному ветру и отправился на окраину города, туда, где дома редели и вступала во власть пустыня. Клив не хотел смотреть на дюны, он слушал голоса, которые не умолкали, становясь то громче, то тише, похожие на визги шакалов или детей.

Он просидел там долго, и ветер, сговорившись с песками, пытался похоронить его. Но Клив не был разочарован плодами своих бдений. Потому что настал день (или год), когда из города пришел мужчина, обронил пистолет на песок и ушел в пустыню, где, спустя какое-то время, с ним встретились хозяева голосов, хромые и дикие, танцующие на своих костылях. Они, смеясь, окружили его. Он, смеясь, пошел вместе с ними. И, хотя расстояние и ветер не давали разглядеть все в деталях, Клив был уверен, что один из предстоятелей подхватил мужчину и усадил себе на спину мальчиком, а потом другой взял его на руки уже младенцем и наконец раздался еле слышный, на самой грани восприятия, крик, когда человек заплакал, рождаясь заново. Клив ушел оттуда довольный, наконец узнав, откуда в мире появился грех – и он сам.

Книги крови

Том VI

Посвящается Дэйву

Живая смерть

(пер. Юлии Кирюковой)

Утренний выпуск газеты был первым, что попалось ей в руки, и Элейн, пока сидела в больничной приемной, проштудировала его от корки до корки. Животное, которое считали пантерой – и которое два месяца наводило страх на всю округу Эппинг-Фореста, – застрелили и обнаружили, что это одичавшая собака. В Судане археологи откопали фрагменты костей, которые, по их мнению, могли привести к полному пересмотру взглядов на происхождение человека. Молодую женщину, которая когда-то танцевала с дальним отпрыском королевской семьи, нашли убитой неподалеку от Клэпема; пропал яхтсмен, вышедший в одиночное кругосветное плавание; разбились возникшие было надежды на разработку лекарства от обычной простуды. И о событиях мирового значения, и о всяких пустяках Элейн читала с одинаковым усердием – все что угодно, лишь бы не думать о предстоящем осмотре, – но сегодняшние новости казались очень похожими на вчерашние, лишь имена были другими.

Доктор Сеннет сообщил ей, что она успешно идет на поправку как изнутри, так и снаружи, и вполне готова вернуться к своим обязанностям, если чувствует, что психологическое состояние ей позволяет. В первую неделю нового года ей следует прийти на последний осмотр, сказал он ей. Когда Элейн уходила, врач отмывал после нее руки.

После того как она столько времени провела, сидя в ожидании, мысль идти прямо на автобусную остановку не вдохновляла. Элейн решила пройтись пешком. Такая разминка пойдет ей на пользу, а декабрьский денек был хоть и прохладным, но ясным.

Однако ее планы оказались слишком амбициозными. Всего через несколько минут ходьбы у Элейн закололо внизу живота и подступила тошнота, поэтому она свернула на боковую улочку, чтобы поискать место, где сможет присесть и выпить чаю. Она понимала, что надо бы и поесть, хотя хорошим аппетитом не отличалась никогда, а после операции в особенности. Ее ожидания были вознаграждены. Она нашла ресторанчик, который, несмотря на то что было без пяти минут час, не пользовался популярностью у желающих провести там обеденный перерыв. Невысокая женщина с волосами, выкрашенными в бесстыдно-рыжий цвет, принесла ей чай и омлет с грибами. Элейн старалась как могла, чтобы съесть омлет, но не преуспела. Официантку это явно расстроило.

– С едой что-то не так? – спросила она недовольным тоном.

– Нет-нет, – поспешила разубедить ее Элейн. – Дело во мне.

Официантка все равно выглядела оскорбленной в лучших чувствах.

– Не принесете ли еще чашечку чая? – попросила Элейн.

Она отодвинула тарелку в надежде, что официантка ее заберет. Вид остывшего омлета, размазанного по тарелке, радости не внушал. Элейн ненавидела свою непрошеную чувствительность – нелепо, что тарелка с недоеденной яичницей вгоняла ее в такую тоску, – но ничего не могла с ней поделать. Казалось, все на свете напоминало о ее собственной потере – луковицы в ящике у нее на подоконнике, погибшие, когда после теплого ноября внезапно ударили морозы; застреленная в Эппинг-Форесте одичавшая собака, о которой она прочла сегодня утром.

Официантка принесла свежезаваренный чай, но забрать тарелку так и не удосужилась. Элейн окликнула ее и попросила убрать посуду. Женщина неохотно подчинилась.

В заведении сейчас не оставалось других посетителей, и официантка начала убирать обеденное меню со столов, меняя его на вечернее. Элейн сидела уставившись в окно. Последние несколько минут по улице полз сизый дымок, и просвечивавшие сквозь него солнечные лучи казались особенно четкими.

– Опять жгут, – сказала официантка. – Везде этот проклятый дым.

– Что жгут?

– Раньше тут был общественный клуб. Его сносят и строят новый. Только наши налоги тратят.

Дым тем временем вползал в ресторан. Элейн он не раздражал: у него был сладковатый аромат осени, ее любимого времени года. Заинтригованная, она допила чай, расплатилась, а потом отправилась на улицу, решив поискать источник дыма. Далеко идти не пришлось. В конце улицы находился небольшой сквер, где и стояло то самое здание, предназначенное под снос.

Однако ее подстерегала одна неожиданность. Здание, которое официантка назвала «клубом», на деле оказалось церковью или же было ею когда-то. С крыши уже сняли свинцовые листы и сланцевую черепицу, и голые балки уставились прямо в небо, окна лишились стекол, а с газона рядом со зданием содрали слой дерна и срубили два дерева. Это от их погребального костра исходил такой соблазнительный запах.

Элейн сомневалась, что церковь отличалась особой красотой, но ее развалины все же позволяли думать, что раньше в здании была своя прелесть. Выветренные камни сейчас совершенно не сочетались с окружавшими их кирпичом и бетоном, но осада, в которую попала церковь (рабочие трудолюбиво разбирали ее по камням, а стоявший рядом бульдозер жадно глотал их), придавала ей романтический ореол.

Рабочие заметили Элейн, но не сделали ни малейшей попытки остановить ее, пока она шла через сквер к главному входу. Внутри остались лишь голые своды. Из здания уже вынесли и декоративное убранство из резного камня, и амвон, скамьи, купель и все прочее, церковь полностью лишилась своей величавой атмосферы. Тем не менее кому-то было интересно и здесь. В дальнем углу церкви спиной к Элейн стоял мужчина и пристально разглядывал пол. Услышав за спиной шаги, он виновато оглянулся и сказал:

– Я сейчас уйду.

– Всё в порядке, – отозвалась Элейн. – Похоже, мы оба вошли без приглашения.

Мужчина кивнул. Одет он был весьма скромно, даже невзрачно, если не считать зеленого галстука-бабочки. Хотя костюм и седые волосы выдавали в нем человека зрелых лет, на лице было на удивление мало морщин, словно его невозмутимое выражение никогда не нарушали ни улыбка, ни нахмуренные брови.

– Грустно, правда? – сказал он. – Видеть подобное в таком месте.

– Вы бывали в этой церкви раньше?

– Я заходил сюда время от времени, но здесь никогда не бывало много народа, – ответил он.

– Как она называется?

– Церковь Всех Святых. Думаю, ее построили в конце семнадцатого века. Вы любите церкви?

– Не особенно, я просто увидела дым и…

– Всем нравится смотреть на то, как сносят дома, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Похоже на правду.

– Это как похороны. Лучше их, чем нас, верно?

Элейн пробормотала что-то в знак согласия, внезапно оказавшись мыслями далеко отсюда. Она опять думала про больницу. Про свою боль и выздоровление. Про то, что ей сохранили жизнь лишь благодаря тому, что отняли возможность дать новую. Лучше их, чем нас.

– Меня зовут Кавана, – сказал он и протянул руку, сокращая и без того короткую дистанцию между ними.

– Очень приятно, – ответила она. – Я Элейн Райдер.

– Элейн, – повторил мужчина. – Очаровательное имя.

– Вы просто решили взглянуть на церковь в последний раз?

– Именно так. Любуюсь надписями на каменном полу. Некоторые из них весьма красноречивы.

Он смахнул ногой обломок строительных лесов с плитки.

– Так жалко. Наверняка камни просто разломают на кусочки, когда начнут разбирать пол.

Элейн взглянула на узор у себя под ногами. Отметины виднелись не на всех плитках и зачастую представляли собой только имена и даты. Однако попадались и надписи подлиннее. На одной плитке, слева от Каваны, можно было разглядеть почти стершийся рельеф со скрещенными берцовыми костями, похожими на барабанные палочки, и краткое изречение: Дорожи временем.

– Должно быть, здесь внизу когда-то была крипта, – сказал Кавана.

– Понятно. А это люди, захороненные там.

– Мне сложно представить, по какой еще причине здесь могли оказаться надписи. Я хотел спросить рабочих… – Он запнулся на середине предложения и продолжил: – Вам, наверное, все это кажется не очень здоровым…

– Что?

– Ну, желание спасти от уничтожения какие-то резные камни.

– Не вижу здесь ничего нездорового. Они очень красивые.

Такой ответ его явно воодушевил.

– Мне, наверно, стоит с ними сейчас поговорить, – сказал он. – Я отлучусь с вашего позволения на минуту?

Он пошел пытать вопросами рабочего, а Элейн осталась стоять в притворе храма, как покинутая невеста. Она медленно побрела в сторону алтаря, читая по пути надписи. Кто сейчас помнил о месте последнего упокоения этих людей? Они умерли двести лет назад или того раньше и пребывали не в памяти благодарных потомков, а в полном забвении. И внезапно невысказанные надежды на посмертное бытие, которые она вынашивала в себе тридцать четыре года, растворились: ее больше не давило смутное стремление попасть на небо. В один прекрасный день, а может, и сегодня, она умрет, как умерли все эти люди, и это не будет значить ничего. Нечего ждать, не к чему стремиться, не о чем мечтать. Она думала об этом, стоя в пятачке пробивавшихся сквозь дым солнечных лучей, и была почти счастлива.

Кавана, поговорив с рабочим, вернулся.

– Здесь действительно есть крипта, но ее еще не вскрывали, – сказал он.

– Вот как.

Они до сих пор у нас под ногами, подумала Элейн. Прах и кости.

– Похоже, туда не так-то просто попасть. Все входы запечатаны. Вот почему копают вокруг фундамента. Чтобы найти другой путь внутрь.

– Крипты всегда запечатывают?

– Не так старательно, как эту.

– Может, там больше не было места.

Кавана всерьез задумался над этим комментарием.

– Может, и так, – ответил он.

– Они дадут вам один из камней?

– Это не они решают, – покачал головой Кавана. – Они просто подчиняются местной администрации. Похоже, те наняли фирму профессиональных экскаваторщиков, которые должны попасть внутрь и перенести тела на новое место. Блюдут приличия.

– Надо же, сколько хлопот, – сказала Элейн, снова опустив взгляд на камни.

– И не говорите, – кивнул Кавана. – Все как-то преувеличено. Но, может, мы недостаточно богобоязненны.

– Может быть.

– В любом случае мне сказали прийти завтра-послезавтра и спросить местных грузчиков.

Она засмеялась, представив, как мертвецы со своими пожитками переезжают в новый дом и зовут на помощь грузчиков. Кавана обрадовался, что сумел ее развеселить, хоть и ненамеренно. Развивая успех, он сказал:

– Скажите, а нельзя ли пригласить вас в кафе?

– Боюсь, что не составлю хорошую компанию, – ответила она. – Я слишком устала.

– Мы могли бы встретиться попозже, – настаивал Кавана.

Элейн отвела взгляд от его нетерпеливого лица. Кавана выглядел довольно приятно, хоть и невыразительно. Ей нравился его зеленый галстук-бабочка – забавная деталь, явно призванная компенсировать тускловатый облик. Ей нравилась и его серьезность. Но ей не нравилась идея идти с ним куда-то; по крайней мере, не сегодня. Она извинилась и объяснила, что недавно болела и еще недостаточно окрепла.

– Может, в другой вечер? – спросил он мягко.

Отсутствие агрессии в ухаживании подкупало, и она ответила:

– Да, с удовольствием. Спасибо.

Перед тем как разойтись, они обменялись телефонами. Его явно приятно возбуждала мысль о будущей встрече; это выглядело довольно мило и вселяло уверенность, что она, несмотря на все, что с ней случилось, еще не утратила женской привлекательности.

Она вернулась в свою квартиру, где обнаружила посылку от Митча и голодного кота на ступеньках. Элейн накормила требовательно мяукавшего зверя, а потом заварила кофе и открыла посылку. В ней, завернутый в несколько слоев оберточной бумаги, лежал шелковый шарф, который Митч непостижимым образом выбрал под ее вкус. В приложенной записке было всего несколько слов: «Это твой цвет. Я люблю тебя. Митч». Ей захотелось тут же набрать его номер и поговорить с ним, но почему-то показалось, что идея услышать его голос несет в себе какую-то угрозу. Наверно, ей станет слишком больно. Он спросит ее, как она себя чувствует, она ответит, что хорошо, и он станет настаивать: «Да, в самом деле?», а она ответит – я пуста внутри; черт тебя побери, меня наполовину выпотрошили, и у меня никогда не будет детей ни от тебя, ни от кого-то еще, так что все кончено, верно? От одной только мысли о разговоре с Митчем подступили слезы, и в приступе безотчетной злобы Элейн завернула шарф обратно в бумагу и запихнула в самый дальний угол шкафа. Пошел он к черту, сейчас-то Митч хочет сделать как лучше, а раньше, когда Элейн так в нем нуждалась, он твердил только об отцовстве и том, как ее опухоли помешают ему иметь детей.

Вечер был ясным. Казалось, ледяная кожа неба растянулась до предела. Ей не хотелось задергивать занавески в комнате, выходившей на улицу, несмотря на то, что прохожие могли из любопытства бросить взгляд внутрь. Синева становилась все глубже, и такую красоту пропускать было просто нельзя. Поэтому она села у окна и смотрела, как сгущается темнота. Лишь когда небо окончательно почернело, Элейн задернула занавески.

Аппетита не было, но она все равно приготовила себе скромный ужин и села перед телевизором. Не доев, отставила поднос с тарелками и стала сонно переключать каналы с одного на другой. Какие-то не особо остроумные комики, которым было достаточно кашлянуть, чтобы зрители взорвались в пароксизме хохота; программа о диких животных в Серенгети; новости. Все, что нужно, она уже прочла утром, и заголовки остались прежними.

Однако одна передача ее заинтересовала: ведущий задавал вопросы Майклу Мейбери, вышедшему в одиночное плавание яхтсмену, которого подобрали сегодня после двух недель дрейфа в Тихом океане. Яхтсмен находился в Австралии, и связь была плохой: бородатое и обожженное солнцем лицо Мейбери могло пропасть с экрана в любой момент. Изображение большой роли не играло: рассказ о неудачном путешествии был увлекателен сам по себе, а в особенности описание события, одно упоминание о котором, казалось, снова причиняло путешественнику боль. Он попал в штиль, и его безмоторное судно было обречено ждать ветра. Тот все не начинался. Прошла неделя, а он и на километр не сдвинулся от исходной точки в замершем океане. Однообразный пейзаж не нарушали ни птицы, ни проходящий корабль. С каждым часом его страхи росли, и на восьмой день паника достигла таких размеров, что он, желая хоть на время сбежать с опостылевшей палубы, спрыгнул с яхты и поплыл прочь, обвязав поясницу спасательным концом. Но, оказавшись за бортом яхты и рассекая недвижную теплую воду, он не чувствовал ни малейшего желания возвращаться назад. Почему бы не отвязать узел и не уплыть отсюда, думал он про себя.

– Что заставило вас передумать? – спросил ведущий.

Мейбери нахмурился. Он явно дошел до кульминации истории, но не знал, как ее закончить. Ведущий повторил вопрос.

Помявшись, моряк наконец ответил:

– Я оглянулся на яхту и увидел фигуру на палубе.

– Фигуру на палубе? – переспросил ведущий, не уверенный, что расслышал правильно.

– Именно так, – ответил Мейбери. – Там кто-то был. Я видел фигуру довольно отчетливо. Она двигалась.

– Вы… вы узнали этого безбилетника? – последовал вопрос.

Лицо Мейбери помрачнело. Сарказм, проскользнувший в словах ведущего, ему не понравился.

– Кто это был? – настаивал ведущий.

– Я не знаю, – ответил Мейбери. – Может быть, Смерть.

Тут ведущий растерялся:

– Но, конечно, вы в конце концов вернулись на борт?

– Конечно, вернулся.

– И там никого не было?

Мейбери взглянул на ведущего, и на его лице мелькнуло презрение:

– Я ведь жив, верно?

Ведущий промямлил, что его не так поняли.

– Я не утонул, – сказал Мейбери. – Я мог бы умереть тогда, если бы захотел. Отвязать веревку и утонуть.

– Но вы так не сделали. И на следующий день…

– На следующий день поднялся ветер.

– Необычайная история, – сказал ведущий, довольный тем, что благополучно удалось преодолеть такой щекотливый момент. – Вы, наверное, дождаться не можете встречи с семьей на Рождество…

Финальный обмен любезностями Элейн слушать не стала. Ее воображение было словно канатом привязано к комнате, в которой она сидела; ее пальцы теребили узел. Если Смерть нашла лодку в бескрайних просторах Тихого океана, насколько же легче ей будет найти Элейн. Сидеть рядом с ней во время сна. Смотреть, как она расхаживает по комнате, баюкая свое горе. Элейн встала и выключила телевизор. В комнате внезапно стало тихо. Она нетерпеливо вопрошала тишину, но никаких признаков гостей, желанных или нет, не было.

Прислушиваясь, она почувствовала соленый вкус на губах. Океанская вода.

Ее звали сразу в несколько мест, где Элейн могла бы спокойно выздоравливать после больницы. Отец приглашал в Абердин; сестра Рейчел не один раз звала провести пару недель в Букингемшире; было несколько жалостливых звонков от Митча, тот все бубнил о совместных выходных. Она отклонила все предложения, сказав, что хочет восстановить ритм прежней жизни как можно скорее: вернуться к работе, к коллегам и друзьям. На самом деле причина лежала глубже. Она боялась их сочувствия, боялась, что быстро впадет в зависимость от их заботы. Стремление к независимости, которое когда-то закинуло ее в этот недружелюбный город, защищало от удушливой жажды безопасности. Элейн знала, что если поддастся этим любящим призывам, то пустит корни в домашнюю почву и еще целый год не выберется из нее. И кто знает, какие приключения пройдут мимо за это время?

Элейн поспешила вернуться к работе; она не могла трудиться с прежней интенсивностью, но надеялась, что повседневная рутина позволит восстановить нормальный ритм жизни. Но трюк не вполне удался. Почти каждый день что-то случалось – то она нечаянно слышала чьи-то слова, то ловила взгляд, который не должна была видеть, – и от этого невольно думала, что к ней относятся с фальшивой заботой, а коллеги считают, что она резко изменилась после болезни. Это ее злило. Элейн хотела бросить свои подозрения прямо им в лицо, сказать, что она и ее матка – не одно и то же и удаление одной не означает полное поражение другой.

Но сегодня, вернувшись в офис, она уже засомневалась, а так ли уж они неправы. Она чувствовала себя так, словно не ложилась уже неделю, хотя на самом деле каждую ночь спала долго и крепко. Все кругом плыло словно в тумане, она чувствовала непонятную отстраненность, которую связывала с крайней усталостью. Она словно парила все дальше от рабочих бумаг, лежавших на ее письменном столе; отдалялась от собственных чувств и мыслей. За это утро Элейн дважды ловила себя на том, что говорит о чем-то, а потом недоумевает, кому же принадлежат эти слова. Явно не ей, она-то в этот момент слушала.

А потом, через час после обеда, дела приобрели совсем плохой оборот. Ее позвали в кабинет руководителя и предложили сесть.

– Элейн, с вами все в порядке? – спросил мистер Чимс.

– Да, все хорошо, – ответила она.

– Все беспокоятся…

– О чем?

Чимсу явно было неловко.

– О вашем самочувствии, – наконец выдавил из себя он. – Пожалуйста, не подумайте, что я лезу не в свое дело, Элейн. Я просто хочу сказать, что вам нужно еще время, чтобы восстановиться…

– У меня все нормально.

– Но ваши слезы…

– Что?

– Вы сегодня весь день плачете. Мы за вас беспокоимся.

– Плачу? – переспросила она. – Я не плачу.

Руководитель явно растерялся:

– Но вы плакали весь день. Вы и сейчас плачете.

Элейн приложила ладонь к щеке. И действительно – да, она и впрямь плакала. Щека была мокрой. Она встала, шокированная собственным поведением.

– Я… Я не знала.

Хотя слова звучали нелепо, они были правдой. Она не знала. Только сейчас Элейн почувствовала, что слезы подступают к горлу, их соленый вкус напомнил о том, когда начались ее странности: в тот вечер перед телевизором.

– Может, возьмете сегодня отгул?

– Да.

– Если хотите, возьмите выходные до конца недели, – предложил Чимс. – Вы ценный сотрудник, Элейн; вы и сами это знаете. Мы не хотим, чтобы с вами что-то случилось.

Последние слова прозвучали как удар хлыстом. Они что, считают, что Элейн может покончить с собой, и поэтому обращаются с ней как с хрустальной вазой? Господи, да ведь это просто слезы, и она их даже не чувствовала, даже не замечала, как они катятся по щекам.

– Я пойду домой, – сказала Элейн. – Спасибо за ваше… беспокойство.

Руководитель взглянул на нее с некоторой растерянностью.

– Должно быть, для вас это был крайне травматический опыт, – сказал он. – Все понимают, поверьте. Если вдруг вы захотите поговорить об этом, то в любое время…

Она отклонила предложение, еще раз поблагодарила мистера Чимса, встала и покинула кабинет.

Увидев свое отражение в зеркале женской уборной, Элейн поняла, как ужасно выглядит. Ее кожа пылала, а глаза опухли. Она, как могла, стерла следы своей безболезненной грусти, затем накинула пальто и пошла домой. Уже дойдя до метро, Элейн поняла, что возвращаться в пустую квартиру – плохая идея. Она послоняется по дому, заснет (в последнее время она спала постоянно и, к счастью, без сновидений), но психическое состояние от этого не улучшится. И тут раздавшийся в ясном вечернем воздухе колокольный звон, доносящийся из церкви Вифлеемских Младенцев, напомнил ей о дыме, и о сквере, и о мистере Каване. Вот подходящее место для прогулки, решила она. Она пройдется на солнце и подумает о своем. А может, снова встретит своего обожателя.

Элейн довольно легко нашла дорогу к церкви Всех Святых, но ее ждало разочарование. Предназначенное под снос здание обнесли кордоном – между шестами змеилась красная флуоресцирующая лента. В охране стояли не менее четырех полицейских, которые направляли прохожих в обход вокруг сквера. Рабочих с отбойными молотками изгнали из-под сводов церкви, и теперь их место за красной лентой заняли люди совсем другого сорта – солидные господа в костюмах. Одни были погружены в какие-то сложные обсуждения, другие стояли на грязной земле и вопросительно смотрели на бесхозную церковь. Южный неф и окружавшее его пространство скрывались от взора публики под натянутым брезентом и черной полиэтиленовой пленкой. Иногда кто-то выходил оттуда и консультировался с остальными. Элейн заметила, что все выходившие были в перчатках, на паре человек были также маски. Выглядело это так, словно там проводили незапланированную операцию, закрывшись от посторонних. Может, вырезали опухоль во внутренностях церкви.

– Что происходит? – обратилась она к полицейскому.

– Фундамент качается, – ответил тот. – Здание может обрушиться в любой момент.

– А почему на них маски?

– Это просто защита от пыли.

Она не стала спорить, хотя такое объяснение показалось неправдоподобным.

– Если хотите пройти на улицу Темпл, вам нужно вернуться назад и обойти, – сказал полицейский.

На самом деле ей хотелось остаться и понаблюдать за происходящим, но близость четырех людей в униформе пугала, и она решила идти домой. Когда Элейн повернулась и пошла назад к главной дороге, то заметила знакомую фигуру, переходившую соседнюю улицу. Это, несомненно, был Кавана. Элейн его окликнула, хотя он уже исчез из поля зрения, и не без удовольствия увидела, что Кавана показался опять и кивнул ей.

– Вот так встреча, – сказал он, подходя. – Не ожидал увидеть вас так скоро.

– Я пришла посмотреть на окончание работ, – ответила она.

Его лицо от холода покрылось румянцем, а глаза блестели.

– Я так рад, – сказал он. – Не хотите ли чая? Тут есть одно местечко за углом.

– С удовольствием.

По дороге туда Элейн спросила, что происходит в церкви Всех Святых.

– Это из-за крипты, – сказал он, подтвердив ее подозрения.

– Ее вскрыли?

– Они явно нашли проход внутрь. Я был здесь утром.

– Насчет тех камней?

– Точно. Там все уже завесили брезентом.

– Рабочие ходят в масках.

– Вряд ли там стоит свежая атмосфера.

Думая о брезентовом занавесе между ней и скрывавшейся в церкви тайной, Элейн сказала:

– Хотела бы я знать, что там за чудо.

– Страна чудес, – ответил Кавана.

Это был странный ответ, и до нее не сразу дошел его смысл. Но потом, через час, когда разговор в кафе потек совсем непринужденно, она вернулась к этой реплике.

– Что ты сказал про крипту…

– Что?

– Что это страна чудес.

– Я так сказал? – отозвался он немного обескураженно. – Что же ты обо мне подумала?

– Я лишь удивилась. Не поняла, что ты имел в виду.

– Мне нравятся места, связанные с мертвыми. Всегда нравились. Кладбища бывают удивительно красивы, не находишь? Мавзолеи и гробницы, с каким утонченным мастерством они сделаны! Даже мертвые заслуживают пристального изучения.

Он взглянул на нее, пытаясь понять, не перешел ли грань допустимого, но, заметив в ее лице лишь молчаливый восторг, продолжил.

– Порой они просто прекрасны. В них есть неповторимое очарование. Как жаль, что это видят лишь похоронные агенты. – На его губах промелькнула мальчишеская улыбка. – Уверен, что в этой крипте есть на что посмотреть. Странные вещи. Удивительные вещи.

– Я видела мертвого человека лишь однажды. Мою бабушку. Я была тогда совсем маленькой…

– Наверняка это стало очень значимым событием для тебя.

– Вряд ли. Я едва помню, как это было. Помню лишь, как все плакали.

Кавана понимающе кивнул, а затем сказал:

– Как эгоистично. Не думаешь? Прощание тонет в слезах и всхлипах. – Он снова взглянул на нее, ожидая реакции, и снова порадовался тому, что она не выглядит оскорбленной. – Мы плачем о себе, не так ли? Не о мертвых. Мертвым это уже не нужно.

– Да, – еле слышно вымолвила она, а затем сказала уже громче: – Боже мой, да. Как это верно. Всегда о себе.

– Видишь, сколь многому могут научить мертвые, пока они просто лежат и бьют баклуши своими костями?

Она засмеялась, и он рассмеялся вместе с ней. На первой встрече она ошиблась, решив, что лицо Каваны не создано для улыбок. Это оказалось не так. Но когда смех затих, его черты вновь быстро обрели ту мрачную неподвижность, которая бросилась Элейн в глаза в самом начале.

Потом, когда еще полчаса прошли за его меткими остротами, он вспомнил, что у него назначена встреча и ему надо идти, а она поблагодарила Кавану за компанию и сказала:

– Меня тыщу лет никто так не смешил, как ты. Спасибо.

– Тебе надо смеяться, – сказал он ей. – Тебе идет.

И затем прибавил:

– У тебя красивые зубы.

Когда он ушел, Элейн задумалась над этим странным замечанием, как и над десятком других, которые он сделал за этот вечер. Несомненно, Кавана был самым эксцентричным из всех ее кавалеров, но он, с таким жаром разглагольствовавший о крипте, о мертвецах и о красоте ее зубов, вошел в ее жизнь как раз в нужный момент. Он чудесным образом отвлекал Элейн от той тяжести, что была схоронена в глубине ее души, и ее нынешняя неадекватность на его фоне казалась какой-то ерундой. Домой она отправилась в прекрасном расположении духа. Если бы она не знала себя так хорошо, то могла бы подумать, что почти влюбилась.

По дороге домой и вечером она думала о том, как он пошутил о мертвецах, бьющих баклуши костями, и эти мысли неизбежно вели ее к загадке, которая таилась в крипте. Однажды возникшее любопытство утихомирить было нелегко; оно лишь росло, а вместе с ним росло жгучее желание проскользнуть за кордон из красной ленты и взглянуть на склеп своими глазами. Раньше она никогда бы не призналась себе в таком желании.

(Сколько раз Элейн проходила мимо места аварии, заставляя себя сдерживать свою неуместную любознательность?) Но Кавана своим диким энтузиазмом по отношению ко всему похоронному узаконил подобные стремления. Теперь, когда табу разрушилось, она хотела вернуться к церкви Всех Святых и взглянуть смерти в лицо, чтобы при новой встрече с Каваной рассказать ему свою собственную историю. Идея захватила ее, еще не успев толком оформиться, и поздним вечером Элейн снова оделась и отправилась к скверу.

До церкви Всех Святых она добралась лишь к полуночи, но там еще были признаки жизни. На столбах и на стенах самой церкви горели прожекторы, ярко освещавшие все вокруг. Трое рабочих, которых Кавана назвал грузчиками, с усталыми лицами стояли у брезентового навеса, и от их дыхания в морозном воздухе шел пар. Элейн встала в незаметном месте и принялась наблюдать. Она мерзла все больше, а ее шрамы начали зудеть, но было ясно, что вечерняя работа в крипте более-менее закончена. Перебросившись парой слов с полицией, рабочие удалились. Они убрали почти все прожекторы, кроме одного, и теперь церковь, брезент и окружавшая их мерзлая грязь погрузились почти в полную темноту, не считая одного яркого пятна света.

Двое полицейских, оставшихся в охране, без особого рвения подошли к своим обязанностям. Они здраво рассудили, что вряд ли найдется идиот, который решит ограбить могилы в такой неподобающий час и при такой температуре, несколько минут постояли в карауле, перетаптываясь с ноги на ногу, а потом скрылись в рабочей времянке, где было явно комфортнее. Убедившись, что они не собираются выходить, Элейн выскользнула из своего укрытия и прокралась к ленте, отделявшей одну зону от другой. Во времянке включили радио, и его звучание («От зари и до зари романтические песни для влюбленных», – мурлыкал далекий голос) заглушало шаги Элейн по мерзлой земле.

Когда она оказалась за оградой, на запретной территории, то без колебаний быстро прошла по окаменевшей земле, колеи на которой были твердыми, как бетон, к брезентовому пологу на церкви. Прожектор тут светил очень ярко, и под его светом пар от дыхания Элейн виднелся столь же четко, как давешний сизый дым. Где-то позади лились романтические песни для влюбленных. Никто не вышел из времянки и не остановил ее. Не завыла сирена. Элейн спокойно дошла до полога и проникла внутрь.

Сносившие церковь рабочие, руководствуясь особыми инструкциями (о чем можно было судить по тому, какие они соблюдали предосторожности), откопали боковую часть церкви минимум на два метра, обнажив фундамент. В результате они открыли вход в погребальную камеру, которую когда-то так стремились скрыть другие люди. Мало того, что торец церкви, чтобы скрыть вход, засыпали землей, но дверь в крипту также убрали, и каменщики полностью заложили входной проем. Работу явно вели в спешке. Вход просто заложили попавшимися под руку камнями и кирпичами и наляпали сверху известковый раствор. По извести какие-то умельцы накорябали двухметровый крест – чей вид, правда, попортили экскаваторы.

Однако все их усилия по охране крипты и знаки на известке, которые должны были отпугнуть нечестивых, пошли прахом. Известку сколотили, а камни выворотили. В середине дверного прохода теперь зияло небольшое отверстие, достаточное для прохода одного человека. Элейн, ничуть не колеблясь, спустилась вниз к пролому в стене, а затем пригнулась и пролезла внутрь.

Понимая, что идти придется в темноте, она предусмотрительно захватила с собой зажигалку, которую Митч подарил ей три года назад. Теперь она зажгла ее. Огонек был совсем слабым. Она выдвинула фитиль и при колеблющемся свете изучила пространство вокруг себя. Попала она не в саму крипту, а в подобие узкого коридора; в паре метров впереди виднелась другая стена и другая дверь. Эту дверь не заложили кирпичами, хотя на тяжелых бревнах выдолбили второй крест. Элейн подошла к ней. Замка не было – наверно, его унесли для изучения – и дверь закрыли, наспех привязав веревкой. Развязать веревку оказалось нетрудно, хотя понадобились две руки, и пришлось действовать в темноте.

Когда она развязывала узел, то услышала голоса. Проклятые полицейские вышли в промозглой ночи на обход из своего уединенного укрытия. Элейн отпустила веревку и вжалась в стену. Голоса становились все громче: полицейские говорили о своих детях и о том, как подорожали рождественские развлечения. Теперь они находились в расстоянии всего нескольких метров от входа в крипту и, похоже, стояли прямо за брезентовым занавесом. Однако они не сделали попытки спуститься, завершили свой небрежный обход у края земляной насыпи, а затем пошли назад. Их голоса затихли.

Успокоившись от мысли, что ее уже не могут увидеть или услышать, Элейн вновь зажгла огонек и вернулась к двери. Та была большой и жутко тяжелой, и первая попытка ее открыть успехом не увенчалась. Элейн попробовала снова, и на этот раз дверь сдвинулась с места, скрежеща по каменной крошке на полу коридорчика. Наконец щель в дверном проеме стала достаточной, чтобы туда можно было протиснуться. Огонек трепетал, словно изнутри доносилось чье-то дыхание; пламя на миг стало из желтого ярко-голубым. Элейн не стала долго разглядывать этот завораживающий свет, а проскользнула в обещанную страну чудес.

Огонек внезапно стал намного ярче и ослепил ее на секунду. Она помассировала уголки глаз и взглянула снова.

Так вот какова была Смерть. В ней не было ни красоты, ни очарования, о которых говорил Кавана; не было завернутых в саван красавиц, покоившихся на холодных мраморных плитах; не было искусно выделанных усыпальниц, не было афоризмов, напоминавших о бренности человеческого существования; не было даже имен и дат. У большинства трупов не было даже гробов.

Крипта выглядела как покойницкая. Тела свалили в кучи; целые семьи впихнули в ниши, рассчитанные на одного покойника, и еще десятки трупов валялись там, где их в спешке оставили чьи-то небрежные руки. Хотя все кругом лежало недвижимо, представшая взору Элейн сцена была полна паники. Паника читалась на лицах, смотревших из груд мертвых тел. Паника виднелась во ртах, открытых в молчаливом протесте, в иссохших глазных впадинах, которые таращились так, словно были шокированы подобным обращением. Паника была заметна и в том, что от гробов, сложенных в правильном порядке в дальнем конце крипты, похоронная система деградировала до хаотичной груды грубо сколоченных ящиков из неотесанного дерева без имен на крышках, только с нацарапанными крестами, и – в конце концов – до этой сваленной в спешке груды трупов. О достойном погребении, а может, и о самих ритуалах перехода в иной мир просто забыли из-за нарастающего истерического ужаса.

У Элейн не было сомнений, что когда-то тут разразилась катастрофа. Внезапно потоком хлынули тела – мужчины, женщины, дети (у ее ног лежал младенец, который, возможно, не прожил и дня), – умершие в таком огромном количестве, что не было времени даже закрыть им веки, перед тем как замуровать в этой дыре. Может, гробовщики тоже умерли, а потом их бросили здесь вместе со своими клиентами; умерли и те, кто шил погребальные саваны, и священники тоже. Все исчезли за один апокалипсический месяц (или неделю), а их выжившие родственники были слишком шокированы или напуганы, чтобы вдаваться во всякие тонкости, и лишь отчаянно спешили убрать мертвецов подальше от взора, туда, где никто больше не увидит их мертвую плоть.

Однако эта плоть до сих пор никуда не исчезла. Поскольку крипту запечатали и притока свежего воздуха не было, ее обитатели сохранились в целости. Теперь, когда в тайную комнату проникли незваные гости, процесс гниения снова стал набирать силу и ткани начали разлагаться. Разложение оставило свои следы повсюду – язвы и налеты, волдыри и гнойники. Элейн подняла зажигалку, чтобы лучше все разглядеть, хотя от подступавшего смрада ей уже становилось дурно. Повсюду, куда падал взгляд, ей представало жалкое зрелище. Два ребенка, лежавшие рядом, как будто они спали друг у друга в объятиях; женщина, которая напоследок, похоже, решила накрасить свое изможденное лицо, как будто хотела подготовиться к брачному ложу, а не к могиле.

Элейн ничего не могла с собой поделать и продолжала как завороженная смотреть на трупы, хотя таким образом лишала мертвецов последнего достоинства. Кругом было столько всего, что следовало запомнить. После такого зрелища она уже никогда не будет прежней. Один труп – который наполовину скрывало другое тело – особенно привлек ее внимание: женщина, чьи длинные каштановые волосы были настолько густыми и пышными, что Элейн позавидовала такому богатству. Она подошла ближе, чтобы лучше ее разглядеть, а потом, отбросив остатки брезгливости, взяла тело, лежавшее на женщине, и скинула его в сторону. Плоть трупа, маслянистая на ощупь, оставила пятна на пальцах, но Элейн это не смутило. Мертвая женщина лежала с раскинутыми ногами, неестественно изогнутыми из-за того, что они были так долго придавлены вторым трупом. Рана, от которой она умерла, оставила кровавые потеки на ее бедрах, и пропитанная кровью юбка приклеилась к животу и паху. У нее был выкидыш, подумала Элейн, или же какая-то болезнь?

Она все смотрела и смотрела, наклонившись, чтобы лучше разглядеть отрешенное выражение на полусгнившем лице женщины. Каково тут лежать, думала Элейн, в таком позорном виде. В следующий раз она расскажет Каване, насколько он ошибался со своими сентиментальными рассказами о том, как спокойно под землей.

Она увидела достаточно, и даже более чем достаточно. Элейн вытерла руки о пальто и пошла обратно. Она закрыла за собой дверь и завязала веревку на тот же узел, как вначале, а затем выбралась наверх на свежий воздух. Полицейских нигде не было видно, и она проскользнула невидимая, как тень от тени.

Особенных эмоций Элейн, справившись с первоначальным отвращением и приступом жалости при виде детей и женщины с каштановыми волосами, не чувствовала. И даже те реакции – даже жалость и омерзение – были вполне терпимыми. При виде собаки, которую сбила машина, и то и другое она чувствовала острее, чем в жуткой крипте под церковью Всех Святых. Укладываясь спать, Элейн поняла, что не чувствует ни дрожи, ни тошноты, а силы только прибавилось. Чего бояться в мире, если даже подобную картину смерти можно было пережить так легко? Она погрузилась в глубокий сон и прекрасно выспалась.

На следующее утро она вернулась к работе, извинившись перед Чимсом за вчерашнее и убедив его, что теперь чувствует себя куда лучше, чем раньше. Чтобы доказать это, она разговаривала с людьми по любому поводу, затевала беседы со знакомыми, к которым была равнодушна, и расточала повсюду улыбки. Вначале она столкнулась с непониманием. Коллеги явно сомневались в том, что этот солнечный проблеск действительно означает приход лета. Но когда такое настроение продержалось целый день и на следующий день тоже, они начали откликаться охотнее. В четверг о слезах на прошлой неделе уже никто и не помнил. Все кругом говорили, как хорошо она выглядит. Это было правдой, что подтверждало и зеркало. Ее глаза блестели, а кожа сияла. Элейн была воплощением жизнерадостности.

В четверг после обеда она сидела за рабочим столом, разбирая стопку бумаг, когда одна из секретарш вдруг вошла из коридора в слезах, бормоча что-то невнятное. К женщине пошли на подмогу. Сквозь всхлипывания можно было разобрать, что речь о Бернис, девушке, которую Элейн знала ровно настолько, чтобы обмениваться улыбками при встрече, и не более. Похоже, что-то случилось. Секретарша говорила о крови на полу. Элейн встала и присоединилась к тем, кто пошел узнавать, что происходит. Начальник уже стоял у женской уборной, тщетно пытаясь отогнать любопытных. Кто-то еще – видимо, другой свидетель – выкладывал свою версию событий:

– Она просто стояла здесь, а потом внезапно начала дрожать. Я подумала, что у нее какой-то припадок. Кровь пошла у нее из носа. Потом изо рта. Хлынула рекой.

– Тут не на что смотреть, – настаивал Чимс. – Пожалуйста, отойдите.

Но его проигнорировали. Принесли одеяла, чтобы завернуть в них женщину, и как только дверь уборной снова открылась, любопытствующие втиснулись внутрь. Элейн заметила на полу туалета какой-то силуэт, бившийся в судорогах. Желания вглядываться пристальней не было. Другие толпились в коридоре, говоря о Бернис так, словно та уже умерла, а Элейн вернулась за стол. У нее было так много работы, ведь столько надо наверстать за бесплодное время слез. Вдруг ей в голову пришел подходящий афоризм. Дорожи временем. Она записала эти два слова в свою записную книжку как напоминание. Откуда же они? Ей никак не удавалось вспомнить, но это не имело значения. Иногда мудрость в том, чтобы забыть.

Вечером ей позвонил Кавана и пригласил на следующий день поужинать. Хотя Элейн очень хотелось обсудить свои недавние приключения, ей пришлось отказаться, поскольку друзья устраивали вечеринку в честь ее выздоровления. Не хочет ли он присоединиться? – спросила она. Он поблагодарил за приглашение, но ответил, что большие компании его всегда нервируют. Элейн попросила его не глупить, ведь ее близкие друзья будут только рады встрече, а у нее будет возможность похвастаться знакомством, но Кавана сказал, что появится лишь в том случае, если его эго будет в настроении, и надеется, что, если он не придет, ее это не обидит.

Следующий день принес грустные известия. Бернис умерла рано утром в пятницу, так и не придя в сознание. Причину смерти не установили, но в офисе поговаривали, что она никогда не отличалась особым здоровьем – всегда первой среди секретарш подхватывала простуду и последней выздоравливала. Сплетничали, хотя и потише, о ее личной жизни. Похоже, она щедро одаривала своими прелестями и была не очень разборчива при выборе партнеров. Разве не тут кроется самое вероятное объяснение смерти в эпоху, когда венерические болезни достигли размаха эпидемии?

Хотя новости давали пищу для сплетен, общий моральный дух они не укрепляли. Две девушки заболели утром, и во время обеда оказалось, что Элейн – единственная работница, евшая с аппетитом. Правда, она компенсировала отсутствие аппетита у своих коллег. Элейн была зверски голодна: внутри у нее все аж зудело от желания подкрепиться. Приятно было чувствовать голод после стольких месяцев полной апатии. Когда она вглядывалась в утомленные лица, то чувствовала, как далека от них: от их злословия и мещанских представлений, от того, как они обсуждали внезапную кончину Бернис, словно раньше годами не уделяли этой теме ни малейшего внимания и теперь были поражены, что хоть они и забыли о смерти, но та от такого пренебрежения никуда не делась.

Элейн знала о смерти несоизмеримо больше. Последнее время она часто была на волосок от нее: когда несколько долгих месяцев ждала гистерэктомии; когда опухоль внезапно удвоилась в размере, словно чувствуя, что ее собираются удалять; когда Элейн лежала на операционном столе, а хирурги дважды думали, что теряют ее; и совсем недавно, в крипте, лицом к лицу с таращившимися на нее трупами. Смерть была повсюду. И то, что коллеги так изумлены ее появлением в своем малосимпатичном обществе, казалось Элейн почти комичным. Она с жадностью прикончила еду и оставила их шептаться друг с другом.

На вечеринку они – Элейн, Гермиона, Сэм с Нелли, Джош и Соня – собрались в доме Рубена. Вечер удался – наконец появилась возможность узнать, как поживают общие знакомые и как поменялся их социальный статус и жизненные цели. Все очень быстро напились; языки, и так развязанные близким знакомством, стали развязываться дальше. Нелли произнесла слезливый тост в честь Элейн; Джош и Соня кратко, но желчно обменялись мнениями по вопросу евангелизма; Рубен изображал из себя бариста. Все было как в старые добрые времена, если не считать того, что в памяти те годы казались еще лучше. Кавана так и не появился, чему Элейн даже обрадовалась. Несмотря на свои уговоры она знала, что в такой тесной компании он бы чувствовал себя не в своей тарелке.

Когда было уже за полночь и друзья разбрелись по углам и о чем-то тихо толковали друг с другом, Гермиона упомянула о яхтсмене. Хотя Элейн находилась в противоположном углу, она расслышала имя моряка довольно отчетливо, бросила разговор с Нелли и, спотыкаясь о вытянутые ноги, пробралась к Гермионе и Сэму.

– Я слышала, что вы говорили о Мейбери, – сказала она.

– Да, – ответила Гермиона. – Сэм и я только что говорили о том, как странно все это…

– Я видела его в новостях, – сказала Элейн.

– Печальная история, правда? – вступил в разговор Сэм. – То, что с ним произошло.

– Почему печальная?

– Как он это сказал – о Смерти, которая пришла за ним на яхту…

– А потом он умер, – произнесла Гермиона.

– Умер? – переспросила Элейн. – Когда это случилось?

– Это же было во всех газетах.

– Я не следила за новостями. Что произошло?

– Он погиб, – сказал Сэм. – По дороге в аэропорт, откуда он должен был лететь домой, случилась авария. Мейбери умер мгновенно, – щелкнул Сэм пальцами. – Раз – и нет.

– Как грустно, – сказала Гермиона.

Она взглянула на Элейн и вдруг нахмурилась. Это озадачило Элейн, но тут – с тем же шоком, что и в кабинете Чимса, когда обнаружила, что плачет, – она поняла, что улыбается.

Так, значит, яхтсмен умер.

Когда субботним утром вечеринка подошла к концу, все наобнимались и расцеловались на прощание, а Элейн снова оказалась дома, она задумалась об интервью с Мейбери, вспоминая обожженное солнцем лицо и глаза, вглядывающиеся в пустоту, где он чуть не пропал. Элейн размышляла о той смеси отстраненности и легкого смущения, с которой он говорил о своем безбилетнике. И, конечно, о последних словах яхтсмена, которые он произнес под нажимом ведущего, требовавшего наконец назвать, кто это был:

– Может быть, смерть, – сказал Мейбери.

Он был прав.

Она проснулась поздним субботним утром, вовсе не испытывая противного похмелья, и обнаружила письмо от Митча. Она не стала его открывать, а оставила на каминной полке, чтобы спокойно прочесть днем. Ветер нес первый зимний снег, но тот был слишком сырым, чтобы кардинально изменить вид улиц. Однако холод, судя по хмурым лицам прохожих, был довольно ощутимым. Правда, Элейн была к нему странным образом нечувствительна. Несмотря на отсутствие отопления она ходила в халате и босиком, словно в животе у нее пылал огонь.

Выпив кофе, Элейн проследовала в ванную. Сливное отверстие было забито волосами. Она выловила похожий на паука комок и швырнула его в унитаз, а потом вернулась к раковине. После удаления швов она старалась не рассматривать свое тело слишком пристально, но теперь ее самолюбивые страхи исчезли. Она сбросила халат, критически осмотрела себя с ног до головы. И осталась довольна тем, что увидела.

Груди ее налились и потемнели, кожа приобрела приятный оттенок и даже волосы на лобке стали гуще. Сами шрамы еще казались болезненными, но в ее глазах их краснота отражала амбиции ее щелки, словно половой орган грозил разрастись от ануса до пупка (и, возможно, выше). От такой мысли она пришла в сладкий ужас.

Конечно то, что она почувствовала себя как налитой плод лишь теперь, когда хирурги вырезали из нее женщину, было парадоксальным. Элейн битых полчаса в рассеянности простояла перед зеркалом, восхищаясь собой, и наконец вернулась к скучному душу и умыванию. Потом прошла в гостиную, все еще голая. Желания одеваться не было. Элейн еле удерживалась от того, чтобы выйти в таком виде на снег и произвести неизгладимое впечатление на соседей.

Она направилась к окну, а в голове у нее кишели десятки подобных дурацких мыслей. Снег пошел гуще. Сквозь снегопад Элейн заметила движение в переулке между домами напротив. Кто-то стоял там и смотрел на нее, хотя невозможно было разглядеть, кто именно. Ей было все равно. Она смотрела на подглядывающего и думала, хватит ли у него смелости показаться на свет. Смелости у него не хватило.

Элейн еще несколько минут всматривалась в пустоту, пока не осознала, что соглядатая отпугнуло ее бесстыдство. Разочарованная, она вернулась в спальню и оделась. Настало время перекусить, ее опять охватил знакомый острый голод. Холодильник был практически пуст. Надо было выйти и запастись едой на выходные.

Народ валил в супермаркеты как в цирк, особенно по субботам, но у нее было слишком хорошее настроение, чтобы расстраиваться из-за необходимости пробираться сквозь толпу. Сегодня ей даже чем-то нравились сцены показного потребления. В тележках и корзинах высились горы продуктов, и дети с жадными глазами хватали сладости и пускались в слезы, если их не разрешали купить, а жены оценивали достоинства бараньей ножки, пока мужья не менее оценивающе пялились на продавщиц.

Она купила на выходные еды в два раза больше, чем обычно брала на целую неделю. Аппетит подогревали ароматы от прилавков с деликатесами и свежим мясом. Добравшись наконец до дома, Элейн чуть не дрожала от предвкушения. Когда она поставила пакеты на порог и доставала ключи, то услышала, как позади нее открылась дверца машины.

– Элейн?

Это была Гермиона. Из-за выпитого накануне красного вина она выглядела помятой, а лицо пошло пятнами.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Элейн.

– А ты как? – ответила вопросом на вопрос Гермиона.

– Да, со мной все в порядке. А что?

Гермиона взглянула на нее устало:

– Соня чем-то отравилась, и Рубен тоже. Я пришла узнать, как ты.

– Я же говорю, все нормально.

– Не понимаю.

– А что с Нелли и Сэмом?

– Не могу до них дозвониться. Но с Рубеном все плохо. Его забрали в больницу на обследование.

– Зайдешь на чашечку кофе?

– Нет, спасибо, мне нужно вернуться к Соне. Я просто переживала, что ты тут одна, если вдруг тоже заболела.

– Ты просто ангел, – сказала Элейн с улыбкой и поцеловала Гермиону в щеку. Поцелуй почему-то напугал Гермиону. Она отпрянула назад, уставившись на Элейн c каким-то недоумением.

– Мне надо… мне надо идти, – сказала она с застывшим лицом, стараясь не выдавать охватившие ее чувства.

– Я позвоню тебе сегодня попозже и узнаю, как у них дела, – сказала Элейн.

– Конечно.

Гермиона повернулась и пошла по тротуару к своей машине. Как она ни старалась скрыть, Элейн все же заметила, что девушка трет пальцами то место на щеке, куда попал поцелуй, словно безуспешно пытаясь стереть все следы их контакта.

Для мух был не сезон, но те из них, кто пережил недавние холода, жужжали на кухне, где Элейн достала из сумки с покупками хлеб, копченую свинину, чесночный соус и присела поесть. Она была голодна как волк. Всего за пять минут прикончила все мясо и съела почти полбатона, но так и не насытилась. Сделав на десерт инжир с сыром, она вспомнила о несчастном омлете, который так и не смогла доесть после больницы. Одна мысль следовала за другой: от омлета к дыму, скверу, Каване и последнему визиту в церковь, и, когда Элейн вспомнила об этом месте, ее внезапно охватило желание увидеть церковь напоследок перед тем, как ее окончательно сотрут с лица земли. Может, она уже опоздала. Тела завернули в ткань и унесли, крипту продезинфицировали и вычистили, а стены разобрали по камням. Но она знала, что не успокоится, пока не увидит все сама.

Хотя она съела такое количество еды, от которого ей несколько дней назад стало бы нехорошо, Элейн отправилась к церкви Всех Святых в легкомысленном настроении, словно была навеселе. Но чувствовала она не пьяную сентиментальность, как во времена жизни с Митчем, а эйфорию, из-за которой считала себя неуязвимой, будто наконец обнаружила в себе что-то яркое и нерушимое и больше c ней ничего плохого не произойдет.

Она готовилась к тому, что от церкви остались лишь руины, но нет, здание все еще стояло на месте, стены его были нетронуты, а балки торчали в небо. Может, церковь просто нельзя разрушить, пришло ей в голову. Может, Элейн и этот храм – бессмертные близнецы. Такую идею укрепила толпа новых прихожан. Полицейская охрана утроилась с того дня, как Элейн появилась тут впервые, и брезент, укрывавший вход в крипту от посторонних глаз, стал теперь просто огромным. Он держался на строительных лесах, полностью скрывших торец здания. Новые алтарники стояли совсем близко к брезенту в масках и перчатках. Священнослужители – те немногие избранные, которым позволили войти в святая святых, – были полностью облачены в защитные костюмы.

Она смотрела за заграждение: крестные знамения и коленопреклонение ревнителей веры; окропление мужчин в защитных костюмах, выходивших из крипты; легкий дымок фумигантов, клубившийся в воздухе горьким ладаном.

Очередной зевака допытывался у полицейских:

– Почему они так одеты?

– На случай заражения, – последовал ответ.

– После стольких лет?

– Неизвестно, что тут можно подцепить.

– Болезни же так долго не держатся?

– Это чумное захоронение, – сказал полицейский. – Обычная предосторожность.

Элейн слушала этот разговор, и язык у нее чесался от желания высказаться. Всего несколько слов – и она сэкономит им кучу времени. В конце концов она ведь живое доказательство того, что, какая бы эпидемия ни погубила семьи в крипте, болезнь больше не представляла опасности. Элейн вдыхала этот воздух, Элейн дотрагивалась до затхлой плоти, и теперь чувствовала себя лучше и здоровее, чем за многие годы. Но ей ведь не скажут спасибо за такое откровение? Они слишком заняты своими ритуалами. Может, их даже возбуждают все эти ужасы, а смятение только подогревается тем, что чумная смерть, возможно, еще жива. Элейн поступит благородно, если не станет подрывать их энтузиазм, признавшись в своем удивительно хорошем самочувствии.

Она отвернулась от священнослужителей с их ритуалами и горьким ладаном, висевшим в воздухе, и пошла прочь от сквера. Оторвавшись от своих мыслей, она вдруг заметила знакомую фигуру, глядевшую на нее с угла примыкавшей улочки. Когда Элейн его заметила, он отвернулся, но, несомненно, это был Кавана. Она окликнула его и пошла на угол, но Кавана быстро уходил опустив голову. Она снова его позвала. На этот раз он обернулся – изобразив на лице заведомо фальшивое удивление, – и прервал свое отступление, чтобы наконец поприветствовать ее.

– Ты слышал, что там нашли? – спросила она.

– О да, – ответил Кавана. Несмотря на легкость, с которой они общались в последний раз, Элейн вдруг вспомнила о своем первом впечатлении – Кавана не из тех, кто любит говорить о своих чувствах.

– Теперь ты никогда не получишь свои камни, – сказала она.

– Похоже на то, – ответил он, не особенно удрученный потерей.

Ей хотелось рассказать, что она видела чумное захоронение собственными глазами, она надеялась, что от этой новости лицо его просветлеет, но залитая солнцем улица казалась неподходящим местом для такой беседы. Кроме того, она заподозрила, что он и так все знает. Кавана смотрел на нее так странно, и вся теплота их предыдущей встречи куда-то делась.

– Почему ты вернулась? – спросил он ее.

– Просто посмотреть, – ответила она.

– Я польщен.

– Польщен?

– Тем, что мой интерес к гробницам оказался таким заразным.

Он все смотрел на нее, и она, встретив его взгляд, была поражена холодностью его блестящих глаз. Они напоминали стекло, подумала Элейн. А кожа – кожа походила на шероховатую замшу, плотно натянутую, словно капюшон, поверх изящного каркаса его черепа.

– Мне надо идти, – сказала она.

– По делу или развлекаться?

– Ни то ни другое, – ответила она. – У меня друзья заболели.

– Ясно.

У нее сложилось впечатление, что он хочет уйти, и лишь страх выглядеть глупо удерживает его от того, чтобы развернуться и убежать.

– Может, увидимся снова, – сказала она. – Когда-нибудь.

– Конечно, – ответил он, благодарно принимая этот предлог и отступая назад по улице. – А твоим друзьям – мои наилучшие пожелания.

Если бы она и хотела передать Рубену и Соне наилучшие пожелания от Каваны, то не смогла бы это сделать. Ни Гермиона, ни остальные на звонки не отвечали. Пришлось оставить сообщение на автоответчике Рубена.

Легкомыслие, которое она чувствовала в начале дня, ближе к его концу переросло в странную сонливость. Элейн снова перекусила, но после плотного обеда ее диссоциативное расстройство лишь продолжало усиливаться. Она чувствовала себя хорошо, прежнее ощущение неуязвимости не исчезало. Но по мере того, как день клонился к ночи, она то и дело ловила себя на том, что стоит на пороге комнаты, не зная, зачем сюда пришла, или смотрит на густеющие сумерки за окном, не понимая толком, кто она такая – тот, кто смотрит, или то, на что смотрят. Однако ей было хорошо в собственной компании, и мухам в ее компании тоже было неплохо. Они продолжали жужжать, несмотря на наступившую темноту.

Около семи часов вечера Элейн услышала, как к дому подъехала машина, а затем в парадную дверь позвонили. Она подошла к дверям квартиры, но выйти в холл и открыть парадную поленилась, а вместо того принялась гадать, кто бы это мог быть. Скорее всего, опять Гермиона, а у Элейн не было ни малейшего желания вести унылые беседы. Ей вообще не хотелось ничьей компании, вполне хватало мух.

В парадную дверь звонили все настойчивее, и с каждой секундой ее решимость не открывать только росла. Элейн прокралась вдоль стены к входной двери в квартиру и прислушалась к приглушенным спорам на пороге. Это была не Гермиона, а совершенно незнакомые ей люди. Теперь они стали по порядку звонить в квартиры над ней, пока мистер Прадоу, бормоча что-то себе под нос, не спустился сверху и не открыл им дверь. Из последующего разговора она ухватила лишь слова о неотложности дела, но ее рассеянное сознание не смогло воспринять детали. Незнакомцы убедили Прадоу позволить им войти в холл. Они дошли до ее квартиры и стали колотить в дверь, выкрикивая ее имя. Элейн не отвечала. Они снова принялись стучать, обмениваясь недовольными репликами. Элейн представляла, что бы они сказали, увидев, как она улыбается в темноте. Наконец – переговорив напоследок с Прадоу – они оставили ее в покое.

Она не знала, сколько просидела на корточках у двери, но, когда встала, ноги ужасно затекли, и она опять проголодалась. Элейн с жадностью поела, прикончив почти все продукты, купленные утром. Мухи, похоже, расплодились за эти часы. Они облепили стол и ползали по объедкам. Элейн не стала их прогонять, им ведь тоже хотелось жить.

Наконец она решила выйти на свежий воздух, но стоило ей перешагнуть порог квартиры, как бдительный Прадоу уже показался наверху и окликнул ее:

– Мисс Райдер, подождите минутку. Мне нужно кое-что вам передать.

Ей хотелось захлопнуть дверь перед его носом, но она знала, что Прадоу не успокоится, пока не исполнит свой долг. Он поспешно спускался вниз – Кассандра в стоптанных тапках.

– Приходили полицейские, – объявил он, не успев дойти до нижней ступеньки, – они вас искали.

– Они сказали, что им нужно? – спросила она.

– Переговорить с вами. Срочно. Двое ваших знакомых…

– Что с ними?

– Они умерли, – сказал Прадоу. – Сегодня днем. Какая-то болезнь.

В руках он держал записку и протягивал ее Элейн. Едва та дотронулась до записки, как Прадоу отдернул руку.

– Они оставили вам номер телефона и просили позвонить, – сказал он. – Вам нужно связаться с ними как можно скорее.

Доставив свое сообщение, он тут же начал подниматься по ступенькам.

Элейн опустила глаза на клочок бумаги с небрежно нацарапанными цифрами. Когда она разобрала семь цифр, Прадоу уже исчез.

Она вернулась к себе в квартиру. Почему-то Элейн думала не о Рубене с Соней – которых, похоже, ей не суждено больше встретить, – а о моряке, Мейбери, который увидел Смерть и избежал ее, но лишь затем, чтобы та последовала за ним, как верная собака, ожидая лишь момента, чтобы прыгнуть на грудь и лизнуть в лицо. Она села у телефона и уставилась на цифры, а затем на пальцы, в которых был зажат листок, и на кисти рук, из которых пальцы торчали. Неужели их прикосновение, таких невинных на вид, было настолько смертельным? И детективы собирались сказать ей именно это – что ее друзья мертвы из-за нее? Если так, то скольких же людей она задела и дохнула на них за дни, прошедшие после ее чумного посвящения в крипте? На улице, в автобусе, в супермаркете, на работе и на отдыхе. Она вспомнила о Бернис, лежавшей на полу в туалете, и о Гермионе, потиравшей щеку, куда Элейн ее поцеловала, словно зная, что за напасть стоит рядом. И внезапно она поняла, до мозга костей ощутила, что те, кто ее преследовал, были правы в своих подозрениях. Все эти рассеянные дни она вынашивала роковое дитя. Отсюда ее голод, отсюда то смутное счастье, которое она чувствовала.

Элейн положила записку и села в полумраке, пытаясь определить, где же живет чума. Она у нее на пальцах, или в животе, или же в глазах? Нигде и везде одновременно. Первое ее ощущение оказалось ошибочным. Это был вовсе не ребенок. Не было в ее теле ни единой клетки, которая стала носителем неведомой темной силы. И все же эта сила витала повсюду, став с Элейн единым целым. Невозможно было вырезать из Элейн пораженную часть, как вырезали опухоли и все места, куда они проросли. Но вряд ли из-за этого от нее отвяжутся. За Элейн пришли, чтобы заключить в стерильную комнату, лишить собственного мнения и достоинства, сделать пригодной лишь для бездушных исследований. От такой мысли Элейн пришла в ярость. Она скорее умрет в агонии, как та женщина с каштановыми волосами в крипте, чем снова сдастся им. Элейн порвала листок и выкинула в мусорное ведро.

Решать что-то было слишком поздно. Грузчики открыли дверь и обнаружили с противоположной стороны Смерть, рвущуюся на свет. Элейн была ее орудием, а Смерть – в своей неизреченной мудрости – даровала ей неприкосновенность, придала сил и мечтательного восторга, избавила от страхов. В ответ Элейн несла ее проповедь дальше, и это откровение было уже не остановить. Все те десятки, а может, и сотни людей, которых она заразила в последние несколько дней, понесли смертельную проповедь дальше, когда отправились к своим семьям и друзьям, на свои рабочие места и туда, где привыкли отдыхать. Они передавали роковое послание своим детям, укладывая их в постель, и супругам во время любовного акта. Священники, без сомнений, раздавали его с причастием, а продавцы – протягивая на сдачу пятифунтовую банкноту.

Пока она думала обо всем этом – о болезни, распространявшейся как пожар в сухом лесу, – в дверь позвонили снова. За ней вернулись. И, как и раньше, стали звонить в другие квартиры. Ей было слышно, как сверху спускается Прадоу. В этот раз он знал, что Элейн дома. Он скажет им. Они станут колотить в дверь, и, когда она не ответит…

Прадоу открывал переднюю дверь, а она в этот момент отпирала заднюю. Выходя на задний двор, она услышала голоса у двери в свою квартиру, а затем стук и требования открыть. Она отодвинула задвижку калитки и растворилась в темноте в проулке за домом. Когда дверь взломали, она была уже вне зоны слышимости.

Больше всего ей хотелось вернуться к церкви Всех Святых, но Элейн понимала, что так ее наверняка арестуют. Преследователи ждут, что она вернется туда, как убийца на место преступления. Но ей хотелось снова взглянуть Смерти в лицо, теперь сильнее, чем когда-либо. Поговорить с ней. Обсудить ее стратегии. Их стратегии. Спросить, почему она выбрала ее.

Она вышла из проулка и с угла смотрела, что происходит перед домом. Теперь там было больше двух людей. Она насчитала по меньшей мере четырех. Что они там делали? Скорее всего, копались в ее нижнем белье и любовных письмах, искали на кровати выпавшие волосы и следы ее отражения в зеркале. Но даже если они перевернут всю квартиру, если обследуют каждый клочок бумаги, то все равно не найдут никакой разгадки. Пусть ищут. Герой-любовник ускользнул. Остались лишь пятна от слез, да мухи у лампочки воздавали Элейн хвалу.

Ночь была звездной, но, пока она шла к центру города, яркую подсветку на рождественских елках и на зданиях выключили. Большинство магазинов к этому часу уже закрылись, но на тротуарах еще стояли люди, глазевшие в витрины. Правда, Элейн скоро устала от витрин, от елочной мишуры и манекенов, и свернула с главной дороги на боковые улочки. Здесь было темней, что больше соответствовало ее отвлеченному состоянию духа. Сквозь открытые двери баров доносились музыка и смех; откуда-то сверху, где стояли игровые автоматы, слышны были ругань и драки; в одном из подъездов парочка любовников бросала вызов общественному мнению; в другом мужчина пускал струю, фыркая от удовольствия, как лошадь.

Лишь теперь, в относительной тиши этих кварталов, она осознала, что идет не одна. Кто-то шел сзади, осторожно соблюдая дистанцию, но стараясь не отставать. За ней следили? Ее окружили, готовясь схватить и препроводить в камеру? Если так, то бегство – лишь отсрочка неизбежного. Лучше вступить с ними в схватку сейчас и дать подойти поближе, на расстояние, с которого она сможет их заразить. Элейн скользнула в укрытие, прислушиваясь к приближающимся шагам, а затем вышла на свет.

Но это были не представители закона, а Кавана. Вначале она поразилась, но тут же поняла, почему он следует за ней. Элейн внимательно посмотрела на него. Кожа обтягивала его череп так туго, что даже в полумраке было видно, как просвечивают кости. Как же она не узнала его раньше, крутилось в ее мозгу, – не поняла, кто он такой, на первой встрече, когда он толковал о мертвых и их очаровании, когда говорил так, словно он и есть их творец?

– Я шел за тобой, – сказал Кавана.

– Всю дорогу от дома?

Он кивнул и спросил:

– Что они тебе сказали? Полицейские. Что они сказали?

– Ничего, о чем бы я уже не догадалась, – ответила она.

– Ты знала?

– В некотором смысле. Должна была знать, в глубине души. Помнишь наш первый разговор?

Он пробормотал, что помнит.

– То, что ты говорил о Смерти и об эгоизме.

Он внезапно ухмыльнулся, обнажив костлявые десны.

– Да. Что же ты обо мне подумала?

– Даже тогда для меня это имело какой-то смысл. Но я не знала, почему. Не знала, что принесет будущее…

– И что же оно принесло? – тихо поинтересовался он.

– Смерть ждала меня все это время, так ведь? – пожала она плечами.

– О да, – сказал он, довольный, что Элейн все понимает. Он сделал к ней шаг и дотронулся до лица.

– Ты удивительная, – сказал Кавана.

– Да не особо.

– Но быть такой равнодушной ко всему. Такой холодной.

– А чего бояться?

Кавана погладил ее по щеке. Она ждала, что сейчас его кожаный капюшон расстегнется, а камушки вылетят из глазниц и разобьются. Но он хранил свою маску неизменной.

– Я хочу тебя, – сказал он.

– Да, – ответила она. Ну конечно. Это с самого начала было в каждом его слове, но ей не хватило ума, чтобы все понять.

Каждая история любви в конце оказывается историей смерти. На этом настаивают поэты. Почему же не может оказаться наоборот?

Они не могли вернуться к его дому, потому что, как он сказал, полицейские могли оказаться и там, так как должны были знать об их романе.

В ее квартиру они тоже пойти не могли. Поэтому нашли отельчик поблизости и сняли там номер. Уже в обшарпанном лифте он свободно погладил Элейн по волосам, а затем положил руку на ее податливую грудь.

Номер был обставлен плохо, но отблеск цветных огней от стоявшей на улице рождественской елки придавал обстановке некое очарование. Возлюбленный Элейн не сводил с нее глаз, словно даже сейчас ожидал, что она со всех ног удерет из-за его поведения, так откровенно порочного. Но Каване не было нужды волноваться – он обращался с Элейн так, что жаловаться ей было не на что. Его поцелуи были настойчивыми, но не чрезмерно, а то, как он ее раздевал – если не обращать внимания на некоторую неуклюжесть, – было образцом нежности и ласковой торжественности.

Элейн удивилась, что ее шрамы стали для него неожиданностью, но лишь потому, что свято верила – их близость началась на операционном столе, когда она дважды попадала в его объятия и дважды была вырвана из них хирургами. Но, может, он, не будучи сентиментальным, забыл их первую встречу. Какой бы ни была причина, Кавана словно разочаровался, когда снял с нее одежду, и в какую-то тревожную минуту Элейн думала, что он сейчас ее отвергнет. Но этот момент прошел, и теперь он спустился вниз по животу и провел пальцами по шраму.

– Красивый, – сказал он.

Элейн обрадовалась:

– Я чуть не умерла под наркозом.

– Это было бы огромной потерей, – сказал он, дотрагиваясь до ее тела и трудясь над грудью. Судя по гортанному звучанию голоса, происходящее его возбуждало.

– Что они тебе сказали? – спросил он, лаская впадинки над ее ключицами. До Элейн уже несколько месяцев дотрагивались лишь продезинфицированными руками, и она вся затрепетала от такой нежности. Удовольствие было столь велико, что она даже не смогла ответить. Кавана спросил еще раз, положив руку ей между ног:

– Что они тебе сказали?

Сквозь туман предвкушения она все-таки ответила:

– Оставили мне номер телефона, где я найду помощь…

– Но тебе ведь не нужна помощь?

– Нет, – выдохнула она. – Зачем мне помощь?

Она заметила улыбку на его лице, хотя держать глаза открытыми было сложно. Его внешний вид не разжигал в ней страсти. Конечно, во многом из-за его маскировочного облика (чего стоил один галстук-бабочка), казавшегося нелепым, но с закрытыми глазами Элейн могла забыть о таких дурацких подробностях. Она как будто накидывала капюшон на любовника и просто воссоздавала его в воображении. Когда она начинала так думать, ее сознание словно улетало куда-то.

Он убрал руки. Элейн открыла глаза. Он возился с поясом от брюк. Вдруг с улицы раздался чей-то крик. Кавана резко повернулся к окну, и все его тело напряглось. Ее удивила такая внезапная реакция.

– Все нормально, – сказала она.

Он наклонился и положил руку ей на горло.

– Лежи тихо, – приказал он ей.

Она всматривалась в его лицо, на котором выступил пот. Крики на улице продолжались еще пару минут. Обычная ссора двух припозднившихся гуляк. Теперь он понял свою ошибку.

– Мне показалось, я слышал…

– Что?

– Мне показалось, что назвали мое имя.

– Кто же это мог быть? – нежно произнесла она. – Никто не знает, что мы здесь.

Он отвернулся от окна. Вся его решимость куда-то исчезла. После приступа страха он словно размяк и выглядел почти глупо.

– Ко мне подобрались близко, – сказал Кавана, – но никогда меня не поймают.

– Близко?

– Добрались до тебя.

Он положил голову ей на грудь.

– Так близко, – прошептал он. Было слышно, как пульсирует кровь в ее голове. – Но я действую быстро и незаметно.

Руки его опять поползли к шраму и ниже.

– И всегда аккуратно, – добавил он.

Она прерывисто вздохнула под его ласками.

– Конечно, они восхищаются мной. Как ты считаешь, мной должны восхищаться? За мою аккуратность?

Она вспомнила, какой хаос царил в крипте, в каком унизительном беспорядке были свалены там тела.

– Не всегда аккуратно… – сказала она.

Он перестал ее ласкать.

– О нет. О нет, я никогда не проливаю кровь. Это мое правило. Никогда не проливать кровь.

От такого хвастовства она улыбнулась. Она расскажет ему сейчас – хотя, конечно, он уже знает – о своем визите в крипту и о том, как выглядит там его работа.

– Порой кровопролития не избежать, – сказала она. – Я не виню тебя за это.

При этих словах он задрожал:

– Что тебе обо мне сказали? Какую ложь?

– Ничего, – ответила она, изумленная такой реакцией. – Откуда им знать?

– Я профессионал. – Он опять поднял руку к ее лицу. Она снова ощутила его решительность. Кавана словно придавливал ее своим весом.

– Не позволю лгать обо мне. Не позволю.

Он оторвал голову от ее груди и взглянул на Элейн.

– Все, что я делаю, – останавливаю барабанщика.

– Барабанщика?

– Мне нужно остановить его без крови. Его удары.

Огни снаружи окрашивали лицо Каваны то в красный, то в зеленый, то в желтый цвет таких чистых оттенков, словно в детской коробке с красками.

– Не позволю лгать обо мне, – сказал он снова. – Будто я проливаю кровь.

– Мне ничего такого не говорили, – стала убеждать его Элейн. Он уже перестал использовать ее грудь в качестве подушки и теперь пытался оседлать ее. Прикосновения его рук были очень нежными.

– Показать тебе, как чисто я работаю? – сказал он. – Как легко могу остановить барабанщика?

Прежде чем она смогла ответить, руки Каваны сомкнулись у нее на шее. У Элейн не было времени даже вздохнуть, хотя бы крикнуть. Его большие пальцы мгновенно нащупали трахею и нажали на нее. Она услышала, как барабанщик отбивает ритм в ушах.

– Все будет быстро и чисто, – сказал он, а цвета все повторялись в той же знакомой последовательности. Красный, желтый, зеленый; красный, желтый, зеленый.

Она знала, что тут какая-то ошибка. Между ними возникло ужасное непонимание, причину которого она не постигала. Она попыталась найти тут какой-то смысл.

– Я не понимаю, – пыталась она сказать, но из сжатого горла донеслось лишь бульканье.

– Слишком поздно для извинений, – помотал он головой. – Ты же пошла со мной, помнишь? Ты хотела, чтобы барабанщика остановили. Зачем еще ты пошла со мной?

Его хватка стала сильнее. Она чувствовала, как лицо наливается кровью, которая словно пытается выпрыгнуть из глаз.

– Разве не понимаешь, что они приходили предупредить тебя обо мне? – мрачно сказал он, не прерывая свои труды. – Они обманом хотели отнять тебя у меня, сказав, будто я проливаю кровь.

– Нет, – выдавила она на последнем дыхании, но он лишь нажал сильнее, чтобы прекратить ее попытки отрицания.

Бой барабанщика стал оглушающим. Хотя Кавана продолжал открывать и закрывать рот, Элейн его больше не слышала. Но это не имело особого значения. Теперь она поняла, что Кавана – не Смерть, не та костлявая защитница, которую она ждала. В своем нетерпении она отдала себя в руки простого убийцы, уличного Каина. Ей хотелось выплеснуть ему в лицо свое презрение, но сознание отключалось. Комната, огни, лицо – все пульсировало под бой барабанщика. А потом остановилось.

Она взглянула вниз на кровать, где лежало ее распростертое тело. Одна рука, хоть уже и безжизненная, продолжала отчаянно сжимать простыню. Язык высунут, а на синих губах блестит слюна. Но (как он и обещал) крови не было.

Она парила в воздухе, где от ее присутствия не колыхалась даже паутина в углу потолка, и смотрела, как Кавана свершает свой преступный ритуал. Он склонился над телом и нашептывал что-то трупу в уши, располагая его поудобней на смятых простынях. Потом расстегнул брюки и вынул оттуда воспламененный жезл – самое честное выражение нежности. Последующее было одновременно и стыдным, и комичным. Само ее тело было смешным, с этими шрамами и оставленными временем складками и морщинами. Элейн отстраненно смотрела на его неуклюжие попытки соития. На белесых ягодицах мужчины остались отметины от нижнего белья, а движения напоминали заводную игрушку.

Он целовал ее во время своего занятия и глотал со слюной чумные палочки. На его руках остались зараженные клетки ее тела. Конечно, он об этом не знал. Не имел ни малейшего представления о том, что обнимает и вбирает в себя с такой доверчивой простотой чуму.

Наконец он кончил. Не было ни прерывистого дыхания, ни стона. Он просто остановил свое движение заводного механизма, слез с нее, вытерся краем простыни и застегнул брюки.

Ее звали к себе проводники. Нужно было отправляться в путь, ее с нетерпением ждали. Но она не хотела уходить, по крайней мере не сейчас. Она направила корабль своего духа на новую точку обзора, откуда ей было лучше видно лицо Каваны. Своим зрением или каким-то иным чувством, дарованным в ее положении, Элейн ясно видела, как его черты определяются работой мускулатуры и как просвечивают кости, лежащие в основе всей замысловатой системы. Кости. Он, конечно, не был Смертью, и все же был. У него было ее лицо, разве нет? И однажды – слава гниению – он бы его показал. Как жаль, что налет плоти мешает все это увидеть невооруженным глазом.

Пойдем отсюда, настаивали голоса. Она знала, что от них нельзя долго отмахиваться. Но среди них, похоже, были те, кого она знала. Еще чуть-чуть, умоляла она, всего чуть-чуть.

Кавана закончил свои труды на месте убийства. Он привел себя в порядок у зеркала гардероба и вышел.

Она последовала за ним, заинтригованная совершенно банальным выражением на его лице. Мужчина проскользнул по тихой лестничной площадке и вниз по ступенькам, подождал с минуту и, пока ночной портье занимался другими постояльцами, вышел на улицу и был таков.

От рассвета небо побледнело или от городских огней? Может, она наблюдала за Каваной из угла комнаты дольше, чем думала, – в том состоянии, в которое она попала так недавно, часы пролетали как секунды.

Лишь напоследок ее ожидание было вознаграждено, когда она узнала знакомое выражение на лице Каваны. Голод! Мужчина был голоден. Он не умрет от чумы, как не умерла она сама. Чума подсвечивала его изнутри. Она придала свежесть коже и вселила в его живот нетерпение.

Он пришел к ней жалким убийцей, а уходил посланником самой Смерти. Она засмеялась, видя, какое самосбывающееся пророчество невольно сконструировала. На мгновение он замедлил шаг, словно услышал ее. Но нет, Кавана прислушивался к барабанщику, который гремел у него в ушах громче и настойчивее, чем когда-либо, и с каждым шагом его новый смертельный напор становился все сильнее.

Как истекают кровью мерзавцы

(пер. Юлии Кирюковой)

Локк посмотрел на деревья. Там разгуливал ветер, и гнувшиеся под его напором ветви гудели, как река в половодье. Еще одно воплощение чужой роли. Когда он впервые попал в джунгли, то оторопел от бесконечной круговерти зверья и цветущих растений. Но теперь кое-чему научился. Все это бьющее в глаза буйство жизни было сплошным притворством: джунгли лишь изображали из себя неухоженный сад. Садом тут и не пахло. Там, где наивный турист видел лишь великолепную выставку роскошной природы, Локк подмечал следы тайного сговора, по которому одно отображало другое. Деревья и река, цветок и птица. В крыле мотылька отражались глаза обезьяны, а на гладкой спине ящерки – блеск камней. Еще и еще, головокружительное представление, бесконечный ряд зеркальных отражений, обманывавших чувства и в конце концов полностью заменявших саму реальность. Посмотри на нас сейчас, пьяно думал он, стоя у могилы Черрика, посмотри, как мы участвуем в игре. Мы живые, но играем в мертвецов лучше, чем они сами.

Когда труп сунули в мешок и вынесли на клочок земли за домом Тетельмена, чтобы похоронить там, тело уже превратилось в один сплошной гнойник. Там было еще с десяток могил. Судя по именам, грубо выжженным на деревянных крестах, все эти люди были европейцами – умерли от укусов змей, от жары или от алчности.

Тетельмен попытался произнести короткую молитву на испанском, но его заглушали гул деревьев и гомон птиц, спешивших вернуться в гнезда до темноты. Он бросил это дело, и все вернулись в дом. Там, в относительной прохладе, сидел Штумпф. Он пил бренди, тупо уставившись на пятно, темнеющее на половицах.

Снаружи двое работавших на Тетельмена индейцев забрасывали мешок с Черриком жирной землей, спеша покончить с работой засветло. Локк наблюдал за ними из окна. Могильщики молча работали лопатами. Они закопали неглубокую могилу, а потом, как сумели, разровняли землю мозолистыми босыми ногами. Пока они топтались на могиле, их движения приобрели некоторую ритмичность. До Локка дошло, что индейцы, похоже, налакались плохим виски. Редко кто из них не пил как сапожник. Теперь, слегка покачиваясь, они начали танцевать на могиле Черрика.

– Локк?

Локк очнулся. В темноте светился огонек сигареты. Когда курильщик сделал затяжку и огонек стал ярче, из темноты проступило пьяное лицо Штумпфа.

– Локк? Ты проснулся?

– Чего тебе?

– Не могу заснуть, – ответило похожее на маску лицо, – все думаю. Грузовой самолет прилетит из Сантарена послезавтра. Мы могли бы вернуться за несколько часов. Подальше от всего этого.

– Конечно.

– Я хочу сказать, навсегда, – сказал Штумпф. – Навсегда убраться отсюда.

– Навсегда?

Прежде чем ответить, Штумпф прикурил следующую сигарету от тлеющего окурка.

– Я не верю в проклятия. Нет, не верю.

– А при чем тут проклятия?

– Ты видел тело Черрика. Видел, что с ним случилось.

– Это болезнь, – сказал Локк, – как же она называется? Когда кровь не сворачивается.

– Гемофилия, – ответил Штумпф. – У него не было гемофилии, и мы оба об этом знаем. Я много раз видел у него царапину или порез. Все заживало так же, как у нас.

Локк поймал москита, пристроившегося ему на грудь, и растер между пальцами.

– Ну ладно. Тогда от чего он умер?

– Тебе было видно лучше, но, по-моему, его кожа просто лопалась, как только до нее дотрагивались.

– Да, выглядело так, – кивнул Локк.

– Может, он подхватил что-то у индейцев.

Локк поразмыслил и сказал:

– Вот я не касался ни одного из них.

– Я тоже. Но он-то касался, помнишь?

Локк помнил: такие сцены нелегко забыть, как он ни пытался.

– Боже, – сказал он тихо, – какая поганая история.

– Я возвращаюсь в Сантарен. Не хочу ждать, когда они придут за мной.

– Они не придут.

– Откуда ты знаешь? Мы облажались. Мы же могли их подкупить, согнать с земли как-то по-другому.

– Сомневаюсь. Ты слышал, что сказал Тетельмен. Земли предков.

– Можешь взять мою долю, – сказал Штумпф. – Мне не нужно ни клочка.

– Ты всерьез? Ты выходишь из игры?

– Мне паршиво. Мы мерзавцы, Локк.

– Твои проблемы.

– Мои. Я не такой, как ты. Кишка тонка для таких дел. Купишь мою треть?

– Смотря за какую цену.

– Сколько дашь. Она твоя.

Закончив исповедь, Штумпф вернулся к себе в кровать и лежал в темноте, докуривая сигарету. Скоро рассвет. Еще один рассвет в джунглях; драгоценный момент времени, всегда слишком короткий, перед тем, как вся округа начнет истекать потом. Сейчас он просто ненавидел это место. Но он хотя бы не притрагивался к индейцам, и даже не приближался к ним. Какой бы болезнью они ни заразили Черрика, он точно ее не мог подхватить. Не пройдет и сорока восьми часов, как он будет в Сантарене, а потом в городе, любом городе, куда племя никогда за ним не последует. Он уже искупил свою вину, разве нет? Уже заплатил за свою жадность и самонадеянность гниющими кишками и ужасом, который, как он знал, никогда его полностью не отпустит. Пусть это станет достаточным наказанием, взмолился Штумпф и забылся сном мерзавца, прежде чем обезьяны начали криками приветствовать новый день.

Жук с золотой спинкой пролез через москитную сетку Штумпфа и жужжал, летая в поисках выхода по все убывающим кругам. Выхода он не нашел. Наконец, утомленный поисками, сел на лоб спящего мужчины и стал бродить туда-сюда, пить из пор. Везде, где прошло это легчайшее создание, кожа Штумпфа лопалась, на ней оставался след из крошечных ранок.

До индейской деревни они добрались к полудню. Солнце палило, как глаз василиска. Вначале им показалось, что в деревне пусто. Локк и Черрик прошли за ограду, оставив страдавшего от дизентерии Штумпфа в джипе, подальше от жары. Первым заметил ребенка Черрик. Мальчик лет четырех со вздутым животом и жирными полосами алой растительной краски уруку на лице вылез из своего укрытия и подошел, чтобы поглазеть на нарушителей спокойствия. Любопытство придало ребенку храбрости. Черрик застыл на месте, Локк тоже. Один за другим, из хижин, из-под деревьев у ограды вылезли члены племени и стали, как мальчик, глазеть на пришельцев. Локк не мог разобрать на их плоских широконосых лицах ни проблеска эмоций. Этих людей – каждого индейца он воспринимал как часть одного зловещего племени – было невозможно раскусить: притворство входило в число их главных умений.

– Что вы здесь делаете? – сказал он. Солнце жгло ему шею. – Это наша земля.

Мальчик все смотрел на него. В его миндальных глазах не было и намека на страх.

– Они тебя не понимают, – сказал Черрик.

– Притащи сюда Краута. Пускай он им объяснит.

– Он не может идти.

– Притащи его сюда, – сказал Локк. – Пусть он обосрется, плевать.

Черрик побрел назад по тропе, оставив Локка стоять в кольце из хижин. Тот переводил взгляд с одной двери на другую, с дерева на дерево, пытаясь оценить число людей. Здесь было почти тридцать индейцев, из которых две трети составляли женщины и дети. Потомки великого народа – когда-то десятки тысяч их соплеменников странствовали по бассейну Амазонки. Теперь эти племена почти уничтожили. Лес, где они счастливо жили в течение многих поколений, вырубили и сожгли; по их охотничьим угодьям протянулись восьмиполосные скоростные шоссе. Все, что для них было священным – дикая природа и место в ее системе, – растоптали и захватили: они стали изгнанниками на своей собственной земле. Но все равно отказывались платить дань новым хозяевам, несмотря на имевшиеся у тех винтовки. Только смерть заставила бы их признать поражение, думал Локк.

Когда Черрик дошел до Штумпфа, тот валялся на переднем сиденье джипа, и его одутловатое лицо с двойным подбородком выглядело еще сквернее, чем обычно.

– Ты нужен Локку, – сказал Черрик, толчками выводя немца из забытья. – В деревне еще есть люди. Тебе надо поговорить с ними.

– Я не могу идти, – простонал Штумпф. – Я умираю…

– Ты нужен Локку живым или мертвым, – сказал Черрик. Страх перед Локком, так и оставшийся невысказанным, объединял их; страх, да еще жадность.

– Мне очень плохо, – заныл Штумпф.

– Если я не приволоку тебя, он сам сюда придет, – ответил Черрик. Аргумент был неотразимым. Штумпф поднял на Черрика отчаявшийся взгляд и кивнул своей массивной головой:

– Ладно, помоги мне.

У Черрика не было желания давать руку Штумпфу. От того несло болезнью, словно содержимое его кишок сочилось сквозь поры кожи, блестевшей, как налет на протухшем мясе. Но Черрик все равно взял протянутую руку. Без помощи Штумпф никогда бы не преодолел сотню метров, отделявшую джип от ограды.

Локк начал что-то орать.

– Пошли, – сказал Черрик, выволакивая Штумпфа с переднего сиденья туда, откуда доносились вопли Локка. – С этим надо покончить.

Когда они вернулись в кольцо хижин, там все было по-прежнему. Локк взглянул на Штумпфа:

– У нас тут нарушители границ.

– Вижу, – вяло ответил Штумпф.

– Скажи им убраться с нашей земли. Скажи, что это наша территория. Мы ее купили. И не желаем видеть поселенцев.

Штумпф кивнул, стараясь не встречаться взглядом с бешеными глазами Локка. Иногда он ненавидел этого человека почти так же сильно, как себя.

– Давай, – сказал Локк и жестом велел Черрику отойти от Штумпфа. Тот подчинился. Немец качнулся вперед, свесив голову на грудь. Лишь через несколько секунд он сообразил, что сказать. Затем поднял голову и пробормотал на плохом португальском несколько невнятных слов. Его декламацию встретили теми же пустыми взглядами, что и выступление Локка. Штумпф сделал еще одну попытку, задействовав весь свой скудный словарный запас, чтобы пробудить наконец искру понимания в этих дикарях.

Мальчик, которого так развлекали кульбиты Локка, теперь уставился на этого третьего демона. С его лица сошла улыбка. Этот был совсем не таким смешным, как первый. Он был больным и изможденным, от него пахло смертью. Мальчик зажал нос, чтобы не вдохнуть гнусный запах, исходящий от мужчины.

Штумпф тусклыми глазами всматривался в слушателей. Если они все-таки понимали и просто изображали тупое недоумение, то играли превосходно. Исчерпав свои убогие познания в португальском, он беспомощно повернулся к Локку и сказал:

– Они не понимают меня.

– Скажи им еще раз.

– По-моему, они не говорят на португальском.

– Все равно скажи им.

Черрик поднял винтовку.

– Нечего с ними разговаривать, – сказал он, тяжело дыша. – Они на нашей земле. Права на нашей стороне.

– Нет, – сказал Локк. – Не надо стрелять. Не стоит, если можно убедить их уйти мирно.

– У них просто нет ни капли мозгов, – сказал Черрик. – Только глянь на них. Это же звери. Живут в грязи.

Штумпф попытался возобновить переговоры, на этот раз сопровождая запинающуюся речь жалобной мимикой.

– Скажи, что мы тут будем работать, – поторопил его Локк.

– Я делаю все, что могу, – раздраженно бросил Штумпф.

– У нас есть документы.

– Не думаю, что это их впечатлит, – парировал Штумпф со сдержанным сарказмом, который не встретил понимания.

– Просто скажи им убраться. Пусть селятся в другом месте.

Любуясь, как Штумпф переводит все это в слова и язык жестов, Локк уже начал рассматривать альтернативную возможность. Либо индейцы – тукахамеи или ахуали, или как там звалось это чертово племя – согласятся с их требованиями и уберутся, либо придется применить силу. Как уже сказал Черрик, права на их стороне. У них есть документы от властей, есть карты с разметкой территорий, есть санкции на все, от подписи до пули. Локк не особо рвался проливать кровь. В мире слишком много волооких романтиков и либералов с нежными сердцами, чтобы геноцид был самым удобным решением. Но ружьями пользовались раньше и будут пользоваться снова, пока каждый немытый индеец не натянет штаны и не перестанет есть обезьян.

Несмотря на галдеж либералов, ружья имели значение. Они решали проблему быстро и навсегда. После их краткого и внятного разговора в дальнейшие споры вступать смысла не было. Вряд ли в ближайшее десятилетие какой-нибудь меркантильный индеец вернется сюда, размахивая найденным на помойке томом Маркса, и потребует вернуть земли своего племени – нефть, полезные ископаемые и все такое. Уйдя однажды, они уйдут навсегда.

При мысли о том, как полягут все эти багроволицые дикари, Локк почувствовал, как зудит указательный палец – просто физически зудит. Штумпф закончил выступление, так и не встретившее никакой реакции. Теперь он издал стон и повернулся к Локку:

– Меня сейчас стошнит.

Его лицо побелело как мел, и зубы на таком фоне казались желтыми.

– На здоровье, – был ему ответ.

– Пожалуйста. Мне надо лечь. Не хочу, чтобы они на меня смотрели.

Локк помотал головой:

– Ты никуда не уйдешь, пока они слушают. Если они ничего не выкинут, то можешь блевать где угодно.

Во время этих слов Локк поигрывал древком винтовки, поглаживая зарубки сломанным ногтем большого пальца. Зарубок было не меньше десятка. Не меньше десятка могил. В джунглях так легко скрыть убийство. Можно даже подумать, что джунгли каким-то таинственным образом покрывают преступников.

Штумпф отвернулся от Локка и оглядел немую толпу. Здесь так много индейцев, думал он, и, хотя у него есть пистолет, стрелок из Штумпфа был никудышный. Что, если они бросятся на Локка, Черрика и него самого? Он не выживет. Но вглядываясь в индейцев, он пока не видел никаких признаков агрессии. Когда-то они были грозными воинами, а теперь походили на побитых детей, угрюмых и нарочито глупых. Несколько молодых женщин были не лишены красоты, с гладкой, хоть и чумазой кожей и черными глазами. Если бы он не чувствовал себя таким больным, то, может, их нагота возбудила бы его и вызвала желание пощупать их упругие тела. Из-за своего молчания они казались существами другого вида, такими же загадочными и не поддающимися пониманию, как мулы или птицы. В Укситубе кто-то говорил ему, что многие из этих людей даже не давали детям имена. Каждый из них был словно частью единого организма племени, анонимной и потому незаменимой. Теперь, встречая одинаковый взгляд каждой пары темных глаз, он мог в это поверить – поверить, что перед ними не три десятка отдельных людей, а конгломерат пульсирующей и пылающей ненавистью плоти. От этой мысли он вздрогнул.

В этот момент кто-то вышел вперед из толпы, доселе хранившей полную неподвижность. Человек был очень стар, по крайней мере на тридцать лет старше большинства других членов племени. Как и остальные, он был практически голым. Отвисшую на конечностях и груди плоть покрывала задубевшая кожа. Хотя бельма на глазах говорили о слепоте, ступал он вполне уверенно. Встав перед незваными гостями, старик открыл рот со сгнившими беззубыми деснами и заговорил. Правда, из его тощего горла вылетали не слова, а одни звуки – попурри звуков, издаваемых джунглями. Невозможно было определить, что означают все эти излияния. Это было просто отражение – мурлыканья ягуара и скрежета попугая, шума тропического ливня и обезьяньих криков.

От этих звуков у Штумпфа тошнота подступила к горлу. Джунгли сделали его больным, высосали и оставили полностью разбитым. Теперь еще этот дурной старик со слезящимися глазами выплескивал на него всю тошнотворную мерзость этих мест. Они стояли в центре поселка на самом солнцепеке, у Штумпфа от жары началось сердцебиение и ему казалось, что старик специально подстраивает ритм своего бессмысленного дикарского воя под стук в висках и запястьях Штумпфа.

– Что он говорит? – требовательно спросил Локк.

– А на что это похоже? – ответил Штумпф, взбешенный идиотским вопросом. – Это бессмысленные звуки.

– Старый хрен проклинает нас! – вскрикнул Черрик.

Штумпф взглянул на него. Черрик стоял с выпученными глазами.

– Это проклятие, – сказал он Штумпфу.

Локк захохотал, равнодушный к предчувствиям Черрика. Он оттолкнул Штумпфа и оказался лицом к лицу со стариком, чья похожая на песню речь сейчас понизилась на тон. Старик сейчас выпевал сумерки, подумалось Штумпфу, – краткий миг неопределенности между горячим днем и душной ночью. В песне можно было расслышать мурлыканье и воркование сонного царства. Звуки были так убедительны, что Штумпфу захотелось прилечь и заснуть.

Локк прервал заклинание.

– Что ты говоришь? – бросил он в непроницаемое лицо индейца. – Говори дело!

Но сумеречные тихие звуки продолжали литься непрерывным потоком.

– Это наша деревня, – вступил теперь другой голос. Говорящий словно делал перевод слов старика. Локк оглянулся в поисках того, кто это сказал. Говорил худой юноша, чья кожа, если смыть с нее грязь, могла быть золотистого цвета. – Наша деревня. Наша земля.

– Ты говоришь на английском, – промолвил Локк.

– Немного, – ответил юноша.

– Почему ты не отвечал мне раньше? – со злостью сказал Локк, чья ярость обострилась от вида безучастного лица индейца.

– Не мое время говорить, – ответил тот. – Он старший.

– То есть вождь?

– Вождь мертв. Вся его семья мертва. Это мудрейший из нас…

– Тогда скажи ему…

– Не надо говорить, – перебил юноша. – Он понимает тебя.

– Он тоже говорит на английском?

– Нет, – ответил индеец, – но он понимает тебя. Ты… прозрачный.

Локк подумал, что парень хотел его оскорбить, но до конца уверен не был. Он недоуменно посмотрел на Штумпфа. Тот покачал головой. Локк перевел взгляд на индейца.

– Все равно скажи ему, скажи им всем. Это наша земля. Мы ее купили.

– Племя всегда здесь жило, – последовал ответ.

– Больше жить не будет, – сказал Черрик.

– У нас есть бумаги, – слабо произнес Штумпф, все еще надеясь, что конфликт решится мирным путем, – от правительства.

– Мы здесь были до правительства.

Старик наконец кончил говорить от имени леса. Может, думал Штумпф, он подошел к началу другого дня и потому остановился. Теперь старый индеец шел назад, равнодушный к присутствию незваных гостей.

– Верни его, – потребовал Локк, направив винтовку на переговорщика. Жест был более чем красноречив. – Пусть он скажет остальным, что надо уйти.

Угроза Локка, похоже, не впечатлила молодого индейца, и он явно не желал ничего приказывать старшему. Просто смотрел, как старик возвращается обратно в хижину, из которой вышел. Остальные жители поселка также разбрелись. Уход старика стал сигналом, что представление окончено.

– Нет! – воскликнул Черрик. – Вы не слушаете!

Щеки его покраснели еще сильнее, а голос стал выше на октаву. Он подался вперед с поднятой винтовкой.

– Гребаные скоты!

Несмотря на свой истеричный тон, он быстро терял слушателей. Старик дошел до двери, и его спина исчезла в глубине хижины. Несколько членов племени, которые еще проявляли какой-то интерес к происходившему, смотрели на европейцев как на безумцев, с какой-то примесью жалости, чем окончательно взбесили Черрика.

– Да слушайте же вы! – взвизгнул он. Наемник переводил взгляд с одной уходящей фигуры на другую, а на его бровях висели капельки пота. – Слушайте, ублюдки!

– Полегче, – сказал Штумпф.

Его слова лишь послужили спусковым крючком. Черрик без предупреждения вскинул винтовку на плечо, навел на открытую дверь хижины, где исчез старик, и выстрелил. Птицы взлетели с крон соседних деревьев, а собаки вскочили на ноги. Из хижины донесся тоненький взвизг, совсем непохожий на голос старика, и кишки у Штумпфа сжались в спазме. Он схватился за живот, упал на колени лицом в землю и не видел, как из хижины появилась маленькая шатающаяся фигурка. Даже когда он заметил ребенка с алыми полосами на лице, судорожно вцепившегося в живот, то надеялся, что глаза его обманывают. Но глаза не обманывали. На крошечных пальчиках ребенка была кровь, а на лице читалась смерть. Малыш упал на пороге хижины, дернулся и умер.

Где-то в поселке послышались тихие женские всхлипы. На секунду мир застыл на острие иглы, балансируя между тишиной и разрывающим ее криком, между перемирием и неистовой жестокостью.

– Тупой ублюдок, – прошипел Локк голосом, в котором за осуждением слышалась дрожь.

– Сматываемся, – сказал он. – Пошли, Штумпф. Нечего ждать. Соберись и иди или оставайся тут навеки.

Штумпф все смотрел на тело ребенка. Подавив стон, встал на ноги со словами:

– Помоги мне.

Локк протянул ему руку и кинул Черрику:

– Прикрой нас.

Тот, мертвенно-бледный, кивнул. Несколько индейцев повернули головы, смотря на отход европейцев. Выражения их лиц, несмотря на трагедию, были столь же непроницаемыми, как всегда. Лишь всхлипывающая женщина – наверное, мать ребенка – металась между молчаливыми фигурами, оплакивая свое горе.

Винтовка дрожала в руках Черрика, пока он занимал свой плацдарм. Расклад был ясен: если дойдет до прямого столкновения, шансов выжить у них мало. Но даже теперь, когда враг обратился в бегство, среди индейцев не было и признаков движения. Только факты – мертвый мальчик и теплая винтовка – служили молчаливым обвинением. Черрик оглянулся. Локк и Штумпф были уже в пяти метрах от машины, а дикари все еще сохраняли неподвижность.

Когда он перевел взгляд на поселок, племя словно сделало один тяжелый выдох, и от этого звука Черрик почуял свою смерть как рыбью кость, которая застряла слишком глубоко в горле, чтобы ее можно было вытащить, и засела слишком крепко, чтобы ее можно было проглотить.

Смерть просто ждала, засев в его теле, и бесполезно было спорить и умолять. В хижине двинулась дверь и отвлекла Черрика. Готовый повторить свою ошибку, он крепче схватился за винтовку. В дверях снова появился старик и перешагнул через труп мальчика, лежавший на пороге. Черрик снова оглянулся. Его спутники точно добрались до джипа? Но Штумпф еле шел, и Локку даже сейчас приходилось его тащить на себе. Черрик, глядя на приближавшегося старика, сделал из осторожности шаг назад, а потом и другой. Но старик шел бесстрашно. Он быстро миновал поселок и встал настолько близко к Черрику, что дуло винтовки уткнулось в его морщинистый и такой беззащитный живот.

На руках старика была кровь, свежая настолько, что потекла вниз, когда он показал свои ладони Черрику. Тот не мог понять – разве старик касался ребенка, когда вышел из хижины? Если да, то ловкость рук была поразительной, потому что Черрик ничего не заметил. Фокус то был или нет, но важность демонстрации была очевидна: его обвиняли в убийстве. Черрика, однако, не так легко было запугать. Он сам уставился на старика, отвечая вызовом на вызов.

Но старый черт только показывал с полными слез глазами окровавленные ладони и не делал больше ничего. Черрик опять почувствовал растущую злость. Он ткнул в старика пальцем:

– Тебе не испугать меня, понятно? Я не дурак.

Во время этих слов он увидел, как исказились черты старика. Конечно, то была игра солнечных лучей или же тень от птицы, но, несмотря на оставленные возрастом следы, на лице индейца будто проступило личико ребенка, лежавшего мертвым у дверей хижины. Его крошечный ротик, казалось, даже улыбается. Затем иллюзия исчезла, так же незаметно, как и появилась.

Черрик отдернул руку от груди старика и потряс головой, избавляясь от миражей. Затем снова начал отступление. Успел сделать три шага назад, как что-то слева преградило ему путь. На развороте он вскинул винтовку и выстрелил наугад. Пуля попала в шею одной из пегих свиней, что паслись неподалеку от хижин. Свинья словно запуталась в собственных ногах и рухнула головой в грязь.

Черрик снова направил винтовку на старика. Но тот стоял неподвижно, только рот был в движении и издавал такие же звуки, как умирающая свинья. Этот жалобный и нелепый визг преследовал Черрика на всем пути до джипа. Локк уже завел мотор.

– Садись, – сказал он.

Черрика не нужно было упрашивать. Он плюхнулся на переднее сиденье. Внутри машины стояла отвратительная жара, и от Штумпфа воняло, но по крайней мере тут было сравнительно безопасно.

– Это свинья, – сказал Черрик. – Я застрелил свинью.

– Я видел, – проворчал Локк.

– Этот старый черт…

Черрик не закончил. Он смотрел на пальцы, которыми тыкал в старика.

– Я коснулся его, – пробормотал он, ошеломленный тем, что увидел. На кончиках его пальцев осталась кровь, хотя на груди старика крови не было.

Локк, не обращая на Черрика ни малейшего внимания, развернул джип и рванул подальше от поселка по дороге, которая, казалось, за последний час заросла еще больше. Преследовать их, похоже, никто не собирался.

Крошечная фактория к югу от Аверто была единственным форпостом цивилизации, но и ее хватало. Здесь можно было увидеть белые лица и найти чистую воду. Штумпф, чье состояние по пути назад ухудшилось, попал в руки Дэнси, англичанина с манерами изгнанного графа и лицом, похожим на отбивную котлету.

Дэнси утверждал, что в лучшие времена был врачом, и, хотя доказательств своей квалификации не представлял, его право лечить Штумпфа никто не оспаривал. Немец нес всякий бред и порой вел себя агрессивно, но Дэнси, чьи ручки утяжеляли висевшие на них золотые кольца, похоже, с удовольствием усмирял буйного пациента.

Пока Штумпф бредил под москитной сеткой, Локк и Черрик пили в полумраке комнаты, освещенной одной лампой, а потом рассказали о своем столкновении с племенем. Когда рассказ был окончен, беседу продолжил Тетельмен – владелец складов в фактории. Он хорошо знал местных.

– Я тут не первый год, – сказал он, кормя орехами шелудивую обезьянку, вскарабкавшуюся к нему на колени. – Знаю, как у этих людей устроены мозги. Они могут вести себя глупо, даже трусливо. Но поверьте мне, они ни дураки, ни трусы.

Черрик хмыкнул. Непоседливая обезьянка уставилась на него пустыми глазами.

– Индейцы же не кинулись на нас, – сказал он, – хотя их было в десять раз больше. Это разве не трусость?

Тетельмен откинулся в скрипнувшем кресле и согнал зверюшку с колен. Лицо у него было серое и потрепанное жизнью, и лишь губы, постоянно присасывавшиеся к стакану, сохранили хоть какой-то цвет. Он похож на старую шлюху, подумал Локк.

– Тридцать лет назад, – сказал Тетельмен, – вся эта земля была их домом. Никому она была не нужна, они ходили, куда хотели, и делали, что хотели. В то время мы, белые, считали джунгли грязным местом, полным болезней. Нам тут было не нужно ни клочка. И, конечно, в каком-то смысле мы были правы. В джунглях полно грязи и болезней, но здесь есть ресурсы, которые нам теперь очень нужны: минералы, а может, и нефть. Теперь в них сила.

– Мы заплатили за эту землю, – сказал Локк, нервно потирая край треснутого стакана. – Теперь она наша.

– Заплатили? – фыркнул Тетельмен. Обезьянка заверещала у его ног, явно столь же изумленная этим утверждением, как и хозяин. – Нет. Вы заплатили лишь за закрытые глаза, так что можете взять землю силой. Вы заплатили за право драть индейцев в хвост и в гриву, насколько вас хватит. Вот что куплено за ваши доллары, мистер Локк. Правительство этой страны дождаться не может, пока каждое племя на этом субконтиненте не сотрут с лица земли вы или подобные вам. И не надо изображать из себя оскорбленную невинность. Я тут слишком давно…

Черрик сплюнул на голый пол. От слов Тетельмена у него вскипела кровь.

– Так почему же ты сюда приперся, раз такой охрененно умный? – спросил он торговца.

– По той же причине, что и ты, – скромно ответил Тетельмен, глядя на деревья за магазином. Их силуэты дрожали на небе, то ли от ветра, то ли от ночных птиц.

– И что за причина? – спросил Черрик, почти не пытаясь скрыть неприязнь.

– Жадность, – тихо ответил Тетельмен, все еще глядя на деревья. Что-то прошуршало по низкой деревянной крыше. Обезьянка, сидевшая у его ног, прислушалась, наклонив голову.

– Я думал, что смогу сколотить здесь состояние, так же как и вы. Дал себе два года. Три в крайнем случае. Это были лучшие годы за двадцать лет. – Тетельмен нахмурился. Какие бы образы ни мелькали у него перед глазами, они были безрадостными. – Джунгли вас разжуют и выплюнут, рано или поздно.

– Только не меня, – сказал Локк.

Тетельмен посмотрел на него влажными глазами и вежливо спросил:

– Вы так думаете, мистер Локк? Тут в воздухе витает вырождение. Я чую его.

Потом он отвернулся обратно к окну.

Что бы ни было на крыше, теперь у него появилась компания.

– Они ведь сюда не придут? – сказал Черрик. – Они нас не будут преследовать?

В вопросе, высказанном полушепотом, звучала скрытая мольба об отрицательном ответе. Как Черрик ни старался, ему не удавалось выкинуть из памяти вчерашние картины. Его преследовал не труп ребенка – как раз это он мог быстро забыть. Но старик, с его меняющимся на солнце лицом и ладонями, поднятыми так, словно на них зияли стигматы, – его забыть было не так легко.

– Не беспокойтесь, – сказал Тетельмен снисходительно. – Иногда кто-то из них наведывается сюда, чтобы продать попугая или пару горшков, но я ни разу не видел, чтобы пришло больше двух человек. Они этого не любят. Здесь цивилизация, она их пугает. К тому же они не обидят моих гостей. Я им нужен.

– Нужен? – переспросил Локк. Кому нужны эти человеческие останки?

– Им нужны наши лекарства. Дэнси их поставляет. И иногда одеяла. Как я сказал, они не так глупы.

Из-за соседней двери раздались завывания Штумпфа. Дэнси пытался его утешить и унять панику, но безуспешно.

– Вашему другу хуже, – сказал Тетельмен.

– Он нам не друг, – ответил Черрик.

– Она гниет, – пробормотал Тетельмен про себя.

– Что гниет?

– Душа, – произнес Тетельмен слово, дико прозвучавшее на его пропитанных виски губах. – Она как фрукт, знаете ли. Она гниет.

Крики Штумпфа служили тому подтверждением. Сохранившее здравый смысл существо не могло издавать такие полные разложения звуки.

Черрик спросил, больше желая отвлечься от издаваемого немцем шума, чем испытывая реальный интерес:

– Что они тебе дают в обмен на лекарства и одеяла? Женщин?

Такое предположение явно позабавило Тетельмена. Он засмеялся, сверкнув золотыми зубами:

– Мне не нужны женщины. Я слишком давно болен сифилисом.

Он щелкнул пальцами, и обезьянка опять вскарабкалась ему на колени.

– Душа, – сказал он, – не единственное, что гниет.

– Ну ладно, так что ты тогда получаешь от них в обмен? – спросил Локк.

– Предметы быта, – ответил Тетельмен. – Стрелы, горшки, циновки. Их скупают американцы и продают потом на Манхэттене. Все теперь хотят вещи, сделанные вымирающим племенем. Memento mori.

– Вымирающим? – повторил Локк. Слово было таким соблазнительным, что прозвучало почти как «жизнь».

– Конечно, – сказал Тетельмен. – Им, считай, уже конец. Если вы их не изничтожите, они сделают это сами.

– Самоубийство? – спросил Локк.

– Своего рода. Они просто падают духом. Я десятки раз видел такое. Племя теряет свою землю, и вместе с ней желание жить. Они перестают заботиться о себе. Женщины больше не беременеют, мужчины начинают пить, старики просто морят себя голодом до смерти. Пара лет – и их словно что и не было.

Локк залпом проглотил остаток выпивки, молча отдавая дань гибельной мудрости этого народа. Они знали, когда умирать, что нельзя сказать про многих, кого он встречал на своем пути. Мысль об их желании умереть полностью избавила его от чувства вины. Чем было оружие в его руках, как не инструментом эволюции?

На четвертый день после их приезда на пост лихорадка Штумпфа спала, к большому разочарованию Дэнси.

– Худшее позади, – объявил он. – Еще пара дней отдыха, и можете возвращаться к своим делам.

– Что планируете делать? – поинтересовался Тетельмен.

Локк наблюдал с веранды за дождем. Потоки воды лились с облаков, которые висели так низко, что задевали вершины деревьев. Потом, так же внезапно, как и начался, ливень прекратился, словно выключили кран. Выглянуло солнце. От омытых дождем джунглей шел пар, и природа снова была готова расти и цвести.

– Не знаю, – сказал Локк. – Может, найдем подмогу и вернемся сюда.

– Есть способы, – сказал Тетельмен.

Черрик, сидевший у двери, где было хоть немного прохладней, взял стакан, который редко выпускал из рук в последние дни, и наполнил его снова.

– Только без оружия, – сказал он.

Черрик не прикасался к винтовке с тех пор, как они сюда приехали. По сути, он избегал контактов со всем окружающим, не считая бутылки и кровати. Его кожа облезла и потрескалась.

– Оружие не понадобится, – тихо промолвил Тетельмен. Его слова повисли в воздухе, как невыполненное обещание.

– Избавимся от них без оружия? – сказал Локк. – Если ты предлагаешь ждать, пока они вымрут сами, у меня не хватит терпения.

– Нет, – сказал Тетельмен, – можно и побыстрее.

– Как?

Тетельмен лениво глянул на Локка:

– Они для меня один из источников средств к существованию. Прося о помощи, вы делаете меня банкротом.

«Он не только выглядит как старая шлюха, но и мыслит так же», – промелькнуло в голове у Локка.

– И чего она стоит, твоя великая мудрость? – спросил он.

– Долю того, что найдете на своем участке, – ответил Тетельмен.

Локк кивнул:

– Что мы теряем? Черрик? Ты согласен дать ему долю?

Черрик выразил согласие, пожав плечами.

– Хорошо, – сказал Локк, – говори.

– Им нужны лекарства, – объяснил Тетельмен, – потому что они так легко подхватывают наши болезни. Подходящая болезнь может уничтожить их за одну ночь.

Локк поразмыслил над этим, не глядя на Тетельмена.

– Покончим одним махом, – продолжил Тетельмен. – Они практически беззащитны перед некоторыми бактериями. Не могут им сопротивляться. Триппер. Оспа. Даже корь.

– Как? – спросил Локк.

Опять молчание. За ступеньками веранды, где кончалась цивилизация, джунгли распускались навстречу солнцу. В этом влажном мареве растения цвели, гнили и расцветали вновь.

– Я спросил как, – повторил Локк.

– Одеяла, – ответил Тетельмен, – одеяла умерших людей.

В ночь после выздоровления Штумпфа незадолго до рассвета Черрика внезапно разбудил кошмар.

Снаружи царила кромешная тьма. Глубокую ночь не освещали ни луна, ни звезды. Но внутренние часы, которые работа наемника настроила очень точно, говорили, что первые лучи скоро проглянут, и он не хотел снова погружаться в сон. Старик только и ждет, чтобы он заснул. Черрика так напугали не поднятые ладони и не стекающая с них кровь, а слова, которые своим беззубым ртом произнес во сне старик. Это от них теперь по телу наемника стекал холодный пот.

Что это были за слова? Теперь он не мог припомнить, но хотел, отчаянно хотел восстановить те ощущения наяву, где над ними можно было посмеяться и забыть. Но слова так и не пришли. Он лежал на измятой постели, а темнота вокруг была такой густой, что он не мог пошевелиться, и внезапно перед ним повисли окровавленные руки. Ни лица, ни неба, ни племени. Только руки.

– Я сплю, – сказал Черрик сам себе, но в глубине души знал, что это не так.

И еще голос. Его желание исполнилось. Это были слова, которые привиделись ему во сне. Некоторые имели смысл. Черрик лежал, как новорожденный младенец, слушающий разговоры родителей, но не способный понять ничего. Он был полным невежей и впервые, выйдя из детского возраста, ощутил горечь незнания.

Голос заставил его бояться неопределенности, которой он так долго избегал, бояться шепота, который он так долго заглушал. Старик говорил от лица мира и об изгнании из мира; о том, что тот, кто ищет обладания, всегда терпит поражение. Черрик с трудом выносил его слова, жалея, что не может остановить голос и попросить объяснений. Но тот уже затих, растворился в диком бормотании попугаев на деревьях, в хриплых и ликующих звуках джунглей, которые теперь разрывали тишину со всех сторон. Сквозь ячейки москитной сетки Черрику был виден разгоравшийся за ветвями деревьев рассвет.

Он сел. Руки и голос исчезли, и с ними пропало все, кроме раздражающего бормотания, которое он по чти понял. Во сне он сбил в комок единственную простыню и теперь с отвращением смотрел на свое тело. Спина, ягодицы и внутренняя сторона бедер зудели. Слишком пропотели жесткие простыни, решил он, и в очередной раз вспомнил маленький домик в Бристоле, который когда-то считал родным.

Птичий гомон спутывал мысли. Он переместился к краю кровати и откинул москитную сетку. Ее грубые нити впились ему в ладонь. Он отпустил сетку и выругался про себя. Опять кожа будет страдать от зуда, начавшегося с самого первого дня приезда на пост. Даже подошвы ступней, придавленные к полу весом тела, словно чувствовали все выступы и зазубрины. Черрик хотел убраться отсюда как можно скорее.

Вдруг он почувствовал теплую струйку на запястье и уставился на кровавый ручеек, стекающий с ладони на предплечье. В основании большого пальца, там, где Черрика задела москитная сетка, красовался порез. Он кровоточил, хотя и не сильно. Черрик пососал его, снова чувствуя ту странную чувствительность к прикосновениям, которую заглушала только выпивка, и то лишь в большом количестве. Сплюнув кровь, он начал одеваться.

Одежда как бичом обожгла спину. Рубашка, жесткая от пота, натирала плечи и шею. Черрик чувствовал себя так, словно каждая нитка раздражала нервные окончания. Можно было подумать, что рубашка сделана из дерюги, так она драла кожу.

За дверью послышались шаги Локка. Осторожно завершив туалет, Черрик вышел к нему. Локк сидел за столом у окна. Он углубился в карту Тетельмена, попивая крепкий кофе со сгущенным молоком, который с таким удовольствием варил Дэнси. Локку и Черрику было нечего сказать друг другу. После того что случилось в деревне, все претензии на уважение или дружбу испарились. Локк теперь демонстрировал нескрываемое презрение к своему временному компаньону. Их держало вместе одно – контракт, который подписали Черрик и Штумпф. Вместо того чтобы выпить на завтрак виски, что, как хорошо знал Черрик, Локк воспримет как еще один признак его морального распада, Черрик налил себе тошнотворного пойла Дэнси и вышел наружу поглазеть на рассвет.

Он чувствовал себя странно. В занимавшемся дне что-то было глубоко не так. Черрик знал, какую опасность таят в себе необоснованные страхи, и старался победить их, но справиться с ними было ему не под силу.

Неужели он стал так болезненно все воспринимать этим утром лишь от простой усталости? Из-за чего еще он так остро чувствовал тяжесть своей пропотевшей одежды? Голенище сапога как наждаком скребло по косточке на лодыжке, брюки при ходьбе натирали внутреннюю поверхность бедра и даже порывы ветра оставляли следы на лице и руках. Ему казалось, что мир давил на него со всей тяжестью – давил так, словно хотел стереть с лица земли.

Большая стрекоза, звеня радужными крыльями, врезалась в руку. От боли он выронил кружку. Та не разбилась, но скатилась с веранды и затерялась в подлеске. Разозлившись, Черрик прибил насекомое, и на его татуированном плече осталось кровавое пятно, повторявшее форму почившей стрекозы. Он стряхнул стрекозу прочь. Пятно опять набухло на прежнем месте.

Черрик понял, что это не кровь насекомого, а его собственная. Стрекоза каким-то чудом порезала его, хотя он ничего не почувствовал. В раздражении Черрик принялся внимательнее рассматривать поврежденную кожу. Рана была незначительной, но болезненной.

Из дома доносилась речь Локка. Он громко описывал Тетельмену неадекватность своих наемников.

– Штумпф не годится для такой работы, – говорил он. – А Черрик…

– Что со мной не так?

Черрик вошел в обшарпанную комнату, стирая с плеча свежую струйку крови.

– Ты параноик, – без всяких церемоний ответил Локк, даже не потрудившись взглянуть на него. – Ненадежный параноик.

У Черрика не было настроения ругаться с Локком.

– И все потому, что я убил индейское отродье. – Чем больше он стирал кровь с пораненного плеча, тем больше оно зудело. – У тебя для такого просто яйца слабоваты.

Локк так и не удосужился оторваться от изучения карты. Черрик подошел к столу.

– Ты вообще меня слушаешь? – сказал он со злостью, подкрепив свои слова тем, что стукнул кулаком по столу. От удара кожа на руке просто разорвалась, и кровь брызнула во все стороны, залив карту.

Черрик взревел и отскочил от стола, а кровь хлестала из зияющей раны на тыльной стороне кисти, откуда виднелись кости. Сквозь оглушающую боль в его голове пробивался тихий голос. Слова были не слышны, но Черрик знал, кому они принадлежали.

– Я не буду слушать! – заорал он, тряся головой, как собака с блохой в ухе, и прислонился к стене, но даже от секундного контакта агония лишь усилилась.

– Я не буду слушать, будь ты проклят!

– Что за чертовщину он несет? – В дверном проеме появился разбуженный криками Дэнси, все еще сжимая в руках полное собрание сочинений Шелли. Тетельмен говорил, что Дэнси без него не засыпает.

Локк переадресовал вопрос Черрику, который стоял с широко раскрытыми глазами в углу комнаты, и кровь сочилась из его пальцев, которыми он пытался закрыть рану на руке.

– О чем ты?

– Он говорил со мной, – услышали они в ответ. – Старик.

– Какой старик? – удивился Тетельмен.

– Старик из деревни, – объяснил Локк и затем спросил у Черрика: – Ты ведь про него?

– Он хочет нас изгнать. Изгнать. Как мы их! Как мы их!

Паника Черрика быстро вышла из-под контроля, по крайней мере из-под его собственного.

– У него тепловой удар, – сказал великий диагност Дэнси. Но Локк знал правду.

– Тебе нужно перевязать руку… – сказал Дэнси, медленно подходя к Черрику.

– Я слышал его… – прошептал Черрик.

– Я верю. Просто успокойся. Мы тебе поможем.

– Нет, – ответил Черрик. – Нас просто выталкивают отсюда. Все, чего мы касаемся. Все, чего касаемся.

Черрик выглядел так, словно сейчас упадет, и Локк поспешил к нему. Как только он дотронулся до плеча Черрика, плоть под рубашкой разошлась и руки Локка немедленно окрасились в алый цвет. Пораженный, он отпрянул. Черрик упал на колени, которые тут же покрылись новыми ранами, и смотрел, как темнеют его рубашка и брюки.

– Что со мной происходит? – бессильно простонал он.

– Позвольте мне помочь, – вышел вперед Дэнси.

– Нет! Не прикасайся ко мне! – умолял Черрик, но от медицинских навыков Дэнси было не так-то легко отделаться.

– Все будет хорошо, – сказал тот профессиональным успокаивающим тоном.

Хорошо не стало. От крепкой хватки Дэнси, который лишь хотел поднять Черрика с кровоточащих колен, у того открылись новые раны. Дэнси почувствовал, как под его руками струится кровь, а мясо отделяется от костей. Это оказалось слишком даже при его страсти наблюдать за чужой агонией. Как и Локк, он оставил Черрика умирать, пробормотав:

– Он гниет.

Тело Черрика просто рвалось в десятках мест. Он, шатаясь, попытался встать, но лишь для того, чтобы снова свалиться. Плоть лопалась там, где он касался стены, кресла или пола. Помочь ему было невозможно. Всем остальным оставалось лишь стоять рядом в ожидании последних судорог, словно зевакам, глазеющим на казнь. Даже Штумпф поднялся с кровати и вышел на шум. Он встал, прислонившись к косяку, и на его заострившемся от болезни лице читались ужас и неверие.

Еще минута, и Черрик совсем ослабел от потери крови. Он упал навзничь, растянувшись на полу. Дэнси подошел к нему и примостился на корточки.

– Он мертв? – спросил Локк.

– Почти, – ответил Дэнси.

– Сгнил, – сказал Тетельмен, как будто это слово объясняло то жуткое зрелище, свидетелями которого они стали. В руке у него было большое грубо сделанное распятие. Локку подумалось, что распятие сделали индейцы. Прибитый к кресту Мессия имел миндалевидные глаза и был непристойно голым, к тому же гвозди и терновый венок не мешали ему улыбаться.

Дэнси взял Черрика за плечо, отчего у того опять пошла кровь, перевернул мужчину на спину, а потом склонился над его лицом. Видно было, что губы умирающего еле заметно двигаются.

– Что ты говоришь? – спросил Дэнси, опускаясь еще ниже. По губам Черрика ползли струйки крови, но никаких звуков слышно не было.

Локк вышел вперед, оттолкнув Дэнси. Вокруг лица Черрика уже кружились мухи. Локк склонил к нему голову на бычьей шее.

– Ты слышишь меня? – сказал он.

Тело издало какой-то хрип.

– Ты знаешь меня?

Снова хрип.

– Хочешь отдать мне свою долю земли?

Хрип на этот раз был совсем слабым, больше похожим на вздох.

– Здесь свидетели, – сказал Локк. – Просто скажи «да». Тебя услышат. Просто скажи «да».

Тело попыталось сделать все возможное, открыв рот слегка пошире.

– Дэнси, – сказал Локк, – ты слышал, что он сказал?

Тот не мог скрыть ужаса от настойчивости Локка, но кивнул.

– Ты свидетель.

– Как скажешь, – ответил англичанин.

Черрик почувствовал, как где-то в глубине его тела рыбья кость, которой он подавился еще в деревне, повернулась в последний раз и добила его.

– Он сказал «да», Дэнси? – поинтересовался Тетельмен.

Дэнси физически чувствовал, в какой опасной близости от бычьей шеи и широких плеч Локка стоит. Он не знал, что сказал умерший, но разве это имело значение? Земля же в любом случае достанется Локку.

– Он сказал «да».

Локк встал и вышел за новой чашкой кофе.

Дэнси хотел закрыть мертвому глаза, но даже от такого легкого касания веки порвались и глазные впадины наполнились кровью.

Черрика похоронили тем же вечером. Труп хоть и лежал во время полуденной жары в самой холодной части сарая, среди бакалеи, но уже стал разлагаться, когда его начали зашивать в парусину. Той же ночью Штумпф пришел к Локку и предложил ему в придачу к доли Черрика последнюю треть территории. Реалистично мыслящий Локк был не против. На следующий день заключили кабальное соглашение. Вечером, как и надеялся Штумпф, прибыл грузовой самолет. Локк, уставший от презрительных взглядов Тетельмена, тоже решил лететь в Сантарен, надеясь, что выпивка позволит забыть джунгли на несколько дней и вернуться со свежими силами. Он собирался закупить припасы и по возможности нанять надежных водителя и охранника.

В салоне самолета было шумно и тесно. Штумпф и Локк за весь скучный полет не обменялись ни словом. Штумпф просто смотрел на проносившуюся внизу чащу, хотя пейзаж практически не менялся – темно-зеленый лесной массив, в котором иногда сверкали островки воды да дымок поднимался там, где выжигали джунгли. Больше ничего.

В Сантарене они напоследок пожали друг другу руки, отчего каждый нерв в руке Штумпфа заныл и на нежной коже между указательным и большим пальцем открылась трещинка.

Сантарен не походил на Рио, раздумывал Локк, пока брел в бар на южном конце города, который посещали ветераны Вьетнама, по временам любившие поглазеть на шоу с животными. Подобные зрелища были одним из немногих удовольствий Локка – он без устали мог пялиться на местных женщин, отдающихся с застывшим лицом собаке или ослу за несколько зеленых бумажек. Женщины в Сантарене были в массе своей такими же безвкусными, как пиво, но красота противоположного пола Локка не интересовала. Важность имело лишь тело – в рабочем состоянии и незаразное. Разыскав бар, он подсел к какому-то американцу и весь вечер обменивался с ним скабрезностями. Уже после полуночи, когда шоу ему поднадоело, он купил бутылку виски и отправился восвояси, ища кого-то, на чье лицо сможет навалиться всем своим весом.

Косоглазая женщина уже готова была склониться к пустячному грехопадению с Локком – от которого, правда, она отказывалась, пока очередной стакан не убедил ее, что пора прекращать корчить из себя невинность, – как в дверь постучали.

– Блядь, – сказал Локк.

– Si, – сказала женщина. – Плять. Плять.

Похоже, это было единственное известное ей английское слово.

Локк, не реагируя на ее слова, неловким пьяным движением передвинулся к краю продавленного матраса. Стук раздался снова.

– Кто там?

– Сеньор Локк? – высокий голос за дверью был явно мальчишеским.

– Да? – сказал Локк. Его брюки затерялись где-то среди смятых простыней. – Да? Что тебе нужно?

– Mensagem, – сказал мальчик. – Urgente. Urgente.

– За мной?

Он нашел брюки и натянул их. Женщина, отнюдь не расстроенная его уходом, смотрела с изголовья кровати, поигрывая пустой бутылкой. Застегнувшись, Локк в три шага проделал путь от кровати до двери и открыл ее. Стоявший в темном коридоре мальчик, судя по черным глазам и особому оттенку кожи, имел индейские корни. На нем была футболка с надписью «Coca-Cola».

– Mensagem, Señor Locke, – сказал он снова, – надо больница.

Мальчик пялился на женщину в кровати за спиной Локка. На его лице расплылась ухмылка от уха до уха.

– Больница? – сказал Локк.

– Sim. Больница «Sacrado Coraçã de Maria».

Это мог быть только Штумпф, подумал Локк. Кому еще в этом захолустном аду он мог понадобиться? Никому. Он посмотрел на ухмыляющегося ребенка сверху вниз.

– Vem comigo, – сказал мальчик, – vem comigo. Urgente.

– Нет, – сказал Локк. – Я не пойду. Не сейчас. Понимаешь? Потом. Потом.

– Tá morrendo, – сказал мальчик, пожав плечами.

– Умирает? – спросил Локк.

– Sim. Tá morrendo.

– Да и пусть. Понял меня? Вернись и скажи, что я приду, когда освобожусь.

Мальчик снова пожал плечами.

– E meu dinhheiro? – сказал он, пока Локк закрывал дверь.

– Иди к черту, – ответил тот и ударил ребенка по лицу.

Когда, спустя два часа и один неуклюжий половой акт с равнодушной партнершей, Локк открыл дверь, то обнаружил, что мальчик в отместку нагадил на пороге.

Больница «Sacrado Coraça de Maria» была неподходящим местом, чтобы болеть. Лучше умереть дома в собственной постели в компании своего пота, чем оказаться здесь, думал Локк, идя по тусклым коридорам. Даже вонь дезинфектантов не заглушала запахи больной плоти. Боль пропитывала стены, из нее состоял налет на лампах, она липким слоем покрывала немытый пол. Что случилось со Штумпфом? Потасовка у барной стойки или не сошелся c сутенером в цене на женщину? Но немец был слишком глуп и убог, чтобы вляпаться во что-то подобное.

– Сеньор Штумпф? – спросил Локк идущую навстречу женщину в белом. – Я ищу сеньора Штумпфа.

Медсестра покачала головой и указала на человека, который с усталым видом курил маленькую сигару. Локк подошел к мужчине, окутанному облаком вонючего дыма.

– Я ищу сеньора Штумпфа, – сказал он.

Мужчина вопросительно взглянул:

– Вы Локк?

– Да.

– Ага.

Курильщик выбросил сигару, чей едкий дым мог бы вызвать обострение у какого-нибудь тяжелого пациента.

– Я доктор Эдсон Коста, – сказал он, протягивая Локку холодную руку. – Ваш друг всю ночь ждет, чтобы вы пришли.

– Что с ним случилось?

– Он повредил глаз, – ответил Эдсон Коста, явно равнодушный к состоянию своего пациента. – И у него есть маленькие ссадины на руках и лице. Но он не хочет, чтобы кто-то подходил близко. Он сам себе доктор.

– Почему? – спросил Локк.

Врач выглядел озадаченно.

– Он платит за стерильную палату. Платит хорошо. Поэтому я поместил его туда. Хотите увидеть его? Может, забрать?

– Может, – сказал Локк без энтузиазма.

– Его голова… – добавил врач. – У него галлюцинации.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, мужчина быстро пошел вперед, оставляя за собой табачный след. По извилистому маршруту он прошел через главное здание, пересек маленький внутренний дворик и остановился у палаты, где в двери было стеклянное окошко.

– Здесь, – сказал доктор. – Ваш друг. Скажите ему: он платит еще или утром он уходит.

Локк уставился внутрь. В обшарпанной белой комнате стояли только кровать и стол, освещенные таким же тусклым светом, который заливал всю больницу. Штумпф не лежал в кровати, а сидел на корточках на полу в углу комнаты. Его левый глаз закрывал похожий на луковицу тампон, который удерживали на месте кое-как намотанные вокруг головы бинты.

Локк довольно долго смотрел на немца, прежде чем тот почувствовал на себе чужой взгляд и медленно повернул голову. Его здоровый глаз, словно компенсируя потерю компаньона, опух и казался в два раза больше нормального размера. В нем был страх, которого хватило бы не только на оба глаза, а на целый десяток.

Осторожно, как человек, чьи кости так хрупки, что он боится их повредить неловким вздохом, Штумпф отлепился от стены и подошел к двери. Он не открыл ее, а начал общаться с Локком сквозь стекло.

– Почему ты не приходил? – сказал он.

– Я здесь.

– Но раньше. – Лицо у Штумпфа было в ссадинах, словно побитое. – Раньше.

– Я был занят, – ответил Локк. – Что с тобой случилось?

– Это правда, Локк, все правда.

– О чем ты говоришь?

– Тетельмен сказал мне. Те слова Черрика, об изгнании. Это правда. Они хотят уничтожить нас.

– Мы сейчас не в джунглях, – сказал Локк. – Здесь бояться нечего.

– Есть чего бояться. – Глаз Штумпфа расширился еще больше. – Есть! Я видел его…

– Кого?

– Старика. Из деревни. Он был здесь.

– Чушь.

– Он был здесь, черт возьми. Он стоял здесь, как ты стоишь. Смотрел на меня через стекло.

– Ты слишком много пьешь.

– Это случилось с Черриком, а сейчас это происходит со мной. У нас отнимают саму возможность жить…

– У меня нет никаких проблем, – фыркнул Локк.

– Они не дадут тебе ускользнуть. Никто из нас не уйдет. Пока мы не заплатим сполна.

– Тебе придется освободить палату, – сказал Локк, не желая больше слушать этот бред. – Мне сказали, тебе надо съехать утром.

– Нет. Я не могу уйти отсюда. Не могу.

– Нечего бояться.

– Пыль, – сказал немец. – Пыль в воздухе. Она порежет меня. Мне в глаз попала соринка – простая соринка, – и тут же из глаза потекла кровь так, словно никогда не остановится. Я почти не могу лежать. Простыни словно доска с гвоздями. На ногах такие язвы, словно кожа сейчас лопнет. Ты должен помочь мне.

– Как? – спросил Локк.

– Заплати за палату. Заплати, чтобы я мог остаться здесь, пока не приедет специалист из Сан-Луиса. Затем вернись в деревню. Вернись и скажи им, что мне не нужна земля. Скажи, что я ей больше не владею.

– Я вернусь, – сказал Локк, – но когда захочу.

– Ты должен ехать срочно. Скажи им, чтобы оставили меня в покое.

Внезапно выражение на его наполовину скрытом бинтом лице изменилось. Штумпф словно смотрел на что-то в коридоре позади Локка. Из его искаженного ужасом рта вырвалось одно слово:

– Пожалуйста.

Локк, заинтригованный его выражением, обернулся. Коридор был пуст, лишь две толстые ночные бабочки кружились вокруг лампочки.

– Здесь ничего нет, – сказал он, поворачиваясь обратно к двери. На стекле с сетчатым рисунком явственно отпечатались две кровавые ладони.

– Он здесь, – произнес немец, не отрывая взгляда от призрачных отпечатков на окровавленном стекле. Локк не стал спрашивать, кто именно, а поднял руку и коснулся отпечатка. Еще влажный кровавый рисунок был на его стороне, а не на стороне Штумпфа.

– Боже мой, – выдохнул он. Как кто-то мог проскользнуть между ним и дверью, оставить отпечатки и ускользнуть за то мгновение, которое потребовалось ему, чтобы обернуться? Понять это было невозможно. Он опять посмотрел в коридор. Тот по-прежнему пустовал. Только свисавшая с потолка лампочка слегка раскачивалась, словно от порыва воздуха, да шуршали крылья бабочек.

– Что происходит? – сдавленно произнес Локк.

Штумпф, ошеломленный появлением отпечатков, легонько коснулся пальцем стекла. Палец начал кровить, и по стеклу медленно пополз алый ручеек. Штумпф стоял, не отнимая пальца, и смотрел на Локка с отчаянием в глазах.

– Видишь? – очень тихо сказал он.

– Что за игра? – таким же приглушенным голосом спросил Локк. – Это какой-то трюк.

– Нет.

– Ты не болеешь тем же, чем Черрик. Не можешь болеть. Ты к ним не прикасался. Мы же так решили, черт побери, – сказал Локк громче. – Черрик их касался, мы нет.

Штумпф смотрел на него с каким-то оттенком жалости на лице.

– Мы ошибались, – сказал он мягко. Его пальцы, которые он теперь отнял от стекла, продолжали кровоточить.

Внезапное фаталистичное спокойствие немца пугало Локка. Он взялся за ручку двери и дернул. Дверь была заперта. Ключ находился внутри, в том помещении, за которое заплатил Штумпф.

– Оставайся там, – сказал Штумпф. – Не приближайся ко мне.

Его улыбка исчезла. Локк нажал плечом на дверь.

– Оставайся там, я сказал, – истерично закричал Штумпф. Он отпрянул от двери, когда Локк еще раз ударил в нее. Потом, видя, что замок скоро не выдержит, Штумпф нажал на сигнал тревоги. Локк, не обращая внимания, продолжал ломиться внутрь. Послышался треск дерева.

Где-то рядом в ответ на призывы Штумпфа раздался женский голос. Неважно. Локк доберется до немца раньше и сотрет все следы улыбки с лица этого ублюдка. Он ломился в палату со все возрастающим остервенением. Наконец дверь поддалась.

В стерильном коконе комнаты Штумпф почувствовал первый порыв неочищенного воздуха из внешнего мира. Это было лишь легкое дуновение, но оно ворвалось в его импровизированное святилище, неся с собой весь мусор окружающего мира – сажу и мелкие семена, перхоть с тысяч голов, пушинки, песок и волоски и даже яркие чешуйки с крыльев бабочек – частицы настолько мелкие, что человеческий глаз мог разглядеть их лишь в луче яркого света, настолько крошечные, что большинству живых существ они не могли причинить никакого вреда. Но для Штумпфа это облако было смертельным, и за секунды его тело покрылось крошечными кровоточащими ранками.

Он завизжал и побежал к двери, чтобы снова плотно ее закрыть, и там на него обрушился целый град микроскопических лезвий, резавших нежную плоть.

Немец жал на дверь, чтобы помешать Локку войти, и от этого на его руках появлялись все новые раны. Но было слишком поздно. Локк с силой надавил на дверь и сделал шаг внутрь, и с каждым его движением в воздухе появлялось все больше соринок, резавших Штумпфа. Локк схватил немца за запястье, и кожа у того разошлась, как от ножа.

Женщина позади закричала от ужаса. Локк наконец понял, что Штумпф давно пожалел о своей насмешке, и отпустил немца.

Все открытые части тела у немца изукрасили кровавые ранки, их появлялось все больше. Он слепо проковылял к кровати и рухнул рядом. Смертельный для него воздух продолжал свое действие, и каждый раз, когда Штумпф вздрагивал в агонии, его резали все новые частички пыли.

Локк с пепельным лицом отступил от места, где лежало тело, и выбежал в коридор. Путь ему преградила толпа людей, глазевших на происходящее. Однако они расступились, слишком напуганные его габаритами и диким выражением на лице. Локк направился в пропахший болезнями лабиринт, пересек маленький дворик и опять попал в основное здание. Мельком он увидел, что где-то позади за ним бежит Эдсон Коста, но не стал дожидаться доктора.

В вестибюле, где, несмотря на поздний час, было полно жертв разного рода болезней, взгляд Локка второпях упал на маленького мальчика, примостившегося на коленях у матери. У ребенка, похоже, была травма живота. Великоватая рубашка была в крови, а лицо в слезах. Мать не взглянула на Локка, пробиравшегося сквозь толпу. Но ребенок, словно зная, что тот сейчас пройдет, поднял голову и лучезарно улыбнулся.

В лавке Тетельмена не обнаружилось ни одного из знакомых Локка, и от слуг, большинство которых были пьяны в стельку, он услышал лишь, что хозяева вчера уехали в джунгли. Локк выбрал самого трезвого и угрозами убедил его поехать в деревню в качестве переводчика. Идей, как заключить мир с племенем, у Локка не было. Одно он знал точно – ему надо доказать свою невиновность. В конце концов, это же не он сделал тот роковой выстрел. Конечно, недоразумение налицо, но он же не причинил никакого вреда этим людям. Почему они хотят навредить ему? Если они потребуют компенсации, он готов согласиться с требованиями. В конце концов, разве он уже не пострадал? Он столько пережил за последнее время. Локк хотел покончить со всем этим. Все, что они попросят, все, что в его силах, он со всем согласится, лишь бы не умереть, как Черрик и Штумпф. Он даже вернет индейцам землю.

Всю дорогу их трясло, а угрюмый спутник только и делал, что бессвязно жаловался. Локк делал вид, что не слышит. Ему было не до того. Мотор джипа жалобно тарахтел на каждой кочке, а с обочин непрерывно неслись визги и вопли растревоженных лесных обитателей. Какое голодное и неотвязное место, думал Локк. И впервые с той поры, как его нога ступила на этот субконтинент, он почувствовал к нему глубокое отвращение. Постичь происходящее здесь было невозможно. Надеяться можно было только на то, что тебе дадут подышать, пока твою нишу не займет следующее поколение.

За полчаса до темноты, усталые, они добрались до окраины деревни. За те дни, что Локка тут не было, само место нисколько не изменилось. Но на этот раз кольцо индейских домов действительно опустело. Двери хижин были открыты, общие костры, которые горели постоянно, покрылись пеплом. Пока Локк шел по поселку, на глаза ему не попались ни ребенок, ни свинья. Дойдя до центра, он встал и огляделся, ища хоть какое-то объяснение происходящему. Но ничего не нашел. Усталость придала Локку бесшабашности, и, собрав остаток сил, он заорал:

– Где вы?

Два ярко-красных попугая ара вспорхнули с деревьев на дальнем конце поселка. Через несколько секунд из зарослей бальзовых деревьев и жакаранд появилась чья-то фигура. То оказался не индеец, а Дэнси. Он чуть помешкал, не торопясь выходить на открытое пространство, но, когда узнал Локка, широко улыбнулся. Дэнси двинулся в поселок. Позади него зашуршала листва, и на свет вышли остальные – Тетельмен, а также несколько норвежцев в сопровождении некоего Бьорнстрема, которого Локк пару раз видел в фактории. Его волосы выгорели на солнце, а цветом лица норвежец напоминал вареного рака.

– Бог ты мой, – сказал Тетельмен, – что вы здесь делаете?

– Могу задать вам тот же вопрос, – раздраженно ответил Локк.

Бьорнстрем дал знак трем своим компаньонам опустить винтовки, а сам вышел вперед с умиротворяющей улыбкой.

– Мистер Локк, – сказал он, протягивая руку в кожаной перчатке, – рад вас видеть.

Локк с отвращением взглянул на покрытую пятнами перчатку, и норвежец, скорчив понимающую физиономию, ее сдернул. Его рука оказалась девственно чистой.

– Приношу извинения, – сказал Бьорнстрем. – Мы работаем.

– Над чем? – спросил Локк, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

– Индейцы, – сплюнул Тетельмен.

– Где племя? – спросил Локк.

– Бьорнстрем заявляет свои права на эту территорию… – опять начал говорить Тетельмен.

– Племя, – настаивал Локк. – Где они?

Норвежец поигрывал своей перчаткой.

– Вы что, выкупили у них землю? – спросил Локк.

– Не совсем, – ответил Бьорнстрем. Его английский был столь же безупречен, как и профиль.

– Давай возьмем его с собой, – предложил Дэнси с некоторым воодушевлением. – Пусть сам увидит.

– Почему нет? – кивнул Бьорнстрем. – Мистер Локк, только не трогайте ничего. И прикажите вашему спутнику оставаться на месте.

Дэнси уже повернулся и направился в лесную чащу. Бьорнстрем в сопровождении Локка последовал за ним в коридор, прорубленный в густых зарослях. Локк еле поспевал за ними. Ноги его с каждым шагом все неохотней двигались по утоптанной сырой земле, которую покрывали опавшие листья и цветущие орхидеи.

На маленькой полянке всего в сотне метров от деревни была вырыта яма, неглубокая и не такая уж большая. В воздухе стоял такой сильный запах известки и бензина, что перекрывал все остальные ароматы джунглей.

Тетельмен, вышедший на полянку раньше Локка, встал подальше от края ямы, но Дэнси был не столь брезглив. Он обошел яму и жестом указал Локку на ее содержимое.

Индейцы из племени уже начали гнить. Они лежали, где их бросили, – месиво из грудей и ягодиц, лиц и конечностей, то здесь, то там окрасившихся в багрово-черный цвет. Вокруг них суетились мухи.

– Это им урок, – прокомментировал Дэнси.

Локк, глядя на то, как Бьорнстрем идет вокруг могилы навстречу Дэнси, спросил:

– Все здесь?

Норвежец кивнул.

– Одним махом, – сказал он, очень тщательно выговорив слова.

– Одеяла, – назвал Тетельмен смертельное оружие.

– Но так быстро, – пробормотал Локк.

– Это очень эффективно, – сказал Дэнси. – И трудно доказать. Если, конечно, кто-то спросит.

– Естественная смерть, – отметил Бьорнстрем. – Да? Как у деревьев.

Локк медленно качнул головой. В глазах у него закололо.

– У меня хорошие новости для вас, – сказал ему Бьорнстрем. – Вероятно, мы сможем работать вместе.

Локк не сделал даже попытки ответить. Остальные норвежцы опустили винтовки и вернулись к работе, перетаскивая к соплеменникам тела, которые еще валялись в куче у могильной ямы. В груде трупов Локк заметил ребенка, а также старика, которого как раз в этот момент тащили к яме. Когда труп раскачивали перед броском, конечности болтались так, словно были без суставов. Тело скатилось и застыло на дне лицом кверху, а руки оказались поднятыми к голове в жесте не то покорности, не то горечи изгнания. Это был тот самый старик, с которым Черрик стоял лицом к лицу. Ладони старика все еще были окрашены в алый цвет, а на виске виднелось аккуратное отверстие от пули. Похоже, болезнь и безнадежность не всегда имели стопроцентную эффективность.

Локк смотрел, как в общую могилу скидывали оставшиеся тела, одно за другим.

Бьорнстрем, стоя на дальнем конце ямы, зажег сигарету. Он поймал взгляд Локка:

– Такие дела.

– Мы думали, вы уже не вернетесь, – заговорил Тетельмен, стоявший позади. Видимо, так он пытался извиниться за союз с Бьорнстремом.

– Штумпф умер, – сказал Локк.

– Ну что же, тогда не придется делиться, – сказал Тетельмен, подойдя к Локку и положив ему руку на плечо. Локк не отреагировал. Он все глядел на тела, которые уже засыпали известью, лишь где-то в глубине сознания отметил, что по телу побежало тепло от места, где Тетельмен его коснулся. А тот с отвращением отдернул руку и уставился на кровавое пятно, расползающееся по рубашке Локка.

Сумерки над башнями

(пер. Марии Акимовой)

Фотографии Мироненко, которые показали Балларду в Мюнхене, оказались не слишком полезными. Только на одном или двух снимках лицо агента КГБ было хорошо видно, а на большинстве остальных изображение получилось размытым и зернистым, что намекало на скрытую съемку. Балларда все это не слишком заботило. По своему долгому и порой горькому опыту он знал, что глаза легко обмануть; однако у него имелись и другие способности – остатки чувств, устаревших в современной реальности, – которые он на учился задействовать, стараясь учуять малейшие признаки лжи. Именно этими талантами и воспользуется он на встрече с Мироненко. С их помощью и вытянет правду из этого человека.

Правду ли? В этом, разумеется, и заключалась основная проблема, поскольку в данных обстоятельствах разве не была искренность понятием растяжимым? Сергей Захарович Мироненко уже одиннадцать лет возглавлял в КГБ одно из подразделений отдела «С» и имел доступ к совершенно секретной информации о распределении советских нелегалов на Западе. Однако в последние несколько недель он выказывал разочарование своими теперешними хозяевами и заявлял о желании переметнуться, о чем и стало известно Британской службе безопасности. В обмен на немалые усилия, которые предстояло предпринять от его имени, Мироненко добровольно согласился стать на три месяца агентом внутри КГБ, после чего его забрали бы в лоно демократии и спрятали бы там, где мстительные хозяева никогда не смогли бы найти. Балларда обязали встретиться с русским лицом к лицу и попытаться выяснить, искренним ли было недовольство Мироненко советской идеологией. Баллард понимал, что ответ обнаружится не в словах русского, а в каком-нибудь мимолетном движении, которое можно уловить лишь природным чутьем.

Было время, когда подобная головоломка показалась бы Балларду на редкость увлекательной и мысленно он стремился бы заранее ее распутать. Но такая преданность делу подходила человеку, убежденному, что его действия имеют значительное влияние на мир. Теперь же он стал мудрее. Агенты Востока и Запада из года в год занимались своей секретной работой. Плели интриги, сговаривались, иногда (хотя и редко) проливали кровь. Бывали и провалы, и компромиссы, и мелкие тактические победы. Но в конце концов все оставалось таким же, как и прежде.

Вот этот город, например. Баллард впервые приехал в Берлин в апреле 1969-го. Ему было двадцать девять, он только что завершил многолетнюю интенсивную подготовку и был готов немного пожить в свое удовольствие. Но здесь ему оказалось нелегко.

Город выглядел неприглядным, а зачастую и попросту унылым. Оделлу, коллеге первых двух лет работы, пришлось доказывать, что Берлин достоин любви, и стоило Балларду уступить, как он был потерян для мира. Теперь в этом расколотом надвое городе он чувствовал себя уютнее, чем в родном Лондоне. Смутное беспокойство Берлина, его утраченный идеализм и – возможно, самое важное – ужасное одиночество были созвучны ощущениям Балларда. И он, и город сохраняли свое присутствие посреди пустыни мертвых амбиций.

Он нашел Мироненко в Берлинской картинной галерее, и да, фотографии лгали. Русский выглядел старше своих сорока шести и казался куда более больным, чем на тех сделанных тайком снимках.

Мужчины не перекинулись ни единым жестом. Полчаса они бесцельно бродили по галерее, причем Мироненко проявлял к картинам острый и, по-видимому, неподдельный интерес. Лишь убедившись, что за ними не следят, русский вышел из здания и повел Балларда в благопристойный пригород Далема к условленной явочной квартире. Они расположились на маленькой нетопленой кухне и начали беседу.

Мироненко владел английским неуверенно, или, по крайней мере, так казалось, хотя у Балларда сложилось впечатление, что все эти сложности с выражением мыслей носят не только грамматический, но и тактический характер. На месте русского он и сам вполне мог воспользоваться той же ширмой – иногда не повредит выглядеть менее грамотным, чем на самом деле. Но, несмотря на затруднения, с которыми приходилось сталкиваться Мироненко, его признание прозвучало недвусмысленно.

– Я больше не коммунист, – прямо заявил он, – и не член партии… вот здесь… – Он прижал кулак к груди. – Уже много лет.

Затем Мироненко достал из кармана пальто некогда белый платок и, сняв перчатку, вынул из него пузырек с таблетками.

– Простите, – сказал он, вытряхивая на ладонь несколько пилюль. – У меня бывают боли. В голове и в руках.

Баллард дождался, пока собеседник проглотит лекарство, и спросил:

– Почему вы засомневались?

Русский сунул пузырек и платок обратно в карман, его широкое лицо ровным счетом ничего не выражало.

– А как человек теряет свою… свою веру? – сказал он. – Может, я видел слишком много – или, возможно, слишком мало?

Он посмотрел в лицо Балларда, стараясь определить, нашли ли его неуверенные слова понимание. А ничего не обнаружив, попытался еще раз:

– Я думаю, что человек, который не верит, что потерян, – потерян.

Парадокс вышел изящный. Подозрения Балларда относительно того, насколько хорошо Мироненко на самом деле владеет английским, подтвердились.

– А сейчас вы потеряны? – поинтересовался Баллард.

Мироненко ничего не ответил. Он стянул вторую перчатку и уставился на свои ладони. Казалось, принятые лекарства не облегчили боль, на которую он жаловался. Русский сжимал и разжимал кулаки, словно больной артритом, который проверяет подвижность суставов. Не поднимая взгляда, он сказал:

– Меня учили, что у партии есть решения на любой случай. Это освободило меня от страха.

– А теперь?

– Теперь? – переспросил он. – Теперь у меня появились странные мысли. Они приходят ниоткуда.

– Продолжайте, – сказал Баллард.

Мироненко натянуто улыбнулся:

– Вам нужно узнать меня вдоль и поперек, да? Даже то, что мне снится?

– Да, – ответил Баллард.

Мироненко кивнул.

– У нас было бы то же самое, – сказал он. И, помолчав, добавил: – Иногда мне казалось, что я вот-вот расколюсь. Вы понимаете, что я говорю? Я бы раскололся, потому что внутри меня такая ярость. И это заставляет меня бояться, Баллард. Думаю, они поймут, как сильно я их ненавижу. – Русский поднял глаза на своего дознавателя. – Вы должны поторопиться, иначе меня обнаружат. Я стараюсь не думать о том, что они сделают. – Он снова замолчал. Его невеселая улыбка растаяла без следа. – В Управлении есть подразделения, о которых даже я ничего не знаю. Специальные больницы, куда никто не может проникнуть. У них есть способы расколоть душу человека на части.

Баллард, который всегда отличался прагматизмом, заметил про себя, что лексикон Мироненко слишком уж высокопарный. В конце концов, нервные окончания расположены на теле, а никак не на душе.

Они проговорили около часа или чуть больше, и разговор то и дело перескакивал от политики к личным воспоминаниям, от пустяков к исповеди. К концу встречи Баллард уже не сомневался, что Мироненко испытывает неприязнь к своим хозяевам. Тот, как и говорил, был человеком без веры.

На следующий день Баллард встретился с Криппсом в ресторане отеля «Швейцерхоф» и устно доложил о Мироненко.

– Он уже готов и ждет. Но настаивает, чтобы мы принимали решение быстрее.

– Не сомневаюсь, – ответил Криппс. Стеклянный глаз беспокоил его сегодня, сделавшись неповоротливым из-за холодного воздуха. И двигался чуть медленнее, чем настоящий, поэтому Криппсу приходилось иногда подталкивать его кончиком пальца.

– Мы не собираемся торопиться с принятием решения.

– А в чем проблема? У меня нет ни малейших сомнений в его решимости. Или в его отчаянии.

– Так вы говорите, – ответил Криппс. – Не хотите ли чего-нибудь на десерт?

– Вы сомневаетесь в моей оценке? В этом все дело?

– Съешьте что-нибудь сладкое, чтобы я не чувствовал себя полным мерзавцем.

– Вы ведь считаете, что я ошибаюсь насчет него? – не отступался Баллард, а когда Криппс не ответил, перегнулся через стол. – Считаете, так ведь?

– Я просто говорю, что есть повод проявить осторожность. Если мы в конце концов решим взять его на борт, русские весьма обеспокоятся. Нам следует быть уверенными, что сделка стоит той бури, которая за ней нагрянет. Сейчас все слишком рискованно.

– А когда было иначе? Скажите мне, когда будущее не грозило кризисом?

Он откинулся на спинку стула и попытался прочесть выражение на лице Криппса, стеклянный глаз которого был, пожалуй, честнее настоящего.

– Меня тошнит от этой чертовой игры, – пробормотал Баллард.

Стеклянный глаз блуждал из стороны в сторону.

– Из-за русского?

– Возможно.

– Поверьте, – произнес Криппс, – у меня есть веские причины проявлять с этим человеком осторожность.

– Назовите хоть одну.

– Сведения еще не проверены.

– Что у вас есть на него? – настаивал Баллард.

– Как я уже сказал, слухи.

– Почему же меня о них не проинформировали?

Криппс едва заметно покачал головой.

– Все это теперь не имеет значения, – сказал он. – Вы представили хороший отчет. Я всего лишь хочу, чтобы вы осознали: если дела идут не так, как вы предполагали, то это не оттого, что вашим оценкам не доверяют.

– Понимаю.

– Нет, не понимаете. Вы чувствуете себя мучеником, и я вас в этом вовсе не виню.

– И что же теперь будет? Я должен забыть, что встречался с этим человеком?

– Не помешает. С глаз долой – из сердца вон.

Криппс явно не верил в то, что Баллард воспользуется своим собственным советом. Когда на следующей неделе тот начал осторожно наводить справки о деле Мироненко, выяснилось, что круг его обычных контактов предупредили держать рты на замке.

Как бы то ни было, следующее известие об этом деле Баллард получил со страниц утренних газет – из статьи о трупе, найденном в доме неподалеку от станции Кайзердамм. Читая, он не мог знать, как эта история связана с Мироненко, но в ней было достаточно подробностей, чтобы вызвать его интерес. Во-первых, было подозрение, что упомянутый в статье дом при случае использовала Секретная служба; во-вторых, там описывалось, как двоих неизвестных едва не поймали выходящими с телом, и это лишь сильнее убеждало в том, что речь шла не о преступлении на почве страсти.

Около полудня Баллард зашел в офис к Криппсу, надеясь уговорить того дать какие-нибудь объяснения, но Криппса на месте не оказалось. И он не будет доступен, как сообщил секретарь, до особого распоряжения – возникшие дела вынудили его вернуться в Мюнхен. Баллард оставил записку, что хочет поговорить с Криппсом, когда тот вернется.

Снова шагнув на холодную улицу, Баллард понял, что обрел «поклонника» – типа с худым лицом и сильной залысиной, которая оканчивалась нелепым вихром. С этим человеком из окружения Криппса Баллард был мельком знаком, но не мог вспомнить его имени. Впрочем, это было быстро исправлено.

– Саклинг, – представился мужчина.

– Конечно, – сказал Баллард. – Здравствуйте.

– Думаю, нам стоит поговорить, если у вас есть минутка. – Голос мужчины был таким же напряженным, как и его лицо. У Балларда не было желания болтать, и он уже собирался отказаться от предложения, когда Саклинг произнес: – Полагаю, вы слышали, что случилось с Криппсом.

Баллард покачал головой. Саклинг, обрадованный, что заполучил такой самородок, повторил:

– Нам нужно поговорить.

Они шли по Кантштрассе в сторону зоопарка. Наступило время обеда, и улица была полна прохожих, но Баллард их почти не замечал. История, которую выложил Саклинг, требовала полного и абсолютного внимания.

Все оказалось довольно просто. Криппс, судя по всему, договорился встретиться с Мироненко, чтобы лично оценить честность русского. Выбранный для этой встречи дом в Шенеберге прежде уже использовался несколько раз и давно считался одним из самых безопасных мест в городе. Однако прошлым вечером это мнение о нем было опровергнуто. Вероятно, люди из КГБ проследили за Мироненко до самого дома, а затем попытались разогнать вечеринку. Давать показания о том, что произошло дальше, некому – оба сопровождавших Криппса сотрудника, одним из которых был старый коллега Балларда, Оделл, мертвы; сам Криппс – в коме.

– А Мироненко? – поинтересовался Баллард.

Саклинг пожал плечами:

– Вероятно, они увезли его домой, на родину.

Баллард уловил легкий запах лжи.

– Я тронут тем, что вы держите меня в курсе событий. Но почему?

– Вы ведь с Оделлом дружили? – последовал ответ. – Криппс выбыл из игры, и друзей у вас осталось не так уж много.

– Даже так?

– Не хотел обидеть, – торопливо произнес Саклинг. – Но у вас же репутация одиночки.

– Ближе к делу, – велел Баллард.

– Нет никакого дела, – запротестовал Саклинг. – Просто подумал, вы должны знать о том, что произошло. Я тут головой рискую.

– Хорошая попытка.

Баллард остановился. Саклинг, сделав еще пару шагов, обернулся и увидел, что Баллард ему ухмыляется.

– Кто вас послал?

– Никто меня не посылал.

– Очень умно было выбрать «придворного сплетника». Я почти попался на удочку. Вы весьма убедительны.

Лицо Саклинга было слишком худым, чтобы он смог утаить тик, задергавший его щеку.

– В чем меня подозревают? Неужели полагают, что я в сговоре с Мироненко? Нет, не думаю, что они настолько глупы.

Саклинг покачал головой, словно врач перед лицом неизлечимой болезни:

– Вам нравится наживать себе врагов?

– Издержки профессии. Сон из-за этого не теряю.

– Пахнет переменами, – заметил Саклинг. – Я бы позаботился о том, чтобы иметь готовые ответы.

– К черту ответы, – вежливо произнес Баллард. – Думаю, самое время задать правильные вопросы.

Саклинга прислали прощупать его. Что ж, от этого веяло отчаянием. Им нужна была внутренняя информация, но о чем именно? Неужели они всерьез полагают, что он как-то связан с Мироненко или, того хуже, с самим КГБ? Баллард дал своему негодованию утихнуть; оно взбаламутило слишком много ила, а ему нужна чистая вода, чтобы выбраться из этой неразберихи. В одном Саклинг был совершенно прав – у него действительно имелись враги, и без Криппса он стал уязвим. В подобных обстоятельствах оставались два варианта: или вернуться в Лондон и там затаиться, или остаться в Берлине и дождаться их следующего хода. Баллард остановился на последнем. Очарование игры в прятки быстро улетучивалось.

Свернув на Лейбницштрассе, он увидел в витрине магазина отражение человека в сером пальто. Баллард заметил его лишь мельком, но лицо этого мужчины показалось знакомым. Неужели к нему приставили слежку? Он обернулся и поймал взгляд подозрительного типа. Тот, казалось, смутился и отвернулся. Возможно, все это был спектакль, а может, и нет. «Неважно», – подумал Баллард. Пусть следят сколько угодно. Он невиновен. Если, конечно, такое состояние существует по эту сторону безумия.

Сергея Мироненко охватило ощущение странного счастья. Оно пришло без всяких причин и до краев наполнило сердце.

Только вчера ситуация казалась невыносимой. Боль в руках, голове и позвоночнике без конца усиливалась, но теперь ее сопровождал еще и зуд, настолько сильный, что приходилось впиваться ногтями в кожу, чтобы не причинить себе серьезного вреда. Собственное тело восставало против него, заключил Мироненко. Вот эту мысль он и пытался объяснить Балларду: он был разделен с самим собой и боялся, что скоро разорвется на части. Однако сегодня страх исчез.

Но только не боли. Они, пожалуй, стали даже сильнее, чем вчера. Сухожилия и связки ныли так, словно накануне их перенапрягли сверх всякой меры; на суставах под кожей виднелись кровоподтеки. Но ощущение грядущего восстания пропало, сменившись дремотной умиротворенностью. И подобием счастья в сердце.

Когда он попытался припомнить недавние события, чтобы понять причины таких перемен, память решила поиграть с ним. Да, он помнил, что назначил встречу с начальником Балларда. Но пошел ли на эту встречу? На месте событий прошлой ночи была пустота.

Баллард наверняка знает, как обстоят дела, рассудил Мироненко. Англичанин сразу ему понравился и вызвал доверие. Чувствовалось, что, несмотря на множество различий, они скорее схожи друг с другом. И если положиться на чутье, ему обязательно удастся отыскать Балларда. Разумеется, англичанин, увидев его, удивится и даже рассердится поначалу. Но когда он расскажет Балларду об этом новообретенном счастье, тот, конечно же, простит ему вторжение?

Баллард поздно поужинал и почти до ночи пил в «Кольце» – маленьком баре для трансвеститов, куда почти двадцать лет назад его впервые привел Оделл. Несомненно, тот намеревался доказать свою искушенность, показав новичку распущенность берлинских нравов, но Баллард, хотя и не чувствовал сексуального влечения к завсегдатаям «Кольца», сразу же ощутил себя здесь как дома. Его нейтралитет уважали и домогаться даже не пробовали, позволяя просто выпивать и наблюдать за парадом полов.

Сегодняшний приход вызвал дух Оделла, чье имя теперь исчезнет из всех разговоров из-за участия старого коллеги в деле Мироненко. Балларду уже приходилось видеть этот процесс в действии. История не прощает неудач, разве только те окажутся настолько грандиозными, что достигнут своего рода величия. Для Оделлов всего мира – честолюбцев, из-за собственного крошечного просчета оказавшихся в тупике, из которого не существовало выхода, – для таких людей не было припасено ни добрых слов, ни медалей. Лишь забвение.

Баллард с грустью думал об этом и много пил, стараясь успокоить свои мысли, но, когда в два часа ночи вышел на улицу, его уныние лишь слегка притупилось. Добропорядочные берлинские бюргеры уже давно спали, а завтра предстоял еще один рабочий день. Только шум автомобилей с Курфюрстендамма выдавал, что где-то поблизости все еще течет жизнь. Баллард направился в ту сторону, чувствуя, как путаются его мысли.

За спиной раздался смех. По тротуару, пошатываясь и опираясь на руку неулыбчивого спутника, ковылял юноша в роскошном платье старлетки. Баллард узнал в нем завсегдатая бара; клиент же, судя по сдержанному костюму, был обитателем пригорода, который втайне от жены утолял свою жажду к переодетым девочками мальчикам. Баллард ускорил шаг. Явно наигранный смех юноши заставлял стискивать зубы.

Рядом кто-то пробежал – Баллард краем глаза заметил промелькнувшую тень. Скорее всего, это был его «хвост». Алкоголь притуплял инстинкты, но Баллард все же ощутил некоторую тревогу, первопричину которой не мог устранить. Он пошел дальше. Легчайшая дрожь пронеслась по его затылку.

Через несколько ярдов он понял, что смех позади утих. Баллард бросил взгляд через плечо, почти ожидая увидеть обнимающуюся парочку, но юноша с клиентом бесследно исчезли – скрылись в одном из переулков. Несомненно, для того, чтобы в темноте завершить свою сделку. Где-то поблизости бешено залаяла собака. Баллард резко обернулся, бросая вызов пустынной улице, стараясь заставить ее выдать свои тайны. Что бы ни вызывало гул в его голове и зуд в ладонях, все это вовсе не было обычным беспокойством. Вопреки показной невинности улицы, с ней было что-то не так: здесь таился какой-то ужас.

До ярких огней Курфюрстендамма оставалось не более трех минут ходьбы, но Баллард не захотел отмахиваться от этой загадки и медленно двинулся в обратную сторону. Пес уже перестал лаять, и теперь только звуки шагов нарушали тишину.

Баллард дошел до первого переулка и заглянул за угол. Ни в одном окне или дверном проеме не горел свет. Ни единой живой души не ощущалось во мраке. Баллард миновал переулок и направился к следующему. В воздухе медленно проступило густое зловоние, которое с каждым шагом становилось все сильнее и сильнее. Вдохнув его, Баллард почувствовал, как гул в его голове сменился предвещающим опасность грохотом.

В горловине переулка дрожала одинокая полоска света, тонкой струйкой стекавшая из верхнего окна. В этом скудном освещении Баллард увидел распростертое тело жителя пригорода. Тот был настолько изувечен, что казалось, будто кто-то пытается вывернуть его наизнанку. От вывалившихся внутренностей и поднималась вонь.

Балларду уже доводилось созерцать смерть, и он считал себя равнодушным к ней. Но здесь, в переулке, его спокойствие пошатнулось. Он ощутил дрожь в конечностях. И тут из темноты раздался голос юноши.

– Ради бога… – В шепоте, полном неприкрытого ужаса, не осталось и следа наигранной женственности.

Баллард шагнул в переулок, но, пока не прошел десяти ярдов, не смог разглядеть ни самого парня, ни причин его тихой мольбы. Молодой человек лежал среди отбросов, прислонившись к стене. С него сорвали пайетки и тафту, отчего тело выглядело бледным и бесполым. Словно не замечая Балларда, он уставился куда-то в темноту.

Тот проследил за взглядом юноши и почувствовал, как усилилась дрожь в конечностях – удалось лишь не позволить зубам стучать. И все же Баллард продолжал идти вперед, но не ради парня (ведь в героизме, как его всегда учили, нет большого смысла), а из любопытства. Больше чем из любопытства – из страстного желания увидеть, что за человек способен на такое зверство. Взглянуть в глаза подобной ярости казалось в тот момент самым важным делом на свете.

Парень увидел Балларда и что-то жалобно пробормотал, но тот его едва расслышал. Он уже ощущал на себе чужой взгляд – резкий как удар. Шум в голове стал до боли ритмичным, похожим на рокот вертолетного пропеллера. И в считаные секунды превратился в оглушительный рев.

Баллард, прижав к глазам ладони, отшатнулся к стене, смутно сознавая, что убийца выходит из укрытия (перевернутого мусорного контейнера) и пытается скрыться. Почувствовав чье-то прикосновение, Баллард открыл глаза и успел увидеть удиравшего по переулку человека. Тот выглядел каким-то перекошенным – кривая спина, слишком крупная голова. Баллард крикнул ему вслед, но безумец убегал все дальше и притормозил лишь для того, чтобы взглянуть на труп, а после метнулся в сторону улицы.

Баллард с трудом оттолкнулся от стены и выпрямился. Шум в голове понемногу утихал, головокружение постепенно отступало.

За его спиной начал всхлипывать молодой человек:

– Ты это видел? Видел?

– Кто это был? Какой-то твой знакомый?

Парень испуганной ланью уставился на Балларда: подведенные тушью глаза казались огромными.

– Какой-то кто?..

Баллард уже собирался повторить вопрос, когда раздался визг тормозов, а за ним – звук удара.

Оставив юношу натягивать потрепанный наряд, Баллард вернулся на улицу и поспешил на раздававшиеся неподалеку громкие возгласы. На тротуаре, сияя фарами, стоял огромный автомобиль. Водителю помогали выбраться из салона, а пассажиры – тусовщики, судя одежде и разгоряченным выпивкой лицам, – яростно спорили о том, как произошла авария. Одна из женщин говорила про какого-то зверя, выскочившего на мостовую, но спутник ее поправил. Тело, ударом отброшенное в канаву, принадлежало вовсе не животному.

В переулке Баллард почти не разглядел убийцу, но интуитивно понял, что это именно он. Однако никаких признаков уродства, которые почудились ему в полумраке, теперь не было – в луже крови лежал обычный человек в костюме, знавшем лучшие времена. Полицейские уже прибыли, и один из патрульных криком велел Балларду отойти от тела, но тот не обратил на приказ никакого внимания и приблизился к покойнику, чтобы украдкой взглянуть в его лицо. Увы, там не оказалось и следа той ярости, которую он надеялся увидеть. Однако черты были ему знакомы.

Это был Оделл.

Сказав полицейским, что сам несчастный случай он не видел (что, по сути, было правдой), Баллард сбежал прежде, чем вскрылось произошедшее в соседнем переулке.

Казалось, каждый поворот по пути к квартире приносил с собой новые вопросы. Главный из них: почему ему солгали о смерти Оделла и какой психоз овладел этим человеком, сделав того способным на бойню, свидетелем которой стал Баллард? От бывших коллег ответов не получить, это он понимал. Единственный, от кого можно было бы добиться объяснений, – Криппс. Баллард вспомнил их спор по поводу Мироненко и слова Криппса о «причинах для осторожности», когда имеешь дело с русским. Стеклянный Глаз знал тогда, что в воздухе что-то витало, хотя, конечно, даже он не мог предвидеть масштабов нынешней катастрофы. Два особо ценных сотрудника убиты, пропавший Мироненко считается мертвым, да и сам Баллард – если верить Саклингу – на волосок от гибели. А началось все именно с затерявшегося в Берлине Сергея Захаровича Мироненко. Похоже, его несчастья заразны.

Завтра, решил Баллард, он найдет Саклинга и вытянет из него кое-какие ответы. А пока слишком ноют руки и голова, к тому же нестерпимо хочется спать. Усталость ослабила его способность рассуждать здраво, а сейчас он в ней нуждался как никогда прежде. Но, несмотря на переутомление, сон еще больше часа ускользал от него, а когда все-таки одолел, не принес успокоения. Балларду снились перешептывания, над которыми, словно стараясь их заглушить, нарастал рев вертолетов. Дважды он с раскалывающейся головой выныривал из сна; дважды, желая понять, что нашептывали ему тихие голоса, снова ложился на подушку. А когда проснулся в третий раз, стук в висках сделался невыносимым, эта разрушающая мысли атака заставляла опасаться за рассудок. Почти не видя комнату от боли, Баллард сполз с кровати.

– Пожалуйста… – пробормотал он, как будто кто-то мог помочь ему избавиться от страданий.

– Чего ты хочешь? – ответил из темноты холодный голос.

Баллард не стал отвечать вопросом на вопрос, а просто сказал:

– Убери эту боль.

– Ты и сам можешь это сделать, – произнес голос.

Баллард прислонился к стене, обхватив раскалывающуюся голову, от нестерпимой муки из его глаз потекли слезы.

– Я не знаю как, – сказал он.

– Боль причиняет твой сон, – ответил голос, – поэтому ты должен забыть о нем. Понимаешь? Забудь о нем, и боль пройдет.

Баллард понял указание, но не то, как его воплотить. Во сне у него не было никаких полномочий. Перешептывания управляли им, а не наоборот. Однако голос настаивал:

– Сон причиняет тебе вред, Баллард. Ты должен похоронить его. Закопать поглубже.

– Похоронить?

– Вообрази это, Баллард. Представь во всех деталях.

Он сделал, как было велено: представил себе похоронную процессию и гроб, в котором лежал сон. Затем заставил выкопать настолько глубокую яму, чтобы никогда не добраться до этой гибельной вещи. Но стоило ему вообразить, как гроб опускается в землю, Баллард услышал скрип досок. Сон не желал безропотно подчиняться. Он сопротивлялся своему заточению. Доски начали трескаться.

– Скорей! – велел голос.

Гул вертолетных лопастей сделался ужасающим. Из ноздрей Балларда потекла кровь; он почувствовал в горле ее солоноватый привкус.

– Кончай с этим! – прокричал голос, перекрывая шум. – Закапывай!

Баллард заглянул в могилу. Гроб метался из стороны в сторону.

– Закапывай, черт тебя дери!

Он пытался заставить могильщиков повиноваться, пытался заставить их поднять лопаты и похоронить заживо причину его страданий, но никто не пошевелился. Люди вместе с ним наблюдали, как содержимое гроба пробивалось к свету.

– Нет! – В голосе нарастала ярость. – Ты не должен смотреть!

Гроб заплясал на дне ямы. Крышка раскололась. На мгновение Баллард заметил что-то блеснувшее между досками.

– Это убьет тебя! – Словно стараясь доказать свою правоту, голос перешел на такой пронзительный визг, что волной боли смыло и похоронную процессию, и гроб, и все прочее. Внезапно показалось, что голос сказал правду и смерть близка. Но Балларда замышлял убить вовсе не сон, а стоявший между ними часовой – эта раскалывающая череп какофония.

Только теперь Баллард осознал, что, обессилев от такого натиска, упал на пол. Протянув руку, он вслепую нашарил стену и подтащил себя к ней, а в голове его по-прежнему грохотали механизмы. Кровь жгла лицо.

Он с трудом поднялся и направился в ванную. Голос за спиной, уняв истерику, снова начал увещевать. И звучал до того задушевно, что Баллард оглянулся, вполне ожидая увидеть говорившего. И не разочаровался. Несколько мгновений казалось, что он стоит в крошечной комнате без окон, стены которой сверху донизу выкрашены в белый цвет. Свет был ярким и мертвенным, а в центре комнаты стоял обладатель голоса и улыбался.

– Сны причиняют тебе боль, – сказал он. Опять первая Заповедь. – Похорони их, Баллард, и боль пройдет.

Баллард зарыдал словно ребенок, этот испытующий взгляд смущал его. Он отвернулся, чтобы скрыть слезы.

– Доверься нам, – произнес совсем рядом другой голос. – Мы твои друзья.

Но Баллард не верил их красивым словам. Та самая боль, от которой они якобы хотели спасти, была ими же и создана: она была палкой, чтобы наказывать его, если появятся сны.

– Мы хотим тебе помочь, – сказал кто-то из них.

– Нет… – пробормотал он. – Нет, черт бы вас побрал… Я не… Я не верю…

Комната исчезла, Баллард снова был в спальне и цеплялся за стену, словно альпинист за утес. Пока голоса не вернулись с новыми уговорами и новой порцией боли, он дотащился до двери ванной и, спотыкаясь, вслепую забрался в душ. Пытаясь нащупать краны, он на миг запаниковал, но затем хлынула вода. Она была зверски холодной, но Баллард сунул под нее голову. Бешеная атака вертолетных двигателей по-прежнему пыталась расколоть ему череп. Ледяная вода заливала спину, но он позволил этим потокам обрушиться на него, и постепенно вертолеты разлетелись. Пока не исчез последний, Баллард не двигался с места, хотя его трясло от холода. Затем он сел на край ванны, вытер лицо, шею и торс, и наконец, когда его ноги достаточно окрепли, вернулся в спальню.

Он лежал на тех же смятых простынях, почти в той же позе, что и раньше, и все же ничто не было прежним. Баллард не знал, что именно в нем изменилось и как.

Всю оставшуюся ночь он лежал без сна, стараясь разрешить эту загадку, а незадолго до рассвета вспомнил слова, которые пробормотал перед лицом наваждения. Простые слова, но, ох, сколько в них силы!

– Я в это не верю… – произнес он, и Заповеди дрогнули.

До полудня оставалось еще полчаса, когда он добрался до маленькой фирмы по экспорту книг, которая служила прикрытием Саклингу. Несмотря на ночные волнения, Баллард чувствовал, что прекрасно соображает, и, стремительно очаровав секретаршу, без предупреждения вошел в кабинет Саклинга. Тот, подняв взгляд на посетителя, дернулся словно от выстрела и вскочил из-за стола.

– Доброе утро, – сказал Баллард. – Думаю, нам пора поговорить.

Глаза Саклинга метнулись к двери, которая осталась приоткрытой.

– Простите, здесь, похоже, сквозняки? – Баллард аккуратно закрыл дверь и добавил: – Я хочу видеть Криппса.

Саклинг перебрался через море книг и рукописей, которые грозили поглотить его стол:

– Вы что, совсем рехнулись, раз пришли сюда?

– Скажи им, что я друг семьи, – предложил Баллард.

– Не могу поверить, что вы настолько глупы.

– Просто покажите мне Криппса – и я уйду.

Саклинг не обратил внимания на его тираду:

– Мне потребовалось провести здесь два года, чтобы завоевать доверие.

Баллард лишь рассмеялся.

– Я доложу об этом, черт бы вас побрал!

– Думаю, так вам и стоит поступить, – произнес Баллард чуть громче. – А пока – где Криппс?

Саклинг, очевидно уверенный, что перед ним сумасшедший, едва удерживал в норме свое кровяное давление.

– Ладно, – проговорил он. – Я попрошу кого-нибудь зайти к вам и отвезти к нему.

– Не годится, – ответил Баллард и, стремительно подойдя к Саклингу, схватил его за лацканы пиджака. За десять лет они провели вместе не более трех часов, но каждую секунду этого короткого срока Балларду хотелось сделать то, что он творил сейчас. Отбив руки Саклинга, он толкнул того к заставленной книгами стене. Саклинг, зацепив каблуком, опрокинул одну из стопок.

– Еще раз, – сказал Баллард. – Босс.

– Убери от меня свои гребаные руки! – Прикосновение удвоило ярость Саклинга.

– И снова, – повторил Баллард. – Криппс.

– Обещаю тебе выволочку за это. Я тебя вышвырну!

Баллард наклонился к его покрасневшему лицу и улыбнулся.

– Я все равно ухожу. Люди погибли, помнишь? Лондону нужен жертвенный агнец, и, думаю, это я. – У Саклинга вытянулось лицо. – А значит, мне нечего терять, не так ли? – Ответа не последовало. Баллард еще крепче сжал противника. – Не так ли?

Мужество покинуло Саклинга.

– Криппс мертв, – произнес он.

Баллард не ослабил хватку.

– То же самое ты говорил и об Оделле… – При звуке этого имени глаза Саклинга расширились. – А ведь я видел его вчера вечером в городе.

– Ты видел Оделла?

– О да.

При упоминании покойника в памяти всплыла сцена в переулке. Запах трупа, рыдания паренька. Есть и другие верования, подумал Баллард, кроме того, которое он когда-то разделял со скрывавшимся в нем существом. Верования, чьи обряды совершались огнем и кровью, чьи догматы были наваждениями. Где же лучше креститься в эту новую веру, как не здесь, в крови врага?

Где-то в затылке он слышал шум вертолетов, но не позволял им подняться в воздух. Сегодня ему хватало сил и в голове, и в руках. Стоило прижать пальцы к глазам Саклинга, как выступила бы кровь. Ему вдруг представилось лицо, скрытое под этой плотью, – черты Саклинга, обнаженные до самого своего естества.

– Сэр?

Баллард бросил взгляд через плечо. У открытой двери стояла секретарша.

– Ох. Простите, – сказала она, собираясь уйти. Судя по тому, как покраснели ее щеки, девушка решила, что прервала любовное свидание.

– Останься, – велел Саклинг. – Мистер Баллард… уже уходит.

Баллард отпустил свою жертву. Будут и другие возможности заполучить жизнь Саклинга.

– Еще увидимся, – сказал он.

Саклинг достал из верхнего кармана носовой платок и, прижав его к лицу, ответил:

– Будь уверен.

Баллард не сомневался, что теперь за ним придут. Он – перебежчик, и его постараются заткнуть как можно скорее. Эта мысль нисколько не огорчала. Что бы они ни пытались заставить его забыть своей промывкой мозгов, это было куда грандиознее, чем они предполагали. И как бы глубоко его ни приучили это зарывать, оно пробивалось на поверхность. Баллард пока этого не видел, но знал, что оно где-то рядом. Не раз, возвращаясь в квартиру, он представлял взгляд за своей спиной. Возможно, за ним все еще следили, но инстинкты подсказывали ему обратное. Присутствие, которое он ощущал – такое близкое, что иногда некто (или нечто) был прямо у него за плечом, – могло быть просто другой стороной его самого. Он чувствовал себя словно под защитой местного бога.

Баллард почти ожидал напороться в квартире на «торжественную встречу», но там никого не оказалось. Либо Саклингу пришлось отложить свой тревожный звонок, либо в высших эшелонах все еще обсуждали дальнейшую тактику. Баллард разложил по карманам те немногие сувениры, которые хотел уберечь от пытливых взглядов, и покинул здание. Никто не попытался его остановить.

Приятно было чувствовать себя живым, несмотря на холод, который делал унылые улицы еще более мрачными. Безо всяких видимых причин он решил пойти в зоопарк, чего прежде не делал, хотя и посещал этот город уже два десятка лет. По дороге Балларду пришло на ум, что он никогда еще не был так свободен, как сейчас. Он сбросил чужой контроль, как старое пальто. Неудивительно, что его боялись. На то были веские причины.

На оживленной Кантштрассе он легко пробирался сквозь толпу прохожих: те будто чувствовали в нем редкую уверенность и старались держаться подальше. Однако у самого входа в зоопарк кто-то толкнул его. Баллард оглянулся, чтобы одернуть нахала, но успел заметить лишь затылок, исчезающий в толпе, которая текла в сторону Харденбергштрассе. Заподозрив, что его попытались обворовать, Баллард проверил карманы и обнаружил в одном из них клочок бумаги. Он отлично знал, что не стоит рассматривать находку прямо тут, но небрежно оглянулся еще раз, чтобы проверить, не узнает ли посыльного. Но тот уже успел скрыться.

Баллард отложил свой визит в зоопарк, отправившись вместо этого в Тиргартен, и там – в дебрях огромного парка – нашел место, чтобы прочесть послание. Это оказалась записка от Мироненко с просьбой встретиться и обсудить весьма срочный вопрос. Местом для встречи был назван дом в Мариенфельде. Запомнив все детали, Баллард разорвал записку на мелкие клочки.

Вполне возможно, приглашение было ловушкой, устроенной либо своими, либо противниками. Это могла быть проверка его лояльности или попытка загнать в такую ситуацию, где с ним бы с легкостью покончили. Однако, несмотря на сомнения, у Балларда не оставалось выбора, кроме как пойти в надежде, что на этом свидании вслепую действительно появится Мироненко. Какие бы опасности ни таило в себе рандеву, ничего нового в них не будет. В самом деле, учитывая его давние сомнения в эффективности зрения, разве не была ли каждая из назначенных им встреч в некотором смысле свиданием вслепую?

К вечеру влажный воздух сгустился, превратившись в туман, а когда Баллард сошел с автобуса на Хильдбургхаузерштрассе, тот уже окутал город, придав холоду новые силы в умении создавать неудобства.

Баллард быстро шагал по тихим улицам. Он почти не знал района, но близость к Стене лишала эти места и той толики очарования, которым они когда-то обладали. Многие дома стояли пустыми, а большинство обжитых наглухо заперлись от ночи, холода и прожекторов, сиявших на сторожевых вышках. Лишь с помощью карты Баллард отыскал крошечную улицу, упомянутую в записке Мироненко.

Свет в доме не горел. Баллард громко постучал, но шагов в холле не услышал. Он предвидел несколько возможных сценариев, но то, что в доме никто не отзовется, в их число не входило. Баллард постучал еще раз, а затем еще. Лишь тогда внутри раздались какие-то звуки и дверь наконец отворилась. Выкрашенную в серо-коричневый цвет прихожую освещала лампочка без абажура. Человек, чей силуэт обозначился на фоне этого убогого интерьера, был вовсе не Мироненко.

– Да? – произнес он. – Что вам нужно?

В его немецком отчетливо слышались московские интонации.

– Я ищу своего друга, – ответил Баллард.

Мужчина – почти такой же широкий, как дверной проем, в котором он стоял, – покачал головой:

– Здесь никого нет. Только я.

– Мне сказали…

– Должно быть, вы ошиблись домом.

Не успел привратник закончить фразу, как из мрачного коридора донесся шум. Упала мебель, кто-то закричал.

Русский бросил взгляд через плечо и хотел уже захлопнуть дверь прямо перед носом у Балларда, но тот успел сунуть в проем ногу и, пользуясь замешательством мужчины, навалился на створку. Баллард пробежал уже половину прихожей, когда русский сообразил погнаться следом. Грохот усилился, но теперь его заглушал чей-то визг. Следуя на звуки, Баллард миновал владения одинокой лампочки и скрылся во мраке задней части дома. В тот момент он вполне мог заблудиться, но тут перед ним распахнулась дверь.

За ней оказалась комната с алыми половицами, блестевшими так ярко, словно их только что покрасили. А после появился и декоратор собственной персоной. Его торс был разорван от шеи до пупка. Мужчина тщетно зажимал эту прорванную плотину, но не мог остановить поток – кровь хлестала наружу вперемешку с внутренностями. Он встретился взглядом с Баллардом – глаза были полны смерти, но тело еще не получило приказ лечь и умереть, оно тряслось в жалкой попытке сбежать с места казни.

Зрелище заставило Балларда остановиться, и русский, встреченный у входной двери, наконец нагнал его, схватил и вытащил обратно в коридор, что-то выкрикивая прямо в лицо. Панические вопли на русском были за пределами понимания Балларда, зато руки, сжавшие горло, в переводе не нуждались. Противник был вдвое тяжелее и обладал хваткой опытного душителя, но Баллард и безо всяких усилий почувствовал свое превосходство. Он отнял от шеи руки нападавшего и двинул того по лицу. Удар вышел неожиданным. Русский опрокинулся на лестницу, его крики смолкли.

Баллард оглянулся на залитую алым комнату. Мертвец исчез, хотя на пороге остались ошметки его плоти. Изнутри донесся смех.

Баллард повернулся к русскому:

– Что, во имя всего святого, происходит? – потребовал он ответа, но мужчина просто таращился сквозь распахнутую дверь.

Едва Баллард заговорил, смех оборвался. По забрызганной кровью стене скользнула тень, и кто-то произнес:

– Баллард?

Голос, хоть и хриплый, словно его владелец кричал день и ночь напролет, принадлежал Мироненко.

– Не стой на холоде, – сказал он. – Заходи. И приведи Соломонова.

Тот попытался дернуться к выходу из дома, но Баллард схватил его прежде, чем русский успел сделать и пару шагов.

– Бояться тут нечего, товарищ, – произнес Мироненко. – Пес ушел.

Несмотря на заверение, Соломонов начал всхлипывать, когда Баллард подтолкнул его к открытой двери.

Мироненко был прав – внутри оказалось теплее. И никаких следов собаки. Однако крови с избытком. Разорванного человека, которого Баллард видел в дверном проеме, утащили обратно в эту скотобойню, пока они с Соломоновым дрались. С телом обошлись с поразительным зверством – голова была размозжена, а внутренности превратились в зловещий сор под ногами.

В темном углу этой страшной комнаты на корточках сидел Мироненко. Судя по припухлостям на голове и туловище, его жестоко избили, но на небритом лице сияла обращенная к спасителю улыбка.

– Я знал, что ты придешь. – Затем взгляд Мироненко упал на Соломонова. – Они меня выследили. Полагаю, хотели убить. Вы ведь это задумали, товарищ?

Соломонов дрожал от страха, его взгляд перебегал с покрытого синяками лица Мироненко на валявшиеся повсюду обрывки кишок и нигде не находил убежища.

– Что же их остановило? – спросил Баллард.

Мироненко встал. Даже это неспешное движение заставило Соломонова вздрогнуть.

– Расскажи мистеру Балларду, – подтолкнул того Мироненко. – Расскажи ему, что случилось.

Соломонов был слишком напуган, чтобы говорить.

– Они, конечно, из КГБ, – объяснил Мироненко. – Доверенные люди. Но не настолько доверенные, чтобы их, бедных идиотов, предупредили. И отправили убить меня, вооружив только пистолетом и молитвой, – эта идея его рассмешила. – В данных обстоятельствах и от того и от другого мало проку.

– Я умоляю тебя… – пробормотал Соломонов, – отпусти. Я ничего не расскажу.

– Ты расскажешь то, что они захотят от тебя услышать, товарищ. Как и все мы, – ответил Мироненко. – Разве не так, Баллард? Ведь все мы рабы нашей веры?

Баллард внимательно разглядывал лицо Мироненко – оно распухло, но одними синяками этого было не объяснить. Казалось, кожа у него расползалась.

– Они заставили нас забыть, – произнес Мироненко.

– Забыть что? – уточнил Баллард.

– Самих себя, – последовал ответ, и вместе с ним Мироненко вышел из темного угла на свет.

Что сделали с ним Соломонов и его мертвый напарник? Тело Мироненко превратилось в сплошное месиво из мелких ушибов, а на шее и висках виднелись окровавленные шишки, которые Баллард мог бы принять за синяки, но они пульсировали, словно под кожей что-то пряталось. Однако Мироненко не выказал ни малейшего беспокойства. Он протянул руку к Соломонову. От его прикосновения несостоявшийся убийца утратил контроль над своим мочевым пузырем, но намерения Мироненко не были смертоносными. С жутковатой нежностью он смахнул слезу со щеки Соломонова.

– Возвращайся к ним, – посоветовал он ему. – Расскажи, что ты видел.

Соломонов, казалось, едва верил своим ушам или же подозревал – как и Баллард, – что прощение было притворством и любая попытка уйти приведет к фатальным последствиям.

Но Мироненко стоял на своем:

– Уходи. Покинь нас, пожалуйста. Или ты предпочитаешь остаться и поесть?

Соломонов сделал неуверенный шаг к двери. Когда нападения не последовало, он сделал второй шаг, затем третий и вскоре скрылся.

– Расскажи им! – крикнул вслед Мироненко. Хлопнула входная дверь.

– Рассказать им что? – спросил Баллард.

– Что я вспомнил, – ответил Мироненко. – Что я нашел кожу, которую они у меня украли.

Впервые после появления в этом доме Балларда начало подташнивать. И дело было не в крови и не в костях под ногами, а во взгляде Мироненко. Он уже видел однажды такие сияющие глаза. Но где?

– Ты… – тихо произнес он, – ты это сделал.

– Конечно.

– Как? – В затылке начало нарастать знакомое грохотание. Баллард, стараясь не обращать на него внимания, продолжал добиваться от русского каких-нибудь объяснений: – Как, черт тебя побери?

– Мы одинаковые, – ответил Мироненко. – Я чувствую это в тебе.

– Нет, – сказал Баллард. Шум усиливался.

– Догмы – всего лишь слова. Важно не то, чему нас учат, а то, что мы знаем. Своим естеством, своей душой.

Однажды он уже говорил о душах и о построенных его хозяевами местах, где человека могут расколоть на части. В то время Баллард считал подобные разговоры просто блажью, но теперь уже не был в этом так уверен. Чем была та похоронная процессия, если не подчинением какой-то потаенной части его самого? Части естества, части души.

Прежде чем Баллард успел подобрать нужные слова, Мироненко замер, его глаза заблестели еще ярче прежнего.

– Они снаружи, – сказал он.

– Кто?

Русский пожал плечами:

– Разве это имеет значение? Или ваши, или наши. И те и другие заставят нас замолчать, если смогут.

И это была чистая правда.

– Мы должны поторопиться, – сказал он и направился в коридор.

Входная дверь была приоткрыта. Через минуту Мироненко оказался у нее. Баллард шел следом. Вместе они выскользнули на улицу.

Туман сделался еще гуще. Он лениво окутывал уличные фонари, приглушая их свет и превращая в убежище каждый дверной проем. Баллард не стал дожидаться, пока преследователи выйдут из укрытий, и поспешил за Мироненко, который, несмотря на свою тучность, был уже далеко впереди. Чтобы не упустить его, Балларду пришлось прибавить шаг. Только что русский был виден, а в следующий миг вокруг него сомкнулся туман.

Жилые кварталы остались позади, уступив место безликим зданиям – вероятно, складам, – чьи глухие стены исчезали в мрачной темноте неба. Баллард окликнул Мироненко, чтобы тот сбавил темп. Русский остановился и обернулся, очертания его фигуры колыхались в неясном свете фонарей. Была ли это созданная туманом иллюзия или с тех пор, как они покинули дом, состояние Мироненко действительно ухудшилось? Казалось, лицо его оплывало, а шишки на шее распухли еще сильнее.

– Не нужно бежать, – произнес Баллард. – Нас не преследуют.

– Нас всегда преследуют, – ответил Мироненко, и, словно в доказательство его слов, на соседней улице раздались приглушенные шаги. – Некогда спорить.

Развернувшись на каблуках, Мироненко побежал прочь. Через несколько секунд его снова скрыл туман.

Баллард на миг замер в нерешительности. Как бы неосмотрительно это ни было, ему захотелось мельком увидеть своих преследователей, чтобы запомнить их на будущее. Но едва затихла мягкая поступь Мироненко, как Баллард понял, что и другие шаги тоже смолкли. Преследователи поняли, что их поджидают? Он затаил дыхание, но не услышал ни единого звука и не заметил чьего-то присутствия. Предательский туман не спешил отступать. Балларду казалось, что, кроме него, вокруг никого нет. Он неохотно перестал дожидаться и побежал за русским.

Через несколько ярдов дорога раздваивалась. Мироненко и след простыл. Проклиная свою глупую медлительность, Баллард направился в ту сторону, что была сильнее окутана туманом. Улица оказалась короткой и упиралась в украшенную зубцами ограду, за которой располагался какой-то парк. Его влажную землю туман обступал еще плотнее, чем улицу, и в четырех-пяти ярдах впереди Баллард уже ничего не мог различить. Но он интуитивно понял, что выбрал верное направление, что Мироненко перебрался через эту стену и ждет где-то неподалеку. Туман за спиной продолжал оберегать свои тайны. Преследователи то ли потеряли их, то ли сбились с пути, а возможно, и то и другое. Баллард вскарабкался на ограду, с шипением увернулся от острых зубцов и спрыгнул на противоположную сторону.

Прежде казалось, что это на улице стоит гробовая тишина, но в парке было еще тише. Туман здесь сделался холоднее и подталкивал вперед все настойчивей. Стена позади – единственный надежный ориентир посреди пустоты – превратилась в призрак самой себя, а затем и вовсе исчезла. Баллард покорно сделал еще несколько шагов, хотя даже не был уверен, что идет прямо. Внезапно завеса тумана раздвинулась, и в нескольких ярдах впереди он увидел поджидавшую его фигуру. Баллард едва узнал в этом человеке Мироненко, настолько кровоподтеки исказили его лицо, однако глаза горели все так же ярко.

Тот, не дождавшись Балларда, вновь развернулся и скрылся во мраке – англичанину оставалось лишь отправиться следом, проклиная и погоню, и добычу. Совсем рядом Баллард ощутил какое-то движение. В липких объятиях тумана органы чувств оказались бесполезны, однако иное зрение и иной слух подсказали, что он не один. Неужели Мироненко бросил свою гонку и вернулся за ним? Баллард окликнул его по имени, понимая, что тем самым выдает свое местонахождение всем и каждому. Впрочем, он не сомневался, что преследователям оно и без того известно.

– Ответь, – произнес Баллард.

Из тумана не раздалось ни звука.

И снова движение. Завеса тумана заклубилась и раздвинулась, Баллард мельком заметил фигуру. Мироненко! Еще раз окликнув его, англичанин сделал несколько шагов вперед, и вдруг навстречу ему вышло нечто. Странный призрак, который был виден лишь секунду, но и этого хватило, чтобы разглядеть пылающие глаза и зубы, настолько огромные, что из-за них рот перекашивала уродливая гримаса. В реальности этих двух фактов – глаз и зубов – Баллард был уверен. А в других странностях – ощетинившейся шкуры, чудовищных конечностях – не вполне. Возможно, его измученный грохотом и болью мозг утратил в конце концов контроль над реальностью и принялся изобретать ужасы, чтобы напугать его до беспамятства.

– Черт бы вас подрал, – произнес Баллард, бросая вызов и грохоту, что снова собирался оглушить его, и призракам, перед которыми это все произойдет.

Словно проверяя его на прочность, туман впереди, замерцав, расступился. Нечто, принятое Баллардом за человека, мелькнуло, припав брюхом к земле, и исчезло. Справа раздался рык, слева появилась и пропала еще одна неясная фигура. Казалось, Балларда окружили безумцы и дикие псы.

А где же Мироненко? Он часть этого сборища или их добыча? Услышав позади какой-то отрывистый возглас, Баллард резко обернулся и увидел фигуру, которая вполне могла принадлежать русскому. Тот пятился, растворяясь в тумане. На этот раз Баллард даже не пошел, а помчался за ним, и его быстрота была вознаграждена.

Впереди вновь показалась фигура, и Баллард потянулся схватить человека за куртку. Пальцы нащупали ткань, но тут Мироненко с заклокотавшим в горле рычанием развернулся, и его лицо едва не заставило Балларда вскрикнуть. Рот русского превратился в кровоточащую рану, зубы стали огромными, а глаза – щелками, наполненными расплавленным золотом. Шишки на шее разбухли и так разрослись, что голова уже не возвышалась над телом, а сделалась с ним единым целым, безо всяких переходов соединяясь с торсом.

– Баллард, – улыбнулось чудовище.

Ему стоило огромного труда сохранить связную речь, но Баллард расслышал в этом голосе знакомые отзвуки. И чем дольше всматривался в бурлящую плоть, тем в больший ужас приходил.

– Не бойся, – сказал Мироненко.

– Что это за болезнь?

– Единственной моей болезнью было беспамятство, но я излечился от него… – Говоря это, он морщился, как будто слова противоречили природным возможностям его горла.

Баллард прикоснулся к своей голове. Он по-прежнему сопротивлялся боли, но гул все нарастал и нарастал.

– …Ты ведь тоже помнишь, правда? И ты такой же.

– Нет, – пробормотал Баллард.

Мироненко протянул к нему покрытую жесткими волосами ладонь:

– Не бойся. Ты не один такой. Нас много. Братьев и сестер.

– Я тебе не брат, – ответил Баллард. От шума в голове ему было плохо, но от лица Мироненко – еще хуже. Он с отвращением отвернулся, но русский не отставал.

– Разве ты не чувствуешь запаха свободы, Баллард? И жизни. Просто дух захватывает.

Баллард не останавливался, из его ноздрей уже начала сочиться кровь. Он ее не унимал.

– Больно совсем недолго, – продолжал Мироненко, – потом проходит…

Баллард не поднимал головы. Мироненко, видя, что его слова не произвели должного впечатления, отстал.

– Они не примут тебя назад! – крикнул он. – Ты слишком много видел.

Рев вертолетов не до конца заглушил эти слова. Баллард понимал, что в них есть доля правды. Его шаги замедлились, и сквозь какофонию он разобрал бормотание Мироненко:

– Взгляни…

Туман впереди немного рассеялся, и сквозь серые клочья виднелась ограда парка. Голос Мироненко превратился в рычание:

– Взгляни, что ты такое.

Лопасти вертолетов взревели. Балларду казалось, что ноги у него вот-вот подломятся, но он упрямо шел к стене. В нескольких ярдах от нее Мироненко снова крикнул, только теперь слова ему совсем не давались. Раздалось лишь глухое рычание. Баллард не смог удержаться и оглянулся через плечо. Всего один раз.

Туман по-прежнему сбивал с толку, но всего скрыть ему не удалось. На несколько мгновений – одновременно и кратких, и бесконечно долгих – то существо, которое было Мироненко, предстало во всей своей красе. При виде его грохот в голове Балларда возрос до пронзительного воя. Англичанин закрыл лицо ладонями. И тут раздался выстрел, затем еще один, а после обрушился град залпов. И от слабости, и из желания защититься Баллард упал на землю, а когда открыл глаза, увидел, как сквозь пелену тумана двигались несколько фигур. Он успел позабыть о своих преследователях, но те о нем помнили и, отследив до парка, оказались в самой гуще этого безумия. В тумане блуждали люди, полулюди и вовсе нечеловеческие создания, повсюду царил кровавый хаос. Баллард видел, как человек выстрелил в тень, а из мглы на него выпал свой же с пулей в животе; видел, как странное существо появилось на четырех ногах и исчезло на двух; видел, как пробежала другая тварь, держа за волосы человеческую голову и хохоча во всю глотку.

Сумятица захлестнула Балларда. Опасаясь за свою жизнь, он поднялся и попятился к ограде. Крики, выстрелы и рычание нарастали; каждую секунду Баллард ждал, что его найдет или пуля, или зверь. Но ему удалось благополучно добраться до стены. Он попытался влезть наверх, однако силы покинули его. Не оставалось иного выбора, кроме как добраться вдоль ограды до ворот.

А позади не прекращались изобличения, трансформации и путаница. Ослабевший Баллард на миг подумал о Мироненко. Переживет ли тот или кто-нибудь из его племени эту бойню?

– Баллард, – раздалось из тумана. Он не мог разглядеть говорившего, хотя и узнал этот голос. Голос, который слышал в своем бреду. Голос, который лгал ему.

Баллард почувствовал укол в шею: человек подкрался сзади и вонзил в него иглу.

– Спи, – сказал голос. И затем пришло забытье.

Сначала он никак не мог вспомнить, как зовут этого человека. Разум плутал, словно потерявшийся ребенок, хотя говоривший с ним мужчина снова и снова требовал к себе внимания и беседовал так, словно они были старыми друзьями. И действительно, было что-то знакомое в его блуждающем взгляде, в том, что один глаз двигался медленнее другого. В конце концов Балларду удалось вспомнить имя.

– Вы Криппс, – сказал он.

– Разумеется, я Криппс, – ответил мужчина. – Неужели память вас подводит? Не беспокойтесь. Я дал вам депрессантов, чтобы вы не утратили душевное равновесие. Хотя не думаю, что это возможно. Вы отлично сопротивлялись, Баллард, несмотря на немалую провокацию. Когда я думаю о том, как сломался Оделл… – Он вздохнул. – Вы вообще помните прошлую ночь?

Сначала перед его мысленным взором была пустота. Но потом начали проступать воспоминания. Смутные очертания двигались в тумане.

– Парк, – сказал он наконец.

– Я только что вытащил вас оттуда. Одному Богу известно, сколько там погибло.

– А другой… русский…

– Мироненко? – подсказал Криппс. – Не знаю. Видите ли, я больше не главный; я просто вмешался, чтобы спасти что-нибудь, если смогу. Рано или поздно мы снова понадобимся Лондону. Особенно теперь, когда они знают, что у русских есть специальный корпус вроде нашего. До нас, конечно, доходили слухи, а потом, после того как вы познакомились с Мироненко, мы им заинтересовались. Вот почему я назначил ту встречу. И, разумеется, когда увиделся с ним лицом к лицу, то все понял. Что-то было в его взгляде. Что-то голодное.

– Я видел, как он менялся…

– Да, впечатляющее зрелище, не правда ли? Сила, которую он высвобождает. Понимаете, поэтому мы и разработали программу – чтобы обуздать эту силу, и она начала работать на нас. Но ее трудно контролировать. Потребовались годы подавляющей терапии, чтобы постепенно похоронить стремления к трансформации, чтобы у нас оставался человек со способностями зверя. Волк в овечьей шкуре. Мы думали, что проблема решена, что если система убеждений не сможет удержать вас в повиновении, то это сумеет сделать боль. Но мы ошиблись. – Он встал и подошел к окну. – Теперь придется начинать сначала.

– Саклинг сказал, что вы были ранены.

– Нет. Просто разжалован. Отозван в Лондон.

– Но никуда не поехали.

– Теперь поеду. После того, как я нашел вас. – Он оглянулся на Балларда. – Вы – мое оправдание, Баллард. Живое доказательство того, что мои методы жизнеспособны. Вы полностью осознаете свое состояние, но терапия удерживает вас на поводке.

Он снова отвернулся к окну. По стеклу хлестал дождь. Баллард почти ощущал его на своей голове и спине. Прохладный ласковый дождь. На одно блаженное мгновение ему привиделось, что он, припадая к земле, бежит под этим ливнем, а воздух полнится запахами, доносящимися с мокрой мостовой.

– Мироненко сказал…

– Забудьте о Мироненко, – велел Криппс. – Он мертв. Вы последний представитель старого порядка, Баллард. И первый – нового.

Внизу раздался звонок. Криппс выглянул из окна на улицу.

– Ну-ну, явилась делегация, чтобы просить нас вернуться. Надеюсь, вы польщены. – Он направился к двери. – Оставайтесь здесь. Сегодня нам не нужно вас показывать. Вы слишком устали. Пусть подождут, а? Пусть попотеют.

Он вышел из затхлой комнаты и закрыл за собой дверь. Баллард услышал его шаги на лестнице. Звонок прозвучал второй раз. Баллард поднялся и подошел к окну. Вялый дневной свет был под стать его собственному бессилию. Несмотря на проклятие, которое лежало на Балларде, они с городом по-прежнему оставались созвучны. Внизу из машины вышел мужчина и направился к входной двери. Даже под таким углом Баллард узнал Саклинга.

В коридоре раздались голоса, и казалось, что с появлением Саклинга спор стал еще более жарким. Баллард подошел к двери и прислушался, но затуманенный лекарствами разум не мог уловить смысла фраз. Он молился, чтобы Криппс сдержал слово и не позволил глазеть на него. Баллард не хотел быть зверем, как Мироненко. Разве же это свобода – сделаться подобным чудовищем? Нет, это просто другой вид тирании. Но и быть первым в героическом новом порядке Криппса ему не хотелось. Баллард понял, что не принадлежит никому, даже самому себе. Он безнадежно заблудился. И все же, разве не говорил Мироненко на той первой их встрече, что человек, который не считает себя потерянным, потерян? Возможно, лучше так – лучше существовать в сумерках между одним состоянием и другим, преуспевать, насколько это возможно, благодаря сомнениям и неясностям, чем страдать самоуверенностью каменной башни.

Спор внизу набирал обороты. Баллард приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать. До него донесся голос Саклинга. Тон у того был язвительным, но от этого не менее угрожающим.

– Все кончено… – говорил он Криппсу. – …Вы перестали понимать по-английски?

Криппс попытался было возразить, но Саклинг оборвал его:

– Либо вы выйдете как джентльмен, либо Гидеон и Шеппард вынесут вас отсюда. Что предпочтете?

– Что это значит? – требовательно произнес Криппс. – Вы никто, Саклинг. Вы просто грустный клоун.

– Это было вчера, – ответил тот. – Произошли некоторые изменения. На каждой улице может случиться праздник, не так ли? Вам это должно быть известно получше, чем кому-либо другому. И на вашем месте я бы взял пальто. На улице дождь.

После недолгого молчания Криппс сказал:

– Хорошо. Я пойду.

– Вот и молодец, – ласково произнес Саклинг. – Гидеон, сходи проверь наверху.

– Я один, – сказал Криппс.

– Верю, – ответил Саклинг. А затем снова обратился к Гидеону: – Все равно сходи.

Баллард услышал в коридоре звук шагов, а затем внезапно поднялась суматоха. Криппс то ли попытался сбежать, то ли бросился на Саклинга – одно из двух. Саклинг заорал, началась потасовка. И тут шум прервался выстрелом.

Криппс вскрикнул, затем раздался звук падения. А после прозвучал хриплый от злости голос Саклинга:

– Дурак. Вот дурак.

Криппс что-то простонал, но слов Баллард не разобрал. Возможно, тот попросил, чтобы его добили, потому что Саклинг ответил:

– Нет. Вы вернетесь в Лондон. Шеппард, останови ему кровь. Гидеон, наверх.

Едва последний начал подниматься по лестнице, Баллард попятился. Он чувствовал себя вялым и неуклюжим. Из этой ловушки не было выхода. Его загонят в угол и уничтожат. Он был зверем, бешеным псом в лабиринте. Если бы только он убил Саклинга, когда были силы. Но что бы это дало? Мир полон людей, подобных Саклингу. Людей, выжидающих того часа, когда они смогут показать себя в истинном свете. Подлых, слабых, скрытных людей. И вдруг в Балларде словно шевельнулся зверь: он подумал о парке, о тумане, об улыбке на лице Мироненко, и его захлестнула волна тоски по тому, чего у него никогда не было – по жизни чудовища.

Гидеон почти добрался до верха. Баллард – хотя это могло лишь на миг отсрочить неизбежное – выскользнул на площадку и открыл первую попавшуюся дверь. За ней оказалась ванная. Баллард заперся на задвижку.

Комнату наполнял плеск льющейся воды. Оторвался кусок водосточного желоба, и по подоконнику хлестали потоки дождя. Этот звук и холод ванной вернули Балларда в ночь обманов. Он вспомнил боль и кровь, вспомнил, как била по голове вода в душе, прогоняя усмиряющую боль. При этой мысли с его губ невольно сорвались три слова:

– Я не верю.

Его услышали.

– Здесь кто-то есть, – крикнул Гидеон и, подойдя к двери, постучал. – Открывай!

Баллард слышал его вполне отчетливо, но ничего не ответил. Его горло горело, а рев лопастей вновь нарастал. Пав духом, Баллард привалился спиной к двери.

Через несколько секунд с другой стороны появился Саклинг.

– Кто там? – требовательно спросил он. – Отвечайте! Кто там?

Не добившись своего, он приказал привести Криппса. Когда распоряжение было исполнено, поднялась еще бо́льшая суета.

– В последний раз… – произнес Саклинг.

Напряжение в черепе Балларда нарастало. На этот раз, похоже, гул нес с собой смерть. Глаза болели так, будто их вот-вот выдавит из орбит. В зеркале над раковиной Баллард заметил что-то – нечто с сияющим взглядом. Те же слова «Я не верю» рванулись наружу, но разгоряченное горло едва смогло их произнести.

– Баллард, – в голосе Саклинга звучало торжество. – Боже мой, у нас еще и Баллард. Удачный день.

Нет, подумал человек в зеркале. Здесь нет никого с таким именем. Вообще никого с именем, ведь разве не были имена первым проявлением веры, первой доской гроба, в котором ты хоронишь свободу? То, чем он становился, не будет ни названо, ни упаковано, ни похоронено. Впредь никогда.

На миг ванная исчезла, и он оказался над могилой, которую его заставили выкопать, а на дне ее плясал деревянный ящик, чье содержимое сопротивлялось безвременному погребению. Он услышал грохот ломающихся досок – или это треснула дверь?

Крышка гроба отлетела. На головы погребальной процессии обрушился дождь из гвоздей. Шум в голове, как будто зная, что все эти мучения оказались тщетными, внезапно смолк, а вместе с ним исчезло и наваждение. Вокруг снова была ванная. С открытой дверью. У людей, стоявших в проеме, были глупые лица. Затихшие и оцепеневшие от шока, они наблюдали за его преображением. Видели его морду, шерсть, золотые глаза и желтые клыки. Чужой ужас привел его в восторг.

– Убей его! – велел Саклинг Гидеону и толкнул в пролом.

Тот уже достал из кармана пистолет и прицелился, но палец слишком медленно давил на спусковой крючок. Зверь схватил его ладонь и раздавил о сталь. Гидеон завопил и, спотыкаясь, побежал вниз по лестнице, не обращая внимания на окрики Саклинга.

Когда зверь поднял лапу, чтобы обнюхать кровь на своей ладони, мелькнула вспышка, и он почувствовал удар в плечо. Однако у Шеппарда не было ни единого шанса на второй выстрел: его жертва рванула сквозь дверной проем и налетела на него. Отбросив пистолет, мужчина кинулся к лестнице, но зверь одним легким взмахом раскроил ему затылок. Стрелок рухнул, и узкая лестничная площадка наполнилась его запахом. Забыв об остальных врагах, зверь набросился на мертвечину и принялся есть.

Кто-то произнес:

– Баллард.

Зверь проглотил глаза мертвеца, точно первосортные устрицы.

И опять эти звуки:

– Баллард.

Ему хотелось продолжить трапезу, но чьи-то рыдания заставили его насторожиться. Он был мертв для самого себя, но не для печали. Выронив из рук мясо, зверь оглянулся.

Человек за спиной плакал, но только одним глазом, а другой смотрел до странного равнодушно. Но боль в живом глазу была действительно глубокой. Зверь понял, что это отчаяние. Подобное страдание было слишком близко ему, чтобы сладость преображения смогла его полностью стереть. Плакавшего человека обхватил другой, приставив пистолет к виску своего пленника.

– Сделаешь еще одно движение, – произнес этот второй, – и я разнесу ему голову. Ты меня понимаешь?

Зверь вытер лапой пасть.

– Поговори с ним, Криппс! Он же твой детеныш. Сделай так, чтобы он понял.

Одноглазый попытался что-то сказать, но слова ему не повиновались. Между пальцами, прижатыми к ране на животе, сочилась кровь.

– Ни одному из вас нет нужды умирать, – сказал человек с пистолетом. Зверю не понравилась мелодия его голоса: она была пронзительной и лживой. – Лондон предпочтет вас живыми. Так почему бы тебе не поговорить с ним, Криппс? Скажи, что я не желаю ему зла.

Плакавший кивнул.

– Баллард… – пробормотал он.

Голос у него был мягче, чем у другого. Зверь прислушался.

– Скажи мне, Баллард… как ты себя чувствуешь?

Зверь не смог понять смысла вопроса.

– Пожалуйста, скажи мне. Просто ради любопытства.

– Черт бы тебя побрал… – Саклинг сильнее надавил на пистолет. – Здесь не дискуссионный клуб.

– Это хорошо? – Криппс не обращал внимания ни на него, ни на его пистолет.

– Заткнись!

– Ответь мне, Баллард. Как это ощущается?

Пока зверь смотрел в полные отчаяния глаза Криппса, смысл звуков, которые тот произносил, становился яснее, слова вставали на свои места, будто кусочки мозаики.

– Это хорошо? – спросил человек.

В горле Балларда заклокотал смех, а после отыскались нужные для ответа слова.

– Да, – сказал он плачущему человеку. – Да. Это очень хорошо.

Он еще не успел закончить, как рука Криппса метнулась и схватила Саклинга за ладонь. Никто и никогда не узнает, намеревался он покончить с собой или просто сбежать. Палец на спусковом крючке дернулся, и пуля, пробив голову Криппса, размазала его отчаяние по потолку. Саклинг отшвырнул труп и попытался вскинуть пистолет, но зверь был уже рядом.

Будь Баллард чуть больше человеком, он, возможно, захотел бы заставить Саклинга страдать, но у него не имелось столь извращенных замыслов. Единственным его желанием было поскорее уничтожить врага. Два резких смертоносных удара сделали свое дело. Как только все было кончено, Баллард подошел к тому месту, где лежал Криппс. Стеклянный глаз его, совсем не пострадав, неподвижно и равнодушно глядел на кровавую бойню. Баллард вынул его из изуродованной головы, положил в карман и вышел под дождь.

Наступили сумерки. Он не знал, в какой район Берлина его привезли, но освобожденные от власти разума инстинкты привели его по закоулкам и теням к пустырю на окраине города, посреди которого стояли одинокие развалины. Можно только гадать, что было прежде в этом здании (скотобойня? Оперный театр?), но по какой-то причуде судьбы оно избежало сноса, хотя остальные постройки на несколько сотен ярдов во все стороны сровняли с землей. Пока он пробирался через заросшие сорняками развалины, ветер чуть сменил направление и принес запах его племени. Их было много, тех, кто нашел себе приют в руинах. Одни, прислонившись к стене, передавали друг другу сигарету; другие полностью обратились в волков и бродили в темноте, точно призраки с золотыми глазами; иные вполне могли бы сойти за людей, если бы не их следы.

Он опасался, что имена в этом клане под запретом, однако спросил двух любовников, которые совокуплялись под прикрытием стены, не знают ли они человека по имени Мироненко. У сучки была гладкая и безволосая спина, а с брюха свисала дюжина набухших сосков.

– Слушай, – сказала она.

Баллард прислушался и различил голос, вещавший в руинах. Голос то нарастал, то слабел. Он привел Балларда в зал без крыши, где в окружении внимательных слушателей стоял волк с открытой книгой в передних лапах. Один или два зрителя подняли на Балларда сияющие глаза. Чтец остановился.

– Тс-с-с! – сказал кто-то. – Товарищ нам читает.

Говорившим был Мироненко. Баллард, проскользнув в кольцо слушателей, оказался рядом с ним, а чтец продолжил:

– «И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю…»

Баллард и раньше слышал эти слова, но сегодня они звучали по-новому.

– «…и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными…»

Он обвел взглядом слушателей, пока слова шли по привычному пути.

– «…и над всяким животным, пресмыкающимся по земле»[10].

Где-то рядом заплакал зверь.

Последняя иллюзия

(пер. Александра Крышана)

То, что произошло потом – когда иллюзионист, загипнотизировав сидевшего в клетке тигра, потянул за шнур с кисточкой на конце и обрушил на голову зверя дюжину шпаг, – стало предметом яростных споров поначалу в театральном баре, а по окончании выступления Сванна – на тротуаре 51-й улицы, у выхода из театра. Одни уверяли, что успели заметить, как разошелся в стороны пол клетки и в те доли секунды, когда взоры публики приковало стремительное падение шпаг, тигра быстренько увели, а его место за лакированными прутьями решетки заняла женщина в красном платье. Другие столь же упрямо твердили, что зверя в клетке вообще не было. Эффект его присутствия создавал элементарный проектор, выключенный в тот момент, когда скрытый механизм поднял в клетку женщину в красном. Разумеется, всё проделали тонко и настолько быстро, что уловить хитрость было по силам лишь скептикам с прекрасной реакцией. Ну, а как же шпаги? Природа трюка, в мгновение ока обратившего летящую сталь в порхающие лепестки роз, еще сильнее подхлестнула споры. Объяснения метались от прозаичных до затейливых, но вряд ли в высыпавшей в тот вечер из театра толпе нашелся человек, который не ломал голову и не имел своей теории на этот счет. Да и споры здесь, на улице, так и не утихли. Несомненно, они продолжились с прежней пылкостью уже в квартирах и ресторанах Нью-Йорка.

Иллюзии Сванна, казалось, дарили зрителям двойную радость. Первая наступала от самого трюка в тот захватывающий дух момент, когда неверие если не витало в воздухе, то по крайней мере уже вытянулось на цыпочках перед взлетом. А вторая – когда все заканчивалось и в бой вступала логика.

– Как вы все это проделываете, мистер Сванн? – пылко спросила Барбара Бернстайн.

– Магия… – отвечал Сванн. Он пригласил женщину за кулисы осмотреть клетку тигра и лично убедиться в отсутствии жульнических ухищрений в ее конструкции: жульничества не обнаружилось. Так же внимательно Барбара рассмотрела и другой реквизит: шпаги – стальные и смертоносные, и лепестки роз – нежные и ароматные.

– Разумеется, магия. Ну а на самом деле… – Она потянулась к нему. – Поверьте, я умею хранить тайны. Ни одна живая душа…

Ответом ей была неторопливая улыбка.

– О, понимаю… – сказала она. – Сейчас вы скажете, что связаны клятвой.

– Совершенно верно, – кивнул Сванн.

– …и вам запрещено разглашать секреты фирмы.

– Секрет в том, чтобы дарить людям удовольствие, – сказал он. – Меня постигла неудача?

– Нет, что вы, – не задумываясь, тут же воскликнула она. – Все только и говорят о вашем шоу. Вы – настоящее событие Нью-Йорка.

– Оставьте… – запротестовал он.

– Правда, правда! Я знаю людей, на все готовых ради того, чтобы попасть на ваше представление. Ну а мне-то как повезло: экскурсия с вами за кулисы!.. Мне все будут завидовать.

– Я очень рад, – сказал он и коснулся ее лица. Она явно ждала этого. Еще один повод для гордости: ее соблазнял человек, которого театральные критики окрестили Манхэттенским магом.

– Я хочу вас… – прошептал он.

– Прямо здесь?

– Нет, – проговорил он, – лучше там, где нас не будут подслушивать тигры.

Барбара рассмеялась. Она предпочитала любовников лет на двадцать моложе Сванна: кто-то верно подметил, что он напоминает человека, скорбящего по самому себе, однако его легкое прикосновение таило столько нежности и такта, сколько ни один на свете юноша не сумел бы подарить ей. Барбару будоражили острый привкус увядания, который она ощущала под его благородной оболочкой породистого джентльмена, и исходящая от Сванна опасность. Если она его отвергнет – второго такого в ее жизни не будет.

– Мы можем поехать в отель, – предложила она.

– Отель – неплохая мысль, – ответил он.

В ее глазах плеснулось сомнение:

– А как же ваша жена? Нас могут увидеть.

Он взял ее руку в свою:

– Тогда давайте станем невидимыми?

– Я серьезно.

– И я серьезно, – твердо сказал он. – Видеть не означает верить. Краеугольный камень моей профессии. – В ее взгляде не прибавилось уверенности. – Если кто-то нас и узнает, я смогу убедить его в том, что ему померещилось.

Барбара улыбнулась его словам, и он поцеловал ее. Она с пылом ответила.

– Восхитительно, – проговорил он, когда их губы разомкнулись. – Пойдемте, пока тигры не начали сплетничать?

Он повел ее через сцену. К уборке еще не приступили, и доски были усыпаны лепестками и бутонами роз, где растоптанными, где – нет. Сванн отпустил ладонь Барбары и направился туда, где лежали цветы.

Восхищенная его порывом, она наблюдала, как он наклонился поднять с пола бутон. В то самое мгновение, когда Сванн должен был выпрямиться, что-то наверху привлекло ее внимание. Подняв голову, Барбара увидела устремившийся вниз серебристый клинышек. Она не успела предостеречь иллюзиониста – шпага оказалась быстрее языка. В последнее мыслимое мгновение Сванн словно почуял опасность и оглянулся – с бутоном розы в руке, – но тут острие коснулось его спины. Движущая сила вогнала в тело шпагу по самую рукоять. Из груди хлынула кровь и плеснула на пол. Не проронив ни звука, Сванн упал ничком, и от удара тела о сцену клинок вышел из его спины на две трети.

Барбара чуть не закричала, но ее внимание отвлек звук за спиной, из-за кулис, где был в беспорядке свален реквизит иллюзиониста, – глухой рык, вне всяких сомнений, тигриный. Она замерла. Говорят, существует какой-то способ остановить взглядом сбежавшего из клетки тигра, но Барбаре, родившейся и выросшей здесь, на Манхэттене, он не был известен.

– Сванн? – Позвала она, все еще надеясь, что происходящее – причудливый фокус, исполненный персонально в ее честь. – Сванн, пожалуйста, встаньте.

Но иллюзионист неподвижно лежал там, где упал, а из-под него выползала и растекалась темная лужа.

– Если это шутка, – вспылила она, – то дурацкая!

Не дождавшись ответа, она попыталась изменить тактику:

– Сванн, хороший мой, ну, хватит, пойдемте же, прошу вас.

Из темноты за ее спиной опять донесся рык. Как же не хотелось ей поворачиваться и выяснять, где затаился тигр. В той же мере она не хотела, чтоб ей прыгнули на спину.

Барбара осторожно оглянулась. Кулисы тонули в темноте, и зверя видно не было. Однако его было слышно: его поступь, его ворчанье. Потихоньку, шажок за шажком, Барбара начала пятиться к авансцене. От зрительного зала ее отделял опущенный занавес, под которым она надеялась проползти, прежде чем тигр до нее доберется.

Как только ее руки коснулись плотной тяжелой ткани, одна из закулисных теней отбросила свою двусмысленность и обрела четкий абрис зверя. Он не был красивым, каким прежде казался за прутьями клетки. Он был неотвратимо смертельным и голодным. Барбара опустилась на корточки и потянулась к кромке занавеса. Она никак не ожидала, что ткань окажется такой тяжелой, и все же ей удалось протиснуться наполовину, когда прижатыми к доскам сцены ладонями и щекой она почувствовала: тигр прыгнул. Мгновением позже на оголенную открытым платьем спину плеснуло его дыхание, и Барбара закричала, когда тигр вогнал когти обеих лап в ее тело и потянул к горячей пасти.

И даже после этого Барбара не сдалась. Она яростно пинала зверя, обеими руками выдирала полные пригоршни шерсти из его шкуры, обрушила шквал ударов на его морду. Увы, перед такой мощью ее сопротивление оказалось незначительным – какой бы яростной ни была атака, она ни на секунду не приостановила зверя. Одним небрежным ударом лапы он разорвал ее тело, вспоров живот. К счастью для Барбары, с этой первой раной все ее ощущения утратили правдоподобность и сосредоточились на нелепых вымыслах. Ей вдруг почудилось, что откуда-то несутся аплодисменты и одобрительно ревет огромная аудитория, а из разодранного тела хлещет не кровь, но фонтаны искрящегося света. Агония, в которой бились и умирали нервные окончания, протекала где-то в стороне от нее. И даже когда тигр разорвал тело Барбары на три или четыре части, откатившаяся по сцене голова наблюдала за тем, как терзают туловище и жадно отгрызают от него и глотают конечности.

И в то время как в угасающем сознании женщины мерцал вопрос, как же так может быть – что ее глаза все еще в состоянии наблюдать эту последнюю вечерю, – единственным ответом на него всплыло слово Сванна: «Магия…»

Именно об этом Барбара и думала – о том, что это, несомненно, магия, – когда тигр неторопливо и мягко подошел к голове и в один прием ее проглотил.

Гарри Д’Амуру нравилось думать, что в определенном кругу людей он обладает достойной репутацией, – в довольно тесном кругу, куда, увы, не входили бывшая супруга, кредиторы или те анонимные недоброжелатели, которые регулярно заталкивали собачьи экскременты в почтовый ящик его офиса. Но женщина, с которой он сейчас говорил по телефону, ее голос, настолько пропитанный горем, что казалось, последние полгода она плакала не переставая и вот-вот готова была опять разрыдаться, – эта женщина откуда-то знала его таким, каким знал себя он сам.

– …Мне нужна ваша помощь, мистер Д’Амур, очень, очень…

– Я крайне занят. У меня несколько срочных дел, – ответил он. – А не могли бы вы подъехать ко мне в офис?

– Мне не уйти из дома. Я все объясню. Прошу вас, приезжайте. Пожалуйста.

Она крайне заинтриговала его. Но неотложные дела существовали на самом деле, и одно из них, не будучи решенным, грозило обернуться братоубийством. Гарри посоветовал ей обратиться к кому-нибудь другому.

– Да не могу я к кому-нибудь другому, – продолжала настаивать женщина.

– Но почему именно я?

– Я читала о вас. О случае в Бруклине.

Упоминание о ярчайшем провале было не лучшим способом добиться его согласия, подумал Гарри, но без внимания, конечно же, не осталось. То, что в итоге стряслось на Уикофф-стрит, началось довольно безобидно, когда муж нанял его проследить за неверной женой, и закончилось полным безумием на верхнем этаже Ломакс-хаус. Когда тела подсчитали, а оставшихся в живых служителей культа увезли, он остался один на один с навсегда поселившимся в душе страхом перед лестницами. И далеко не на все вопросы в том деле о семейных интригах Гарри мог бы ответить. Он очень не любил, когда ему напоминали о тех ужасах.

– Мне не хотелось бы говорить о Бруклине, – сказал он.

– Простите. Но мне необходима помощь того, кто имел в своей практике случаи… необъяснимые. – Она на мгновение умолкла. Он слышал ее дыхание: легкое, но неровное.

– Прошу вас… – попросила она. А он уже решил – в течение повисшей паузы, когда оба молчали и на линии вкрадчиво звучал один только страх, – каким будет его ответ.

– Я вам очень благодарна, – сказала она. – Я живу на Восточной 61-й… – Он записал подробный адрес. – Прошу вас, приезжайте скорей, – и повесила трубку.

Гарри сделал несколько телефонных звонков в тщетной попытке умиротворить самых беспокойных клиентов. Затем надел пиджак, закрыл кабинет и стал спускаться по лестнице. На нижней площадке поморщился от едкого неприятного запаха. У самой двери ему встретился привратник, поднимавшийся из подвала.

– Чем это пахнет? – спросил Гарри.

– Дезинфекцией…

– А по-моему, кошачьей мочой, – возразил Гарри. – Сделайте что-нибудь, хорошо? Мне дорога моя репутация.

Закрывшаяся за ним дверь отсекла смех привратника.

Здание из бурого песчаника на Восточной 61-й улице сохранило первозданный вид. С отвратительным привкусом во рту, вспотевший и мрачный, Гарри стоял на выдраенной ступеньке крыльца и чувствовал себя полным неряхой. А кислая физиономия мужчины, открывшего ему дверь, только подтвердила это.

– Да? – поинтересовалась физиономия.

– Меня зовут Гарри Д’Амур, – представился он. – Мне звонили.

Мужчина кивнул и вяло проговорил:

– Заходите…

В доме было прохладнее, чем на улице, и ароматы не уличные. От запаха духов резало глаза. Вдоль по коридору Гарри проследовал за неодобрительной физиономией в большую комнату. Там у противоположной стены – отделенная от вошедших восточным ковром, в немыслимую вязь яркого рисунка которого было вплетено все, кроме ценника, – сидела вдова. Траур и слезы были ей не к лицу. Поднявшись навстречу мужчинам, она подала руку:

– Мистер Д’Амур?

– Да.

– Валентин приготовит вам выпить, если желаете.

– Будьте добры, молока, если можно. – Уже час, как его донимал желудок. Видать, с того момента, как она упомянула Уикофф-стрит.

Валентин отправился вон, до последнего мгновения не сводя глаз-бусинок с Гарри.

– Кто-то умер, – предположил Гарри, когда Валентин вышел.

– Умер, – снова присаживаясь, сказала вдова. Следуя ее пригласительному жесту, он опустился напротив на диван, заваленный количеством подушек и подушечек, способным снарядить любой гарем. – Мой муж.

– Простите. Печально…

– Некогда печалиться, – сказала она, каждым взглядом, каждым жестом отрекаясь от своих слов. А он втайне порадовался ее горю: вуаль от слез и усталости полускрыла яркую красоту. Доведись ему увидеть ту красоту незатуманенной – онемел бы от восхищения.

– Мне сообщили, что муж погиб в результате несчастного случая, – заговорила она. – А я убеждена, что это не так.

– Вы не могли бы… как ваше имя?

– О, простите. Моя фамилия Сванн, мистер Д’Амур. Доротея Сванн. Возможно, вы слышали о моем муже.

– Фокусник?

– Иллюзионист, – поправила она.

– Я читал об этом трагическом происшествии.

– Вам случаем не приходилось бывать на его представлениях?

Гарри покачал головой:

– Мне Бродвей не по карману, миссис Сванн.

– С начала его гастролей минуло всего три месяца, и в сентябре мы собирались возвращаться…

– Возвращаться?..

– В Гамбург, – уточнила она. – Не люблю я Нью-Йорк. Жаркий, душный город. И жестокий.

– Не вините Нью-Йорк. Город ни при чем.

– Может, и ни при чем… – кивнула она. – Пожалуй, случившемуся со Сванном суждено было произойти – здесь или где бы то ни было. Все твердят мне: несчастный случай, несчастный случай… Всего лишь несчастный случай.

– Но вы так не считаете?

Появился Валентин со стаканом молока, поставил его на стол перед Гарри и собрался уже уходить, как Доротея попросила:

– Валентин, письмо.

Он взглянул на нее довольно странно – будто она сказала что-то непристойное.

– Письмо, – твердо повторила она.

Валентин удалился.

– Вы говорили…

– Что? – нахмурилась она.

– О несчастном случае.

– А, да. Мы прожили со Сванном семь с половиной лет, и я научилась понимать мужа так, как никто другой в его жизни. Я научилась чувствовать – когда ему хочется, чтоб я была с ним рядом, а когда – нет. Когда ему этого не хотелось, я куда-нибудь исчезала и оставляла мужа наедине с его тайнами. Поверьте мне, это был гений. Величайший иллюзионист со времен Гудини.

– Вот как?

– Порой мне казалось чудом то, что он позволил мне войти в свою жизнь…

Гарри чуть было не сказал, что Сванн был бы безумцем, откажись он сделать это, однако счел подобный комментарий неуместным. Ей сейчас явно не до лести; да она в лести и не нуждалась. Нуждалась она сейчас, пожалуй, лишь в одном – в живом муже.

– Теперь же мне кажется, я совсем его не знала, – продолжила она. – Не понимала его. Может, это был еще один трюк фокусника? Еще немного магии?

– Пару минут назад я назвал его фокусником, – сказал Гарри, – а вы поправили меня.

– Поправила, – подняв на Гарри извиняющийся взгляд, вдова признала его правоту. – Простите. Сванн меня приучил. Он терпеть не мог, когда его называли фокусником. Говорил, это слово надо приберечь для артистов цирка.

– А он таковым не был?

– Муж частенько называл себя Великим Притворщиком, – сказала она. И улыбнулась своим мыслям.

Опять появился Валентин – его скорбный облик по-прежнему источал подозрительность. Он принес письмо и явно не желал с ним расставаться. Доротее пришлось подняться, пересечь комнату и взять конверт из его рук.

– Думаете, стоит? – спросил Валентин.

– Да, – ответила она.

Развернувшись на каблуках, он проворно удалился.

– Валентин убит горем, – сказала Доротея. – Простите его резкость. С самого начала карьеры Сванна он находился рядом. И, наверное, любил моего мужа не меньше, чем я.

Вдова вытянула из конверта письмо. Бумага была желтоватой и воздушно-тонкой, как паутинка.

– Через несколько часов после его смерти мне доставили и передали в руки это, – объяснила она. – Адресовано мужу. Я вскрыла. Пожалуй, вам следует прочесть.

Она протянула Гарри листок: в почерке виделась рука человека независимого и цельного.

«Доротея, – писал Сванн. – Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых.

Тебе известно, как мало значения я придавал снам, предчувствиям и тому подобному; однако за последние несколько дней странные мысли закрались в мою голову и пробудили к жизни подозрение о том, что смерть моя где-то совсем рядом. Если я прав – значит, так тому и быть. И ничем тут не поможешь. Не теряй времени и не пытайся выяснить, отчего и почему, – поздно. Просто знай: я люблю тебя и любил всегда. Прости меня за минуты несчастья, что приносил тебе когда-то прежде и принес теперь: над этим я не властен.

Ниже в письме ты найдешь инструкции о том, как распорядиться моим телом. Прошу тебя твердо придерживаться их и никому не позволяй убедить тебя поступить вопреки моей воле.

Я прошу тебя позаботиться о том, чтобы мое тело оставалось под надзором ночь и день, пока меня не кремируют. Не пытайся вывезти мои останки в Европу. Кремировать меня надо только здесь и как можно скорее, а пепел развеять над Ист-Ривер.

Родная моя, я боюсь. Не страшных снов и не того, что может случиться со мной в этой жизни, – а того, на что мои враги готовы пойти после моей смерти. Ты знаешь, чего можно ожидать от недругов: они дождутся момента, когда постоять за себя ты будешь не в силах, и начнут тебя топтать. Возьмись я подробно объяснять тонкости этого бизнеса – времени не хватит, поэтому мне придется просто поверить тебе: сделай все так, как я прошу.

Не устану повторять: я люблю тебя и все еще очень надеюсь, что ты не получишь это письмо.

Обожающий тебя

Сванн».

– Прощальное письмо, – прокомментировал Д’Амур, перечитав дважды. Затем сложил листок и вернул вдове.

– Я бы попросила вас побыть с ним, – заговорила она. – Бдение у тела, если хотите… Всего лишь до того момента, когда со всеми юридическими формальностями будет покончено и я смогу заняться приготовлениями к кремации. Много времени не потребуется – мой адвокат уже работает над этим.

– Повторю свой вопрос: почему именно я?

Она отвела глаза:

– Муж пишет, что никогда не был суеверным. Зато суеверна я. И верю в приметы, предзнаменования, предчувствия… Последние несколько дней до его смерти меня не оставляло странное ощущение, будто за нами следят.

– Вы полагаете, его убили?

Она задумалась над его словами, а затем сказала:

– Ну, не верю я в несчастный случай.

– Враги, о которых он упоминает…

– Он был великим человеком, и завистников хватало.

– Профессиональная зависть? И ее вы считаете мотивом для убийства?

– Послужить мотивом может что угодно, не так ли? – сказала она. – Порой людей лишают жизни просто за красивые глаза.

Гарри поразился. Двадцать лет его жизни ушло на то, чтобы понять, как много на свете подчинено капризам случайностей. А она говорила об этом с обыденной рассудительностью.

– Где ваш муж? – спросил он.

– Наверху, – ответила она. – Мне пришлось привезти тело сюда, чтобы я могла за ним приглядывать. Скажу вам откровенно, хоть я и не понимаю, что происходит, однако последнюю волю супруга нарушать не намерена.

Гарри кивнул.

– Сванн был моей жизнью… – тихо добавила она ни к чему. И ко всему.

Доротея проводила Гарри наверх. Запах духов, окутавший его у входной двери, здесь казался гуще. Пол хозяйской спальни, превратившейся в усыпальницу, на высоту колен покрывали веточки и венки всех мыслимых форм: перемешиваясь, их запахи граничили с галлюциногенными. В самом центре этого изобилия возвышался на козлах черный с серебром гроб – замысловатый и изысканный. Верхняя половина крышки стояла торчком, шикарный бархатный покров был отвернут назад. Доротея жестом предложила Гарри подойти ближе, и он, обходя подношения, направился взглянуть на покойного. Ему понравилось лицо Сванна: в нем читались и остроумие, и некое коварство; лицо даже казалось красивым своей изнуренностью. Более того: оно по-прежнему пробуждало в Доротее любовь, и это красило его еще больше. Стоя у гроба по пояс в цветах, Гарри чувствовал нелепый приступ зависти к обожанию, в котором купался этот человек.

– Вы поможете мне, мистер Д’Амур?

Ему ничего не оставалось, как ответить:

– Да, конечно, рассчитывайте на мою помощь… Зовите меня Гарри.

В «Павильоне Уингса» его сегодня не дождутся. Вот уже шесть с половиной лет кряду каждую пятницу Гарри заказывал себе на вечер лучший столик и съедал за один присест достаточно, чтобы компенсировать то, чего была лишена его диета на протяжении шести предшествовавших дней недели. Этот пир – лучшая китайская кухня, какую можно было найти к югу от Кэнал-стрит, – был дармовым благодаря услуге, когда-то оказанной им хозяину ресторана. Сегодня его столик будет пустовать.

Гарри недолго страдал от голода. Не успел он просидеть у тела и часа, как появился Валентин и спросил:

– Как вам приготовить стейк?

– Хорошенько подрумяненным, – попросил Гарри.

Валентин не особо обрадовался и проворчал:

– Терпеть не могу пережаривать добрые стейки.

– А я терпеть не могу вида крови, – в тон откликнулся Гарри. – Даже если это кровь не моя.

Приведенный вкусами гостя в явное уныние, шеф-повар повернулся уходить.

– Валентин?

Мужчина оглянулся.

– Это ваше христианское[11] имя? – спросил Гарри.

– Христианские имена – для христиан, – прозвучал ответ.

Гарри кивнул:

– Вам не по душе, что я здесь, ведь так?

Валентин промолчал. Он смотрел мимо Гарри, на гроб.

– Я ненадолго, – сказал Д’Амур. – Но на то время, что я в доме, – может, подружимся?

Валентин вновь перевел взгляд на него.

– Нет у меня друзей, – проговорил он без всякой враждебности к Гарри или жалости к себе. – По крайней мере сейчас.

– Ладно. Простите.

– За что? – пожал плечами Валентин. – Сванн мертв. Все кончено, кричи не кричи…

На скорбном лице отразился мужественный отказ дать волю слезам. «Скорее камень разрыдается, – предположил Гарри. – Но горе есть горе – все основания быть предельно неразговорчивым».

– Один вопрос.

– Только один?

– Почему вы не хотели, чтобы я читал письмо?

Валентин чуть приподнял брови – тонкие, будто нарисованные:

– Сванн не был безумцем. И я не хотел, чтобы вы, ознакомившись с письмом, посчитали его таковым. Держите при себе то, что прочли. Сванн был легендой. Я не позволю порочить память о нем.

– А вы напишите книгу, – сказал Гарри. – Поведайте людям историю Сванна от и до. Я слышал, вы долго были с ним рядом.

– О да, – кивнул Валентин, – достаточно долго, чтобы знать правду, но не болтать об этом.

С этими словами он удалился, оставив цветам – увядание, а Гарри – ворох загадок.

Двадцать минут спустя Валентин вернулся с полным подносом еды: огромная порция салата, хлеб, вино и стейк – последнему одного градуса не хватило до кондиции уголька.

– О, то, что надо! – Гарри с жадностью набросился на еду.

Доротея Сванн больше не показывалась, а видит бог, о ней Гарри частенько вспоминал. Всякий раз, заслышав шепот на лестнице или приглушенные ковром шаги на площадке, он ждал: вот-вот на пороге появится она, и с ее губ слетит приглашение. Нельзя с уверенностью утверждать, что направление мыслей Гарри предопределяло соседство с трупом ее мужа, но какая теперь иллюзионисту, ушедшему в мир иной, разница? Если покойный был человеком великодушным – вряд ли он пожелал бы вдове горевать всю оставшуюся жизнь.

Гарри выпил полграфина вина, что принес Валентин, и, когда три четверти часа спустя тот появился с кофе и кальвадосом, попросил не уносить графин.

Близилась ночь. На ближайшем перекрестке шумели машины. От нечего делать Гарри подошел к окну и принялся разглядывать улицу. На тротуаре затеяли громкую ссору двое влюбленных и, спохватившись, умолкли, лишь когда брюнетка с заячьей губой и пекинесом на поводке остановилась рядом и бесстыдно уставилась на них. В окне напротив зрела вечеринка: с любовью накрытый стол, зажженные свечи. Через час шпионство привело его в уныние. Гарри позвонил Валентину и спросил, не найдется ли в доме переносного телевизора. Сказано – сделано, и в течение следующих двух часов перед установленным на полу посреди орхидей и лилий маленьким черно-белым экраном Д’Амур смотрел все бестолковые передачи, что предлагало ему телевидение. Серебристое свечение мерцало на цветах, как робкий лунный свет.

В пятнадцать минут первого ночи, когда в окне напротив разгулялся ужин, явился Валентин и спросил:

– Стаканчик на сон грядущий?

– С удовольствием.

– Молока. Или чего покрепче?

– Чего покрепче.

Валентин принес бутылку превосходного коньяка и два бокала. Они вместе выпили.

– За мистера Сванна.

– За мистера Сванна.

– Если ночью вам что понадобится, – сказал Валентин, – я в комнате прямо над вами. Миссис Сванн – внизу, так что, услышите шаги – не волнуйтесь. Не спится ей нынче.

– А кому нынче спится? – вздохнул Гарри.

Валентин оставил его наедине с бессонницей. Удаляющиеся шаги прозвучали на лестнице, а затем проскрипели половые доски этажом выше. Гарри попытался вновь сосредоточиться на фильме, что смотрел до прихода Валентина, но понял: нить сюжета он упустил. До рассвета еще далеко, и Нью-Йорку предстояла полная развлечений пятничная ночь.

Картинка на экране вдруг задергалась. Гарри поднялся, направился к телевизору и – не дошел. От кресла, на котором сидел, он успел сделать только два шага, как прыгающая развертка на экране свернулась в точку и погасла, погрузив комнату в кромешную темень. Гарри лишь хватило мгновения заметить, что окна не пропускают свет с улицы. И тут началось умопомешательство.

В темноте зародилось движение: какие-то смутные формы взлетали и опадали. За долю секунды Гарри распознал их. Цветы! Невидимые руки, раздирая венки и гирлянды, подбрасывали цветы вверх. Он проследил за их падением, но до пола бутоны не долетали, словно доски потеряли веру в свою материальность и исчезли, а цветы все падали – вниз, вниз, – и сквозь пол комнаты первого этажа, и сквозь подвальный этаж, – одному лишь Господу ведомо было, куда их влекло. Ужас сдавил Гарри, как коварное обещание наивысшего кайфа наркоману от матерого пушера. Даже та пара оставшихся под ногами реальных досок будто стала иллюзорной, и, казалось, Гарри вот-вот и сам полетит вслед за цветами.

Он резко развернулся, ища глазами кресло, с которого встал, – единственный статичный материальный предмет в этом кошмарном вихре: смутно различимое во мраке, оно все еще оставалось на месте. Осыпаемый вырванными цветами, Гарри потянулся к нему. В то мгновение, когда ладонь легла на подлокотник, пол под креслом растворился, и, подсвеченное мертвенно-бледным сиянием, плеснувшим из провала, что открыл зев под ногами Гарри, кресло ухнуло в пропасть, кувыркаясь на лету и уменьшаясь до размеров булавочной головки.

А затем все исчезло: и цветы, и стены, и окна – всё, кроме одного. Кроме его самого.

Пожалуй, не все. Остался гроб Сванна – половина крышки по-прежнему поднята, покров все так же аккуратно отвернут к изголовью, как простынка на детской кроватке. Козлы отсутствовали, как, впрочем, и пол под ними. Гроб парил в темноте, словно какая-то мрачная иллюзия, а из разверзшихся глубин доносился рокот, напоминающий барабанную дробь.

Гарри почувствовал, как, повинуясь зову Бездны, последний островок тверди ушел из-под ног в никуда, и на одно кошмарное мгновение Д’Амур завис над провалом, лихорадочно пытаясь ухватиться за гроб. Правая рука нащупала одну из рукоятей и с благодарностью сомкнулась на ней. Под весом тела плечо едва не выбило из сустава, но Гарри удалось выбросить вверх другую руку и вцепиться в край гроба. Странная получилась спасательная шлюпка, но не менее странным было и море, по которому она дрейфовала. Беспредельно глубокое, запредельно жуткое.

В тот момент, когда Д’Амур попытался поудобнее ухватиться, гроб качнулся. Подняв голову, Гарри увидел, что покойник сел. Глаза Сванна широко распахнулись, а взгляд, обращенный к Гарри, был далек от милостивого. В следующее мгновение мертвый иллюзионист выбрался из-под крышки, встав на ноги: с каждым его движением парящий гроб раскачивался все сильнее. Сванн попытался сбросить своего гостя, ударив каблуком по судорожно сжатым пальцам Гарри. Тот же смотрел на мертвеца, взглядом умоляя его остановиться.

На Великого Притворщика стоило посмотреть. Глаза его едва не вываливались из орбит, разодранная рубашка обнажала глубокую свежую рану на груди, а холодная кровь из раны хлестала прямо на запрокинутое лицо Гарри. И вновь каблук безжалостно опустился на его пальцы, и Д’Амур почувствовал, как ослабевает их хватка. Сванн, чуя приближение своего триумфа, оскалился в улыбке:

– Падай, парень! – скомандовал он. – Падай!

Гарри больше не мог. В ярости, пытаясь спастись, он отпустил рукоять, которую сжимала правая рука, и постарался схватить Сванна за укрытую брючиной ногу. Его пальцы ощутили кромку ткани и дернули за нее. С лица потерявшего равновесие иллюзиониста смыло улыбку. В попытке опереться спиной на открытую половину крышки он отшатнулся назад, но от резкого движения гроб опасно накренился. Бархатный покров полетел мимо головы Гарри, за ним – цветы.

Взбешенный Сванн взвыл и что было силы врезал ногой по руке Гарри. Это было ошибкой. Гроб опрокинулся, и покойник вывалился. Гарри даже успел на мгновение увидеть искаженное ужасом лицо Сванна, когда тот пролетал мимо. В следующую секунду руки его разжались, и он рухнул следом.

Темный воздух жалобно выл в ушах. А внизу распахнула объятия Бездна. И вдруг, перекрыв шипение и гул в голове, – новый звук: человеческий голос.

– Он умер? – спросил голос.

– Нет, – отвечал другой, – не думаю. Как его зовут, Доротея?

– Д’Амур.

– Мистер Д’Амур! Мистер Д’Амур!

Падение Гарри чуть замедлилось. А Бездна внизу ревела от ярости.

Вернулся голос – изысканный, но не мелодичный:

– Мистер Д’Амур.

– Гарри, – позвала Доротея.

Как только раздался ее голос, падение прекратилось, Гарри словно заново родился. Он открыл глаза. Д’Амур лежал на твердом полу; в нескольких дюймах от его головы темнел экран телевизора. Комната утопала в цветах, Сванн пребывал в гробу, а Господь Бог – если верить сплетням – на небесах.

– Живой, – прошептал Гарри.

У его воскрешения нашлись зрители. Конечно же, Доротея. И двое незнакомцев. Один из них, голос которого раздался первым, стоял у самых дверей. Внешность обыкновенная, разве что брови и ресницы настолько бледны, что почти незаметны. Рядом – его спутница с внешностью, полностью разделявшей достойную сожаления неприметность мужчины.

– Дорогая, помоги ему, – попросил он, и незнакомка послушно наклонилась к Гарри. Оказавшись неожиданно сильной, она рывком поставила детектива на ноги. Во время жуткого сна его вырвало, и он чувствовал себя грязным, смешным и нелепым.

– Что за чертовщина здесь приключилась? – спросил Гарри, когда женщина повела его к креслу.

Он сел.

– Вас пытались отравить, – сказал мужчина.

– Кто?

– Валентин, кто же еще.

– Валентин?

– Он сбежал, – вступила в разговор Доротея. Ее била дрожь. – Просто исчез. Я услышала, как вы зовете меня, поднялась сюда и нашла вас на полу. Я решила, что вы задыхаетесь.

– Теперь можно не волноваться, все в порядке, – сказал мужчина.

– Слава богу, – сказала Доротея, явно успокоенная его бесцветной улыбкой. – Это адвокат, о котором я вам говорила, Гарри. Мистер Баттерфилд.

Д’Амур вытер рот и проговорил:

– Рад познакомиться.

– Давайте все спустимся вниз, – предложил адвокат, – и я рассчитаюсь с мистером Д’Амуром.

– Я в полном порядке. И не в моих привычках принимать гонорар, пока работа не закончена.

– Но она закончена, – сухо возразил Баттерфилд. – И мы больше не нуждаемся в ваших услугах.

Гарри бросил взгляд на Доротею. Та отщипывала сухие листочки с ветки антуриума.

– Согласно контракту, я должен оставаться у тела…

– Приготовления к кремации закончены, – на грани любезности разъяснил Баттерфилд. – Не так ли, Доротея?

– Посреди ночи? – возразил Гарри. – Вам разрешат кремацию не ранее завтрашнего утра.

– Благодарю вас за помощь, – сказала Доротея. – Но теперь, когда мистер Баттерфилд вернулся, я могу быть уверена, что все будет в порядке. В полном порядке.

Адвокат обратился к своей спутнице:

– Не будешь ли ты так любезна поймать мистеру Д’Амуру такси? – а затем, повернувшись к Гарри: – Нам бы очень не хотелось отправлять вас пешком по ночному городу, не так ли?

Пока они спускались по лестнице и внизу, пока Баттерфилд рассчитывался, Гарри не оставляла надежда, что вот-вот Доротея возразит адвокату и попросит его остаться. Однако у хозяйки не нашлось даже словечка на прощание, когда его выпроваживали из дома. Заработанные двести долларов – более чем достаточная компенсация за несколько часов бездействия, но Гарри был бы счастлив сжечь банкноты за одну лишь тень огорчения на лице Доротеи по поводу их расставания. Увы, ничего подобного на ее лице он не разглядел. По собственному опыту он знал, что его израненному самолюбию теперь понадобится как минимум двадцать четыре часа, чтобы прийти в себя от такого вопиющего безразличия.

Д’Амур вылез из такси на углу Третьей авеню и 33-й улицы и отправился в бар на Лексингтон-стрит, где, как он знал, можно будет отрешиться от всех своих мечтаний, взяв полбутылки бурбона.

Близился второй час ночи. Улица была пуста, если не считать его самого и эха шагов, ему не принадлежавших. Он завернул за угол и стал ждать. Несколько секунд спустя из-за того же угла вынырнул Валентин. Гарри ухватил его за галстук.

– А хороший узелок. – Он дернул Валентина на себя, едва не сбив с ног.

Тот даже не пытался сопротивляться.

– Вы живы… Слава богу! – выдавил Валентин.

– Да уж не вашими заботами. Что за гадость вы мне подмешали?

– Ничего я не подмешивал, – удивился Валентин. – С какой стати?

– Тогда каким образом я очутился на полу? И как объяснить бредовый сон?

– Баттерфилд, – ответил Валентин. – Это он вас опоил, вот вам и мерещилось, поверьте мне. Я запаниковал, как только услышал, что он в доме. Конечно, мне следовало бы предостеречь вас, но я точно знал: если сейчас же не унесу ноги, то не унесу их никогда.

– Вы хотите сказать, что он мог убить вас?

– Не лично меня, но… Да, это так. – Гарри недоверчиво смотрел на Валентина. – У нас с ним старые счеты.

– Ну, так он вас ждет не дождется. Я слишком устал от всего вашего бреда. – Д’Амур отпустил галстук, развернулся и пошел прочь.

– Постойте… – Валентин догнал его. – Знаю, там, в доме, я был с вами не слишком любезен, но вы должны понять: дело может обернуться трагедией. Для нас обоих.

– Вы, кажется, говорили: «Все кончено, кричи не кричи»…

– Думал, что кончено… Думал, всё на мази… А потом приехал Баттерфилд, и до меня дошло, каким же я был наивным. Они не дадут Сванну покоиться с миром. Ни сейчас, ни потом. Нам надо спасти его, Д’Амур.

Гарри остановился и внимательно вгляделся в лицо Валентина. «Встретишь такого на улице, – размышлял он, – и ведь не подумаешь, что псих».

– Баттерфилд поднимался наверх? – спросил Валентин.

– Поднимался. А что?

– Не помните, подходил он к гробу?

Гарри покачал головой.

– Хорошо, – вздохнул Валентин. – Значит, защита еще не взломана, и это дает нам небольшой выигрыш во времени. Сванн был превосходным тактиком. Но ему случалось бывать беспечным. На этом они его и подловили. Элементарная беспечность. Сванн знал, что за ним охотятся. Я так ему и говорил: надо немедленно прервать гастроли и вернуться домой. Какое-никакое, но все же убежище…

– Вы считаете, это убийство?

– Боже правый! – Валентин всплеснул руками, поразившись словам детектива. – Ну, конечно же!

– Выходит, он пренебрег спасением, так? Человек-то погиб.

– Погиб, да. Пренебрег спасением? Нет.

– А с чего это вас прорвало? Вы со всеми так откровенничаете?

Валентин опустил руку на плечо Гарри и с неподдельной искренностью воскликнул:

– О, что вы! Я никому не доверяю так, как вам.

– Довольно неожиданно, – удивился Гарри. – Могу я поинтересоваться, почему?

– Потому, что вы по горло во всем этом… Впрочем, как и я сам.

– Лично я – нет, – возразил Гарри, но Валентин не обратил внимания на отказ и продолжил:

– На данный момент нам неизвестно, сколько их. Возможно, они просто подослали Баттерфилда, но я думаю, это маловероятно.

– Кто «они»? Кто подослал Баттерфилда? Мафия?

– Нам немного повезло, – сказал Валентин, выудив из кармана клочок бумаги. – Сванн был с этой женщиной. В тот вечер в театре после выступления. Возможно, она имеет представление об их силе.

– Так, значит, есть свидетель?

– Она не обращалась в полицию… Да, свидетель есть. Видите ли, мне приходилось бывать сводником хозяину, организовывать некоторые его адюльтеры – так было удобнее сохранять их в тайне. Может, попробуете поговорить с ней… – Он резко умолк. Где-то поблизости проснулась музыка. Казалось, подвыпившая джаз-банда импровизировала на волынках: резкая, с хрипом и посвистом какофония. Лицо Валентина мгновенно исказило страдание. – Боже, помоги нам… – тихо проговорил он и начал пятиться от Гарри.

– Да в чем дело?

– Вы умеете молиться? – спросил Валентин, отступая по 83-й улице. С каждой секундой шум бессвязной музыки нарастал.

– Не молился лет двадцать, – сказал Гарри.

– Тогда учитесь, – был ответ, и, развернувшись, Валентин побежал.

Не успел он сделать нескольких шагов, как по улице с севера двинулась волна темноты, гася на своем пути дорожные знаки и фонари. Неоновые вывески тускнели и умирали; кое-где из окон верхних этажей полетели возмущенные голоса, и, в то время как исчезали огни, музыка, будто вдохновленная проклятиями, встрепенулась в еще более лихорадочном ритме. Сверху донесся воющий звук. Подняв голову, Гарри на фоне закрутившейся воронки облаков увидел опускающийся на улицу косматый силуэт, в кильватере которого тянулась жуткая вонь гниющей рыбы. Без сомнений, его мишенью был Валентин. Перекрывая вой, музыку и несущуюся из окон ругань, Гарри крикнул, но одновременно с его криком донесся из темноты и резко оборвался жалобный вопль Валентина.

Гарри стоял во мраке, и ноги отказывались нести его туда, откуда прилетела мольба. Тошнотворный смрад по-прежнему бил в нос. И тут другая волна – энергии, прокатившись вдоль улицы и смыв темень, разбудила фонари и неоновые вывески баров. Достигнув Гарри, она обнажила то место, где он в последний раз видел Валентина: никого – пустынный тротуар до следующего перекрестка.

Суматошный джаз умолк.

Ища глазами человека, зверя или останки того или другого, Гарри медленно двинулся вперед. В двадцати шагах от того места, где он стоял, асфальт тротуара был мокрым. К его радости, не от крови – жидкость цветом и мерзким запахом напоминала желчь. В разлетевшихся брызгах кое-где виднелись мелкие кусочки того, что могло бы быть человеческой плотью. Валентин несомненно боролся и даже ранил напавшего: чуть дальше на тротуаре виднелись следы крови – туда, видно, раненое существо отступило, чтобы повторить атаку. Гарри сознавал, что перед такой свирепостью его скудные силы абсолютно бесполезны, и тем не менее остро чувствовал свою вину. Он ведь слышал крик и видел пике нападавшего, однако от страха подошвы его ботинок словно приклеились к тротуару.

Такой же страх душил его на Уикофф-стрит – в тот момент, когда демонический любовник Мими Ломакс окончательно отбросил все притязания на человеческий вид. Комната тогда наполнилась невыносимой вонью эфира и человеческих нечистот, и демон, поднявшись во весь рост в своей жуткой наготе, показал ему такое, от чего Гарри едва не поседел. То, что тогда увидел Д’Амур, так с ним и осталось. Навсегда.

Он опустил глаза на зажатый в руке клочок бумаги, что дал ему Валентин: имя и адрес были нацарапаны наспех, но поддавались чтению.

Человек разумный, напомнил себе Гарри, порвал бы эту записочку и выбросил к черту. Однако события на Уикофф-стрит научили его одному: от такого зла, которое он сегодня видел во сне и наяву, просто так избавиться не удастся. Он должен взять след, найти источник, какой бы отвратительной ни казалась сама мысль об этом, и расправиться с ним собственными руками.

Однако для подобного занятия время было неподходящее: на сегодня событий и так хватило. Он вернулся к Лексингтон-стрит и, поймав такси, отправился по адресу. На трель звонка с табличкой «Бернстайн» не вышел никто, кроме заспанного портье, с которым Гарри вступил в тщетные пререкания через стеклянную дверь. Разбуженный посреди ночи портье был зол. Мисс Бернстайн дома нет, продолжал уверять он, и оставался непреклонным даже когда Гарри, понизив голос, сообщил, что речь идет о жизни и смерти. Но стоило ему достать бумажник, как в глазах портье мелькнула искорка участия. Наконец он впустил гостя.

– Да нету ее дома, – заталкивая в карман банкноты, портье зевнул. – Уже несколько дней.

Гарри поехал на лифте: ноги гудели, а спину ломило. Хотелось спать; нет, сперва бурбона, а затем – спать. На стук в дверь, как и предрекал портье, никто не отозвался, но Гарри продолжал стучать и звать:

– Мисс Бернстайн! Вы здесь?

Ни малейшего признака живой души – до тех пор, пока он не сказал:

– Мне надо поговорить о Сванне.

Прямо за дверью прошелестел тихий вздох.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросил Гарри. – Ответьте, прошу вас. Не бойтесь…

Несколько секунд спустя тягучий и унылый голос пропел:

– Сванн умер…

Хорошо хоть, не ты, подумал Гарри. Какие бы силы ни унесли Валентина, до этого уголка Манхэттена они еще не добрались.

– Можно с вами поговорить? – спросил он.

– Нельзя… – последовал ответ. Вялый огонек ее голоса, казалось, вот-вот угаснет.

– Лишь парочку вопросов, пожалуйста, Барбара…

– Я в животе тигра, – неторопливо протянула она. – А он не хочет, чтобы я вам помогала.

Нет, похоже, сюда они уже добрались.

– Вы не могли бы дотянуться до двери? – продолжал упрашивать он. – Просто вытяните вперед руку…

– Но он же съел меня.

– Попытайтесь, Барбара. Тигр не будет против. Дотянитесь!

За дверью все стихло, потом раздался шорох. Что она делала – то, что он просил? Похоже. Он услышал, как ее пальцы коснулись защелки замка.

– Вот так, хорошо, – подбодрил он женщину. – Теперь поверните ее.

И тут же подумал: а представь себе, она говорит правду и за дверью слопавший ее тигр? Отступать было поздно – дверь начала открываться. Зверей в прихожей не оказалось – его встретила женщина. И запах немытого тела. Было очевидно, что после бегства из театра она не принимала душ и не переодевалась. Вечернее платье на ней было испачкано и порвано, кожа – серая от въевшейся грязи. Гарри вошел.

Словно отчаянно боясь его прикосновения, женщина отпрянула назад.

– Все хорошо, не волнуйтесь, – сказал он. – Тигра нет.

Распахнутые глаза Барбары казались опустошенными; что за грезы в них блуждали – ведал лишь ее рассудок.

– Что вы, он здесь, – возразила она. – Ведь я же в тигре. Я в нем на веки вечные…

Поскольку у него не было ни времени, ни умения разубеждать ее в обратном, Гарри решил, что мудрее будет смириться.

– Как вы туда попали? – спросил он. – То есть в тигра? Это произошло, когда вы были со Сванном?

Она кивнула.

– Вы помните, как было дело?

– О да.

– Что конкретно вы помните?

– Помню шпагу, она упала. Он наклонился, чтобы поднять… – она умолкла и нахмурилась.

– Что поднять?

Внезапно она, казалось, сильно смутилась и спросила:

– Как же вы можете слышать меня, если я в тигре? Вы что – тоже в тигре?

– Может, и так, – ответил он, не желая детально анализировать метафору.

– Представляете, мы здесь на веки вечные. Нам никогда не выбраться.

– Кто вам это сказал?

Она не ответила, но чуть вздернула голову:

– Слышите?

– Что именно?

Она отступила еще на шаг. Гарри прислушался – ничего. Однако растущее беспокойство в лице Барбары вынудило его вернуться к входной двери и распахнуть ее. Лифт поднимался. С порога Гарри слышал его мягкое урчание. Хуже было другое: освещение в коридоре и на лестнице вдруг начало портиться, лампы теряли силы с каждым футом, пройденным восходящим лифтом.

Гарри развернулся, подошел к Барбаре и взял ее за запястье. Она не противилась и не сводила глаз с двери, будто именно оттуда к ней должен был вернуться рассудок.

– На лестницу, – скомандовал Гарри и повел ее к площадке. Лампы едва теплились. Он бросил взгляд на табличку с номером этажа над дверями лифта. Последний этаж или предпоследний? Этого он не помнил, и до полной темноты размышлять об этом не оставалось ни секунды.

Спотыкаясь на незнакомой территории, он тянул за собой девушку, моля Бога попасть на лестницу до прихода лифта на их этаж. Барбара начала упираться, но он рывком заставил ее не отставать. И в то мгновение, как его нога опустилась на первую ступеньку, лифт закончил подъем.

Двери с шипением расползлись, и холодное свечение омыло площадку. Источника Гарри не видел, да и видеть не хотел, но эффект поражал, позволяя невооруженному глазу без труда рассмотреть каждое пятнышко и трещинку, каждый малейший признак порчи, зарождающейся ржавчины, подкрадывающихся гниения и распада, которые искусно камуфлировала краска на стенах и потолке. Необычайное зрелище украло внимание Гарри лишь на мгновение; он крепче сжал руку Барбары, и они начали спускаться. Бернстайн как будто оставалась безучастна к их побегу, однако очень заинтересовалась происходящим на площадке перед лифтом: засмотревшись, она споткнулась и налетела на Гарри. Оба чуть не повалились, но детектив вовремя ухватился за перила. Разозлившись, он повернулся к ней. С площадки их не было видно, но свечение сползло по ступеням вниз и упало на лицо и руки Барбары, и под немилосердным исследованием света Гарри увидел следы разложения. Увидел гниющие зубы и отмирающие кожу и ногти. Без сомнения, и Барбара увидела бы подобную картину, взгляни она на него, однако женщина по-прежнему смотрела через плечо назад и вверх. Источник света пришел в движение. Его сопровождали голоса.

– Дверь открыта, – произнес женский голос.

– Чего же ты ждешь? – второй голос. Баттерфилд.

Гарри задержал дыхание, когда источник свечения снова двинулся – предположительно, к двери – и затем чуть потускнел, переместившись в квартиру.

– Бежим, – поторопил он Барбару. Она спустилась с ним на три-четыре ступени, но неожиданно ее рука резко метнулась к его лицу и ногтями разодрала щеку. В попытке защититься Гарри выпустил ее запястье, и в то же мгновение Барбара рванулась прочь – наверх.

Он выругался и запнулся, пытаясь догнать ее, но вялую Барбару словно подменили – она сделалась изумительно проворной. Сквозь легкую вуаль света с лестничной площадки он смотрел, как она добежала до верхней ступеньки и скрылась из виду.

– А вот и я! – донесся ее голос сверху.

Неподвижно стоял он на лестнице, не в силах решить – уходить, или остаться, или не шевелиться вообще. После Уикофф-стрит он люто ненавидел лестницы. В следующее мгновение свет наверху взорвался ослепительной вспышкой, перечеркнув Гарри тенями перил, и снова угас. Он потрогал лицо: царапины глубокие, но крови чуть. Был бы от Барбары прок, рванись он ее выручать? Никакого. Пустой номер.

Но когда надежда на помощь Барбары угасла, из-за угла сверху донесся звук – негромкий и мягкий, то ли вздох, то ли шаг. Неужели ей удалось вырваться? А может, не добежав до двери квартиры, она решила, что безопасней вернуться? В тот момент, когда Гарри взвешивал шансы, он вдруг услышал ее:

– Помогите… – голос был призрачней призрачного, но, бесспорно, принадлежал ей.

Гарри достал свой 38-й[12] и пошел наверх. Не успел он завернуть за угол, как почувствовал, что волосы на загривке встают дыбом.

Она была там. И тигр – тоже. Зверь стоял на лестничной площадке в каком-то футе от Гарри: тело налито скрытой мощью, глаза желто-блестящие, брюхо неправдоподобно огромно. А в его широченной глотке – Барбара. Гарри встретился с ней глазами и увидел в них проблеск понимания, и это было печальней любого помешательства. Зверь пару раз дернул головой, поудобнее укладывая в пищеводе жертву, проглоченную, скорее всего, целиком. Ни капли крови не осталось ни на площадке, ни на морде тигра – лишь отвратительное зрелище лица молодой женщины, исчезающего в темно-розовом туннеле звериной глотки.

Она испустила последний крик из брюха твари. Тигр икнул, и Гарри показалось, что зверь попытался ухмыльнуться: морда причудливо сморщилась, глаза сузились, как у улыбающегося Будды, губы загнулись внутрь, обнажив серпы великолепных клыков. За красочным звериным фасадом стих женский крик. И тут же тигр прыгнул.

Гарри выстрелил в его ненасытное брюхо. Как только пуля влепилась в цель, плотоядный взгляд, и утроба, и морда, – вся полосатая махина в одно мгновение расплелась и исчезла, оставив облачко спирально планирующих на Гарри светлых конфетти. Грохот выстрела вызвал интерес: из-за дверей одной-двух соседних квартир послышались возбужденные возгласы, а свечение, сопровождавшее Баттерфилда от лифта и по-прежнему струящееся из открытой двери квартиры Барбары, стало интенсивнее. Пару секунд Гарри колебался – задержаться и взглянуть на «осветителя»? Однако благоразумие и осторожность перебороли любопытство, и он, развернувшись, побежал вниз, перепрыгивая через две-три ступени. А следом всколыхнулась и закружилась поземка конфетти, словно у нее была собственная жизнь. А может, жизнь Барбары – трансформировавшаяся в бумажную россыпь, летящую вниз по лестничному пролету.

В вестибюле, куда добежал запыхавшийся Гарри, маячил портье и безучастно наблюдал за его спуском.

– Кого-то застрелили? – хмуро полюбопытствовал он.

– Нет, – выдохнул Гарри, – съели.

На пути к двери он услышал знакомое жужжание – лифт опускался. Может, жилец, собравшийся на предрассветную прогулку? Может, и нет.

Он оставил за спиной портье таким же, каким тот встретился ему – сонно-угрюмым и сбитым с толку, – выскочил на улицу и пробежал не менее двух кварталов, прежде чем остановиться. За ним даже не сочли нужным пустить погоню. Слишком он для них незначителен.

Так. И что теперь делать? Валентин мертв, Барбара Бернстайн тоже. Ни на йоту он не стал мудрей с начала, разве что повторил и выучил наизусть урок, преподанный ему на Уикофф-стрит: когда имеешь дело с Бездной, благоразумнее не верить собственным глазам. Стоит поверить в происходящее, стоит на секунду поверить в то, что тигр – это настоящий тигр, – и ты уже наполовину в ее власти.

Совсем не трудный урок, но он, глупец, забыл его, и для повторения пройденного понадобились две человеческие жизни. Может, проще сделать на тыльной стороне ладони татуировку с основным правилом – так, чтобы каждый раз справляясь о времени, натыкаться на напоминание: «Не верь глазам своим».

Обдумывая новый жизненный принцип, он подходил к своему дому, как вдруг из дверного проема к нему шагнул мужчина и произнес:

– Гарри!

Он выглядел как Валентин. Израненный Валентин, тело которого расчленила, а потом сшила бригада слепых хирургов, но по своей сути – тот же самый человек. Да, но тигр-то тоже был похож на тигра, не так ли?

– Это я, – сказал человек.

– Не ты, – ответил Гарри. – Не надо меня дурить.

– О чем вы? Я – Валентин.

– Докажи.

Мужчина выглядел озадаченным:

– Некогда забавляться. Положение отчаянное.

Гарри достал из кармана револьвер и направил его в грудь Валентину:

– Доказывай или я пристрелю тебя.

– Вы в своем уме?

– Я видел, как тебя разорвали в клочья.

– Ну, не так чтоб разорвали, – возразил Валентин. Его левая рука красовалась в замысловатой перевязке от кончиков пальцев до середины бицепса. – И не так чтоб в клочья, но положение было аховым и… Все, однако, имеет свою Ахиллесову пяту – вопрос лишь в том, чтобы отыскать ее.

Гарри впился в него взглядом. Ему так хотелось, чтобы этот Валентин оказался подлинным, да только трудно было поверить, что стоящее перед ним хрупкое создание смогло уцелеть после той жути на 83-й улице, свидетелем которой он стал. Нет! Очередной мираж. Как с тигром: гибрид бумаги и злого умысла.

Мужчина прервал последовательность мыслей Гарри:

– Ваш стейк…

– Мой стейк?

– Вы предпочитаете сильно прожаренный стейк, – сказал Валентин. – Я еще возражал, припоминаете?

Гарри припоминал.

– Продолжайте, – кивнул он.

– А вы сказали, что терпеть не можете вида крови. Даже если она не ваша собственная.

– Было дело, – сказал Гарри. Его сомнения понемногу таяли.

– Вы просили доказательств того, что я Валентин. Я привел лучшие, что у меня есть. – Гарри чувствовал, что почти убежден. – Ради всего святого, неужели мы так и будем спорить об этом посреди улицы?

– Заходите.

Квартира была маленькой, но в этот ночной час показалась хозяину как никогда душной. Валентин уселся так, чтобы видеть дверь, и отказался от спиртного и первой помощи. Гарри налил себе бурбона. На третьем глотке Валентин наконец подал голос:

– Надо вернуться в дом, Гарри.

– Что?!

– Мы должны завладеть телом Сванна до того, как это сделает Баттерфилд.

– Хватит с меня на сегодня. И с этим делом покончено.

– Значит, бросаете Сванна? – спросил Валентин.

– Если ей плевать, то мне – тем более.

– Вы о Доротее? Да она понятия не имеет, во что был вовлечен Сванн. Вот почему она так доверчива. Может, и есть у нее кое-какие подозрения, но она до такой степени безвинна… Насколько это возможно в подобной ситуации. – Валентин сделал паузу, поудобнее пристраивая раненую руку. – Видите ли, до свадьбы Доротея была проституткой. Не думаю, что она сообщила вам об этом. Сванн как-то признался мне, что женился на ней, так как лишь проститутки знают истинную цену любви.

Гарри не стал скрывать удивления.

– Почему же она не ушла от него? Он, по-моему, не очень-то хранил ей верность.

– Любила, – ответил Валентин. – Только и всего…

– А вы?

– И я любил Сванна. Несмотря на его глупое упрямство. Вот поэтому мы и должны ему помочь. Если останки Сванна попадут в руки Баттерфилда и его союзников – быть беде…

– Догадываюсь. Я мельком видел личико Бернстайн.

– Что именно видели?

– Кое-что, и ничего конкретного, – пожал плечами Гарри. – Показалось: видел тигра, а потом выяснилось, что – нет…

– Старые шуточки.

– А Баттерфилд был в компании с чем-то – разглядеть не удалось, – что испускало сильный свет.

– Это Кастрат, – в явном замешательстве пробормотал Валентин. – Нам надо быть очень осторожными.

Он поднялся, поморщившись от боли, и повторил:

– Пора, Гарри, идемте.

– Мои потуги будут оплачены, – осведомился Д’Амур, – или мне трудиться во имя большой любви?

– Вы будете трудиться во имя того, что случилось на Уикофф-стрит, – последовал тихий ответ. – Во имя того, что Бездна отняла у вас бедняжку Мими Ломакс, и во имя того, чтобы не позволить ей отнять Сванна. Вот так.

На Мэдисон-авеню они поймали такси и отправились назад к 61-й улице, ни слова не проронив по дороге. Гарри накопил уже с полсотни вопросов к Валентину. Кто такой Баттерфилд, например, и какое злодеяние на совести Сванна, что его так преследуют до и после смерти? Сплошные загадки. Однако слишком слабым и нездоровым выглядел Валентин, чтобы засыпать его вопросами. Кроме того, Гарри чувствовал: чем больше ему откроется, тем меньше сыщется в нем энтузиазма продолжать их поездки.

– Пожалуй, есть у нас одно небольшое преимущество, – нарушил молчание Валентин, когда они подъезжали к 61-й улице. – Чего-чего, а лобовой атаки они никак не могут от нас ожидать. Баттерфилд полагает, что я погиб, а вы в смертельном ужасе где-то прячетесь.

– Не отказался бы…

– Лично вам опасность не грозит, – сказал Валентин. – Во всяком случае, не такая, как Сванну. Если бы они собрались разорвать ваше тело на части, это ни в какое сравнение не идет с пытками, уготованными магу.

– Иллюзионисту, – поправил Гарри, но Валентин покачал головой.

– Магу. Он всегда был и останется магом.

Гарри хотел процитировать Доротею, но его прервал водитель:

– Ребята, какой номер дома?

– Можно прямо здесь, – сказал Валентин. – И подождите нас, поняли?

– Понял.

Валентин повернулся к Гарри:

– Дайте водителю пятьдесят долларов.

– Пятьдесят?!

– Вы хотите, чтоб он нас дождался?

Гарри отсчитал в руку таксисту четыре десятки и десять купюр по одному доллару и попросил:

– Двигатель не глушите.

– Слушаю и повинуюсь, – осклабился водитель.

Выбравшись из машины, Гарри подошел к уже поджидавшему его на тротуаре Валентину, и они вместе преодолели двадцать пять ярдов, отделявших их от дома. Несмотря на ночной час, улица шумела: вечеринка, приготовление к которой подглядел Гарри, была в самом разгаре. Однако за темными окнами резиденции Сваннов жизнь признаков не подавала.

Возможно, они нас и не ждут, размышлял Гарри. И похоже, наша безрассудная лобовая атака настолько тактически невообразима, что способна застать неприятеля врасплох. Но можно ли такие силы застать врасплох? Бывает ли в причудливо-мерзостной жизни этих тварей такая минутка, когда веки их падают и сон ненадолго укрощает зло? Нет. Опыт подсказывал Гарри: лишь добро нуждается в сне и отдохновении; беззаконие и его специалисты-практики ежесекундно начеку, вынашивая планы новых преступлений.

– Как будем входить? – спросил он, когда они остановились перед домом.

– У меня ключ. – Валентин шагнул к двери.

Отступление отрезано. Ключ повернут, дверь открыта, относительная безопасность улицы покинута. Наполненный безмолвием, дом внутри был так же темен, каким казался снаружи. Неужели защита, выставленная Сванном вокруг своего тела, дала достойный отпор Баттерфилду и отбросила его войско? Тут же Валентин подавил неуместный оптимизм Гарри, взяв его за руку и прошептав:

– Они здесь!

«Как он догадался?» – хотел спросить Д’Амур, но счел момент для вопросов неподходящим. Гарри пообещал себе сделать это потом – когда (если «когда» наступит) они покинут гостеприимный дом, сохранив головы на плечах.

Валентин был уже на ступенях. Поначалу слабый уличный свет прокрался за ними в прихожую, а когда угас, глаза Гарри не сразу привыкли к наступившей темноте. Вслед за Валентином он пересек прихожую, с радостью подметив уверенность, с которой слуга двигался во мраке: Валентин дергал Гарри за рукав пиджака, направляя и не давая упасть на промежуточной площадке двухмаршевой лестницы.

Вопреки утверждению Валентина ни звука, ни видимого признака вторжения внизу не наблюдалось. Когда они стали подходить к хозяйской спальне, где лежал Сванн, гнилой зуб в нижней челюсти Гарри, до недавних пор находившийся в покое, вдруг заныл, пульсируя, а желудок опять сжался от ужаса. Предчувствие и ожидание были мучительны. С трудом он подавил в себе острое желание заорать и этим заставить врага показать руку, если, конечно, у такого врага имелись руки.

Валентин дошел до двери, обернулся – даже в сумраке было видно, насколько сильно сказался на нем страх. Кожа на лице слуги блестела, от него несло свежим потом.

Валентин указал на дверь. Гарри кивнул. Он был начеку как никогда. Валентин потянулся к дверной ручке. Щелчок замка показался им оглушительно громким, но ни единая душа в доме не отреагировала на этот звук. Дверь распахнулась, и их встретил опьяняющий запах цветов: в духоте они начали вянуть и за сильным ароматом явственно угадывалось гниение. Более отрадным, чем запах, оказалось освещение комнаты. Шторы спальни были задернуты не полностью, и в свете уличных фонарей клубились вокруг гроба похожие на облака венки и букеты; темнело кресло, где сидел Гарри; бутылка кальвадоса по-прежнему стояла рядом, и зеркало над камином являло комнате ее сумрачную загадочность.

Валентин уже подошел к гробу, и Гарри услышал тяжкий вздох, когда тот взглянул на своего старого господина. Чуть постояв, слуга стал поднимать нижнюю половину крышки. Одной рукой справиться с этим ему было нелегко, и Гарри, страстно желавший поскорее все здесь закончить и убраться восвояси, поспешил ему на помощь. Прикосновение к твердому дереву всколыхнуло воспоминание о ночном кошмаре с перехватывающей дыхание силой: разевающая пасть Бездна, поднимающийся со своего ложа иллюзионист. Ничего похожего, однако, не произошло. Признаться, немножко жизни в членах Сванна сейчас бы очень не помешало: мужчиной он был крупным, и окоченевшее тело абсолютно не слушалось. Простейшая задача – вынуть из гроба покойника – затребовала все внимание и силы обоих. Наконец с огромной неохотой мертвое тело повиновалось, его конечности шаркали по дереву.

– Так… – задыхаясь, проговорил Валентин. – Теперь вниз…

Когда они пошли к двери, что-то вспыхнуло на улице – во всяком случае, им так показалось, поскольку в комнате вдруг стало заметно светлее. Освещение не было милостивым к их ноше. Оно обнажило грубость наложенной на лицо Сванна косметики и расцвет тлена под ней. У Гарри было лишь мгновение, чтоб насладиться зрелищем этих прелестей. В следующий миг сияние резко усилилось, и Д’Амур понял, что источник света находился не снаружи, а внутри комнаты.

Он поднял глаза на Валентина, и сердце его болезненно сжалось. Слуге свет подарил меньше снисхождения, чем господину: с его лица будто живьем содрали кожу. Гарри лишь мельком успел увидеть, что обнажил свет – его внимание сразу же отвлекли другие события, – но разглядел достаточно, чтобы понять: в рискованном предприятии на Валентина он уже не мог положиться в той мере, на которую рассчитывал.

– Выносите его отсюда, скорее! – крикнул Валентин.

Он отпустил ноги Сванна, бросив Гарри управляться с покойником своими силами. Мертвое тело не стало послушнее. Гарри успел сделать только два мучительных шага к выходу, и тут события приняли катастрофическое развитие.

Д’Амур услышал, как Валентин выругался и, подняв голову, замер. С поверхности зеркала исчезло отражение – что-то всплывало из его жидких глубин, волоча за собою шлейф света.

– Что это? – выдохнул Гарри.

– Кастрат, – рявкнул Валентин. – Да не стойте вы!

Однако повиноваться паническому приказу Валентина времени не хватило, поскольку жидкое нечто, взломав поверхность зеркала, наполнило комнату. Гарри ошибся: оно не волочило за собой свет – оно являлось светом. Или скорее выползающая тварь вся светилась изнутри кипевшим в ней зловещим пламенем. Бывший в прежней жизни человеком, Кастрат обладал гороподобным телом с необъятным брюхом и грудью неолитической Венеры. Но беснующийся огонь невероятно исказил его – он рвался наружу из кистей рук и пупка; он бил изо рта и ноздрей, преображая их в единую пламенеющую рваную рану. В полном согласии со своим именем тварь была бесполой – и из соответствующего отверстия тоже бил свет, под лучами которого сразу же стали увядать и осыпаться бутоны цветов. Комната мгновенно наполнилась зловонием гниющих растений.

Гарри услышал, как Валентин окликнул его, потом еще раз. Лишь тогда он вспомнил, что держит Сванна и, оторвав взгляд от зависшего в воздухе Кастрата, протащил тело еще ярд. Открытая дверь была за спиной. Пока он выволакивал мертвеца на лестничную площадку, Кастрат ударом опрокинул гроб. Раздался грохот, затем – крики Валентина. За всем этим последовала жуткая суматоха и высокий резкий голос Кастрата, вырвавшийся из огненной раны-дыры на его физиономии.

– Умри и будь счастлив! – взвизгнул Кастрат, и взметнувшийся вихрь швырнул мебель в стену с такой силой, что кресла впечатались в штукатурку. Валентин, однако, увернулся или, по крайней мере, так показалось Гарри, потому что мгновением позже он услышал визг Кастрата – жалобный и противный. Если б руки Д’Амура не были заняты, он бы зажал ими уши.

Гарри почти добрался до конца лестничного марша. Протащив Сванна вверх еще несколько ступеней, опустил тело. Свечение Кастрата, несмотря на его стенания, не ослабевало: режущее глаза мерцание освещало спальню, как вспышки молний в летнюю грозу. Уже третий раз за сегодняшнюю ночь – сначала на 83-й улице, затем на лестнице в доме Бернстайн – Гарри застыл в нерешительности. Если вернуться на помощь Валентину – он рискует увидеть нечто пострашнее сцен на Уикофф-стрит. И все же на этот раз отступать не следовало. Без Валентина он пропадет. Бегом детектив спустился на площадку и ударом распахнул дверь. Густой воздух; раскачивающиеся лампы. Над центром комнаты завис Кастрат, бросая вызов силе притяжения. Одной рукой он держал Валентина за волосы, другой – поддерживал равновесие, указательный и средний пальцы растопырены, как рога, нацелившись выколоть Валентину глаза.

Гарри выхватил из кармана 38-й и выстрелил. В случаях, когда ему хватало времени прицелиться, стрелком он был никудышным, но в экстремальных ситуациях, когда инстинкт брал верх над рациональным мышлением, он никогда не плошал. Это был как раз такой случай. Пуля нашла шею Кастрата и пробуравила в ней отверстие. Скорее от удивления, чем от боли, тот выпустил Валентина. Из раны ударил свет, и Кастрат прикрыл ее рукой.

Валентин быстро вскочил на ноги.

– Еще! – крикнул он Гарри. – Стреляйте еще!

Гарри повиновался. Вторая пуля пробила грудь Кастрата, третья – брюхо. Последняя рана, похоже, оказалась самой серьезной – рыхлая плоть, словно распираемая изнутри, порвалась, и тоненькая струйка света, хлынувшая из входного отверстия, в мгновение ока превратилась в разваливший брюхо поток.

И вновь взвыл Кастрат, на этот раз в панике, и потерял контроль над своим парением. Как проколотый булавкой воздушный шарик, он метнулся к потолку, пухлыми лапами отчаянно пытаясь загасить бунт разодранной субстанции. Но тело достигло критической массы, и это оказалось непоправимо: от него начали отваливаться крупные куски плоти. Валентин, то ли контуженый, то ли зачарованный, замер на месте и, задрав голову, уставился на Кастрата, а вокруг него дождем сыпались куски вареного мяса. Гарри схватил его за руку и потянул к двери.

Кастрат наконец оправдал свое имя – взял режущую слух пронзительно-высокую ноту. Когда Гарри, не дождавшись финала, захлопнул дверь спальни, фальцет Кастрата достиг устрашающей высоты, и из окон брызнули стекла.

Валентин ухмылялся:

– Знаете, что мы сейчас сотворили?

– Мне все равно. Пошли отсюда к чертовой матери.

Труп Сванна, лежащий на ступенях, похоже, отрезвил Валентина. Гарри велел ему помогать, и тот откликнулся с таким усердием, какое позволяло его временное оцепенение. Вдвоем они эскортировали тело вниз. Уже у входной двери их настиг последний визг расползшегося по швам Кастрата. Затем все стихло.

Суматоха не осталась незамеченной. Кутилы из дома напротив и кучка любителей ночных променадов собрались на тротуаре. «Погуляли…» – обронил один из зевак, когда странная троица появилась на пороге.

Гарри сомневался, что такси все еще ждет их, но он не принял в расчет любопытство водителя: выбравшись из машины, тот заглядывал в окно первого этажа.

– Его в больницу? – спросил таксист, когда они заталкивали Сванна на заднее сиденье.

– Нет, – ответил Гарри. – Ему уже так хорошо, что лучше не будет.

– Мы поедем, наконец?! – торопил Валентин.

– Поедем, поедем. Только скажите – куда.

– Куда глаза глядят… – последовал усталый ответ. – Только поскорее отсюда.

– Понял, – кивнул таксист. – А если честно, не хотелось бы приключений на свою голову…

– Тогда поезжайте, – велел Валентин.

Таксист встретился с его жестким взглядом и тут же проговорил:

– Уже еду…

Они рванули вдоль Восточной 61-й, словно от проклятия.

– Нам удалось, Гарри, – несколько минут спустя сказал Валентин. – Мы вернули его.

– А эта зверюга? Расскажите-ка о ней.

– Кастрат-то? Да нечего особо рассказывать… Баттерфилд, видно, оставил его сторожить Сванна до тех пор, пока не привезут специалиста раскодировать систему защиты. Нам очень повезло. Кастрат засиделся, его давно не использовали, и потому сильно ослабел.

– Откуда вы все это знаете?

– Долго рассказывать, – ответил Валентин. – И не в такси.

– Хорошо, а что теперь? Всю ночь нарезать круги по городу?

Валентин взглянул на усаженное между ними тело – жертву малейшей прихоти подвески машины и неровностей дорожного покрытия. Деликатно и осторожно он сложил руки Сванна на коленях.

– Вы безусловно правы, – сказал он. – Нам необходимо приготовить все к кремации, и чем скорее, тем лучше.

Машину подбросило на рытвине. Лицо Валентина напряглось.

– Рука болит? – спросил Гарри.

– Если б только рука…

– Можно вернуться ко мне домой и там передохнуть, – предложил Гарри.

Валентин покачал головой:

– Не очень разумно. Первым делом они нагрянут туда.

– Можно в мой офис…

– Это будет их второй точкой.

– Бог ты мой, но тогда у такси в скором времени опустеет бак.

На этом месте их прервал водитель:

– Слышь, ребята, вы что-то говорили о кремации?

– Возможно, – ответил Валентин.

– Просто у моего шурина погребальная контора в Куинсе.

– Вот как? – спросил Гарри.

– И очень даже умеренные расценки. Рекомендую. Кроме шуток.

– Можете связаться с ним немедленно? – спросил Валентин.

– В два часа ночи?

– Дело срочное.

Таксист поднял руку и поправил зеркало – поглядеть на Сванна.

– А можно спросить, а? Кремировать надо вот этого, что сидит с вами?

– Да, – ответил Гарри. – И терпение у него на пределе.

Водитель крякнул:

– Черт, ну мне везет! На этом сиденье тетка рожала двойню, шлюхи зарабатывали бабки, даже как-то аллигатор ехал. Но сегодня все рекорды биты! – Пару секунд он размышлял. – Вы прикончили его, да?

– Нет, – покачал головой Гарри.

– Ага, иначе мы б уже катили в сторону Ист-Ривер, точно?

– Точно. Мы просто хотим устроить приличную и скромную кремацию. И как можно быстрее.

– Ясненько.

– Как вас зовут? – спросил Гарри.

– Уинстон Джовитт. Но все меня кличут Байроном. Поэт я, понимаете? По крайней мере по уик-эндам.

– Байрон…

– Любой другой водила на моем месте уже завелся бы, согласны? Два парня с трупом на заднем сиденье, и все такое. Но у меня на эти дела свое видение.

– Поэтическое.

– Именно, – кивнул Байрон. – Муза – подружка капризная. Приходит и уходит, когда ей вздумается, согласны? А кстати, вы, джентльмены, придумали, наконец, куда ехать?

– Едем в ваш офис, Гарри, – решился Валентин. – Оттуда он и позвонит своему шурину.

– Хорошо, – сказал Гарри и – Байрону: – Давайте на запад, по Сорок пятой до Восьмой.

– Сделаем, – ответил Байрон, и пустил машину раза в два быстрей. – А хотите, выдам стишок?

– Прямо сейчас? – удивился Гарри.

– Обожаю импровизировать, – улыбнулся Байрон. – Придумайте тему. Любую.

Валентин покрепче прижал раненую руку к груди. И тихо произнес:

– Как насчет конца света?

– Подходящая темка, – обрадовался поэт. – Минутку на размышление, лады?

– Всего минутку? – спросил Валентин.

Пока окольными путями они добирались до офиса, Байрон Джовитт выдал серию четверостиший на тему апокалипсиса. На 45-й улице, по обыкновению, кемарили лунатики, пребывая в различных степенях кайфа: кто сидел на ступенях, а кто растянулся прямо поперек тротуара. Ни один из них не обратил ни малейшего внимания на такси или его пассажиров. Байрон помог Гарри затащить Сванна на третий этаж.

Офис Д’Амура был его вторым домом – те же теснота и беспорядок. Они усадили труп на вращающееся кресло за столом с немытыми чашками и кипами исков на выплату алиментов. Из всех участников квартета у Сванна, бесспорно, был самый здоровый вид. Байрон потел, как маклер на бирже, Гарри чувствовал себя и выглядел так, будто не спал шестьдесят дней, а рухнувшего в кресло для клиентов Валентина, побывавшего на пороге смерти, казалось, оставили последние силы.

– Вид у вас жуткий, – сказал ему Гарри.

– Неважно, – устало ответил Валентин. – Все скоро закончится.

Гарри повернулся к Байрону:

– Как насчет звонка шурину?

Пока таксист набирал номер, Гарри снова обратился к Валентину:

– У меня где-то здесь была аптечка первой помощи. Хотите, перевяжу вам руку?

– Спасибо, не стоит. Как и вы, я не переношу вида крови. Особенно своей.

Байрон по телефону жестко критиковал шурина за неблагодарность:

– Ну, чего ты ноешь? Я нашел тебе клиента! Господи, да знаю я, который час, но бизнес есть бизнес…

– Передайте ему, что мы платим по двойному тарифу, – попросил Валентин.

– Слышал, Мэл? Двойной тариф. Так что давай, приезжай, ладно? – он сообщил адрес, положил трубку и объявил: – Едет.

– Прямо сейчас? – спросил Гарри.

– Прямо сейчас. – Байрон бросил взгляд на свои часы. – Мое пузо подсказывает мне, что пора перекусить. Вы как? Здесь есть по близости заведение?

– Да, в квартале отсюда.

– Есть хотите? – спросил Байрон Валентина.

– Не думаю… – ответил Валентин; ему, похоже, стало совсем худо.

– Ясно. – Байрон повернулся к Гарри. – Значит, вы да я. Десяточку одолжите?

Гарри выдал ему деньги, ключи от входной двери и заказ – жареные пончики и пиво, и Байрон удалился. И только после его ухода Гарри пожалел, что не уговорил поэта еще ненадолго продлить муки голода. Без него в кабинете стало мучительно тихо. Сванн на кресле за столом, засыпающий Валентин – в кресле напротив. Тишина в кабинете пробудила воспоминание о той последней устрашающей ночи в Ломакс-хаус. Тогда раненный отцом Гессе демонический любовник Мими, пройдя сквозь стены, на время улизнул, и они бесконечно долго ждали, ждали в полной уверенности, что он вернется, и в полной неизвестности, когда и как это произойдет. Так просидели они шесть часов – тишину лишь порой прерывали смех или бессвязная болтовня Мими. Первым признаком возвращения любовника стал запах свежих экскрементов. Затем последовал крик Мими «Педераст!» – когда отец Гессе наконец уступил соблазну, столь длительное время запрещенному его верой. И уже больше не было тишины – только крики Гессе и мольба Гарри о забвении. Не пришло забвение…

Ему казалось, он и сейчас слышит дьявольский голос – его требования, его завлекающие призывы. Нет, нет, это всего лишь Валентин – его голова заметалась по спинке кресла в забытьи. Внезапно он вскочил с кресла и прошептал:

– Сванн!

Из его широко раскрытых сверкающих глаз, устремленных на сидящее в кресле напротив тело иллюзиониста, хлынули слезы.

– Он умер, – всхлипнул Валентин, будто во сне запамятовал о горестном факте. – Я не уберег его, Д’Амур, и это его убило. Всему виной моя небрежность!

– Сейчас вы делаете для него самое лучшее, на что способны, – попытался успокоить Гарри, зная, что слова – утешение слабое. – Мало кто может похвастаться таким верным другом.

– Я никогда не был ему другом, – покачал головой Валентин, не сводя переполненных слезами глаз с трупа. – И все надеялся: придет день, когда он полностью доверится мне. Не доверился…

– Почему?

– Он вообще никому не верил. Положение не позволяло. – Тыльной стороной ладони Валентин вытер щеки.

– Может быть, – предложил Гарри, – сейчас самое время рассказать мне все?

– Если желаете…

– Желаю.

– Вот и хорошо, – вздохнул Валентин. – Тридцать два года назад Сванн заключил сделку с Бездной. Он согласился стать ее посланником, если ему, в свою очередь, даруют магию.

– Магию?

– Способность творить чудеса. Трансформация материи. Привороты, колдовство… Даже изгнание из душ Господа Бога.

– Это вы называете чудесами?

– Все гораздо сложнее, чем вы думаете, – ответил Валентин.

– Так Сванн был настоящим магом?

– Вне всяких сомнений.

– Тогда почему же он не пользовался своим могуществом?

– Пользовался, – сказал Валентин. – Каждый вечер. На каждом своем представлении.

– Не понимаю… – озадаченно проговорил Гарри.

– Все, что Лукавый предлагает человечеству, не стоит и ломаного гроша, – сказал Валентин. – Иначе он бы ничего не предлагал. Сванн не догадывался об этом, когда заключил первую сделку. Он все понял позже. Чудеса бесполезны. Чудеса отвлекают от истинных интересов и забот. А это все риторика. Театральность.

– А что есть истинные интересы?

– Вам это известно лучше, чем мне, – ответил Валентин. – Возможно, дружба? Любознательность? Разумеется, это не имеет никакого значения в том случае, когда вода обращается в вино или Лазарю даруют еще один год жизни.

Гарри видел в этом мудрость, но не причину, приведшую мага на Бродвей. Можно было и не спрашивать. Валентин просто освежил факты, а короткий рассказ осушил его глаза – из них ушли слезы, и в чертах лица мелькнула тень оживления.

– Не много Сванну понадобилось времени, чтобы осознать, что он продал душу за чечевичную похлебку, – пояснил Валентин. – А когда осознал – сделался безутешен. По крайней мере, поначалу. Затем принялся строить планы отмщения.

– Каким образом он собирался мстить?

– Например, транжирить темные силы. Применять магию, которой Бездна так кичится, при исполнении тривиальных фокусов, тем самым приуменьшая ее могущество. Как вы уже убедились, то было актом героического своенравия и упрямства. Всякий раз, когда трюк Сванна объяснялся ловкостью рук, это чувствительно задевало Бездну.

– Почему же Бездна не убила его? – спросил Гарри.

– О, она пыталась. Много раз. Но у Сванна были союзники. Агенты во вражеском стане вовремя предупреждали его. В течение нескольких лет ему удавалось избегать возмездия.

– До вчерашнего дня?

– До вчерашнего дня. – Валентин вздохнул. – Он был беспечен, да и я тоже. Теперь он мертв, и у пособников Бездны руки чешутся завладеть его телом.

– Ясно.

– Нельзя, однако, утверждать, что мы были абсолютно не готовы к этой случайности. Он принес свои извинения Небесам, и я осмелился надеяться, что ему простили прегрешения. Молитесь, чтобы это было так. Под угрозой спасение не одного только Сванна.

– Ваше тоже?

– Всех нас, кто любил его, – отвечал Валентин. – Однако, если мы сможем уничтожить его физические останки до того, как Бездна завладеет ими, нам, возможно, удастся избежать последствий его сделки.

– Зачем же было столько ждать? Почему вы не кремировали его сразу после смерти?

– Адвокаты Бездны люди неглупые. Согласно особой статье договора, тело должно «вылежаться» определенный период времени. Если б мы этой статьей пренебрегли, Сванн автоматически поплатился бы душой.

– И когда срок?

– Срок истек три часа назад, в полночь, – сказал Валентин. – Вот почему они так встревожены. И так опасны.

Еще одно стихотворение пришло в голову Байрона Джовитта, легкой походкой возвращавшегося по Восьмой авеню и жевавшего на ходу сэндвич с тунцом и салатом. Музу не следовало торопить. Для придания четверостишию окончательной формы достаточно и пяти минут, а если намечалось продолжение – то чуть больше. Оттого-то Байрон и не спешил обратно в офис, пребывая в мечтательном настроении и подгоняя строки в угоду рифме: он надеялся заявиться с готовеньким стихотворением.

Однако до дверей он дошагал, не успев отшлифовать финальную строфу. Чисто автоматически опустил руку в карман за выданными Д’Амуром ключами и зашел в дом. И едва собрался закрыть за собой дверь, как вдруг на порог шагнула женщина и улыбнулась ему. Она была красива, а Байрон, как истинный поэт, от красоты дурел.

– Прошу вас, – заговорила она, – помогите мне!

– Чем могу? – пробубнил Байрон с набитым сэндвичем ртом.

– Не знаете ли вы человека по имени Д’Амур? Гарри Д’Амур?

– Еще как знаю. И как раз к нему направляюсь.

– А не могли бы вы меня к нему проводить? – попросила женщина, когда Байрон впустил ее и закрыл входную дверь.

– С превеликим удовольствием, – откликнулся он и повел гостью через прихожую к лестнице.

– Вы так добры… – проговорила она, и сердце Байрона растаяло.

Валентин встал и подошел к окну.

– Что-то не так? – спросил Гарри.

– Предчувствие, – тихо проговорил Валентин. – Боюсь, дьявол уже на Манхэттене.

– А что в этом нового?

– А то, что он, возможно, придет за нами.

И откликом на его слова прозвучал неожиданный стук в дверь. Гарри подскочил.

– Все в порядке, – успокоил Валентин. – Он никогда не стучит.

Гарри пошел к двери, чувствуя себя полным идиотом.

– Байрон, это вы? – спросил он, прежде чем открыть.

– Прошу вас… – донесся из-за двери голос, который, думал Гарри, ему уже никогда не услышать. – Помогите…

Он открыл. Ну, конечно, Доротея. Была она бесцветна, как вода, и как вода – непредсказуема. За секунду до того, как Гарри пригласил ее переступить порог кабинета, стайка выражений или их теней, сменявших друг друга, пробежала по ее лицу: мука и боль, настороженность, недоверие и страх и, наконец, когда ее глаза нашли тело любимого супруга, – облегчение и благодарность.

– Так он у вас! – Ахнула она, шагнув в кабинет.

Гарри закрыл дверь. Снизу по лестнице полз холод.

– Слава богу… Слава богу. – Она взяла в ладони лицо Гарри и легко поцеловала в губы. И лишь потом заметила Валентина.

Ее руки сразу опустились.

– А что здесь делает он? – спросила Доротея.

– Он со мной. С нами.

Сомнение отразилось на ее лице.

– Нет… – проговорила она.

– Ему можно доверять.

– Я сказала, нет! Прогоните его, Гарри. – Ее всю трясло от холодной ярости. – Прогоните его!

Валентин смотрел на нее остановившимся взглядом, пробормотав:

– Мадам что-то уж чересчур расшумелась.

Доротея поднесла пальцы к губам, словно пытаясь подавить следующую вспышку.

– Простите, – сказала она, поворачиваясь к Гарри. – Но вам должны были рассказать, что на совести этого человека…

– Кабы не совесть этого человека, ваш муж так и остался бы в доме, миссис Сванн, – перебил Гарри. – И именно его вам следует благодарить, а не меня.

Выражение лица Доротеи смягчилось.

– Вот как? – Теперь она смотрела на Валентина. – Простите меня. Когда вы сбежали из дома, я подумала, вы заодно с…

– С кем? – спросил Валентин.

Она еле заметно покачала головой, а затем сказала:

– Ваша рука… Вы ранены?

– Пустяки, царапина, – ответил Валентин.

– Я уже пытался сделать ему перевязку, – улыбнулся Гарри. – Но этот чудак упрямится.

– Я чертовски упрям, – без всякой интонации отозвался Валентин.

– Но нам уже скоро ехать… – начал Гарри.

– Не говорите ей ничего! – вдруг выпалил Валентин.

– Да я только хотел рассказать ей о шурине… – сказал Гарри.

– О шурине? – переспросила Доротея, опускаясь на стул. Легкий шорох, с которым она скрестила ноги, стал самым чарующим звуком для Гарри за последние двадцать четыре часа. – О, пожалуйста, расскажите мне о шурине…

Не успел Гарри раскрыть рот, как Валентин сказал:

– Гарри, это не она.

Слова, произнесенные ровным тоном, без намека на драматичность, витали несколько мгновений, пока Д’Амур не осознал их. И даже тогда безумие Валентина казалось очевидным.

Вот же она, Доротея во плоти, живая и неподдельная в каждом жесте, в каждой клеточке.

– Вы о чем? – спросил Гарри.

– Да как еще яснее сказать, а? Это не она. Это трюк. Фокус. Иллюзия. Они знают, где мы, и подослали это, чтобы выведать все о нашей защите.

Гарри чуть было не рассмеялся, но в глазах Доротеи заблестели слезы.

– Перестаньте, – бросил он Валентину.

– Не перестану, Гарри. Подумайте хорошенько. Все ловушки, что они расставляли, все монстры, которых сотворили. И что же – ей удалось преспокойно избежать всего этого? – Он пошел от окна к Доротее. – Где Баттерфилд? – прошипел слуга. – Внизу в прихожей, ждет вашего сигнала?

– Замолчите, – сказал Гарри.

– А сюда он боится подняться, да? – не унимался Валентин. – Боится Сванна, боится нас – после того, что мы сделали с его мерином?

Доротея подняла глаза на Гарри.

– Остановите его, – попросила она.

Вытянув руку и уперев ладонь в костлявую грудь Валентина, Гарри остановил его наступление.

– Вы слышали леди?

– Это не леди. – Глаза Валентина сияли. – Я не знаю, что это такое, но только не леди.

Доротея поднялась:

– Я пришла сюда в надежде, что здесь буду в безопасности.

– Вы в безопасности, – заверил ее Гарри.

– Возможно, но только не в компании с ним. – Она оглянулась на Валентина. – Пожалуй, мне лучше уйти.

Гарри коснулся ее руки и твердо сказал:

– Нет!

– Мистер Д’Амур, – ласково проговорила она, – вы отработали свой гонорар в десятикратном размере. Теперь, думаю, пришел мой черед позаботиться о теле супруга.

Гарри вгляделся в ее переменчивое лицо: ни намека на ложь.

– Внизу моя машина, – продолжила Доротея. – А что, если… Если я попрошу вас, не могли бы вы снести мужа вниз?

Гарри услышал за спиной шум загнанной в угол собаки, обернулся и увидел Валентина, остановившегося у тела Сванна: держа в руке тяжелую настольную зажигалку, он чиркал ей – искры летели, но огонь упрямился.

– Черт возьми, что вы делаете? – строго спросил Д’Амур.

Валентин поднял глаза, но не на Гарри, а на Доротею, и коротко бросил:

– Она знает.

Наконец он справился с зажигалкой: родился язычок пламени.

Доротея издала тихий возглас отчаяния, взмолившись:

– Пожалуйста, не надо.

– Надо. И если надо, мы все сгорим с ним вместе, – сказал Валентин.

– Он сошел с ума… – С лица Доротеи вдруг исчезли слезы.

– Она права, – сказал Гарри Валентину. – Вы ведете себя как безумец.

– А вы – как глупец, поверивший двум фальшивым слезинкам! – парировал Валентин. – Неужели вы не понимаете, если она сейчас заберет его, мы потеряем все, за что боролись.

– Не слушайте, – промурлыкала Доротея. – Вы же знаете меня, Гарри. Вы доверяете мне.

– Что там, под маской твоего лица? – крикнул ей Валентин. – Что ты такое? Копролит? Гомункул?

Эти имена были для Гарри пустым звуком. Только близость Доротеи сейчас имела для него смысл. Ее рука накрыла его ладонь.

– А сам ты кто? – обернулась она к Валентину. Затем помягче: – Почему бы тебе не показать нам свою рану?

Доротея покинула безопасное соседство с Гарри и подошла к столу. Огонек зажигалки заметался и погас.

– Давай… – голос ее был не громче дыхания. – Я бросаю тебе вызов!

Она глянула через плечо на Гарри:

– Попросите его, Д’Амур. Пусть покажет вам, что он прячет под бинтами.

– О чем это она? – спросил Гарри. Трепета волнения в глазах Валентина было для него достаточно, чтобы убедиться в правоте требования Доротеи. – Объясните.

Валентину, однако, не оставили шанса. Сбитый с толку приказом Гарри, он оказался легкой добычей, когда Доротея потянулась через стол и выбила из его рук зажигалку. Валентин нагнулся за ней, но Доротея вцепилась в импровизированный бандаж и дернула. Бандаж порвался и отлетел.

Она шагнула назад:

– Видите?

Валентин, разоблаченный, выпрямился. Напавшее на слугу существо еще тогда, на 83-й улице, сорвало с руки фальсификацию человеческой плоти: конечность представляла собой массу сине-черных чешуек. Каждый палец пупырчатой лапы заканчивался когтем, который открывался и закрывался наподобие клюва попугая. Валентин даже не пытался скрыть правду. Любую другую реакцию затопил бы стыд.

– Я ведь предупреждала, – вздохнула Доротея. – Я предупреждала вас, что нельзя ему доверять.

Валентин пристально смотрел на Гарри.

– У меня нет оправданий, – проговорил слуга. – Я лишь прошу вас верить, что хочу сделать для блага Сванна все, что в моих силах.

– Неправда. Ты не способен на это, – сказала Доротея. – Ведь ты – демон.

– Больше того, – ответил Валентин. – Я – Искуситель Сванна. Его близкий, его любимец. Ему я принадлежу в гораздо большей степени, чем когда-либо принадлежал Бездне. И я буду бороться с ней, – он перевел взгляд на Доротею, – и с ее агентами.

Доротея повернулась к Гарри.

– У вас пистолет, – сказала она. – Пристрелите подлеца. Такой нечисти не место на земле.

Гарри глянул на покрытую гнойничками лапу, на щелкающие ногти: какие еще мерзости прятались за фасадом плоти?

– Убейте его, – скомандовала женщина.

Он вытянул из кармана пистолет. Валентин, казалось, уменьшился с момента разоблачения. Прижавшись спиной к стене, он стоял с искаженным отчаянием лицом.

– Что ж, убивайте, – сказал он Гарри. – Убивайте, если я так противен вам. Но, Гарри, умоляю вас, не отдавайте Сванна ей. Обещайте мне. Дождитесь возвращения водителя и найдите способ ликвидировать тело. Но только не отдавайте его этой женщине!

– Не слушайте, – сказала Доротея. – Ему плевать на Сванна, а мне – нет.

Гарри поднял пистолет. Даже глядя в глаза смерти, Валентин не отступал.

– Ты проиграл, Иуда, – сказала Доротея Валентину. – Фокусник мой.

– Какой фокусник? – не понял Гарри.

– Мой Сванн, кто же еще! – небрежно ответила она. – Фокусник, по-моему, здесь только один.

Гарри отвел прицел от Валентина и возразил:

– Он иллюзионист. Вы уверяли меня в этом с самого начала. «Никогда не называйте его фокусником», – попросили вы меня тогда.

– Не будьте столь педантичны, – ответила она, пытаясь легким смехом прикрыть ошибку.

Он направил пистолет на женщину. Лицо Доротеи сморщилось, она резко откинула назад голову и издала звук, который, подумалось Гарри, человек издать не мог – воспроизвести такое человеческая гортань просто не в состоянии. Крик ее эхом отозвался в коридоре и на лестнице – словно искал поджидавшее его ухо.

– Баттерфилд здесь, – отчеканил Валентин.

Гарри кивнул, и тут же Доротея пошла к нему с причудливо искаженным лицом. Она была сильна и проворна; сбросившая маскировку злоба застала Д’Амура врасплох. До него донесся призыв Валентина убить ее прежде, чем она трансформируется. Мгновение ушло на то, чтобы ухватить суть команды, а в следующее мгновение ее зубы уже коснулись горла Д’Амура. Одна из ее рук ледяными тисками сжала его запястье. Гарри чувствовал, что ей ничего не стоит раздробить ему кости: от такой хватки пальцы начали неметь, и времени оставалось лишь на нажатие спускового крючка. Грохнул выстрел. Дыхание Доротеи будто горячим потоком хлынуло на его шею. Затем она ослабила хватку и отшатнулась назад. Пуля разворотила ей живот.

Гарри с содроганием смотрел на то, что натворил. Пронзительно визжащее создание все еще напоминало женщину, которую он мог полюбить.

– Вот так… – подал голос Валентин, когда на пол офиса брызнула кровь. – А сейчас она должна показаться нам во всей красе.

Услышав его, Доротея покачала головой:

– Это все – больше мне вам нечего показать… Гарри уронил руку с пистолетом.

– Боже правый, – тихо проговорил он. – Это же она…

Доротея скривилась. Кровь не унималась.

– Ее частичка… – едва слышно обронила вдова.

– И вы всегда были заодно с ними? – спросил Валентин.

– Конечно, нет.

– Зачем же вы это сделали?

– От безысходности… – Голос ее увядал с каждым слогом. – От безверия… Кругом одна ложь.

– И вы пошли за Баттерфилдом?

– Лучше ад, – пролепетала она, – чем фальшивый рай.

– Кто вам это внушил? – прошептал Гарри.

– А как вы думаете? – перевела на него взгляд Доротея. Силы покидали ее вместе с кровью, но глаза по-прежнему сверкали. – Вы погибли, Д’Амур. И вы, и демон, и Сванн. Теперь никто вам не поможет.

Вопреки презрению и горечи в ее словах, Д’Амур не мог вот так стоять и смотреть, пока она истечет кровью. Проигнорировав приказ Валентина держаться от Доротеи подальше, Гарри шагнул ней, но стоило ему приблизиться, как женщина с потрясающей яростью рванулась к нему. Удар на мгновение ослепил его – он отлетел к высокому шкафу с картотекой, тот зашатался. На пол грохнулись оба – и Гарри, и шкаф, причем шкаф выплюнул бумаги, а Гарри – проклятия. Оглушенный, он смутно сознавал, что Доротея пытается улизнуть и двигается мимо него к двери, но настолько увлекся тем, чтобы остановить головокружение, что не смог ей помешать. К тому времени, когда он вновь обрел равновесие, Доротея ушла, оставив кровавые отпечатки ладоней на стене и двери.

Привратник Чаплин ревностно следил за вверенным ему объектом. Подвал здания был его частной вотчиной, где он сортировал и хранил офисный хлам, и досыта кормил топливом обожаемую топку бойлера, и громко читал вслух отрывки из любимой Библии – и все это без страха быть прерванным. Нездоровый кишечник позволял ему спать совсем немного. Пару часов ночью, не больше, плюс еще чуток днем. Этого хватало. В подвале он находил уединение в те периоды, когда жизнь там, наверху, становилась слишком требовательной: тепло гудящей топки дарило удивительные грезы.

А этот пресный тип в шикарном костюме ему тоже грезится? Если нет – то каким образом тому удалось попасть в подвал, когда железная дверь заперта на ключ и засов задвинут? Однако незваному гостю задавать вопросы он не стал: что-то в устремленном на него пристальном взгляде заставило привратника прикусить язык.

– Чаплин, – процедил незнакомец, едва шевеля губами, – открой-ка топку.

При других обстоятельствах Чаплин взял бы в руки лопату да и хватил бы наглеца по башке. Топку он лелеял по-отечески. Как никто на свете, он знал ее причуды и порой сварливый нрав; как никому на свете, ему был знаком ее ровный гул, когда она накормлена досыта; и оттого не по душе Чаплину был собственнический тон незнакомца. Но отчего-то воля к сопротивлению у него пропала. Привратник поднял тряпку и открыл дверцу топки, предложив ее обжигающее тепло незнакомцу – как предложил чужакам своих дочерей Лот в Содоме.

Баттерфилд улыбнулся запаху жара из открытого зева печи. Он слышал, как тремя этажами выше молила о помощи женщина, как спустя несколько секунд хлопнул выстрел. Он так и знал: не получится у Доротеи.

Поплатилась жизнью. На то, что ей удастся выпросить тело фокусника у хранителей, надежда была слабая. Невелика потеря. Просто можно было сэкономить немного времени до полномасштабной атаки, ну да теперь уж неважно. Для того чтобы завладеть душой Сванна, любые средства хороши. Он осквернил доброе имя Лукавого. И за это понесет наказание в такой мере, в какой еще не наказывали ни одного самого подлого чародея. По сравнению с тем, что уготовано Сванну, наказание Фауста покажется легким неудобством, а Наполеона – приятной прогулкой.

Как только разлетелись и замерли отголоски выстрела, Баттерфилд достал из кармана пиджака черную лакированную коробочку. Привратник уткнул взгляд в потолок – выстрел он тоже слышал.

– Не обращай внимания, – сказал ему Баттерфилд. – Поддай жару.

Чаплин повиновался. В тесном подвале резко потеплело. Привратник начал потеть, его гость – нет. С невозмутимым видом стоя в каком-то футе от открытой топки, Баттерфилд неотрывно глядел на ток огня. Наконец он удовлетворенно кивнул.

– Достаточно, – проговорил он и открыл лакированную коробочку. Чаплину показалось, что в ней он заметил какое-то мельтешение – будто она доверху наполнена личинками мух, однако приглядеться получше не удалось: коробочка вместе со всем содержимым полетела в пламя.

– Дверцу закрой, – приказал Баттерфилд. Чаплин закрыл. – Можешь понаблюдать за ними, тебе понравится. Им нужен добрый жар – он делает их могучими.

Адвокат оставил Чаплина дежурить у топки и вернулся в прихожую. Сквозь приоткрытую входную дверь привратник видел, как на улице, вынырнув из прохладной тьмы, пушер встретился с клиентом. Они шептались, пока торговец не заметил взгляд адвоката.

– Не обращайте внимания, – сказал Баттерфилд, отвернулся и стал подниматься по лестнице. Вдову Сванн он нашел на первой площадке. Она была еще жива, и Баттерфилд быстро довершил начатое Д'Амуром.

– Дело плохо, – сказал Валентин. – Слышите – шум внизу. Другой выход отсюда есть?

Гарри сел на пол и, привалившись спиной к упавшему шкафу, очень старался не думать о лице Доротеи в тот момент, когда пуля нашла ее, и о существе, нуждавшемся сейчас в его помощи.

– Есть. Пожарный выход к лестнице вниз, на задний двор.

– Пойдемте, покажете где. – Валентин попытался поднять на ноги Гарри.

– Убери руки!

Валентин отшатнулся как от удара:

– Простите… Вероятно, мне не следовало надеяться на то, что вы меня не отвергнете… И все-таки я надеюсь.

Ничего ему не сказав, Гарри поднялся с заваленного отчетами и фотографиями пола. Поганая у него жизнь: вынюхивать адюльтеры по заказам мстительных супругов; прочесывать трущобы в поисках сбежавших детей; поддерживать отношения с разным дерьмом, поскольку то не тонет, а все остальные идут ко дну. Едва ли душа Валентина могла быть хуже.

– Пожарный выход в конце коридора. – Он устало махнул рукой.

– Мы еще можем успеть вынести отсюда Сванна, – сказал Валентин. – И можем успеть предать тело достойной кремации… – Демон с такой одержимостью хотел сохранить честь и достоинство покойного господина, что невольно подкупал своей преданностью. – Но вы должны помочь мне, Гарри.

– Помогу, – сказал Д’Амур, избегая смотреть на демона. – Только не рассчитывайте на любовь и привязанность.

Если бы можно было услышать улыбку, – именно она прозвенела в темной комнате.

– Они планируют покончить с нами до рассвета.

– Недолго осталось.

– Час, не больше… – ответил Валентин. – Но этого достаточно. И им, и нам.

Шум топки умиротворял Чаплина: гул и потрескивание – такие же старые знакомые, как и жалобы собственного кишечника. А вот за дверью начали плодиться шумы абсолютно новые для слуха. В потугах определить источник странных звуков его рассудок, словно забавляясь, рисовал дурацкие образы: смеющиеся свиньи, скрежет зубов о стекло или о колючую проволоку, танцевальный перестук копыт за порогом. Чем сильнее становился шум, тем больше росло беспокойство Чаплина. Решив позвать кого-нибудь на помощь, он направился к железной двери из подвала, но та оказалась запертой и ключ отсутствовал. А в довершение всех неприятностей погас свет.

Привратник испуганно забормотал:

– Пресвятая Мария, Матерь Божья, спаси нас, грешных, и помоги в час испытаний… – и замолк, услышав обращение к себе.

– Микаэль! – внятно произнес голос.

Вне всяких сомнений – это его мать! И вне всяких сомнений – голос прилетел от топки.

– Микаэль, – поинтересовалась она, – долго мне еще жариться тут?

Да нет, не могла она здесь появиться во плоти: уж тринадцать лет как мать умерла. Может, это ее дух? Чаплин верил в духов. И разумеется, несколько раз даже видел – как они, взявшись за руки, заходили и выходили из кинотеатров на 42-й улице.

– А ну-ка открывай, Микаэль, – велела мать тоном, каким в детстве делала ему выговоры. Послушный сын, он подошел и присел у дверцы. Не припоминая, чтоб когда-нибудь его любимая топка дышала таким жаром, он почувствовал запах подпаленных волосков на своих руках.

– Открой дверцу! – повторила мать. Разве маме откажешь? Не замечая раскаленного воздуха, он потянулся к задвижке.

– Ну что за остолоп этот привратник! – Гарри в сердцах пнул запертую дверь пожарного выхода. – Запасная дверь должна оставаться открытой постоянно. – Он позвенел цепью, опутавшей дверные ручки. – Придется по лестнице.

В коридоре за их спинами зашумело: по трубам отопления прокатился гул, от которого завибрировали старые радиаторы. В этот самый момент в подвале Микаэль Чаплин, повинуясь маминому приказу, открывал дверцу топки. Когда в лицо вцепилось пламя, его вопль взвился до третьего этажа, и следом сюда же вскарабкался грохот распахнувшейся подвальной двери.

Гарри поглядел на Валентина, мгновенно позабыв об отвращении.

– По лестнице не получится, – проговорил демон.

Стрекот и шелест, мычание и визг уже поднимались снизу. Что бы там в подвале ни родилось, оно явно было скороспелым.

– Надо найти, чем сломать дверь, – сказал Валентин.

Гарри лихорадочно стал припоминать: из того, что он видел в соседних кабинетах, какой-нибудь инструмент – что могло бы произвести должное впечатление либо на дверь пожарного выхода, либо на солидную цепь, державшую дверные створки. Ничего толкового на ум не приходило – одни пишущие машинки да скоросшиватели.

– Думай, человек! – молил Валентин.

Мысль снова побежала по уголкам памяти. Требовалось что-то тяжелое и крепкое. Лом, молоток… Топор! Этажом ниже располагалась контора человека по фамилии Шапиро, агента порноактеров. Месяц назад одна актриса чуть не отстрелила агенту причинное место. Промахнулась. Гарри слышал, как на следующий день Шапиро хвастался кому-то на лестнице, будто приобрел самый большой топор, какой только смог отыскать, и теперь с радостью снесет башку любому клиенту, по смей тот покуситься на его драгоценную персону.

Суматоха внизу стихала. Надвигающаяся тишина мучила тревогой больше, нежели шум, ей предшествовавший.

– Времени в обрез, – торопил демон.

Оставив его у скованной цепями двери, Гарри рванулся к лестнице:

– Сможешь притащить сюда Сванна? – крикнул он Валентину уже на бегу.

– Постараюсь…

Когда Гарри подбегал к лестнице, внизу замирали последние шорохи, а когда первый пролет был наполовину преодолен, все окончательно стихло. И стало абсолютно непонятно, насколько близко враг. Этажом ниже? Или вот за этим углом? Детектив пытался не думать об этом, но встревоженное воображение заселяло каждую тень и неосвещенный уголок.

Гарри благополучно добежал до конца лестничного пролета и крадучись пошел по полутемному коридору второго этажа к офису Шапиро. Полпути не дойдя до нужной двери, он услышал за спиной шипение. С трудом погасив желание рвануться и побежать, он глянул через плечо. Одна из батарей отопления, не выдержав температуры и давления, дала волю тонкой шипящей струйке пара. Гарри позволил сердцу проделать путь обратно – от глотки до груди – и поспешил к двери Шапиро, моля лишь о том, чтобы похвальба соседа не оказалась пустой. Иначе они приговорены. Ну, конечно, офис закрыт. Локтем он вышиб матовое стекло двери, протиснулся внутрь и нащупал выключатель. Стены комнаты были сплошь заклеены фотографиями секс-богинь, но они едва затронули внимание Гарри: паника его ширилась, словно подкачиваемая каждым ударом сердца. Наспех он обыскал офис, в нетерпении опрокидывая мебель. Ничего.

И вновь шум снизу, преобразившись и забравшись по лестнице на второй этаж, отыскал Гарри: неземная какофония, сродни той, услышанной им на 83-й улице. Он скрипнул зубами, и нерв больного коренного опять схватило пульсирующей болью. Что означал музыкальный призыв? Сигнал к наступлению?

Отчаявшись, Гарри пересек кабинет Шапиро и подошел к столу в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было сбить цепь, и там, в узком пространстве между столом и стеной, обнаружил топор и вытянул его из тайника. Как и говорил Шапиро, инструмент оказался массивный, тяжелый и грозный. Гарри вышел из кабинета – пар из расширившегося свища радиатора залил коридор дымкой – и тогда услышал, как с новой силой грянула музыка. Скорбные причитания, чуть акцентированные вялой перкуссией, взметались и угасали.

Храбро нырнув в облако пара, он поспешил к лестнице. Когда нога Гарри коснулась нижней ступени, музыка словно впилась ему в загривок и громко шепнула в ухо:

– Слушай!

Желания слушать, разумеется, не нашлось – настолько музыка была мерзкой. Однако каким-то образом – вероятно, когда он в растерянности и отчаянии искал топор, – она все же вползла ему под череп и истощила силы, оттого топор стал казаться невыносимым бременем.

– Спускайся вниз, – манила музыка. – Спускайся вниз, присоединяйся к оркестру.

Гарри попытался выдавить коротенькое «нет», но с каждой сыгранной нотой звуки все больше овладевали им. В этом кошачьем концерте он вдруг начал улавливать мелодии – продолжительные закольцованные лейтмотивы, от которых ток крови делался вялым, а мысли – идиотскими. Гарри смутно сознавал: оказавшись во власти источника музыки, он получит отнюдь не удовольствие, а лишь боль и отчаяние, – и тем не менее ему никак не удавалось стряхнуть экстатическое оцепенение. Ноги сами понесли его на призывы труб. Он позабыл Валентина, позабыл Сванна, позабыл о страстном желании бежать и обо всех потраченных во имя побега усилиях – и начал спускаться по лестнице. Мелодия заплелась еще более замысловато. Теперь в ней слышался хор, нестройно тянувший фоновую подпевку на неизвестном ему языке. Откуда-то сверху прилетел голос, окликнувший его по имени, но Гарри не внял призыву. Музыка, вцепившись в него, увлекла вниз еще на один лестничный пролет – и наконец стали видны сами музыканты.

Они оказались более живописны, чем он себе представлял. Больше вычурности в разнообразии – гривы, перья, многоголовие; больше оригинальности в наружной отделке – комплект физиономий с содранной кожей; и, как с болью подметило его затуманенное сознание, – больше чудовищности в выборе музыкальных инструментов. Что это были за инструменты! Вот, например, Байрон: в его высосанных дочиста костях высверлены отверстия; диафрагма и легкие, торчавшие из прорезов в теле, выполняли для дудочника функции воздушных мешков. Даже после смерти поэт остался чужой игрушкой – мешки раздувались, а голова, распахнув рот с отрезанным языком, выдавала сиплые тона. Доротея, притулившись к Байрону сбоку, тоже претерпела существенную трансформацию и напоминала собой непристойную лиру: струны ее внутренностей туго натянули между скрепленных шплинтом ног, по грудям стучали, как по барабанам. Были там и другие инструменты, и другие люди – случайные прохожие, заглянувшие в приоткрытую входную дверь и ставшие жертвами оркестра. Даже Чаплин – большая часть тела до черноты обожжена – оказался среди них, музыкантам сгодились и обнажившиеся ребра грудной клетки.

– Вот не думал, что вы любитель музыки. – Баттерфилд затянулся сигаретой и приветливо улыбнулся. – Положите топор и присоединяйтесь к нам.

Слово «топор» напомнило Гарри о тяжести в его руках, но, опутанный паутиной музыкальных тактов, он никак не мог сообразить, что та тяжесть означала.

– Не бойтесь, – продолжал Баттерфилд, – лично вас мы ни в чем не виним.

– Доротея… – промямлил он.

– Она тоже была невинна, – сказал адвокат. – До тех пор пока мы не предъявили ей кое-какие счеты.

Гарри взглянул на жутко перекроенное тело женщины, и его охватила дрожь. И в то же мгновение нити державшей его паутины музыки резко ослабли – неотвратимость подступивших слез смывала их.

– Положи топор на пол, – приказал Баттерфилд.

Однако теперь мелодии оркестра уже не могли соперничать с затопившим его горем. Баттерфилд, похоже, заметил отвращение и ярость, растущие в глазах детектива. Он бросил наполовину выкуренную сигарету и дал отмашку оркестрантам умолкнуть.

– Значит, выбираем смерть? – поинтересовался адвокат, но Гарри уже двинулся к нему вниз и преодолел последние ступени марша лестницы прежде, чем расслышал вопрос. Он поднял топор, сделал замах и – не попал. Лезвие разрубило штукатурку стены в футе от плеча Баттерфилда.

В момент этой вспышки насилия какофония смолкла, и музыканты двинулись через прихожую к лестнице, волоча за собой на перьях, шкурах и хвостах шлейфы грязи, жира и крови. Краешком глаза Гарри успел отметить начало их наступления. За всей этой шайкой, едва заметное в густой тени, пряталось какое-то существо, и было оно явно крупнее самого большого из согнанных сюда демонов: именно оттуда, из тени, донесся глухой и мощный, как удар парового молота, стук. Гарри попытался понять или рассмотреть, что это было, но безуспешно. Гадать времени не оставалось: демоны подобрались совсем близко.

Баттерфилд оглянулся и обвел взглядом наступающих, поощряя их атаку, и Гарри, ловя момент, махнул топором второй раз. Лезвие врезалось Баттерфилду в плечо, мгновенно отхватив руку. Адвокат завизжал, на стену брызнула кровь. На третий удар времени, увы, не оставалось. Демоны уже тянулись к нему, оскалами улыбок предвещая смерть.

Резко повернувшись, Гарри бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через две, три, четыре ступени. Внизу продолжал вопить Баттерфилд. С верхней площадки звал Д’Амура Валентин – ни секунды, ни вздоха не нашлось у Гарри для ответа.

Они уже наступали ему на пятки, неся с собой топот, бормотание, крики и хлопанье крыльев. Но шум их восхождения не заглушил потрясшие лестницу шаги «парового молота», подступавшего к нижней ступени марша, и отдаленный грохот шагов наводил куда как больше ужаса, чем гвалт берсеркеров прямо за спиной. Он заползал в душу, этот отдаленный грохот, в самый сокровенный ее уголок – и бился там ровно и сильно, словно пульс смерти, если у смерти есть сердце.

На площадке второго этажа Гарри услышал за спиной жужжание и, полуобернувшись, увидел летящую к нему снизу бабочку с человеческой головой и размером с грифа. Ударом топора он сбил ее на ступени. Внизу кто-то удивленно вскрикнул, когда тушка покатилась по ступеням, загребая крыльями, точно веслами. Гарри рванулся наверх – туда, где стоял, прислушиваясь, Валентин. Не к бормотанию, и не к хлопанью крыльев, и не к воплям адвоката прислушивался он – к шагам «парового молота».

– Они привели Рапари, – сказал он.

– Я ранил Баттерфилда…

– Слышал. Но это их не остановит.

– Мы еще можем попробовать открыть дверь.

– Боюсь, слишком поздно, мой друг.

– Нет! – Гарри кинулся мимо Валентина к двери. Отчаявшись дотащить Сванна к пожарному выходу, демон уложил тело посреди коридора, скрестив руки иллюзиониста на груди. В каком-то таинственном прощальном акте глубокого почтения он положил свернутые из бумаги подобия чаш у головы и ног Сванна, а губы прикрыл крошечным цветком-оригами. Гарри задержался лишь на мгновение – чтобы еще раз поразиться свежестью и безмятежностью лица Сванна, и затем, подбежав к двери, рубанул по цепи. От удара пострадал топор, но не стальные звенья. Однако Гарри сдаваться не собирался: ведь это был их единственный путь к спасению, не считая возможности выброситься из окна и разбиться насмерть, и он решил, что именно так и поступит, если выбора не останется. Прыгнуть и умереть, но не стать их игрушкой.

Он бил по цепи, пока не заныли руки. Бесполезно: ничего звеньям не делалось. Его отчаяние подхлестнул крик Валентина – высокий и жалобный, на который он не мог не откликнуться. Оставив дверь, Гарри вернулся к лестнице.

Демоны облепили Валентина, как осиный рой сахарный столб, и рвали на части. В первые мгновения, когда Валентину удавалось отбиваться, Гарри видел под обрывками одежды оболочку человеческую, а затем – его истинную, кроваво заблестевшую под маскировкой. Наружность Валентина оказалась такой же мерзкой, как и у осаждавших его, но Гарри шел к нему на выручку затем, чтобы ранить демонов, и затем, чтобы спасти их жертву.

В умелых руках топор на своем пути нанес множество ран, и это отбросило нападавших вниз по ступеням: кого – с отрубленными конечностями, кого – с расквашенными мордами. Но крови не было. Из разрубленного брюха одного посыпались тысячами яйца, из пробитой головы другого клубком вывалились угри и, взлетев к потолку, прилепились к нему белыми губами. В схватке Гарри потерял из виду того, к кому бросился на помощь. И, конечно, забыл про него, пока вновь не услышал шаги «парового молота» и не припомнил вдруг, с каким лицом проговорил Валентин имя этого существа. Кажется, он тогда сказал «Рапари»?

И в ту секунду, когда в памяти слово обрело форму, показался сам Рапари. Ничем он не напоминал своих приятелей: не было у него ни крыльев, ни гривы, ни суетливости. И едва ли он обладал плотью – словно вышедшей из-под молота умелого кузнеца, этой кованой машине требовалась лишь неимоверная злоба для того, чтобы работал ее механизм.

При его появлении «оркестранты» отступили, оставив Гарри у верхних ступеней посреди яичной россыпи. Восхождение Рапари было неспешным, полудюжина его промасленных искусно изготовленных конечностей была способна пробуравить стены лестничной клетки, чтобы проложить себе путь. Он двигался, как инвалид на костылях, выбрасывая перед собой лапы и затем перенося на них вес туловища, но не было ни ущербности в грохотанье его тела, ни признака боли в белом глазу на серпообразной голове.

Гарри думал, что ему знакомо отчаяние, но оказалось, это не так – пепел отчаяния высушил горло лишь сейчас. Похоже, окно за спиной оставалось единственным выходом. Окно – и гостеприимная мостовая. Он бросил топор и попятился.

Валентин оставался в коридоре. Он не погиб, как полагал Гарри: весь израненный, демон стоял на коленях, склонившись над телом Сванна. Наверняка просил прощения у мертвого господина, подумал Д’Амур. Нет, Валентин был занят совсем другим: чиркнув зажигалкой, он поджег бумагу. Затем, бормоча под нос какую-то свою молитву, поднес огонек ко рту чародея. Оригами-цветок схватился пламенем – его необычайно яркие язычки необычайно живо разбежались по лицу и туловищу Сванна. Валентин рывком поднялся на ноги, отсветы пламени полировали рубцы на его теле. Когда началась кремация, он нашел в себе силы склонить в почтении голову, а затем повалился навзничь и больше уже не шевелился. Гарри смотрел, как набирал силу огонь. Скорее всего, Валентин успел облить тело покойного бензином или чем-то схожим, поскольку пламя порой резко подхватывалось, становясь желто-зеленым.

И тут Д’Амура схватили за ногу. Опустив глаза, он увидел демона с телом цвета спелой малины, с нескрываемым аппетитом тянущегося к нему. Длиннющий язык обвился вокруг голени Гарри, а пасть нацелилась на пах. Нападение заставило позабыть и о кремации, и о Рапари. Гарри нагнулся, чтобы руками оторвать от ноги язык, но тот оказался гладким – не ухватить. Пошатнувшись, Гарри попятился, а демон, обнимая уже обе ноги, стал карабкаться вверх по его телу.

Борьба увлекла их на пол, и оба откатились по коридору от ступеней. Схватка была далека от неравной – отвращение Д’Амура равнялось по силе энтузиазму демона. Прижатый к полу, Гарри вдруг вспомнил о Рапари: его приближение отдавалось гулом и вибрацией в досках пола и стенах.

Между тем машина достигла верхних ступеней и медленно повернула голову в сторону погребального костра. Даже на расстоянии Гарри видел и понимал, что отчаянные попытки Валентина уничтожить тело своего господина оказались тщетными. Огонь только-только начал пожирать Сванна.

Засмотревшись на Рапари, Гарри позабыл о своем интимном оппоненте, и тот умудрился запустить кончик щупальца ему в рот. Горло тут же наполнилось какой-то жидкой гадостью, Гарри начал задыхаться. Широко раскрыв рот, он со всей силы прикусил конечность, перерубив ее зубами. Демон не закричал, но брызнул в воздух струями едких экскрементов из тянувшихся вдоль спины пор и отвалился. Выплюнув вслед уползавшему гаду кусочек его плоти, Гарри обернулся к костру.

То, что он увидел, заставило его позабыть обо всем на свете.

Сванн поднялся на ноги.

С головы до ног – он горел. Волосы, одежда, кожа. Каждая клеточка его тела светилась пламенем, а он стоял и, подняв руки, приветствовал аудиторию.

Рапари прекратил наступление и, не дойдя пару ярдов до Сванна, замер, словно зачарованный ошеломляющим трюком.

С лестницы в коридор начал выплывать еще один силуэт. Баттерфилд – с наспех замотанной культей; сбоку скособоченное туловище адвоката поддерживал демон.

– Сбей пламя, – приказал адвокат Рапари. – Это несложно.

Кованый даже не пошевелился.

– Вперед! Это всего лишь фокус. Да он сдох, черт тебя дери! Он просто вызвал духа.

– Врешь, – сказал Гарри.

Баттерфилд посмотрел в его сторону. Адвокат и прежде казался квелым, теперь же настолько побледнел, что дальнейшее его существование было явно под вопросом.

– А ты-то откуда знаешь?

– Это не вызов духа, – сказал Гарри. – Это магия!

Сванн будто услышал последнее слово. Затрепетав, его веки поднялись, он медленно потянулся рукой к внутреннему карману пиджака и плавным показным движением выудил оттуда носовой платок. Новехонький. И тоже горящий. Как только Сванн встряхнул им, из складок платка выпорхнул рой крошечных пташек, зажужжав крылышками. Ловкость рук мага будто околдовала Рапари: его глаз проследил за полетом иллюзорных птиц, поднявшихся к потолку и там растворившихся в воздухе, – и в это мгновение Сванн сделал шаг вперед и заключил машину в объятия.

Огонь тут же охватил Рапари, змейками разбежавшись по суставчатым конечностям. Кованый попытался высвободиться из объятий Сванна, но безуспешно: тот прильнул к Рапари, словно к блудному сыну, и не отпускал до тех пор, пока иссушенная огнем тварь не зачахла. Как только началось разрушение, Гарри показалось, что огонь сожрал Рапари моментально, в какие-то секунды, но до конца уверен не был. Время – как в мгновения самых эффектных номеров иллюзиониста – остановилось. На сколько? На минуту? Две? Пять? Гарри никогда не узнает. Да в тот момент он и не пытался анализировать. Неверие – удел трусов, а сомнение и нерешительность – верный способ сломать тебе хребет. Он довольствовался тем, что видел, – не постигая, жив Сванн или мертв; не постигая, реальны или призрачны птицы, огонь, коридор, да и сам он, Гарри Д’Амур.

Рапари рассыпался в прах. Гарри поднялся на ноги. Сванн все еще стоял, но прощальное представление было окончено.

Фиаско Рапари подорвало мужество всей орды: демоны схлынули вниз, бросив Баттерфилда на верхних ступенях в одиночестве.

– Такое не забывается и не прощается, – сказал адвокат Д’Амуру. – Отныне не будет тебе покоя. Ни днем, ни ночью. Я твой враг.

– К вашим услугам… – ответил Гарри.

Он оглянулся на Сванна, даря Баттерфилду отступление. Маг снова улегся на пол: глаза закрыты, руки скрещены на груди – будто и не поднимался вовсе. И только теперь огонь начал показывать зубы. Кожа Сванна стала вздуваться пузырями, одежда – дымиться, тлеть и расползаться. Много времени потребовалось огню, чтобы справиться с телом, но в конце концов он обратил человека в пепел.

А между тем рассвет миновал, и пришло воскресенье, и это означало, что клиентов сегодня не будет. И никто не помешает Гарри сгрести в кучку останки, растолочь осколки костей и сложить все в пакет. Затем он поедет к какому-нибудь мосту или причалу и пустит Сванна в плавание по реке.

Когда огонь довершил свое дело, слишком мало осталось от мага и ничего – что даже смутно напомнило бы человека.

Все приходит, все уходит, и в этом – тоже магия. А что в промежутке? Погони? Колдовство? Страхи? Личины маскарада?.. В промежутке – редкие радости.

Так ведь для радостей – столько поводов. И это – тоже магия.

(Постскриптум)

На Иерусалимской улице

(пер. Юлии Кирюковой)

Вайберд взглянул на ходячую книгу, и книга взглянула на него. Все, что Вайберду говорили об этом мальчишке, оказалось правдой.

– Как ты проник внутрь? – поинтересовался Макнил. В его голосе не было ни гнева, ни тревоги, лишь обычное любопытство.

– Перелез через стену, – ответил ему Вайберд.

Книга кивнула.

– Пришел посмотреть, правдивы ли слухи?

– Типа того.

Любители всякого рода странностей рассказывали историю Макнила благоговейным шепотом – рассказывали о том, как этот парнишка выдал себя за духовидца, придумывал ради выгоды истории от лица мертвых, и как мертвецы наконец устали от такого издевательства, ворвались в мир живых и отомстили с лихвой. Они стали писать на нем: выбивали на его коже татуировки с правдивым изложением своих историй, чтобы он больше никогда не смеялся над их печалями. Они превратили его тело в живую книгу, в книгу крови, каждый сантиметр которой был вдоль и поперек исписан их рассказами.

Вайберд не отличался особой доверчивостью. Он никогда до конца не верил в эту историю – до сих пор. Но теперь живое доказательство ее истинности стояло прямо перед ним. Крошечные буквы покрывали все открытые участки кожи Макнила. Хотя с тех пор, как к нему впервые явились духи, прошло не меньше четырех лет, казалось, ранки так полностью и не зажили.

– Насмотрелся? – спросил парень. – Есть и еще. Он покрыт с головы до ног. Иногда он спрашивает себя, не исписана ли еще и внутренняя сторона.

Он вздохнул:

– Хочешь выпить?

Вайберд кивнул. Может, от доброго глотка алкоголя его руки перестанут дрожать.

Макнил плеснул себе водки, отхлебнул и пошел наливать своему гостю второй стакан. В этот момент Вайберд увидел, что задняя часть шеи у Макнила исписана так же густо, как лицо и руки, и письмена заходят под волосы. Похоже, даже кожа головы не избегла этой участи.

– Почему ты говоришь о себе в третьем лице? – спросил он Макнила, когда тот вернулся. – Словно ты не здесь?

– Парень? – сказал Макнил. – Он не здесь. Его здесь нет уже давно.

Он сел. Пьян. Вайберд начал чувствовать не просто легкую неловкость. Мальчишка просто свихнулся или же разыгрывает из себя идиота?

Макнил накатил еще, а затем спросил как ни в чем не бывало:

– И сколько тебе за нее дадут?

– За что? – опешил Вайберд.

– За его кожу. Ты же за ней пришел, да?

Вайберд, не отвечая, опустошил свой стакан в два глотка.

– У всех есть право на молчание. – Макнил пожал плечами. – Кроме парня, конечно. У него такого права нет.

Повернув руку, он рассматривал письмена на ладони.

– Истории продолжаются и днем и ночью. Никогда не прекращаются. Понимаешь, они говорят сами с собой. Кровь все течет и течет. Их невозможно за ткнуть, невозможно излечиться.

Он точно сумасшедший, подумал Вайберд, и от этого понимания ему стало легче. Больное животное убить не так жалко, как здоровое.

– Знаешь, есть дорога… – говорил парень, даже не глядя на своего палача. – Дорога мертвых. Он ее видел. Темная, странная дорога, там полно людей. Не проходит и дня, когда бы он не хотел… не хотел вернуться туда.

– Туда? – переспросил Вайберд, довольный тем, что парень продолжает говорить. Его рука скользнула в карман куртки за ножом. Так ему было спокойней в обществе этого психа.

– Ничего не помогает, – сказал Макнил. – Ни любовь. Ни музыка. Ничего.

Сжав нож покрепче, Вайберд вынул его из кармана. Мальчишка заметил лезвие, и взгляд его потеплел:

– Ты так и не сказал ему, сколько за это получишь.

– Двести тысяч, – ответил Вайберд.

– Он знает этого человека?

Наемный убийца покачал головой:

– Эмигрант в Рио. Коллекционер.

– Коллекционер кожи?

– Кожи.

Макнил отставил стакан. Пробормотал что-то, чего Вайберд не разобрал. А потом, очень спокойно, сказал:

– Давай быстрее.

Он слегка дернулся, когда нож вошел в сердце, но Вайберд работал чисто. Все случилось мгновенно. Парнишка даже не успел понять, что происходит, и уж тем более почувствовать. Потом все было кончено, по крайней мере для него. Для Вайберда настоящая работа только начиналась. Ему потребовалось два часа, чтобы снять кожу полностью. Когда он закончил свой труд, завернул кожу в чистую простыню и упаковал в специально купленный чемодан, то падал с ног от усталости.

Завтра он полетит в Рио, думал Вайберд по дороге домой, и потребует остаток оплаты. А потом Флорида.

Вечер он провел в маленьком номере, который снял на те скучные недели, пока устанавливал слежку и готовился к сегодняшнему дню. Вайберд был рад, что уезжает. Здесь ему было одиноко и тревожно. Теперь работа сделана, и можно выкинуть ее из головы.

Он крепко заснул, и во сне ему мерещился сладкий аромат апельсиновой рощи.

Но когда проснулся, то почувствовал не фруктовый, а какой-то металлический запах. В комнате было темно. Он повернулся на бок и нащупал выключатель, но лампа не зажглась.

Теперь он слышал, как в комнате раздается какой-то тяжелый капающий звук. Сел, прищурился, но в темноте ничего не разглядел. Вайберд перекинул ноги через край кровати и встал.

Первой его мыслью было, что он не закрыл кран в ванной и устроил потоп. Теплая вода доходила до колен. В замешательстве он побежал к двери, нащупал выключатель и зажег свет. То была не вода. Для воды она была слишком сладкой и драгоценной. Слишком красной.

Он заорал от отвращения и попытался выйти из номера, но дверь была заперта, а ключ исчез. Он в панике заколотил по твердой древесине, зовя на помощь. Никто не отозвался.

Вайберд ринулся обратно в комнату, где горячие волны уже доходили до бедер, и отыскал их источник.

Чемодан. Он стоял на тумбе, где Вайберд его оставил, и кровь безостановочно хлестала изо всех швов, из замка, со всех петель – словно внутри чемодана совершались сотни зверских убийств, и вместить пролитую там кровь было просто негде.

Вайберд смотрел, как она бьет нескончаемым фонтаном. За считаные секунды после того, как он встал с кровати, уровень поднялся сантиметров на десять, и конца потопу не было.

Он попытался открыть дверь в ванную, но та тоже была заперта на ключ. Кинулся к окнам, но ставни не поддавались. Кровь поднялась по пояс. Почти вся мебель плавала. Вайберд понимал, что если не предпринять хоть что-то прямо сейчас, он умрет, а потому с трудом пробрался к чемодану и нажал на крышку, надеясь остановить поток. Все было зря. Кровь лишь хлынула с новой силой, угрожая прорвать швы.

Истории продолжаются, – сказал парень. – Кровь все течет и течет. И теперь он словно слышал их в голове, те истории. Десятки голосов, и каждый вел свой трагический рассказ. Кровь затопила всю комнату. Вайберд бултыхался в ней, пытаясь держать подбородок выше пенистой волны, но не прошло и минуты, как под потолком осталась лишь узкая прослойка воздуха. И когда даже эта малость почти исчезла, Вайберд влил в общий нестройный хор свой голос, умоляя, чтобы ночной кошмар прекратился. Но другие заглушали его своими историями, и, когда он столкнулся с потолком, дышать ему было больше нечем.

У мертвых есть свои дороги. Они бегут – ровные линии призрачных обозов, сновидческих экипажей – по пустоши за пределами наших жизней, влача бесконечный поток ушедших душ. У них есть свои дорожные столбы, свои мосты и запасные пути. Есть шлагбаумы и перекрестки.

На одном из таких перекрестков Леон Вайберд увидел мужчину в красном костюме. Толпа вытолкнула его вперед, и лишь когда Леон подошел ближе, то понял свою ошибку. Костюма на мужчине не было. На нем не было даже кожи. Но это оказался не Макнил, который уже давно отсюда ушел. То был совершенно другой человек. Леон пристроился рядом с мужчиной, и они начали беседу. Человек с содранной кожей рассказал, что с ним случилось, об интригах шурина и неблагодарности дочери. Леон в свою очередь поведал о своих последних минутах.

Возможность поделиться стала огромным облегчением. Не потому, что Вайберд хотел, чтобы его помнили, но потому, что рассказ освободил его. Ни эта жизнь, ни эта смерть больше не принадлежали ему. У него появились занятия поинтереснее, как и у остальных. Ему открылись новые пути; его ждали невиданные зрелища. Он чувствовал, как расширяется горизонт. Чувствовал, как воздух становится прозрачнее.

Так что парень сказал правду. У мертвых есть свои дороги.

Это живые блуждают во мраке.

Примечания

1

Сесил Блаунт Демилль – американский кинорежиссер и продюсер, лауреат премии «Оскар». Его фильмы отличались помпезностью, большими батальными сценами и богатством интерьерных решений.

2

Гуркхи (гурки) – войска Великобритании (первоначально – колониальные войска) и Индии, набирающиеся из непальских добровольцев.

3

Воплощение Бога в растафарианстве.

4

Ночь Костров, или Ночь Гая Фокса, – традиционный британский праздник, который отмечается 5 ноября, в годовщину раскрытия Порохового заговора и заканчивается сожжением на костре чучела Гая Фокса, одного из заговорщиков.

5

Имя Кэндимена происходит от слова «candy» – «конфеты», «сладости», то есть по сути, антагониста зовут Сластеной.

6

Fait accompli (франц.) – свершившийся факт.

7

Борсталь – исправительное учреждение для заключенных от 16 до 21 года. Борстальская тюремная система существовала в Великобритании с 1902 по 1982 год и получила свое имя по названию первой из подобных тюрем.

8

Хоули Харви Криппен (1862–1910) – американский врач и гомеопат, первый преступник, задержанный благодаря радиосвязи. 23 ноября 1910 года был казнен за убийство своей жены в Пентонвиле и похоронен на территории тюрьмы.

9

С английского языка фамилия Bishop переводится как «епископ».

10

Быт. 1:28.

11

Имя, данное при крещении. (Прим. перев.)

12

Револьвер 38-го калибра.

Content

Клайв Баркер
Книги крови
Запретное
Сборник

Благодарности

Том IV Нечеловеческая доля

Внутренняя политика (пер. Марии Акимовой)

Нечеловеческая Доля (пер. Марии Акимовой)

Откровение (пер. Марии Галиной)

Изыди, Сатана (пер. Марии Галиной)

Век Желания (пер. Марии Галиной)

Книги крови Том V Во плоти

Запретное (пер. Романа Демидова)

Мадонна (пер. Александра Крышана)

Дети Вавилона (пер. Романа Демидова)

Во плоти (пер. Романа Демидова)

Книги крови Том VI

Живая смерть (пер. Юлии Кирюковой)

Как истекают кровью мерзавцы (пер. Юлии Кирюковой)

Сумерки над башнями (пер. Марии Акимовой)

Последняя иллюзия (пер. Александра Крышана)

(Постскриптум) На Иерусалимской улице (пер. Юлии Кирюковой)

Примечания