Дети Дня

Глава 1

Вирранд Тианальт возвращался домой не в духе. Его люди хорошо знали своего господина, потому никто не осмеливался нарушать его угрюмого уединения. Двое всадников ехали сильно впереди, осматривая дорогу. Сержант Фарна держался рядом. Следом на телеге везли шкуру дракона и двоих убитых солдат, завернутых в рогожу. То, что от них осталось, лучше было бы не видеть. От шкуры исходил кислотный резкий запах с привкусом металла. За шкуру дадут дорого, еще дороже — за защечные железы. Вирранд даже не решил еще — отдать ли это добро своему лекарю или сбыть в Дарду, в тамошний лекарский анклав. Мысль чуть покрутилась в голове и улетела.

Вирранд поднял голову. Полдень был пасмурный, туман лежал на холмах, прикрывая лесистые вершины. Дорога поднималась то вверх, то вниз, еще несколько таких подъемов и спусков — и родной дом. Замок Тиана.

Вирранд его не любил. Что с того, что замок древний, что фундамент сохранился чуть ли не с самых Грозовых лет, что в подвалах, говорят, есть даже выходы в туннели Ночных? Вирранд не испытывал трепета перед древностями.

Самая древняя постройка стояла на вершине холма, тяжелый серый каменный квадрат с узкими щелками окон, наследие Грозовых лет, когда тварей было много. Теперь там уже давно никто не жил, и замок постепенно дряхлел и разваливался.

Новый замок у подножия холма он тоже не любил. Это был дом его отца, а отца он ненавидел. Сейчас в Тиане жила его сестра — пока не будет достроен новый, красивый дом в Тианском торжище. Ему, молодому Блюстителю Юга, приходилось много времени проводить в Уэльте, южной столице, и в Дарде, на границе с пустыней.

Польза от Тианы была одна — она еще с Грозовых лет прикрывала Королевское кольцо от леса, что тянулся на восток до самых Холмов. А лес — это твари.

Вирранд велел построить цепочку маленьких форпостов вдоль леса от Тианы. На это ушло много серебра Южной Четверти, очень много. И его, Вирранда, серебра тоже. Потому что Вирранд хотел новый город — здесь, в Тианском торгу, куда приезжают отовсюду скупать знаменитые гранаты из копей в Тианском лесу. Благодаря гранатному рынку Тианский торг начал разрастаться. Хороший может получиться город, не хуже Дарды. Но замок, это чудище каменное, торчавшее в виду города, все портил. Но пусть Тиана себе стоит. Есть люди, которые находят в ней какую-то прелесть — пусть, известность никогда никому не мешала. Если кому угодно лазать по старым подземельям — милости просим, только платите.

Но до того, как дом будет закончен, пройдет еще много месяцев. А пока придется время от времени возвращаться в Тиану. Сестру нельзя увозить в Уэльту. Рано. Во дворце Блюстителей Юга слишком много соблазнов, слишком много нового, а она такая юная, такая нежная… Нет. Здесь она, по крайней мере, под хорошим присмотром.

Вирранд терпеть не мог Тиану еще из-за отца. Ему стукнуло пятнадцать, когда мать умерла. Деаре Ньявель была на редкость некрасива — высокая, угловатая, безгрудая, с лошадиным лицом и светлыми бровями над бесцветными глазами. Вся в отца, Тиво Ньявельта. Но не ради красоты дед Вирранда, Иарра Тианальт, женил никчемного сына на этой девице. Деаре была женщиной умной, властной, и ее родня, Ньявельты, была сильная. Деаре очень любила своих детей — сына Вирранда и дочку Анье. Мужа она держала в кулаке. А иногда этим самым кулаком и побивала, и ничего он сделать не мог, потому что Ньявельты были в большом фаворе у отца нынешнего короля, а когда старый король умер, дядя Тиво Ньявельт стал регентом, и даже ходил на поле Энорэг вместо короля заключать Уговор, потому как король был еще слишком мал, чтобы встать на Королевский Камень. А пока Камень не признал короля, он и Уговор заключать не может. Так что Ньявельты были сильным родом и на Юге, и в Столице.

Вирранд так и не понял до конца, как получилось, что Ньявельты не перехватили у Тианальтов титула Блюстителей Юга. Потому, что отец для этой великой должности не годился. Говорили, что дед Иарра вообще намеревался просить короля передать титул не своему сыну Арьену, а внуку, Вирранду, когда тот только родился. Как бы то ни было, настоящим Блюстителем Юга все это время был дядя Тиво Ньявельт. И почему король не нарушил древнюю традицию и не лишил Тианальтов титула? Ведь говорят же — Камень признает не королевскую кровь, а королевскую правду. Стало быть, Блюстителем Юга и подавно можно стать не по крови, а по достоинству.

Вирранд рано повзрослел. Он видел, во что превращается Тиана. Он как мог старался быть настоящим Тианальтом — с двенадцати лет выезжал вместе с охотниками в лес, на тварей, охранял дороги и соседние поселения и, надо сказать, в этом преуспел. Его уважали. Но господином Тианы и Блюстителем Юга считался все же отец, Арьен Тианальт. И когда матушка Вирранда померла родами, папенька пустился во все тяжкие. Сразу же в Тиане откуда-то появились какие-то развеселые тетки и девицы, непонятные личности с мерзкими рожами, которые расхаживали везде и всюду и вели себя как хозяева. Вирранду приходилось защищать и сестру, и слуг, да еще и продолжать выполнять обязанности стража Тианы, как наследнику рода. Дошло до того, что Вирранду, которому тогда едва сравнялось шестнадцать, пришлось сбежать к дяде, Тиво Ньявельту, чтобы с его помощью подать на отца родного жалобу в королевский суд. Папенька просто спускал семейное добро, запустив лапу и в приданое Анье. Вирранд попытался было батюшку остановить разумными доводами, но получил по морде, затем на него в его собственном замке напали со спины, по-подлому, отцовы дружки. Вирранд был парнем крепким, да и солдаты не дали командира в обиду, но больше терпеть такое было нельзя. Чаша переполнилась, когда один из папашиных дружков ворвался к Анье и, заткнув ей рот задранной юбкой, взгромоздился было на нее, а папаша, к которому кинулась с визгом нянька, только ржал в ответ — а плевал я на ньявельтово отродье! Вот тут Вирранд не стерпел. Башку насильнику он проломил не задумываясь, выволок из комнаты ревмя ревущих Анье и няньку, и пока папаша с пьяными дружками не очухались, приказал солдатам всех повязать и запереть, а отца закрыть в его комнате и не выпускать ни за что, пока он не вернется.

Ох, и славная была драка! Сквитались за все.

Вирранд понимал, что нарушил и сыновнюю почтительность, и долг подданного, но всему есть предел. Отец явно сошел с ума, а, стало быть, его Правда нарушена, и правителем он быть недостоин. Да какой правитель, право слово, после смерти матери, целых два года он в Уэльте ни разу не бывал! Конечно же, дядя Тиво Ньявельт, регент при малолетнем короле, взял Юг под свою опеку.

Вот так и начался путь Вирранда Тианальта. Потом был королевский суд (точнее, ньявельтовский, королю было всего двенадцать лет). Папеньку лишили прав, старшим в роду стал шестнадцатилетний Вирранд, после чего старший Тианальт, которого сын скрутил пожестче, чем покойница-супруга, тихо спился и помер под надзором в своем замке. В ненавистной Вирранду Тиане.

Дядя Ньявельт наверняка рассчитывал, что сын сестры будет покорной фигурой на доске его игры. Но Вирранд был себе на уме. Теперь титул Блюстителя Юга перешел к нему, но он еще не был совершеннолетним. Вирранд не торопился проявлять самостоятельность. Он учился. Стражем Тианы он был достаточно долго, чтобы его полюбили и зауважали и в Тиане и в ближней Дарде. Вирранд старался заслужить любовь и уважение Уэльты, столицы Юга. Вирранд хотел быть хорошим Блюстителем. Настоящим Тианальтом, как в преданиях и книгах. Как на гобеленах, где предок, Тьянна Высокий, предводитель своего народа, стоял среди величайших воинов на поле Энорэг после последней битвы. Тьянна был свидетелем Уговора двух братьев-близнецов, Черной птицы и Белой. Первых короля Ночи и короля Дня.

Когда пять лет назад Вирранду сравнялся двадцать один год, он вступил в свои права Блюстителя. Это случилось в тот же год, когда молодой король встал на Камень, и тот вскрикнул под ним.

И тут дядя Ньявельт увидел совсем другого Вирранда. Сына не никчемного Арьена Тианальта, а его дочери, Деаре Ньявель-Тианаль. И отступил. Ему всегда хватало мудрости вовремя отступать.

— Я прямо как Силлата. Только он был Силлата Могучий, а я могучеством не вышел, — подтрунивал он над собой, когда Вирранд получил из рук короля титул Блюстителя.

Вирранд не знал, похвалой это считать или укором. Кенмера хитростью отобрал у своего дяди Силлаты власть в Кальберне в Грозовые времена. Пока Силлата водил войска, Кенмера по совету своей матери Тайальде привлекал к себе сердца знати и простого народа. И когда дядя вернулся из похода, люди не захотели его. Буен он был. Зато он получил в жены Тайальде Прекрасную. Ту, что потом родила ему королей-близнецов. А у Кенмеры детей так и не было… Очень уж увесистый намек. Вирранд подумал, что дядя в обиде и потому несправедлив. Он, Тианальт, все же не лестью добился уважения, а своими доблестями и хозяйственным умом. Но дядину обиду надо было возместить — не след ссориться с родней. С сильной родней. Ведь Тиво Ньявельт оставался наставником короля еще целых три года.

Вирранд подарил дяде богатую серебряную шахту — за заботу о его семье и Южной четверти. Через три года молодой король подарил ему дворец в Столице и право на добычу янтаря в северной Кальберне. И пожизненный титул королевского опекуна. И голос в Совете, как у Блюстителей четвертей. И еще много всяких лестных мелких привилегий — как говорил сам Ньявельт, «бантиков на дублет».

Вирранд внешностью пошел в отцову породу — крепкий, статный, белокурый, с волнистой бородкой, делавшей его старше. Анье лицом тоже была мила — не в мать, но, увы, такая же плоскогрудая и худая. Да еще и дура дурой, хоть плачь. Мать женщиной была решительной и умной, а эта в кого пошла — одним богам ведомо. Если Вирранд, по настоянию матушки обученный читать, писать и считать, свои умения употребил на пользу хозяйству, то Анье в счетных книгах ничего не понимала и зевала над ними, зато всякую дурь про любовь читала запоем, как бы брат ни пытался вложить ей ума в голову — даже тумаками. В ответ она только тихо плакала и страдала, от чего брат чувствовал себя поганцем, но поделать ничего не мог. Для ее же пользы старался! Так что сестру надо было срочно пристроить за человека достойного, почтенного, порядочного и богатого — да хоть бы и не очень богатого, только чтобы рожала она детей и не забивала голову всякими бреднями из старинных романов.

От мыслей о сестре, о поисках жениха, о необходимом большом приданом — кто ж ее, дуру такую иначе возьмет? — у Вирранда испортилось настроение. Расходы, везде расходы… Вирранд очень не любил расходов, и начал злиться на сестру. А ведь сестрица еще и старый замок любит, дурища. Находит в нем нечто этакое, и в городе жить отказывается, плачет… Ладно. Перемелется — мука будет.

В Столицу все равно надо ехать — Середина лета на носу.

Надо взять с собой сестру — авось, удастся сговорить ее за достойного человека. Еще в столице надо пойти в Дом Бардов и поговорить о непонятных делах на южной границе людских земель.

Барды. Это слово потащило за собой цепочку мыслей и воспоминаний. Барды — граница-пустыня-жара-студенистая дрожащая хьяшта-дракон. Дракон смердел. Дракон был черный. Сейчас он был черный, а тогда, в пустыне, каждая чешуйка была окантована полоской пламени, как будто внутри дракона был только огонь, который выбивался изо всех щелей, из глаз, из пасти, из ушей, отовсюду. Как такая тварь может быть живой?

Его передернуло от воспоминания о том жутком жаре, который волной накрыл его вблизи хьяшты — ничего себе, вблизи, больше полета стрелы. Даже кости мгновенно заныли… Если бы не барды. Вот как эти выдерживают жар, даже одежда на них не загорается?

А на северной границе в ледяных плавучих горах живут ледяные драконы, и неведомые чудища поднимаются ночами из морских глубин, и поют песни тоски, безволия и погибели. На востоке на бесконечных болотах живут подобные туману призраки, проникающие в тело и выедающие его изнутри за какие-то мгновения, а в самих болотах кольцами вьются огромные розовые черви. На западе сирены криком убивают рыбаков. Нет, свои, пустынные твари привычнее…

А еще говорят, что в пустыне есть места, где живут люди, почему-то ушедшие туда из обжитых мест. И на северных берегах. И на западных островах. И в восточных холмистых лесах. Как же это быть-то может, зачем люди туда лезут, зачем? Нет, понятно, изгои, а ведь есть и чокнутые, которые говорят, что до Стены можно дойти, и что будто бы за Стеной что-то есть! Да ничего там нет. Мир кончается Стеной, и раз боги так сделали, значит, так и должно быть, и не дело человека искать неведомого.

А все же хьяшта стоит уже много дней… Бывало ли такое прежде? И не творится ли чего подобного на других границах? Ведь веками ничего не менялось, не может быть хорошего в переменах, на том стоит мир. Перемены — дурной знак.

Вирранд передернулся от странной дрожи — перемены, говоришь. А ведь государь уже три года не выезжает в Объезд. Теперь все приезжают к нему в Столицу… Не перемена ли?..

А вот и последний подъем. Морось вроде начала развеиваться, в небе проявился бледный кружок солнца. Последний подъем — и с холма будет видно Тиану новую и старую.

«А все же снесу я эту старую громадину, — решительно сказал себе Вирранд. — Когда-нибудь снесу. Она же сто лет не развалится, а видеть я эту кучу дерьма уже не могу».

А сестру лучше пристроить как можно скорее. Тогда будет легче разбираться и с хьяштой, и с замком. И своими делами. Пока сестру не пристроишь — как жениться?

***

Анье Тианаль и не думала — не гадала, что все так в одночасье возьмет и переменится. Брат давно уже поговаривал, что надо, надо замуж, но дальше разговоров дело не заходило. И можно было придумывать себе прекрасные истории, в которых ее кто-нибудь от чего-нибудь спасал, а потом робко и трепетно просил у брата ее руки, и брат, конечно, соглашался, потому, что это был…

А вот с «это был» оказывалось куда сложнее. Потому, как все, кто попадался ей в Южной Четверти, в Ньявии, в Тиане, даже в Дарде, были каким-то не такими. Они глупо шутили, или были грубы, или от них плохо пахло, или они были не так одеты, или некрасивы, в общем, совсем не то. Хуже того — они напоминали отцовых дружков, от чего у Анье сразу куда-то падало сердчишко, в животе холодело, голова кружилась, и хотелось немедленно куда-нибудь спрятаться. И потому, когда брат, очередной раз приехав в Тиану, решительно сказал — едем в Столицу искать тебе жениха, Анье затряслась, зарыдала, упала на колени и, цепляясь за братнины штаны, заголосила:

— Ой, братик! Ой, миленький! Ой, не надо!

Вирранд понял, что если сейчас не поставит на своем, то опять размокнет от бабьих слез.

— Надо! — рявкнул он и, вырвавшись, ушел к себе. На душе странно полегчало — решение было принято.

***

Анье собиралась сбежать.

С какого-то времени Анье постоянно от кого-то и куда-то убегала. После того, как умерла мать, она начала убегать и прятаться от отцовых дружков в разных закоулках Тианы. Потом начала убегать от этого некрасивого мира в книги и мечты. Вирранд уж тысячу раз проклял себя за то, что слишком потакал сестре. Вот она и ушла совсем в свои выдумки.

И сейчас она снова собиралась сбежать. Только вот этого Вирранд уже предположить не мог, потому ничего не подозревал. Ну, поплачет, успокоится. Но Анье уже нарисовала себе ужасного жениха, воображение понеслось дальше, и выход нашелся только один.

В книжках несчастные девицы всегда убегали от злых мачех, ненавистных женихов и прочих напастей куда глаза глядят. И это было правильно, потому, что потом всегда все кончалось хорошо. Сначала будет страшно, но потом обязательно встретится кто-нибудь, кто поможет. Старушка с волшебным яблочком, семеро братьев-ночных, заколдованный волк, белый олень, дева-лебедь, словом, обязательно кто-то поможет, а потом приведет прекрасного юношу на белом коне, и все устроится.

Странным образом Анье понимала, что написанное в книжках существует только в книжках, что на самом деле никаких старушек с волшебным яблочком не встретится, но в то же время верила, что обязательно совершится какое-то чудо, и все будет хорошо. А, значит, надо убежать.

Анье даже не думала о том, чтобы сбежать в Дарду к дяде Ньявельту, или в какой-нибудь еще город. Там были обычные люди, значит, все будет как обычно — то есть, некрасиво, вонюче, грубо или тошнотворно обыденно. Даже брат и нянюшка, самые лучшие на свете люди, тоже были просто людьми. Брат иной раз орал и даже давал тумака, от него часто плохо пахло, нянька ночью пускала слюни и храпела. А еще у нее были толстые желтые ногти.

А в книжках были яркие красивые миниатюры. Там на холмах стояли тонкие и хрупкие, как раковины, замки. Там все люди были изящны, звонки и чисты, в небесах летали белые птицы, в лесах гуляли стройные олени и единороги, и все было чудесно и прекрасно. Словом, надо было непременно бежать. Ведь в книгах не могут писать полной неправды, как бы брат ни ругался на «дурацкие выдумки», в них обязательно есть хоть чуточку правды!

Вопрос был только в том, как незаметно выйти из замка. Нянька не спускала глаз со своего непутевого сокровища — брат прибьет всякого, кто допустит, чтобы с сестрой что-нибудь случилось.

Надо было измыслить способ и сбежать. В лес. Почему в лес — она не знала, просто сразу как-то пришло решение — в лес. Лес близко. Вон, из окна видно. С большого тракта, что ведет на Дарду, наверняка сворачивает много тропинок. Даже Ифа в лес ходит и чудное рассказывает. Даже Ифа, и ничего с ним не случилось ни разу!

Так вот она и попросит Ифу! Он обязательно поможет! Анье даже запрыгала от радости — конечно, Ифа!

Ифа был местным дурачком, прижитым кухаркой от покойного Арьена Тианальта. То есть, по отцу он приходился братом Анье и Вирранду. Может, потому его и держали в замке, не приставив ни к какому особому делу — так, убогонький при кухне. Ифа был тоненький, белый, как юноша с миниатюры в книге. С большими голубыми глазами в длинных темных ресницах, как у Вирранда — только у Тианальта в них был холод, а у Ифы — голубое безоблачное летнее небо. Бездумно-улыбчивое лицо с нежной румяной кожей. «Прям девочка», — умилялись все служанки в замке. Мало какая из них не вычесывала нежно вшей из светлых его прядей, пока Ифа сидел на полу, покорно положив голову женщине на колени и смотрел в одну точку, улыбаясь, словно видел что-то, одному ему доступное и понятное. Говорили, что убогенького ни один зверь, ни одна тварь не трогает, и что ходит он в лес, в белой своей длинной рубашечке ничего не боясь, совсем босенький. Как он выходит из замка и как возвращается — никто не следил. У убогих свои пути. Вот с ним и надо поговорить. Пусть выведет к лесу.

За Ифой никто никогда не следил и не искал его, он всегда «вот только что тут был». Так и сейчас Анье все отвечали. «Где-то тут был, барышня, только что». Никто не спросил — зачем он ей. Что убогонький, что собачка.

Ифа нашелся на птичьем дворе. Он сидел на корточках, улыбался и гукал — разговаривал на своем языке с бледно-коричневыми курами. А те рылись в песке, дергано вертели головами и квохтали о чем-то своем. Стоял полдень, в это время странным образом клонит ко сну и безделью. Говорят, в такое время полуденные твари крадут детей и выпивают у коров молоко. В такое время все вроде как и по делам, а нигде никого не сыщешь, и никто за тобой не следит, потому, что барышня «вот прямо сейчас где-то тут была».

— Ифа! — позвала Анье.

Убогий медленно поднял голову, все еще улыбаясь. Ноги его были грязны, под ногтями — черные полоски. Но почему-то он не был противен. «У него мысли не воняют», — вдруг подумала Анье и сама себе удивилась. Ну не дурно ли — плохо думать о людях? А ничего поделать с собой она не могла.

— Ифа, ты знаешь дорогу в лес? — она говорила шепотом.

Убогий не сразу, но кивнул.

— Ты отведешь меня? Чтобы никто не видел?

Ифа все смотрел на Анье своими безмятежными пустыми глазами.

— Ифа, миленький, мне очень-очень надо! Злые люди…

Убогий заволновался, засуетился, брови запрыгали на его лице и задергались, он загукал.

— Так отведешь?

Ифа закивал, схватил Анье за руку и потянул за собой.

— Прямо сейчас?

Это было уж слишком скоро. Она не была готова прямо сейчас. Ифа умоляюще поднял брови, еще крепче стиснул руку Анье.

И Анье пошла.

***

Ифа шел лестницам вниз, как облачко тумана, словно бы скользя над засыпанным мусором и обломками полом. Они спустились к колодцу, затем вышли в подземелья Сквозь провалы в потолке проникало полуденное солнце и в колоннах его лучей кружилась вековая пыль. Ифа-облачко скользил сквозь эти колонны, исчезая в тени и возникая снова, словно он был бестелесным. Анье была так заворожена этим зрелищем, что просто шла, не замечая дороги и, и когда они вдруг оказались в лесу, она не сразу спохватилась, что не запомнила, откуда они вышли. Пути назад она уже не нашла бы.

Они шли уже долго. Очарование рассеялось, и Анье начала уставать. Было жарко, влажно и душно, Анье спотыкалась на корнях и скользила на поросших мхом камнях. Вокруг зудели насекомые, в лицо бросалась липкая паутина, а Ифа все скользил впереди, постепенно удаляясь. Анье упала.

— Стой! Подожди! — задыхаясь, крикнула она, но Ифа словно не слышал. Он уходил все дальше, растворяясь среди деревьев, как клочок тумана.

— Ифа!!! — снова закричала она.

Тишина. Даже эхо не было. Анье начала осознавать звуки леса. Жужжание насекомых. Шелест травы. Перекличка птиц. Где-то в верхушках шумел легкий ветер, наверху проползали ленивые облака, волоча за собой по земле легкие тени. Земля была сырой.

По подолу Анье пополз какой-то жук, большой и цеплючий. Анье взвизгнула. И вот тут на нее вдруг напал страх. Огромный страх. Все изменилось. Деревья обступали ее со всех сторон. В темноте леса пряталось что-то неведомое, следило из-под ветвей. Пауки медленно ткали свою паутину, чтобы бросить ей в лицо, мошкара злобно жужжала, готовясь облепить ее с ног до головы и выпить всю кровь. Она в панике огляделась по сторонам, увидела небольшой просвет и бросилась туда сквозь подлесок, всхлипывая и подвывая. Это была маленькая полянка, посередине которой возвышалось груда валунов в два раза выше Анье. Она не понимала, чего боится, но страх был уже неодолим, он нахлынул волной, и Анье заскулила от ужаса и села на землю, потому, что ноги вдруг перестали ее держать. Заложило уши, закружилась голова, в глазах потемнело. Это кто-то явно подкрался сзади и заглатывает живьем. Какая-то лесная тварь. Анье из последних сил отчаянно завопила, и перестала ощущать хоть что-нибудь.

— Где она? — рычал Вирранд. — Где эта дура? Сестра где? Перевешаю!!

Никто не мог ничего сказать. Наконец, кто-то вспомнил, что она вроде как спрашивала про дурачка Ифу.

— Найти этого…, — почти лишившись от ярости голоса, проклокотал Вирранд. — Найти.

Когда Анье пришла в себя, первое, что она увидела, была огромная уродливая голова какого-то чудовища. Она заорала. Голова исчезла. Лишь мгновение спустя она поняла, что это был кузнечик. По ее платью ползали муравьи, в волосы набился всякий мусор. Анье, брезгливо отряхиваясь, забралась на валун. Тени уже стали длиннее. Понятно было, что в лесу стемнеет быстрее. Анье подумала, что если она заберется на валуны, то вдруг можно будет увидеть Тиану? Ведь не могли они далеко уйти.

Пыхтя и постанывая, она стала забираться наверх. Валуны были теплые и гладкие. Взобравшись чуть повыше, она увидела с другой стороны выемки, прямо ступеньки по которым уж куда сподручнее было бы подниматься. Словно кто-то нарочно их сделал. А, может, и нарочно. Может, лесная стража. Они же охотятся на лесных тварей, когда тех становится чересчур много и начинает гибнуть слишком много народу.

Анье поднялась наверх.

И увидела человека. Он сидел в тени самого верхнего камня, как у подножия трона, и смотрел на нее. Он не шевелился. У него была очень белая кожа, одежда на нем была темная, коричнево-зеленая. В руках он держал лук и две стрелы. Темный, такой неподвижный, он мог бы слиться с лишайниками, богато покрывавшими камни. Особенно если смотреть издали.

— Вы… кто? — тихо спросила она, словно пробуя голос.

Человек не ответил. Взгляд его стал удивленным. Он по-прежнему не шевелился.

— Почему вы не отвечаете? — ей потихоньку снова начинало становиться страшно.

— Ты меня видишь, девушка? — недоверчиво спросил тот, как-то странно выговаривая слова.

— Да, сударь, — удивилась Анье. — Вы из лесной стражи? Отведите меня домой, будьте любезны. Я Анье Тианаль, — для пущей важности добавила она.

— Ты либо очень отважна, либо непроходимая дура, — ответил мужчина некуртуазно.

Анье была готова возмутиться, как вдруг мужчина насторожился, бесшумно поднялся и знаком приказал Анье молчать. Мужчина застыл, прислушиваясь. Анье прислушалась тоже.

Ничего.

Она хотела было уже спросить у мужчины, в чем дело, как услышала тихий-тихий плач. Это был даже не звук в полном смысле этого слова — скорее, предчувствие звука.

— Кто…

— Заткнись, — одними губами произнес мужчина.

Снова послышался плач — уже ближе. Птицы вдруг перестали перекликаться, даже насекомые исчезли. Жалобный, тихий плач ребенка. Мужчина вдруг положил лук на камни, достал из-за пазухи черный платок и завязал себе глаза. Затем уверенно, словно с открытыми глазами, взял лук и наложил стрелу на тетиву.

Вот тут Анье действительно испугалась. Слишком странно действовал человек. А плач приближался. Теперь в нем слышалась странная настойчивость. Мужчина медленно поворачивался, направляя острие стрелы куда-то в лесную тень. Анье, которую уже ощутимо трясло, следила за направлением стрелы. И вдруг тень от дерева по другую сторону поляны как-то дрогнула. Всего на миг, словно это был обман зрения, но стрела уже сорвалась с тетивы. Мужчина тут же наложил другую и замер, прислушиваясь. Плач прервался коротким скулением. Он еще раз выстрелил. Короткий всхлип. Тишина. Мужчина почти бесшумно скатился вниз, исчез в лесу и через несколько бесконечных мгновений появился на поляне с отвратительным куском окровавленной кожи с длинными прядями белых волос. Сунув добычу в кожаную сумку, он быстро поднялся на камни.

— Я слышу погоню, — спокойно сказа он. — Сюда мчатся кони, лают собаки. Это Дневные. Сдается, это за тобой.

— Я ничего не слышу, — прошептала Анье.

— Ты Дневная, и ты не привыкла к лесу. Зря ты ушла из дома.

— Ты Ночной? — ахнула Анье. — Но ты же совсем как мы!

Мужчина даже не ответил.

— Жди тут.

Он спустился вниз — и как растворился в тени. Точно как Ифа растаял в лесу облачком.

Через пару минут Анье тоже услышала далекий лай собак. Он все приближался, потом послышались голоса и топот копыт, треск веток и ругань. На поляну выскочили собаки, стали прыгать вокруг камней, затем одна бросилась было в лес, туда, куда стрелял Ночной, и тут же вылетела оттуда с жалобным визгом.

А потом на поляне появился брат со своими людьми.

— Да вот она! — заорал кто-то.

Брат молча смотрел на нее снизу вверх, и ничего хорошего его взгляд не предвещал.

— Слезай, — наконец, сказал он.

— Господин! — выбежал и леса один из охотников. — Господин!

— Что там? — рявкнул Тианальт.

— Полудница, — почтительным шепотом проговорил тот. — Мертвая. И скальп снят.

Брат мгновенно забыл об Анье. Она начала робко спускаться вниз. На поляну вытащили бледное существо, похожее на человека, на женщину в длинной белой одежде. Но на самом деле это были длинные волосы, покрывавшие ее тело от шеи до ног. Лицо полудницы было отвратительно похоже на человеческое — огромные ярко-зеленые глаза с вертикальным зрачком, нос с очень узкими ноздрями и треугольный безгубый рот, полный острых зубов. Тонкие когтистые пальцы мертвой хваткой вцепились в торчащее из груди древко стрелы. По жесткой шерсти скатывалась каплями слишком темная кровь. Вторая стрела вошла твари в лоб.

— Такую тварь завалить двумя стрелами… — уважительно прошептал охотник.

— Ночной, — коротко бросил Фарна.

Брат молча посмотрел на сестру. И отвесил ей с размаху оплеуху. Анье схватилась за щеку, глаза мгновенно наполнились слезами, щека покраснела, в ушах зазвенело. Охотники отворачивались и продолжали разговоры, словно ни в чем ни бывало.

— У нас в Холмах женщин не бьют, — послышался голос из ниоткуда. Вот тут все замолчали. А возле камней снова стоял Ночной.

— Она моя сестра! — от неожиданности ответил Вирранд, глядя во все глаза на Ночного.

— И что?

Вирранд побагровел, озлившись на себя. С чего он, Блюститель Юга, оправдывается, да еще перед непонятно кем?

— Я Вирранд Тианальт. Я…

— А я Хелья из Холмов. И тут не Тиана, а лес. И мне ты никто.

Вирранд молча потянул из ножен меч.

— Я не буду с тобой драться — между нами Уговор и вражды нет. Но я с удовольствием набил бы тебе морду. Любящий братец.

— Я вправе учить эту дуру, — процедил Вирранд, делая охотникам знак отойти.

— Она дура, но отважная. И еще вот что я скажу тебе, Тианальт — она увидела меня неподвижного.

С этими словами Ночной повернулся и снова исчез. Собаки поскуливали, прижимаясь к ногам ловчих.

Виранд стиснул кулаки.

— Это неправда, — глухо сказал он. — Вранье. — Он закусил губу, помотал головой, затем заорал: — Ну, что встали? Домой!

Грубо рванул Анье за руку, вздергивая ее к себе на седло.

— А с тобой мы еще дома поговорим, сестрица.

— Ой, братик! — почуяв расправу, быстро запричитала Анье. — Ой, не надо! Ой, милый! Ой, пожалуйста!

— Заткнись, — прошипел Вирранд.

Всю дорогу в замок он угрюмо молчал. Он ненавидел сестру за то, что чувствовал себя неправым. А себя — за то, что испугался слов Ночного. Дневные могут увидеть Ночных только если те нарочно покажутся. Видят Ночных просто так лишь… выродки? Он не верил в существование выродков. А если они и существуют, он не верил в то, что эта их способность противна богам. И более того — он не верил в Шепот богов.

Но вот сейчас он сам убедился, что выродки… то есть, те, кто видят Ночных в любой момент, есть.

Какой вывод он доложен теперь сделать? Какой?

Вирранд помотал головой, прикусив со злости длинную прядь волос.

К Тиане они подъехали уже вечером, когда последний краешек солнца скрылся за лесом.

На рассвете на Знаменной башне ветер тихонько раскачивал маленькую фигурку, похожую на белое облачко.

Глава 2

Тиво Ньявельт мерз, не смотря на летний день. Теплый ветер раскачивал ветви старой яблони, навалившейся на балкон, нагревал белые плиты. И все равно Тиво было холодно. Болезни в последнее время все чаще напоминали о годах. И все чаще подступала тоска. Тиво всю жизнь был человеком деятельным. Но если прежде он трудился ради ясной цели — преумножить богатство, влиятельность и славу семьи, обеспечить будущее сыновьям — то теперь он все чаще делал дело просто ради дела. Чтобы не думать о том, что цели больше, собственно, и нет. Настал момент, когда воспоминаний стало намного больше, чем надежд. А, значит, жизнь перевалила через вершину, и начался неумолимый спуск к смерти.

Сыновья оказались неудачными. Старший — пьяница. Тиво решительно лишил его наследства. Младший — дурак. Умный не ушел бы в пограничную стражу, а остался бы здесь, умножать богатства и славу семьи. Оставалось надеяться на внуков. Тиво покачал головой. Жаль, что Вирранд Тианальт не его сын. Жаль.

Но все же есть еще надежда, что сыновья в конце концов женятся и родят хороших внуков. Вон, отец у Вирранда был совсем никчемный человека, а внук каким молодцом оказался! Вдруг и с его внуками него будет так же?

Немного у него оставалось надежд, зато эти надежды заставляли его жить дальше.

Теплый ветер нес белые лепестки, воздух, тяжелый от аромата цветущих садов, лениво колыхался, медленно разбиваясь о каменные стены усадьбы Ньявельтов. Дом был построен не так давно, Тиво сам выбрал для него место. Усадьба стояла на невысоком пологом холме, у реки, среди вспаханных полей и садов. Тут и там белели маленькие домики арендаторов, возле широкого тракта на Дарду был постоянный торг, так что тут сами по себе выросли два постоялых двора, лавки, склады, кузни и прочее. Ньявельтовы люди стерегли дорогу, и в случае чего подмога оказалась бы на месте через пару минут.

До Дарды было рукой подать, и хотя самый южный город Южной четверти был под властью Блюстителя Юга, Тиво Ньявельт оставался его негласным покровителем.

Тиво Ньявельт подумал, что неплохо бы из местных жителей набирать людей и обучать их нести стражу. Тревожно что-то было на душе в последнее время. За долгие годы жизни он привык доверять своему чутью.

И надо бы поставить все же хоть какие-то стены. Хоть плетни.

И переломить себя и написать младшему. Сын-то ему писал, не ожидая ответа. Просто писал. Кстати, о письмах.

Пару дней назад от племянника пришла весть, что он намерен направляется с сестрой в столицу на празднование Середины лета, и что есть у него важное дело к дядюшке. Что же, возможно опять придется некоторое время управлять Южной четвертью, пока Тианальт в отъезде.

— Господин! — послышался снизу, с белой мощеной дорожки, веселый голос Ирьета, молоденького пажа. — Приехали, приехали!

Тиво встал. Дрожь прошла по телу. С отвращением посмотрел на кувшин с жгуче-горьким целебным питьем. «Моя болезнь только молодильными яблоками лечится», — грустно подумал он, затем расправил плечи и начал спускаться вниз, опираясь на плечо взлетевшего по лестнице Ирьета.

***

За окном стоял теплый вечер начала лета. Старший Ньявельт устроился возле жаровни, чуть сгорбившись, набросив на плечи мех. Ему теперь почти всегда было холодно. Вирранд Тианальт сидел напротив дяди, сдвинув брови. Чуть потрескивали угли.

— Говорят, ты приказал начать сносить старую Тиану?

— Да, дядюшка.

— Ты не торопись.

— А что тянуть? Жить там плохо, все разваливается, на починку денег уйдет — страшно подумать.

— Стены всегда пригодятся.

Вирранд вскинул голову.

— Даже так? Что-то говорят?

— Да ты сам рассказывал о южном рубеже.

«Да и сын твой, дядюшка, наверняка тебе писал».

Двоюродного брата Вирранд давно уже не видел, но вести от него порой получал, как правитель от капитана-порубежника. Интересно, знает ли дядя что-то неизвестное ему или так, просто опасается по-стариковски.

— Вы думаете, что есть опасность?

Старший Ньявельт пожал плечами и промолчал. Вирранд не стал расспрашивать дальше, просто запомнил слова дяди.

— Скажи лучше, что было с малышкой Анье. Впрочем, она не малышка уже, — рассмеялся Ньявельт. — Чужие дети быстро растут.

«Да ведь наверняка знает уже», — подумал Вирранд, но ответил:

— Заблудилась в лесу. Однако, нашли вовремя.

— У Дозорного столба?

— У Дозорного.

— Зачем братца-то единокровного повесил? — прищурился Ньявельт. — Корят тебя.

— Мое дело. В Тиане — мой суд.

Старик рассмеялся.

— Верно, верно. Но лучше не давать повода о себе судачить… Ладно. Ты ведь с делом приехал?

— Да. Дядюшка, я хотел просить, чтобы пока меня не будет…

— Хорошо. Я уже был правителем Юга.

— Хорошо, когда родичи друг друга понимают с полуслова.

Оба рассмеялись.

Старший родич позвонил в колокольчик, появился веселый паж Ирьет. Тиво шепнул ему пару слов, мальчик кивнул, выскочил из двери и вскоре вернулся с пряным вином, сладостями и сыром.

— Иди.

Мальчик вышел.

— Хороший парнишка. Ладно. Ты мне лучше скажи, кого ты там еще видел. В лесу. Когда Анье… заблудилась.

«Все знает. И откуда, хотелось бы знать?»?

— Зачем спрашиваете, дядюшка? Уж верно знаете.

— Я там не был, ты — был.

Вирранд разломил хлебец, обмакнул в вино, собираясь с мыслями. О чем хочет услышать дядя? Что он знает и зачем ему?

Дядюшка первым нарушил молчание.

— Это правда, что Анье увидела Ночного, когда тот не шевелился и молчал?

Вирранд досадливо стиснул ножку кубка.

— Это так?

— Так сказал Ночной.

— А что сказала Анье?

— Анье… — хмыкнул Вирранд. — Да ничего она толком не сказала. Она сама не знает, как и когда его увидела. Говорит только, что это было вдруг.

Дядюшка покачал головой.

— Моя сестра не выродок! — почти рявкнул Вирранд.

— А я этого и не говорил, — поднял брови Тиво. — Но ты должен знать, что такие слухи могут пойти. Я уже говорил — не надо, чтобы о тебе судачили.

— И от кого подут такие слухи?

— Уж точно не от меня. — Ньявельт помолчал, грея руки о кубок с горячим вином. — Я вот что хотел сказать, — снова заговорил Тиво. — Подумай, следует ли тебе искать жениха для сестры далеко?

— Дядюшка, за старшего вашего сына я сестру не отдам. За младшего — возможно. Но если я могу приказать, и Анье выйдет замуж за любого, то вы-то своему сыну приказать жениться не сможете.

Тиво поджал губы. Маллен не станет слушать. Это правда. Но это так горько…

— Последние времена настали — дети идут против родителей, — невесело хохотнул Тиво Ньявельт. — Ты прав, оставим этот разговор. — Он вздохнул. — Но будь осторожен.

— Буду, дядя. — Он отломил кусочек сыра, забросил в рот и запил вином.

— Однако, что там делал Ночной?

— Там лес, ночные твари там водятся.

— Я не об этом. Земли Ночных далеко. Как он оказался здесь?

— Говорят, у них есть подземные пути чуть ли не под всем миром, до самой Стены. А здесь, в Тиане, серебро, — Вирранд поджал губы, вспомнив о подаренной дядюшке серебряной шахте. — Они тоже добывают металл. Мне рассказывали, что наши рудокопы порой выходят в уже кем-то проложенные штольни. Иногда находят там кое-какие предметы, а то напарываются на самих Ночных. Иногда даже меновый торг бывает у них.

— Разве у нас есть что-нибудь ценное для Ночных?

— Видать, есть. Но мои люди с ними вот так не встречались пока. Я был бы не против узнать о них больше… Кто владеет сведениями, тот владеет положением.

— Они тоже могут захотеть сведений. Всегда ли это будет полезно нам?

Виррнад пожал плечами.

— Риск есть риск. Тут уж у каждого своя голова на плечах. Между нами Уговор все-таки, король недавно ездил на поле Энорэг, когда Ночные выставили черное знамя.

Тиво покивал.

— Все же не все меняется. Это хорошо. Хотя…

— О чем вы, дядя?

Тиво Ньявельт ответил не сразу. Некоторое время он, прищурившись, смотрел на яблоневые ветви с круглыми зелеными еще яблочками.

— Поговорим начистоту, племянник. Я уже немолод, чего беречься. Ты сын моей дочери, как-никак. Любимой дочери. Ей бы сыном надо было родиться… Ладно. Я скажу тебе вот что, Тианальт. Я привык, что в нашем мире все незыблемо. Нет, не жизнь одного человека, она как травинка в поле — конь копытом стопчет, пожар сожрет, все такое. — Он бросил горсть крошек на каменные плиты и улыбнулся, когда слетелись горлинки. — Есть вещи, которые меняться не должны. Камень должен вскрикнуть под королем. Король должен держать своей Правдой землю. Он должен совершать Объезд, чтобы везде в землях Дня текла его сила. Он должен блюсти Уговор. — Тиво обернулся к Вирранду. — С тех пор, как я перестал быть при короле, он ни разу не совершал Объезд. Теперь ведь все Блюстители ездят в Столицу. Э?

— Ну, да, — медленно произнес Вирранд.

— Не все перемены к худу, бывает, что и к добру, но только не такие перемены.

— Ну что вы, дядя, это же просто старинные предрассудки.

— Может, и так. Может, я просто старик. Но ты, племянник, на всякий случай учти вот что: король стал изменять древнему обычаю сразу после того, как я уехал от двора. И сразу же после этого сестра его, вечная вдова, завела себе фаворита, того самого Айрима.

— Который богов слышит?

— Который богов слышит.

— Говорят, у короля он в немилости?

— Это да. Впал в немилость после того, как пытался убедить короля не ездить на поле Энорэг подтверждать Уговор. От двора-то его выгнали. Но в милости у принцессы он остался, и при ней ошивается. Но это я не буду обсуждать, ты просто запомни, что я говорю, а думать будешь сам. Да, и смотреть, и слушать, когда придешь в Столицу. Ну, вот… Барды жалуются, что им давно не присылают из столичного Дома Бардов подмоги, хотя в пустыне не все гладко.

Вирранд поджал губы. Ноздри его раздулись. Перед глазами встала та хьяшта, та долгая, прыгающая хьяшта.

— В те же сообщениях, что я получаю из столицы, говорится, что в Дом Бардов стали приводить все меньше детей на учебу, и так по всему Королевском уделу. А вот принцесса и в Столице, и почти во всех городках в королевской части заводит дома, где собирает сирот и ненужных детей, где их за счет принцессы кормят-поят и воспитывают.

— Что тут худого?

— Да ничего. Ты просто имей в виду… А теперь давай-ка про дела поближе. Меня, племянник, беспокоит то, что творится в пустыне. Такого прежде не отмечалось ни в каких летописях, хрониках, донесениях за долгие годы… А ты знаешь, что в моем Доме Бардов в Дарде много таких документов.

Вирранд кивнул.

— Знаю. Хотел бы понять, везде ли так, или нам олдним достается. Вернусь — соберу совет в Уэльте.

— Не в Дарде?

Вирранд улыбнулся.

— Все же столица Юга — Уэльта. Я понимаю, что вам сейчас дальше Дарды ехать не хотелось бы, так я сам потом к вам приеду. А потом в Дарде, дядя, мы приватно потолкуем, с бардами и стражами. А вы пока не могли бы мне со всех уделов собрать известия?

Тиво усмехнулся.

— Уже приказал, племянник.

Вирранд лишь покачал головой. Дядюшка предусмотрителен. Возможно, даже слишком.

***

Уэльта, столица Юга, давно уже выплеснулась за древние стены, истаявшие от времени, словно оплывающие по весне снежные глыбы. Город стоял над широкой долиной реки Тавишты, выходившей к зеленым Срединным равнинам Королевского удела. Эту долину все называли Садом Юга, и сейчас она была вся в белой и розовой кипени. Где-то там, севернее Тавишта впадала в великую Анфьяр, стремившую воды к морю.

Анье во все глаза смотрела по сторонам из окошка паланкина. Брат ехал впереди на белом тяжелом жеребце. Блюститель Юга направлялся в свою столицу.

Вирранд любил этот город, а в городе любили его. Если бы у него был брат… Вирранд помотал головой, отгоняя неприятные воспоминания о дурачке. Вот ведь, удружил батюшка…

Был бы брат, он остался бы в Тиане, стражем, а он, Блюститель, должен быть здесь, в Уэльте, в стольном своем городе над широкой рекой. Здесь столько дел! Нужен свой Дом Бардов, как в Столице. Дядюшка в Дарде, вон, уже позаботился. И нужен второй мост, ниже по течению, и дорогу проложить от него к тракту на той стороне. И отремонтировать акведук.

Вирранд усмехнулся. Он не может не думать о хозяйстве. А Уэльта — это его хозяйство. Как и весь Юг.

Люди стояли по обе стороны Главной улицы, от самого въезда до старинных ворот Вышгорода и до дворца. Из окон свешивались яркие ковры или полосы ткани, летели цветы, над городом летали серебристой стайкой вспугнутые шумом голуби.

Анье словно в сказку попала. Это было как в книгах! Все было красиво, празднично, люди были нарядные, пели и плясали, и большеглазые детишки бросали брату цветы. Если все пойдет так и дальше, то, наверное, ее и правда будет ждать прекрасный юноша, похожий на картинку в книге. Она видела вокруг только радость и красоту, и была счастлива.

***

Маллен Ньявельт не спал вторую ночь. Просто не мог. Чересчур затянувшееся спокойствие тревожило его гораздо сильнее, чем застоявшаяся хьяшта. А тут еще письмо от отца. Поскольку отец никогда ему сам не писал и не изволил отвечать, это тоже стало для Маллена тревожным признаком.

Он сидел в своей комнатушке в офицерском бараке. В открытом окне плыли звезды. Под окном, на дворе, храпел верный Ошта, где-то перекликались часовые. У бардов горело окно на чердаке — Дисса не спал тоже. Опять нехороший знак. Все не так, все не так.

— Не спишь, капитан? — раздался над ухом вкрадчивый шепот.

— Здоров ты людей пугать, Онда.

Бард осклабился.

— Да уж.

Даже если бы не излюбленная привычка Онды появляться незаметно, его рожа могла испугать кого угодно. Здоровенный мужик, бритый наголо, с узким лбом, острыми ушами и широкой челюстью, с длинными ручищами. За барда его никто не принимал никогда, чем Онда беззастенчиво пользовался.

— Не спишь, капитан?

— Да, как и ты. Поговорим?

— Поговорим.

Маллен поджег фитиль в масляном светильнике. Подрезал его, чтобы не так чадил. Встал, снял с очага котелок. Угли еще не остыли, сладкое ягодное варево было почти горячим. Налил две кружки, достал хлеба из мешка на стене, полкруга сыра.

— Не стесняйся.

— Я тебя не объем.

Онда и правда ел поразительно мало. Загадочные люди барды.

— Меня вот что тревожит, — заговорил Онда совершенно спокойным тоном. — Меня тревожат эти маленькие-маленькие перемены. Они маленькие-маленькие, совсем незаметные. Можно сказать, что и переменами их считать трудно. Но беда в том, что к ним сначала привыкаешь и перестаешь замечать. А потом происходит еще такая вот малюхонькая. И к ней привыкаешь, и ее не замечаешь. Это, знаешь, как на севере — снег на ветку падает-падает, ветка гнется-гнется, а потом вдруг одна снежинка добавится, ветка — хрясь! — и ломается.

— А что, все перемены плохи?

— А кто знает, что хорошо, что плохо? Но мне тревожно. А я бард. Я чую.

Маллен молчал, поджав губы. Долго молчал. Затем заговорил.

— Честно скажу, я тоже в тревоге. Мы тут на границе, нам виднее всех. Хьяшта простояла дольше обычного, дракон был злее обычного. Но справились же? Хьяшта — это плохо, такие перемены мне не нравятся. Но по крайне мере, я понимаю, чего ждать от хьяшты и от дракона. Но есть вещи, которых я не понимаю. Я просто капитан, не больше. И я вынужден верить тем, кого считаю более знающими. Я, конечно, не бард, но отец счел нужным дать мне хорошее образование. Я знаю, что наш мир стоит на неизменных законах. Есть Уговор. Есть истинный король. Боги спят. Это три основы, жизнь такова, и пусть таковой и будет. И я не хочу перемен. И тут вдруг мне говорят — боги вдруг начали шептать кому-то на ухо. Но боги спят! Или не так?

— Так говорят. И так говорят, что Жадный выиграл этот мир, пусть и обманом.

Маллен отмахнулся.

— Ну не надо снова, не надо! Я не бард! Сейчас ты опять скажешь, что тогда мир принадлежит Жадному!

— С точки зрения формальной логики…

— Я тебя сейчас стукну.

— Но ведь отец дал тебе образование? — Маллен даже в сумраке увидел жуткую ухмылку Онды. — Стало быть, ты должен понимать, что Жадный владеет этим миром, и лишь ничейный час ему не принадлежит. И в ничейный час в мир вошли люди и начались Грозовые Годы. Потому мы и перебили самых страшных тварей и загнали самого Жадного в бездну в Холмах. Мы дети ничейного часа.

Фитиль разгорелся и огонек светильника перестал дрожать.

— Мы дети Дня. А там, — он показал головой куда-то на северо-восток — Холмы и Дети Ночи. Они сторожат Бездну, мы сторожим Землю. А боги спят, следовательно, шептать никому ничего не могут.

Онда молча слушал, рассеянно глядя в потолок. О чем он думал — по его каменному лицо этого понять не было возможно.

— Ты меня слушаешь, бард?

— Конечно, капитан, — ответил Онда. — Я всегда все слушаю. У меня хорошие уши. Я ими даже шевелить умею. Взвар хороший вышел у тебя.

— Наливай еще. Ты в выродков веришь?

— В то, что они есть или в то, что они выродки?

— Вообще.

— Наверное, такие люди есть. Ведь мы тоже видим Ночных, когда они желают себя проявить. А прежде, когда люди еще не разделились, вообще были одинаковыми. И в жилах многих родов течет кровь Ночных, если верить… всему. А вот в шепот богов я не верю, капитан. Потому что я не вижу угрозы в том, чтобы друг друга видеть. Богам же это тем более должно быть все равно. Они спят.

Маллен помолчал.

— Не нравятся мне перемены. Не нравится долгая хьяшта. Не нравится, что твари что-то зашевелились. Не нравится, что эти перемены заставляют людей бояться. Когда боятся, тогда ищут виноватого. Не такой как все — значит, враг. Кривой, хромой… лысый…

Онда молча вежливо поклонился и провел ручищей по блестящей макушке.

— Вот-вот, Онда. Если человеку долго говорить, что он — свинья, он хрюкать начнет. Так что это не перемена. Это что-то другое. Чую я это. А я пограничный капитан, Одна, я должен верить чутью.

Онда сложил руки на животе, наклонил голову к плечу. Улыбнулся своей щербатой улыбкой.

— Чутье — это хорошо, капитан. Это правильно. И про малые перемены ты тоже верно говоришь. Я тебя, знаешь, не утешу. Я тоже мало что знаю. Но я вот что тебе скажу. Мы ведь тоже можем начать с малого. Собирать сведения, делать свои выводы и готовиться. Ты меня не спрашивай, к чему и как. Сам не знаю. Сначала надо собирать сведения. Ты меня, как понимаю, не прибьешь, если я скажу тебе, что надо бы нам с тобой, мой капитан, как-то поговорить с Ночными? И не с рудокопами или контрабандистами, а с кем повыше и поумнее?

— Тебя прибьешь, — проворчал Маллен. Задумался, начал кусать ногти. — А у тебя есть способ?

— Нет, — ответил Онда.

— Через короля?

— Ни в коем разе.

— Согласен. Тогда как?

— Капитан, я не знаю. Прямо сейчас — не знаю. Но ты мне сказал — надо сделать вот такое дело. Теперь я буду думать, как это сделать.

— Как-то легче жить, когда есть определенная цель. Хоть небольшая.

Онда пожевал губами.

— Скажи мне, капитан. А до тебя доходили слухи о пустынных жителях?

— Не верю я.

— Ну, мы, барды, как-то выживаем в пустыне.

— Вот именно, выживаете, а они живут. И вы, к тому же, барды.

— Однако, капитан, есть слушок, что какие-то люди туда уходят. Не здешние, из Королевской четверти. И с детьми.

— Ну, да, брат жены моего восьмиюродного дяди слышал от приятеля своего троюродного брата. Баек этих не счесть, и счету им нет. Взять того же Эльсеана.

— Слухи не на пустом месте рождаются.

— Ты как считаешь?

— Я не знаю, капитан. Давай попробуем проверить. Мы же решили собирать сведения.

— Хорошо. Только давай без особого шума?

— Не дурак, понимаю. Как там твой дядька говорил? Смотри не с тарелочки. А с горочки? Главное будем знать пока мы с тобой, те, кто на горочке сидит. А остальные пусть смотрят с тарелочки.

Маллен засмеялся. У него был хороший смех и хорошее лицо — открытое, с яркими темными глазами, с красивыми темными усами и бородкой, которые неотразимо действовали на женщин.

Земли Дня, Северная четверть, неподалеку от Тюленьей лежки

Унед чуть зажмурился, когда очередная темная, холодная волна тяжело ударила в борт, обдав всех ледяным брызгами. Небо почти касалось воды и было таким же темным и тяжелым. Мелкие острова-скалы впереди были еле видны. Хорошо, что у бардов особое зрение, а у морских охотников — особое чутье.

— И какой дурак врет, что там могут быть Счастливые острова? — пробормотал Дион.

— Да плывут же туда, — отозвался Венда.

— А кто-нибудь возвращался? — отгрызнулся Дион.

Унед рассмеялся.

— Ты еще настоящего морского гнева не видал. Это так, погодка. Верно, госпожа?

Бардесса, похожая на морскую хищную птицу, резко повернула голову, потом кивнула, не говоря ни слова.

— Уже близко, — пробормотал Унед.

Сирены гнездились именно среди этой горстки островков, точнее, скал. Здесь даже птичьего базара нынче не было — сирены сожрали все живое. А потом начали нападать и на берега. Госпожа Керинте попросила помощи в Ластане, послала к охотникам. Даже Блюститель Севера прислал своих людей. Видать, и правда большое дело, раз такие важные люди…

— Вон там! — прервал его мысли голос с передней ладьи. — Вот они!

Серую тяжелую воду вспарывали зеленоватые крутящиеся кольца с острыми лезвиями плавников по всей длине. Порой из волн показывались безносые голые головы, увенчанные гребнем, с прилегающими острыми ушами, с огромными белесыми глазами навыкате и толстыми черными губами. Лица пугали своим неуловимым сходством с человеческими. Разрез глаз, длинные ложные ресницы, изгиб рта, создающий впечатление, что сирена вот-вот улыбнется.

Унед взял наизготовку гарпун с заговоренным острием. Страшно дорогая штука, работа Ночных. Три поколения охотников владели им.

«Не подведи», — прошептал Унед.

Бардесса сосредоточенно смотрела вперед.

Сирены шли полумесяцем, охватывая ладьи. Как всегда. Сейчас передние ладьи разорвут этот полумесяц и быстро развернутся, разрезая их строй и обходя с тыла. Сирены тупы, как все твари.

С передовой ладьи послышались крики. Характерный тупой удар, всплеск темной волны и длинная тягучая мелодическая фраза — кто-то из бардов ударил. Змеиное тело c человеческим торсом взметнулось из воды, пролетело несколько сотен шагов и ударилось о скалу. Задергалось и медленно сползло в воду. Главное — не давать им закричать. Убивать прежде, чем тварь разинет рот.

Унед на мгновение представил, что было бы, если бы твари были разумны, если бы они действовали иначе и закричали бы все вместе. По спине прошла дрожь.

Справа по борту вынырнула голова. Венда метнул гарпун.

«Хорошо, парень, хорошо».

Началась привычная работа.

А потом вдруг закричал кто-то от скал. Унед глянул, и волосы встали дыбом. В тыл заходили еще с полтора десятка сирен, и они не намеревались нападать. Они вставали на хвостах, запрокидывая головы и готовясь к крику. Бардесса не то ахнула, не то взвизгнула, вскочила, вцепилась в борт и застыла, как дракон на носу ладьи.

— Не смотреть! — заорал Унед, понимая, что происходит. — Бей, бей!

Арбалетчики правителя принялись за дело, пытаясь отстреливать дальних сирен. Двое явно были ребятами не простыми — бить в такой темноте, при такой качке, да еще и попадать — это простому человеку не под силу. Либо особо обучены, либо низшие барды.

Сирены быстро уходили от ладей, собираясь вокруг тех, новых.

Их было слишком много. Вот сейчас и случится, то, чего так боялся Унед.

Похоже, это поняли все.

— В стороны! — все услышали металлический голос — кто-то из бардов, наверное, старший. Только они могут говорить так, чтобы было слышно в голове. — В стороны, все, быстро!

Бардесса, подобно нетопырю, мгновенно перепрыгнула через голову гребца к корме ладьи, туда, где никто не заслонял ей сирен, и снова замерла, не моргая. Этот прыжок перепугал людей чуть ли не больше, чем угроза крика тварей. Унед понял, чего она хотела.

— Идти ровно, чтобы она видела скалы! Не вилять! — рявкнул он.

«Раз. Два. Три. Четыре. Сейчас будет крик. Сейчас»

Крик. Унед уже слышал такое, он знал. Умел, как всякий охотник, немного гасить удар, но все равно это было неописуемо, тошнотворно — словно какой-то червь мгновенно вгрызся в череп и начал прожирать себе путь вдоль позвоночника. Если это будет длиться чуть больше трех минут — человек просто умрет.

Крик оборвался гораздо раньше. Это тоже было чудовищно болезненно — как будто этого ощетинившегося крючьями червя вырвали из тела с мясом.

Унед пришел в себя довольно быстро. Попробовал дышать. Руки, так и не выпустившие гарпун, дрожали. Бардессы на ладье не было. Ее тело плавало где-то в десяти шагах и дергалось — две сирены, забыв об угрозе, набросились на еду. Унед в диком гневе до хруста стиснул зубы. Метнул гарпун. Сирена взвыла — но это был не Крик, это был просто вой подыхающей твари. Это вывело из оцепенения остальных его людей — тех, что уцелели после крика. Не все оказались крепкими.

Один мощный гребок — и на голову уцелевшей сирены обрушились весла. Обезумевшая тварь выпрыгивала из воды, билась о борт, пыталась уйти, но всаженный Дионом гарпун держал ее на поверхности. Ее забили насмерть.

Унед втащил на борт бардессу. Глаза ее были открыты. Сирены оторвали левую руку, выгрызли огромный кусок мяса с бока.

Дион всхлипнул.

— Не хнычь, барды знают, на что идут. Хорошая была женщина.

— Ее крик убил? — тоненько спросил Дион.

— У них, у бардов, свой крик. — Унед набросил на тело бардессы тяжелый плащ из тюленьей кожи. — Силы не рассчитала, бедняжка.

— А я и не слышал ничего…

— Это если и услышишь, не поймешь что такое…

Он посмотрел вокруг. Четыре ладьи погибли. Несколько человек успели поднять из воды. Вокруг плавали неподвижные тела мертвых сирен. Наверное, сколько-то ушли, но их было уже слишком мало, чтобы угрожать берегам. Но придется сюда еще прийти — надо уничтожить гнезда с икрой. И поскорее, чтобы старшие сирены не перенесли икру на другое место или не приплыла бы на защиту другая стая. А то к концу лета появится новое поколение тварей.

Эта вылазка стоила жизни двенадцати охотникам и трем бардам. Большая потеря. И охотника, и барда надо обучать и пестовать долго.

Но сирен до конца лета не будет.

Глава 3

Холмы, Медвежий холм

— А вот не лезьте вы, господин! — сердито толкнула Ринтэ в грудь могучая повитуха. — А вот не лезьте! Не мешайте! Вы погуляйте лучше, на охоту там поезжайте, или еще куда. Вы тут зачем? Вы же рожать не будете вместе госпожи, а? — служанки и повитухи расхохотались.

Он увидел в приоткрытую дверь Сэйдире — вернее, ее светлые волосы, а потом его вытолкали.

Он никогда не чувствовал себя таким несчастным и беспомощным. Его, королевского брата, мага, барда, наследника двух холмов выперли прочь, как нашкодившего мальчишку, обычные тетки. Его не пустили к собственной жене.

Он пошел куда глаза глядят, как в сказках. Каким-то образом вышел к дедовым покоям, ввалился туда, сразу же напал на деда и начал ему жаловаться, дергать за рукава, бегать по комнате, тряся руками.

Дед участливо посмотрел на внука. Подошел, приобнял тихонечко по-медвежьи, усадил, заставил выпить какой-то забористой дряни. По телу мгновенно разлилась теплая тяжесть, звуки стали странно растягиваться, а комната мягко поплыла перед глазами.

— Тыыыычееееемммммееееняаааопоииииил?

Губы еле слушались. Ринтэ удивлялся внезапной тягучей игре света, какому-то запаздыванию звуков. Даже смешно.

— Ииииии…

«Это я смеюсь, что ли»?

Дед сидел рядом, подперев ладонью огромную голову.

— Ничего, все путем. Ты кого хочешь, парня или девку? Знаю, знаю, парня, все мы хотим сыновей. Да только будет у тебя девка. Я знаю.

— Ииииооооткуууудатыыыызнааааеееешь? — Ринтэ чуть снова не рассмеялся, так смешно тянулись собственные слова.

— Я Тарья Медведь, я знаю. — Он улыбнулся. — Хорошая сегодня ночь. Начало лета. Назови ее Майвэ — «начало».

Ринтэ хотел было ответить, что он все равно думает, что будет сын, когда вошла дедова домоправительница, Сьялле.

— Ну, что, с дочкой поздравляю!

Дед рассмеялся.

— Вставай, пошли!

Ринтэ встал. Зашатался. Сьялле хмыкнула. Дед подхватил Ринтэ под мышки и поволок знакомиться с дочерью.

Земли Дня, Южная Четверть, Уэльта

Вирранд помнил старинные предания детской памятью. Тогда он не задавался вопросами «как это могло быть» или «почему именно так», он просто слушал ньявельтовского барда, огромного Онду, приезжавшего к ним по просьбе матери. Онда был хорошим бардом. Картинки не то возникали в голове, не то вставали перед глазами — с бардами никогда не поймешь.

Он видел, как через открывшиеся в Стене Врата в мир пришли люди — мужчины, женщины. И Стену, и Врата он видел — или представлял — смутно, поскольку барды тоже немного об этом могли сказать. Да и людей он видел как-то в общем. Одно было точно — люди шли вперед, отвоевывали мир у тварей Жадного. Вирранд иногда задумывался — а где были люди до того, как вошли в мир? И почему они ушли из того места? Или то было место, где их создали боги нарочно, чтобы отвоевать мир у Жадного? И верно ли, что после ухода из Снов Богов люди попадают за Стену?

Но на этот вопрос не знали ответа даже самые знаменитые барды. Ученые написали на эту тему много трудов, в ходе диспутов было вырвано немало бород, выбито зубов и глаз. Но так ни к какому решению прийти и не удалось. Возможно, именно потому год от года кто-нибудь да пытался дойти до Стены. В свое время знаменитый Лимейя Аранвальт написал свое «Необыкновенное путешествие Йамеля Ванаральта к Стене», которое, правда, было всего лишь занимательной выдумкой, где Аранвальт бичевал пороки своего времени и высмеивал людские предрассудки.

В одном все были согласны — в мир люди пришли по Белой дороге, дороге Богов, конец которой терялся где-то в Холмах, в Средоточии Мира.

Как бы то ни было, люди шли и завоевывали мир, основывали поселения. Среди них выделялись сильные люди, способные вести за собой других вожди. Таким был и предок Вирранда, Тианда Высокий.

Кровь, пролитая на поле Энорэг, уже давно ушла в землю, смешалась с водой и взошла травой. Но само поле осталось, и курганы на нем по весне покрывались цветами, и птицы небесные прилетали пить из каменной чаши. И короли Дня и Ночи приходили на поле подтверждать древний Уговор.

В Уэльте были свои священные места и свои предания. Тианальт стоял над цветущими садами и вдыхал сладкий до обморока воздух. Когда-то на этом балконе, над садами стоял Маэх из Орона и слушал разговор двух красавиц Раннье и Иринте. Внизу, как и шестьсот лет назад, как в той легенде, разговаривали.

— Говорят, принцесса хочет устроить смотрины невест для брата.

— А сама она смотрины женихов устроить не хочет? Уже лет десять как пора!

Смех.

Смотрины невест… Вирранд нахмурился. Может, они очень кстати приедут в столицу. А почему нет? Анье не уродина. И родня у нее сильная. Почему нет?

«Почему бы и нет. Боги, она же такая нежная, такая чувствительная! Она же даже не знает, откуда дети берутся! И вот, найду я ей мужа. Она его и знать толком не будет, и этот незнакомый мужчина будет в брачную ночь трогать ее где захочет, и будет вправе, и…»

— Анье, что мне с тобой делать?

Вирранд ошибался, считая Анье такой уж несведущей в делах между мужчиной и женщиной. И знаменитую «Десять вечеров» она читала, и не раз, с тайным восторгом и трепетом, до полуобморока боясь и в то же время желая испытать то, о чем так бесстыдно и так маняще рассказывали десять юношей и девушек, скрываясь от поветрия в Садах Дарды. Ей давно уже снились такие сны, о которых стыдно было не то что рассказывать — вспоминать. Она просыпалась с набухшими до боли сосками, влажная, дрожащая от ласк Того, кто приходил во сне. Но его лица она не видела никогда. Кто знает, может, у Него появится лицо? Анье была уверена, что Он появится. Он наверняка ждет ее где-то. Может, даже в столице.

Сладкий и прохладный воздух ночной Уэльты, шум реки в долине, далекое пенье — как же можно спать такой ночью? Да еще огромная белая луна так пристально смотрит в окно? Анье сидела, завернувшись в покрывала, и плакала, плакала от смутного непонятного предощущения счастья и смерти. «Десять вечеров» лежала у ее руки, раскрытая на «Истории о съеденном сердце», рассказывающей о запретной любви и неизбежной гибели.

А Вирранд Тианальт сидел в своем кабинете над бумагами в обществе синеглазого Оранны Эрниельта. Приземистый, с короткими седыми волосами, комендант Уэльты был воплощением спокойствия, твердости и уверенности. В отсутствие Вирранда он был полномочен решать все городские дела. Но то дело, с которым пришел Эрниельт, должно было быть решено Блюстителем Юга.

В прошении некий Дейрин Авандальт просил утвердить его владельцем поместья Аванда, поскольку его дядя и двоюродный брат были мертвы, а сестра пропала без вести. И случилось это, прямо сказать, скандальное событие два года назад, в его Южной Четверти близ городка Ньера. Вирранд не торопился с решением, потому, что вызывало это дело у него бешеную злость, поскольку в нем были замешаны слухачи, то есть, «боговниматели», и выродки. Все, кто остался в живых после резни в Аванде, сидели в ньерской тюремной башне, куда их упек до решения Блюстителя Юга Теона Анральт, комендант Ньеры, прозванный Лисом. Лис обладал своеобразным юмором, и в донесении Тианальту писал следующее:

«Государь мой, полагаю, что полезно будет этим боговнимателям посидеть под замком. Отдохнут, подумают, богов послушают. Может, что разумное услышат. А заодно посмотрим, насколько влиятелен их драгоценный наставник Айрим». И сидели они под замком уже второй год.

А дело было вот в чем. Три года назад наследник дома Авандальтов Сениера Авандальт отбыл в столицу искать королевской службы.

«И вот почему туда, а не в Уэльту? Был бы дельный человек, я бы его взял, и не вляпался бы он в эту дурь…»

Сениера, человек обходительный и приятный лицом, был принят на службу при малом дворе принцессы. Письма от него становились все более странными. Он рассказывал о духовном наставнике (и, возможно, любовнике) принцессы, о том, какой это великий и вдохновенный человек, о шепоте Богов. В последних письмах он писал, что удостоился великой чести быть принятым в круг избранных, и что он тоже слышит шепот Богов.

Вирранд слышал о таких. И даже сам таковых вешал в Уэльте, чтобы не творили смуту в умах. По правде говоря, Вирранд решился на такие меры еще и с тайной мыслью — посмотреть, что будет.

А было то, что ничего не было. По крайней мере, от короля. При дворе принцессы его как только не кляли. Но боговниматели для короля были всего лишь надоедливыми искателями странного из свиты вздорной сестры.

Вирранд понял это как молчаливое одобрение.

Эрниельт продолжал свой рассказ.

— Когда Сениера приехал домой, на свадьбу сестры, он был уже другим человеком. Он приехал не один, как большой господин, с семью сопровождающими из двора принцессы. — Эрниельт вздохнул. — Вы же понимаете, что столичным, да еще приближенным принцессы, сиволапая родня не чета.

Виранд хмыкнул.

— Судя по донесеню Лиса, — продолжал комендант, — он странно смотрел на сестру, на отца, на жениха. Сестра даже испугалась и попятилась в дом, а он закричал — выродки! — и началась резня. Погиб отец Сениеры и его сестры-невесты, брат ворвался следом за сестрой в дом, убил жениха. Девушка схватила кочергу, ударила брата по голове и убила. Боговниматели преследовали ее до Холмов, но там она и пропала. Эта шайка вернулась по своим следам, тут Лис их и взял. Очень протестовали, говорят. И принцесса письма писала, требовала отпустить.

— А что король?

— А король сказал, что это дело Блюстителя Юга.

Вирранд усмехнулся. Короля он видел считанное количество раз и близко его не знал, но Тиво Ньявельт хорошо говорил о нем. Теперь Он начал Виранду нравиться.

— Тем лучше. Раз мое дело, я и разберусь. — Он взял бумагу, аккуратно, неторопливо и деловито, как делал все, написал несколько строк, подписал, капнул воском на подпись и приложил свой перстень Блюстителя Юга. Свернул письмо.

— Запечатай и отошли без промедления. — Он поднял взгляд на Эрниельта, усмехнулся и добавил. — Я велел всех повесить.

Эрниельт кивнул.

— Не сомневался в вашем решении. Но вот что хочу сказать я вам. Меня вот что беспокоит — почему король допускает, чтобы такие люди гнездились вокруг его сестры?

Вирранд нахмурился.

Воцарилось молчание.

Вирранд прикусил губу.

— Не знаю. Но очень постараюсь узнать. Скоро начало лета. Еду в столицу.

— Господин Тиво Ньявельт когда приехать изволит?

Оба рассмеялись — это хорошо, когда люди друг друга понимают без слов.

***

Миновало два дня с тех пор, как перейдя знаменитый Белый мост через великую Анфьяр они покинули Южную четверть и вступили в Западную или Королевскую, выйдя на Королевское Кольцо — великую дорогу, проходившую через Столицу и все Четверти. Обычно по ней король совершал свой объезд раз в году, подтверждая союз с землей, чтобы наполнить ее своей силой, обеспечить порядок, плодородие и неизменность существующих вещей.

Постепенно опасные леса отступали к востоку, к далеким не видным отсюда Холмам, уступая место рощам и перелескам, разбросанным тут и там усадьбам, деревушкам и городкам. С Запада от Кольца тянулся лес, но был он совсем не такой, как в Тиане, потому, что здесь царили дубы.

А через пару дней поезд Блюститель Юга свернул на запад, в долину Синтара, по дороге в Синту Благоуханную. Это была хорошая дорога — насыпная, покрытая белым кварцевым гравием, сверкавшим на солнце как сахар на печенье. В широкой пологой долине лениво извивался Синтар, разливаясь красивым озером. На его другом берегу на невысоком пологом холме стояла Синта, а вокруг нее зелень лугов сменялась алым, белым, синим, желтым — здесь выращивали цветы для знаменитых ароматов Синты. Сюда привозили душистое сырье даже с востока и юга, потому как только здесь мастера умели извлекать из них ароматные эссенции и смешивать их с изумительной тонкостью и искусством. Ароматы Синты Благоуханной славились во всему миру, и даже в Холмах, как говорили.

По озеру скользили лодки и небольшие парусные суда, поднявшиеся по Синтару от морского побережья. Южный, более высокий берег куда хватало взгляда покрывал дубовый лес — Олений лес. Именно там, говорят, король Йенда на охоте случайно застрелил свою жену — белую олениху, деву Госпожи Леса. Так что с тех пор в этом лесу короли не охотились, но посещали его в особые дни. И один раз — незадолго до Середины лета, как раз в годовщину той самой охоты.

Тианальт подумал — а вот кем назвать эту деву-олениху? Это тварь или кто? Точно уж не человек… Никогда не задумывался.

Блюститель Юга велел поставить шатры на берегу озера и поднять свой штандарт цвета вечернего солнца. Он велел достать из сундуков подзорную трубу, год назад приобретенную за большие деньги в Столице. Вирранд почти никогда с ней не расставался, как ребенок с любимой игрушкой. Синта была видна как на ладони — красивый город за белыми изящными стенами, украшенными кружевными парапетами. Красные крыши тоже обрамляли ажурные парапеты с затейливыми украшениями. Высокие стрельчатые окна, резные башенки, словно летящие вверх. Красота невозможная! Рассматривать город можно было до бесконечности долго.

«Построю в Уэльте дом — сделаю такие же окна. И парапеты», — решил Вирранд.

Юный Танниэльт помчался в Синту, оповестить наместника о госте, и тот вскоре прибыл на красивой ладье, над которой трепетал стяг Синты — зеленый с белым цветком. Наместник, высокий, чернобородый Эса-Ришта Давеньяльт, степенный и статный, понравился Анье. Был он любезен и учтив, и пригласил Вирранда с сестрой остановиться в своем доме, но Вирранд сказал, что ему любо стоять под открытым ночным небом, потому как погоды стоят чудеснейшие, а луга Синты славятся своей красотой и ароматом цветов. Наместник благосклонно принял приглашение Вирранда посетить его шатры вечером и обещал прислать слуг, вино, факелы — все, что понадобится.

Эти дни Анье вспоминала до конца своей не слишком долгой жизни, до тех самых дней, когда ее бедный разум окончательно растворился в воспоминаниях, и внешний мир перестал ее интересовать. Она осталась в этих нескольких днях, а они стали для нее тем самым ярким рисунком из книги, который можно рассматривать бесконечно, в который можно смотреть, как в окно, в иную жизнь.

И эта иная жизнь была, была на самом деле, не в книжке! Все, о чем писали в романах — это было на самом деле, сейчас, для нее!

Это для нее цветные шатры стояли на высоком берегу над Синтаром. Это для нее по Малому озеру приплыли из Синты лодки, украшенные цветами. Это для нее играют музыканты. Для нее готовится праздник, и для нее служанки достают из сундука оставшееся от матери «золотое» платье — редкость необыкновенная! За локоть переливчатой легкой ткани из нитей моллюсков, что водятся только на Закатных островах, платили как за породистого коня. И теперь она его наденет! И золотистый редкий жемчуг наденет!

А горничные заплетали ей волосы в тысячи косичек, унизывая их колокольчиками и сверкающими бусинками.

Ветер летел в пронзительно-синем небе, теплый, веселый ветер, трепал пестрые стяги. Ветер, полный запаха цветов и травы, птиц и стрекоз. Олений лес пел и шептал над водой, и все было настолько прекрасно, что сердце весело прыгало в груди и хотелось петь и прыгать самой.

— Ах, братик, братик! — мурлыкала Анье, стискивая руки на груди от невыносимого счастья и предвкушения какой-то огромной, невероятной радости.

А среди шатров играла музыка, суетились слуги, расставляя столы и втыкая в землю факелы, накрывая тканями лавки и устанавливая навес над сиденьями правителя, наместника и Анье Тианаль.

Вирранд не верил своим глазам. Анье была почти красива. Да нет, просто красива! Конечно, она же Тианаль! Она не может быть дурнушкой. Он самодовольно поглаживал усы и смотрел по сторонам — все ли восхищаются сестрицей?

У Анье кружилась голова. Вот точно так же прекрасная Сейдин вместе со служанками вышла как-то собирать цветы в день солнцеворота, и ее увидел Ойсора и забыл свою невесту. Анье не понимала, что с ней творится — то хихикала по-дурацки, то плакала от странной тревожной истомы. Две верные служанки — такие же юные — смеялись и плакали вместе с ней. Анье соорудила венок и надела его на голову Ройне, а потом та бросила его в воду, и все три девушки смотрели, как ветер его несет к лесному берегу. Их лица отражались в ровной озерной воде. Порыв ветра поднял рябь и стер картину, оставив только размытые тени на воде.

Наместник прибыл ближе к вечеру, когда круг солнца растекся золотой полосой над лесом. Вот тут и началось самое прекрасное! Брат взял Анье за руку и подвел к наместнику, красивому чернобородому мужчине средних лет. Тот поцеловал ей руку, и у Анье голова пошла кругом — как в сказках! Как в романах! Кругом красивые, богато одетые утонченные люди, изящные манеры, музыка, теплая прекрасная ночь — ведь это мечты наяву! Это же счастье!

Не доставало лишь таинственного прекрасного незнакомца и куртуазного приключения.

Анье не знала никого из гостей. Да и не всех людей свиты брата знала — разве что только в лицо, без имен. Все были веселы, в небе мерцали первые звезды, молодой человек из тех, что приехали с братом из Уэльты, Эса Танниэльт, ухаживал за ней прямо с книжным изяществом. Брат о чем-то говорил с наместником, Танниэльт развлекал ее красивыми историями. Он много знал, и Анье чувствовала себя с ним свободно и спокойно, и им было о чем поговорить. Этот человек мог бы в романе быть другом главного героя. «А потом он женится на моей горничной, она же ведь хорошего рода», — подумала Анье, поймала себя на этой мысли и устыдилась.

Слуги сновали, скользили вокруг стола, меняя блюда и подливая в кубки.

— И как вы думаете, госпожа Тианаль? Он увидел выложенный во мху белыми камнями лабиринт, уводящий противусолонь!

— Он попал в Холмы?

— О да, конечно!

Анье знала эту историю, но Эса Танниэльт так хорошо рассказывал и был так очарователен!

Слышался тихий смех, люди вели круговой танец под веселую музыку. В небо выплыл Копьеносец, целясь острем копья в сердце Дракона. Анье подняла взгляд к нему, улыбаясь.

— …не ждали, — музыка вдруг прекратилась, и лишь скрипка еще пиликала пару мгновений, да барабан ударил раза три.

— Я решил побыть незаметным, — сказал кто-то негромко и очень спокойно. — Свиту мою по пальцам можно пересчитать. В прямом смысле.

Анье обернулась. Наместник и ее брат преклонили колено перед каким-то человеком, которого она не могла как следует рассмотреть. Он был высок и слегка сутулился, словно у него в груди что-то болело.

— Государь, добро пожаловать к нашему пиру, — произнес, наконец, Вирранд. Гость кивнул и велел встать обоим. Они пошли к столам, музыка снова заиграла, а Анье прижала руки к груди. Сердце норовило выскочить из горла, и она зажала ладонью рот. Танниэльт был забыт.

Свет факелов упал гостю на лицо, и она еще сильнее прижала ладошку ко рту. Он был молод — ненамного старше ее и явно младше брата. А еще был он очень красив и очень бледен. Хотя, возможно, это была игра света. Ущербная белая, нестерпимо яркая луна всплыла над лесом, и он смотрел ей в лицо — куда факелам тягаться с самой луной? Затем он посмотрел в лицо Анье. У нее поплыла голова, и она ухватилась за край стола

— Представь меня, Тианальт, — сказал он.

Эса Танниэльт подхватил пошатнувшуюся госпожу. А когда король, улыбнувшись, поцеловал ей руку, Анье вздохнула и, закрыв глаза, сомлела. Горничные заквохтали вокруг госпожи. Девушку унесли в шатер.

— Видать, я стал совсем страшен, раз меня пугаются юные девы, — усмехнулся король.

Вирранд смотрел ему в лицо и дивился той перемене, что произошла в нем всего за год. Неужто правду говорят — король болен? Нет, всех людей время от времени да постигает какая-то хворь, но недуг недугу рознь. Есть недуги, причина которых не в теле и даже не в душе. Барды называют это тенью. Это недуг редкий, редчайший, и про каждую такую историю слагают баллады и легенды, и барды записывают их в свои анналы и изучают. Не так страшно, если недуг такой поражает простого человека. Но если он поражает короля, то под угрозой сам миропорядок, потому, что король связан с землей. Недуг короля — недуг земли.

— Ты меня слышишь, Тианальт?

Вирранд вздрогнул. Он слишком задумался.

— Прости, государь.

Король покачал головой. Посмотрел на наместника Синты.

— Пойдем со мной, высокородный Тианальт. Я спешил тебе навстречу.

Он обернулся к наместнику.

— Прошу тебя, высокородный Давеньяльт. Пусть никто не смеет нас беспокоить. — Он говорил так, словно знал — обязательно побеспокоят. — Будь даже это моя сестра, — он еле заметно нахмурился. — Пока сам не прикажу — никого не допускай. Потом у меня будет и к тебе слово.

Давеньяльт молча поклонился.

Вирранд хотел было пригласить государя в свой шатер, но тот ответил:

— Уши есть даже у таких стен. Пусть никто не подходит. Мы сядем здесь, на берегу. Сатья, ты ведь станешь настороже?

Откуда-то возник невысокий мужчина с совершенно незапоминающимся лицом. На плаще сверкнула золотая булавка барда. Вирранда всегда поражало умение бардов возникать совершенно незаметно. Он мог поручиться — наместник барда не увидел.

— Мы будем под двойной охраной, Тианальт. Меча и слова.

Ночь была теплой, но государь кутался в плащ, словно ему было зябко. Вирранд бросил свой плащ наземь. Когда они уселись, король с улыбкой посмотрел на небо, глубоко вздохнул, зажмурился.

— Чистый, чистый здесь воздух… Тианальт, я не буду долго ходить вокруг да около. Я тебе доверяю, потому что ты редко бываешь в столице и боговониматели к тебе не суются. Ты ведь приказал их повесить? — улыбнулся он. — Я предполагал, что ты так и сделаешь… Понимаешь ли, я, можно сказать, отправился в Объезд. Скажешь — не по времени и против солнца? Да, так. Но я обойду их лесами и вернусь на Королевское Кольцо севернее Столицы. Хоть что-то я должен сделать… Ты мне поможешь, Блюститель Юга.

У Вирранда по спине прошел холодок и внутри образовалась холодная пустота. «Он бежит? Кто смеет? Что просиходит?»

— А тебе не кажется, что луна похожа на череп? — вдруг спросил король, и сразу же продолжил, не слушая ответа. — Тианальт, ты ведь слышал, что я… болен? Верно?

— Так говорят, — у Виранда пересохло во рту.

— И это, как ни странно, не просто слухи. — Он потер руки. — Сначала я потерял способность исцелять. Сказал только Сатье. А теперь я чувствую, как земля пьет из меня жизнь. Земля должна поддерживать короля. Значит, я сделал что-то неправильное. И я решил отправиться в Объезд, пока я в силах. Все исправить. Хочешь выслушать мои мысли?

Вирранд не ответил.

— Даже если не хочешь — выслушаешь. Там, — он неопределенно показал головой, — не с кем.

— Ты никому не доверяешь, государь? — внезапно осипшим голосом спросил Вирранд.

Король рассмеялся.

— Мне нравится, как ты делаешь выводы, Тианальт. Прямо, быстро, просто и грубо.

— Я…

— Ты. Да, ты прав, я не доверяю никому, кроме тех пятерых, с которыми бежал из Столицы. — Вирранд кивнул. — Если я болен, то либо кто-то навел на меня порчу, либо я совершил какой-то чудовищный проступок, и моя королевская Правда стала неправдой. Вольно или невольно я допустил какую-то великую неправду. Что моя власть ущербна, ты сам видишь и знаешь. Ты сам присылал мне донесения о том, что творится в пустыне. Это не только у тебя. А теперь вот еще и это. Какие еще нужны подтверждения?

Король помолчал, сжимая и разжимая ладони, словно хотел согреть руки.

— Но никто никогда не смог бы навести на меня порчу, если бы я был в броне своей Правды — так, кажется, говорят стихотворцы? И вот я стал думать — что я сделал? И понял, что не сделал ничего. Ни один мой поступок не был тяжелее поступков прежних королей. Но с ними не случалось недуга. Разве мой отец не извел так или иначе трех мужей моей сестры? Хорошее ли это было дело? А? Отвечай.

— По мне — дурное, — буркнул Вирранд. Ему был тяжел этот разговор. Потому, что он начинал не то презирать, не то ненавидеть своего собеседника. Зачем он все это говорит? Разве это его, Вирранда, ошибки и беды? Зачем ему знать?

— Дурное, да. И отец мой умер дурно… Потом я подумал — может, я расплачиваюсь за его неправду? Наверное, да. Все мы получаем от родителей наследство — и долги. Так и здесь. Вдруг неправды королей накопилось слишком много? — Он наклонился к Вирранду, глядя ему в лицо. — Я подтвердил Уговор с Ночными… Знаешь, каково это было? Сначала я ощутил его рукопожатие, затем он возник как из ниоткуда…

«И так увидела Ночного моя сестра».

— Я следовал Правде… — король прикрыл глаза и заговорил нараспев, монотонно, как на уроке: — Таковы обычаи истинного короля: твердость без гнева, настойчивость без спора, вежливость без надменности. Пусть он охраняет древние науки, вершит правосудие, вещает истину, почитает бардов. Ему следует спрашивать совета у мудрого, следовать учениям древности, блюсти законы… Пусть он будет суров, пусть он будет милостив, пусть он будет справедлив, пусть он будет терпим, пусть он будет упорен, пусть он ненавидит ложь, пусть он любит правду, пусть не помнит зла, пусть не забывает добро, пусть за столом его будет людей много, а на тайном совете мало, пусть союзы его будут тверды, пусть налоги его будут легки, пусть суждения его и решения будут быстры и ясны. — Он резко открыл глаза. — Разве я не был таким?

Вирранд не ответил.

— Знаю, ты не можешь ответить. Потому, что если я таков, то с чего на мне недуг? А ты не думал, Тианальт, что соблюдение одной из правд всегда ведет к нарушению другой? А? Не думал? Если бы я был тверд, я бы давно убил Айрима. Но тогда я стал бы вторым Хонорой, и барды бы тоже убили меня.

— Ты не доверяешь бардам?

Король не сразу ответил.

— Я хочу им доверять, но доверяю только Сатье. А Дому Бардов — нет. Они много говорят, что знают, как правильно. Айрим тоже так говорит. Но я помню, кто убил моего деда Хонору. Однако я не верю в шепот богов и выродков. Да и решись я поверить бардам и убей Айрима, я разобью сердце сестры. Ты ведь тоже любишь сестру? И ты действительно убил ради нее… Знаешь, Тианальт, иногда следует быть жестокими с тем, кого любишь.

Вирранд вздрогнул, вспомнив белого Ифу на башне Тианы. Ветер раскачивал его, словно облачко.

— Я никому не верю, Тианальт. Потому я не буду делать того, чего хотят барды, не стану делать то, чего хочет моя сестра и ее Айрим. Я поступлю так, как считаю нужным. Я могу ошибаться, я это понимаю. Потому за мной должен прийти другой, кто все исправит.

Он подобрал комок земли и бросил его в воду. Тихо плеснуло. Потом плеснуло еще где-то в камышах.

— Рыба гуляет… У меня нет жены и нет детей. У меня есть только сестра. Так что если я умру, некому будет встать на Камень. — Он рассмеялся. — Отец не дал сестре выйти замуж. Теперь я пытаюсь не позволить ее детям стать королями, каково? А наш род ведь не прерывался с самых Грозовых Лет… Если я прав, то я действительно скоро уйду из снов Богов. Наследников не останется. Власть перейдет к сестре — доколе не найдется того, под кем вскрикнет Камень. Уверяю тебя, его долго не найдется. И тогда будет править совет. Догадайся, кто будет в нем главным?

— Разве все прежние короли ни разу не нарушали правду? — обрел, наконец, дар речи Тианальт

— Что мне до прежних королей… Сейчас король я, действовать и решать мне. — Он помолчал. — Потому я и пытаюсь сейчас исправить хоть что-то.

— Почему вы все это говорите мне, государь? Вы же не доверяете никому, или я неверно расслышал? — Вирранд начинал гневаться на этого человека, который сейчас пытается возложить на него свой груз. Тианальт не хотел чужого груза.

Король улыбнулся.

— Я помню Тиво Ньявельта, твоего дядю. Ему я благодарен. Он смог что-то справить.

— Тогда что же вы его отправили?

— Чтобы другие Блюстители не приревновали к Югу. Он мудр, он это понял. Он сам сказал, что лучше сделать так. Потому я, пожалуй, только Югу и доверяю.

— Что вы от меня хотите? — глухо спросил Вирранд.

Король посмотрел на свои руки и несколько раз сжал и разжал ладони.

— Есть две вещи, о которых я хочу просить тебя. Во-первых, здесь и сейчас я хочу заключить законный брак с твоей сестрой. При свидетелях. Их немного будет — ты, мой бард и синтайский наместник. А потом ты увезешь сестру и спрячешь ее. Хочешь — сделай так, чтобы подумали, будто она умерла. Но пусть родит и вырастит ребенка. И пусть он встанет потом на Королевский камень. Если я останусь жив — пусть она пришлет его ко мне, когда он войдет в возраст. — Он взглянул на Вирранда, который смотрел на короля растерянно, скорбно подняв брови, ибо это были речи умирающего. — Я знаю, будет сын! — Он замолчал, словно переводя дух. — Второе, о чем тебя прошу. Возможно, скоро тебе придется дать кров бардам. Сделай это.

— Вы же не доверяете бардам?

— Не доверяю. Но я понимаю, что они во многом правы. Те из них, кто ненавидит меня, не пойдет под руку Юга. Но тех, кто пойдет — прими.

— Я сделаю.

— Верю. И сопроводи меня в Объезд, — почти умоляюще сказал он. — Сначала мы отправимся в Столицу. Я встречу там всех Блюстителей и скажу… скажу, что я отправляюсь в Объезд. Прямо сейчас, прямо с ними. И тогда меня не посмеют убить.

Вирранд медленно кивнул.

— Я буду тебя сопровождать, государь.

— А теперь… я бы хотел видеть твою сестру.

Вирранд встал.

— Эй, Тианальт! — тихо крикнул вслед король. Вирранд обернулся. — Ты презираешь меня, да? Но я сейчас почти мертв, я хочу успеть, прежде чем это случится. Может, земля простит меня, и все вернется на круги своя, и я буду жить, и тогда твоя сестра станет королевой. Прав я или не прав — мне не у кого спросить. Ведь боги… спят. Это не они шепчут, нет… Их не попросишь ни об ответе, ни о помощи. Даже в Ничейный час…

Глава 4

Анье полулежала в своем шатре. Ройне и Тиа хлопотали вокруг госпожи, смачивая ей виски и подсовывая под нос ароматические соли. Танниэльт отважно нес стражу у порога, и когда в шатер вошел слуга с подносом с кубком пряного вина, чтобы госпожа подкрепилась, юноша смерил его суровым взглядом и нарочито положил руку на рукоять кинжала, нахмурив брови и вздернув подбородок.

Слуга поставил поднос на столик возле постели. Анье лишь уголком глаза уловила движение. Она даже не осознала, что привлекло ее внимание, но взгляд словно притянуло к его руке. А потом к лицу.

Вирранд замер на полуслове с открытым ртом от пронзительного визга Анье.

— Ойааааа! Ойааааааа!

Он вскочил и бросился к шатрам. Король не встал, просто смотрел ему вслед, словно уже знал все. Бард встал совсем рядом с ним.

— Сатья, — король тронул его за рукав. — Это то, что я думаю?

Навстречу Вирранду из шатра выскочил какой-то человек, за ним с обнаженным кинжалом Танниэльт. Анье продолжала орать — стало быть, жива. Вирранд резко обернулся к убегавшему. Что-то странное было в его движениях — стремительные, длинные скачки, какие-то дерганые. Так поворачивает голову птица.

Вирранд не помнил, что он орал, что приказывал, что орал наместник, что вообще было, но беглеца завалили стрелами уже на самом берегу Синтара, и он упал лицом в речной песок. Фарна оказался у трупа первым.

— Барда… надо…, — прошептал Вирранд, глядя на лицо убитого.

— Кто же думал, что здесь, в Королевской пятине-то такое, — пробормотал Фарна.

Недосказанное было слишком понятным и слишком страшным, чтобы произносить это вслух.

Подбежал наместник. Ахнул.

Перед ними было то, что уже много поколений жило только в сказках и преданиях. На гобеленах, рисунок которых не менялся веками, в книгах сказок, картинки в которых от века к веку строго повторялись.

У мертвеца была темно-серая кожа, большие круглые ярко-желтые глаза и ярко-красные губы. В распахнутом в беззвучном крике рту поблескивали слишком большие клыки. Волосы были белыми. Черты лица и телосложение были слишком человеческими, от чего тварь казалась еще ужаснее.

— Сними с него… — знаком показал Вирранд. Фарна быстро распорол кинжалом одежду. Вирранд стиснул зубы. Теперь различие было слишком очевидно. Не мужчина и не женщина. Не человек. Только внешнее сходство.

«Как же они плодятся-то?»

Ойха. Никто не знал, как ойха размножались, и размножались ли вообще, потому, что люди все же выбили их, а детенышей ойха не встречал никто и никогда. Так что мудрые предполагали, что ойха были созданы один раз и навсегда, и размножаться не могли. Но кто их создал, и смертны ли они как таковые — тоже никто не знал.

Они больше всего напоминали термитов, и крепости их походили на термитники. Они выжирали вокруг все живое — людей, скот, диких зверей — а затем переселялись на новое место. Спасало лишь то, что ойха, в отличие от термитов, не размножались. Или размножались чудовищно медленно. Когда люди уничтожали очередной термитник, они находили там только оружие, останки страшной трапезы — и больше ничего. Даже самый нищий человек имел какие-то личные мелочи — хоть амулет на шнурке. У ойха не было ничего подобного. У них даже не было доспехов — жесткие костяные пластины сами нарастали на их теле.

С ними нельзя было договориться. Если у них и был язык, люди его не понимали. Ойха могли повторять слова людей, но за ним не стояло смысла. И все же у них был разум, потому, что в Грозовые Годы они вели против людей беспощадную войну, тяжелую, страшную, а для этого нужен разум и речь. Или был кто-то, кто направлял их действия. У них были вожди, более разумные, чем остальные, и главного из них звали Майюхитта. Но предания не говорили, откуда люди узнали это имя.

Непонятно было, появились они в этом мире раньше людей или пришли одновременно с ними. Люди вошли в мир по Белой Дороге, дороги ойха не знал никто. Эрин Эньяльт предполагал, что они пришли из-под земли, из Провала или даже из-за Провала. Что на этот счет думают Ночные, никто не знал.

Их предводитель, Майюхитта, считался последним из ойха. Его убил Силлата Красное Копье на поле Энорэг. Но перед ними сейчас лежал ойха, вне всякого сомнения. Может, он был последним, уцелевшим еще с тех пор — ведь никто не знал, сколько они живут и смертны ли они.

«Это последний. Последний!»

Вирранд понимал, что это лишь слабая попытка успокоить себя самого. Он нутром чувствовал, что это не последний, а один из новых. Они возвращаются.

Кровь стучала в виски Вирранда. Во рту пересохло. На языке был железистый кровяной привкус.

«Почему я эту тварь не заметил? Откуда он взялся? Зачем он был тут? Как его заметила Анье, именно Анье? Нет, немедленно отправить ее в Тиану, и приставить бардов… А барды могли бы распознать личину? Откуда он пришел? Из леса? Сколько их? Что могут барды? Знают ли они? Что же творится? Или правда что-то не то с королем? Иначе как на земле, осененной его правдой, земле, с которой он повенчан, может оказаться такая тварь? И как его увидела Анье?»

Он вспомнил случай с тем Ночным…

Анье!

Мысли неслись в голове вихрем, и от этих мыслей кружилась голова и сводило живот. Если кто-то натравливает народ на выродков, которые могут распознать ойха… Значит, это не единственный, их много. И снова ими руководит чей-то разум.

Кто?

Где?

Он повернулся к наместнику. Встретил его взгляд. Король медленно шел к ним, очерченный по контуру лунным серебром. Остановился над тварью. Прикусил губу.

— Никому. Ни-ко-му! Понятно?

Праздник кончился. Спокойствие и благость ушли. Пришел страх. Те, кто знал, что случилось, молчали. Остальным сказали, что какой-то нехороший человек пытался похитить госпожу Анье, за что его и убили на месте. Танниэльт, у которого язык был подвешен хорошо, тут же сочинил чрезвычайно занимательную и чувствительную историю и рассказывал ее, как очевидец, по секрету всем и каждому. Так что вскоре даже появилась баллада о прекрасной Анье и злом разбойнике, в которой брат спасал сестру. Но это уже совсем другая история.

Слуги убирали столы и кресла, уносили ткани и ковры. Фарна велел по всему лагерю расставить охрану и зажечь везде факелы и костры. Наместник отдал своих людей под команду Фарне, и тот расставил стражу за пределом светлого круга, в темноте.

А Вирранд, король и наместник молча стояли у реки, глядя на молчаливый Олений лес, теперь страшный и угрожающий. И каждый понимал тревожные мысли друг друга.

— Говоришь, твоя сестра подняла крик? — Он помолчал, глядя вниз, на темную воду. — Я хочу ее видеть.

«Это не со мной».

Вот брат. Вот наместник. Вот человек в темно-пурпурном плаще, застегнутом брошью барда. А вот и государь.

Он был красив, очень красив. Но Анье не чувствовала к нему ничего, кроме острой жалости, почти нежности. У него была тень на лице, она ясно видела это. Он еще светился сквозь эту тень, но света хватит ненадолго.

— Анье Тианаль, — он поклонился, — твой брат позволил мне говорить с тобой.

Тихо мерцает светильник.

Они сидят рядом, не глядя друг на друга.

— Тебе очень страшно?

Анье помотала головой.

— Я не успела испугаться.

— Я не про ойха. Про меня.

— Да. Мне страшно.

В романах было все не так. Ощущение несправедливости и неправильности стояло комком в горле.

— Твой брат говорил, что ты увидела Ночного, неподвижного Ночного? Не бойся меня. Скажи. Это так?

Анье кивнула.

— Ты особенная.

Она быстро подняла взгляд. Он не сказал — выродок.

— Я бы тоже хотел видеть то, что не видят другие. — Он поджал губы. — Тогда я, наверное… Ладно.

Он крутил черную прядь.

— Прости меня. Анье, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Сегодня. Сейчас. По закону. — Он говорил так жестко и напряженно, словно кому-то что-то доказывал, а глаза его смотрели куда-то в пустоту, в тень, затаившуюся в углу шатра.

Почему-то его слова не вызвали ни восторга, ни ужаса, только тяжесть. А ведь как хотелось их когда-нибудь услышать. Тонкий белый юноша в цветущем саду, изящно склонившийся перед белой тонкой же девой…

— Ты нежна и тверда, я вижу это.

«Ночной тоже так сказал. Остается поверить».

— Я слишком многое вижу. Если людские преданья не лгут, скоро я умру.

— На тебе тень.

— Ты видишь ее? Что ты еще видишь?

— Ничего.

— Ты увидела эту тварь. Остальные так и не распознали его.

— Я выродок?

— Только боговниматели так говорят. Ты не выродок! Ты особенная! — он опять жестко подчеркнул эти слова, будто с кем-то спорил. — Я не верю, что они слышат богов. Или они слышат вовсе не богов. А кого?

Анье молчала. Что она могла сказать? Разве то, что все ее мечты умирали. Словно таяли, бледнели дивные и прекрасные миниатюры, и оставалась только полная страха и тоски ночь.

— Анье, я зову твоего брата и королевского барда. Надо скорее

Анье кивнула и опустила голову. Золотисто-рыжие волосы скрыли ее лицо.

Ночь шла к исходу.

Тишина в шатре стояла такая, что, казалось, взгляд щекотал обнаженную кожу. Анье лежала, еле сдерживая слезы. А ее внезапный муж и государь говорил, отчаянно, словно оправдываясь. Он не смотрел на нее.

— Я уехал из дворца тайком. С немногими верными людьми. Я просто знал, что мне надо ехать. Я не знал, что встречу именно тебя, но знал, чувствовал, что должен ехать. И решение само собой пришло.

Анье вдруг протянула руку и провела по его тяжелым влажным волосам. Бедный мой.

— Завтра за мной приедут. Пышная свита приедет за государем, дабы сопроводить его во дворец. Не показывайся им на глаза, Анье, но тайком посмотри на них — и запомни все, что увидишь. А ты увидишь, я уверен. Это я слишком долго закрывал глаза и привык не видеть ничего. Ты посмотри, посмотри.

— Хорошо.

— У тебя будет сын. Я знаю, я чувствую. Воспитай его. Расскажи ему обо мне. Отдай ему вот это перстень, перстень королей. Пусть придет в Столицу и встанет на Камень, и все исправит, если я все же не сумею, не успею, — он говорил все быстрее и бессвязнее, почти захлебывался словами.

— Хорошо.

Он вдруг замолчал. Сел, глядя на Анье сверху вниз.

— Дай мне еще раз посмотреть на тебя. Больше мы не увидимся.

Анье вышла в молочно-белый туман. Солнце еще не поднялось над горизонтом, и туман был густ и непрозрачен. Она прислушалась. Пошла на плеск воды. Озеро было теплым, вода обволакивала тело мягко и ласково. Клочья тумана медленно плыли прямо над водой, постоянно меняя облик и форму, постепенно наливаясь золотистым и розовым.

Вернувшись в шатер, Анье не нашла там никого.

«Больше мы не увидимся».

Значит, так и быть. Она молча оделась и села. Ждать.

Время тянулось долго. Она слышала за стенами шатра голоса, и шум проснувшегося стана. Затем какая-то суета, звон сбруи, топот копыт.

— Да как же так можно, государь! — раздался плачущий женский голос.

В шатер скользнул человек. Бард короля. Он поднес палец к губам, затем схватил Анье за руку и потянул к пологу. Чуть раздвинул занавеси. Сделал знак — смотри.

Она кивнула и припала к щелке.

Тринадцать всадников. Восемь крепких слуг несут паланкин, откуда выглядывает очень красивая и очень полная женщина с обиженным лицом, рядом с паланкином очень красивый темноволосый мужчина на белом коне. Судя по тому, как сидит в седле, не лучший на свете всадник.

— Ну как же ты мог!

— А почему я не могу?

— Ну я же волновалась! Я так волновалась! Дайте мне что-нибудь поесть, — пробормотала женщина. — Мне надо поесть! Зачем ты уехал, как ты мог, как ты мог!

— Я король и я в своей земле.

— Но я же так тревожусь за тебя всегда! А ты уехал! А ты бросил! Ты ничего не сказал! Я плакала, так плакала! — рыдала женщина. И Анье поняла, что она действительно искренне волнуется за брата и любит его. Но на лице женщины была тень. Не такая, как у короля, но это была тень. Король обнял ее.

— Мы сейчас вернемся домой, сестра. Сейчас вернемся.

— Вели, чтобы мне дали поесть, — всхлипывала принцесса, уткнувшись брату в грудь.

Анье смотрела из-за полога шатра. Она смотрела на лица свитских принцессы, на четырех из которых лежала тень. На носильщиков с тупыми лицами, на тени, которые извивались вокруг их ног. Один из тех, с тенью на лице, тревожно повел головой и вдруг уставился в ее сторону. Она ахнула, прикрывая рот руками, и попятилась вглубь шатра. Их надо убить. Немедленно! Древний страх и ненависть, унаследованные с кровью предков, поднялись в ее душе, мутью поднимая темную, тяжкую память Грозовых Лет. Тошнотворный страх стянул в комок внутренности, ноги ослабели. Сатья схватил ее за плечи.

— Это они! Они! Ты видел, да? Видел?

— Видел.

— Надо ему сказать! Надо их убить!

— Нет.

— Они убьют его!

Сатья встряхнул ее.

— Не убьют. Не бойся, Анье Тианаль. Барды следят. И теперь я знаю, почему боговниматели убивают вырод… особенных… А теперь с ним поедут еще твой брат и его верные люди, и люди наместника Синты. Мы охраним его, Анье Тианаль.

Анье внимательно посмотрела на барда. Что-то не то было в его словах. Она не понимала, что не так, просто чувствовала.

— Выйди, — повторил Сатья девушке Анье, Ройне. Изобразил улыбку. — Прошу тебя, милая девушка.

Ройне вышла. Снаружи раздался громкий, властный, неожиданный голос короля.

— Поезжай в Столицу, сестра, и вы, господа мои, тоже. Вели приготовить встречу королю и Блюстителю Юга! Я желаю пышной встречи, я желаю великого празднества! Мы свернем лагерь и последуем за тобой, дорогая моя сестра.

К середине дня лагерь был свернут. Король с сопровождением двинулся в Столицу. Начиналось лето, мир был прекрасен, и невозможно было поверить в дурное. Анье со своей крошечной свитой готовилась возвращаться.

Сатья стоял, поджав губы, и смотрел вслед уходящему королевскому отряду.

— Что с ним будет? А? — Анье тронула барда за руку.

Сатья медленно повернул голову. Глаза его были темны и тусклы.

— Он умрет. И он это знает. За все надо расплачиваться.

— За что? Что он сделал?!!

Сатья посмотрел ей в глаза, и голова у Анье тихо, нежно закружилась.

— Чего он НЕ сделал. Воспитай сына так, чтобы он был не таким, — услышала она, засыпая, тяжелые, как падающие медные шарики, слова Сатьи.

Она проснулась в тихо колыхающейся крытой повозке. Высунулась наружу, увидела угрюмого Фарну.

— Мы куда едем? — спросила она.

— В Тиану, госпожа.

— А почему не в Уэльту?

— Ваш брат велел возвращаться в Тиану. И вы не спорьте, мне приказано, я вас доставлю, даже если визжать и брыкаться станете. Так господин велел. — Он отъехал было от повозки, затем вернулся. — Да, и господин Танниэльт при вас будет. И господин Сатья! — с благоговейным придыханием проговорил он. — Так что уж вы удрать-то больше не пытайтесь, будьте так милостивы.

Анье и не собиралась. Вот и кончилась, так толком и не начавшись, сказка про Анье Тианаль и короля. Остался только королевский перстень. Большой, тяжелый, из старого серебра, с четырьмя камнями — алым, зеленым, синим и белым. Юг, Восток, Запад и Север. А металл — королевская власть. Анье он был велик, и она пропустила сквозь него шнурок и надела на шею.

И не будет у сказки продолжения — ни пира в Столице, ни праздника, ни турнира. Ни «они жили долго и счастливо и умерли в один день».

Анье бездумно смотрела на проплывавшие мимо поселки и усадьбы, распаханные поля и сады. Обе ее служанки, Ройне и Тиа, тоже подавленно молчали.

Ближе к вечеру они свернули на какую-то боковую дорогу, покинув Королевское Кольцо, и заночевали в небольшой усадьбе. Фарна назвался каким-то чужим именем и сказал, что везет в Дарду трех своих сестер.

Когда девушки заснули, Анье спустилась во двор, где под открытым небом ночевали мужчины. Нашла Сатью у костерка. Присела рядом. Осторожно тронула его за рукав. Заплакала.

— Вы расскажете мне? Про… него? Расскажете?

— Да, госпожа. Но не здесь. — Он поднял голову и посмотрел на луну.

Анье проследила его взгляд. На ущербный лунный лик наползло облачко, закрыв его на миг красноватой вуалью, словно в воде растеклась капля крови. Облачко скоро ушло, но в тенях на лице луны словно бы остался еле заметный кровавый оттенок.

***

Онда, бард дома Ньявельтов, остановился перед высоким, воздушным мостом через Тайаннар, чтобы полюбоваться на Столицу. Он любил этот вид еще с тех пор, как впервые увидел этот город двадцать с лишним лет назад, когда его, почти ребенка, привезли сюда, в Дом Бардов. Последний раз он был в Столице… сколько же лет назад это было? Лет семь, не меньше. Летит время, летит… А будет ли в Доме Бардов кто из старых знакомых, кроме госпожи Мирьенде, конечно? Даже стыдно, сколько лет он не писал ей… Дом Бардов в Дарде нынче перехватывал всю способную молодежь Юга. Барды были нужны на границе, а из Столицы еще непонятно, вернется ли ученик. Да, лет десять уже из Столицы никого не присылали, сколько ни просили. Потому Тиво Ньявельт, благослови его боги в своих снах, основал в Дарде свой Дом Бардов. Говорят, Блюститель Юга намерен сделать так и в Уэльте…

Онда уже привык думать только о благе Юга, а о своем бывшем Доме почти и забыл.

«А ведь как припекло, сюда побежал, эх, ты, Онда, стыдно, стыдно!»

Город спускался к полной вечернего золота бухте пятью огромными ступенями от срезанной вершины высокого холма. А холм, венчал белый, легкий дворец Эльсеана, похожий на витую морскую раковину. Парившие над долиной Тайаннара горы в свете заката казались почти алыми, а белые дома розовели, как раскрытые раковины. Тайаннар широким рукавом втекал в залив. Столица не имела названия — она была просто Столица. Самый большой драгоценный камень, нанизанный на нитку Королевского кольца — широкой дороги, охватывавшей весь людской мир и проходившей через все столицы Четвертей.

И самым драгоценным камнем Столицы был Королевский Камень, находившийся на самом верхнем уровне города, перед дворцом Эльсеана, над которым сверкала серебряными крыльями чайка. А в заливе белыми чайками мерцали паруса кораблей со всего мира — от северных льдов до Закатных островов.

«Говорят, бывает такой час, ничейный час между ночью и днем, когда далекий горизонт на мгновение опоясывает зеленая нить — дальний отсвет Стены. Так рассказывают мореходы».

С юга и востока город окружали знаменитые сады, с которыми могла сравниться красотой в час весеннего цветения лишь долина Уэльты. Весна приходила сюда позже, и если в Уэльте сады отцветали к этой поре, то здесь цветение было в самом разгаре, и тем прекраснее и трепетнее был этот вечерний час для барда Онды, приученного видеть неуловимые моменты бытия. На то он и был бардом.

Онда много что заметил по дороге нового, и ему не понравились эти перемены. Он заметил то, чего раньше не было в селениях к востоку от Кольца — частоколы вокруг сельских хуторов и усадеб, а порой и вокруг всей деревни. Две ночи назад хозяйка постоялого двора не стала брать с него денег, когда он сказал, что бард, а за стол и кров попросила «запеть» частокол. Онда спросил — от чего или от кого? Хозяйка не стала мяться, а, загибая пальцы, сказала:

— От тварей разумных и неразумных — это раз, от теней — это два, от лихих людей — это три, и от слухачей — это четыре. Чтобы мимо шли.

Онда сделал, что смог. Про тварей и слухачей было понятно — с тенями и лихими людьми было хуже. Про тени он уже не первый раз слышал, и чем ближе к Столице, тем чаще, но толком понять было трудно, о каких именно тенях идет речь. Однако люди их боялись, и Онда не раз видел, как кто-нибудь да проведет круг холодным железом. Так, на всякий случай.

Вроде все было как всегда. Весна, томное, медовое солнце, острый запах молодой листвы, черная, исходящая паром земля. И назойливая, непонятная тревога. Онда сидел у дверей, в тенечке на скамье, глядя на дорогу.

— Устал? — спросила хозяйка, отирая руки передником.

— Есть немного. После песни всегда так, — он виновато ухмыльнулся — здоровый мужик, а вот ослабел.

— Сейчас перекусить подам… Ишь, опять едут…

— Это кто такие? — спросил Онда.

— Да принцессины дети.

— Кто?

Хозяйка посмотрела на него сверху вниз, снисходительно, как городская на деревенщину.

— Принцессины дети. У нее, понимаешь, своих детей нет, так она теперь сирот собирает. Самых малых годами. Построила Дом Детей, и собирает туда сирот. Говорят, у принцессы есть дома и в других местах в Пятине-то.

— Так много сирот?

— Да нет, не все сироты. Кто лишние рты сплавляет, кто в учение отдает. Накормят-оденут, воспитают… — Она поджала губы. — А я б не отдала.

— Что так?

— Да не знаю. Ты сам, господин, знаешь, что сирот родня берет под крыло, община, всем миром должны растить да воспитывать. А вот так отдать — это как выбросить. Не по-людски как-то. Не по нраву мне это — и все.

Женщина ушла в дом. Онда покачал головой. Он сам был сиротой, и его воспитывала вся деревня, и все его в дорогу собирали в Дом Бардов. Эти люди, может, и недодали ему ласки, но его не обижали, и был он сыт и одет.

Онда не сводил глаз с маленького возка, запряженного двумя крепкими низкорослыми лошадками. На возке сидели детишки, все не старше лет пяти-шести. Одного, совсем мелкого, держала на руках рыженькая девочка, видать, сестричка. Возком управлял мужчина средних лет, заурядной внешности и в заурядной одежде. На возке вместе с детьми сидела такая же заурядная неприметная женщина в мужских штанах и длинном распашном платье. Возок остановился у только что запетой Ондой ограды. День был теплый, солнце припекало, и у Онды на мгновение закружилась голова.

Мужчина и женщина стояли перед входом. Четкие тени падали на пыльную серо-желтую дорогу от их ног. Черные-черные тени. У Онды похолодело внутри, и странная дрожь прошла по позвоночнику, когда он сообразил, что здесь не так. Тени взрослых были не такими, как следовало. Как будто их отбрасывали не мужчина и женщина, а что-то другое. Он посмотрел в глаза мужчине. Они были полны тени. Это было всего лишь мгновение, затем глаза его снова стали обычными, усталыми и тусклыми. Он вернулся к возку, сел на облучок, шевельнул поводом, и лошадки снова потянули возок по дороге, к Столице. Мужчина и женщина не сводили с барда недобрых глаз, пока возок не проехал мимо.

— И часто они так едут? — хрипловато спросил он, когда хозяйка снова вышла на порог.

— Да раз в неделю-две бывает.

— И давно?

— Да уж года три, как король перестал в Объезд уезжать. А вот говорят, что скоро снова поедет! И все исправится!

— Что исправится-то?

Женщина неопределенно махнула рукой.

— Да все. И частокола не надо будет.

Онда помотал тяжелой, словно с похмелья, головой. Кому или чему он посмотрел сейчас в глаза?

Он двинулся в дорогу, как только смог.

Древние стены сохранились только в верхнем городе. Столица была опоясана тонким каменным кружевом, розовым в мягком свете весеннего заката. Холодало. Онда тронул повод, и здоровенный лоснящийся вороной битюг — только такой мог выдержать Онду — двинулся к мосту.

Когда-то он смотрел на Столицу с этого же самого места, оцепенев от восторга. Он приехал — вернее, его привезли — люди Тиво Ньявельта. Провожала его тогда в дорогу вся деревня. Онду привезли вместе с двумя драконьими шкурами, ядом пустынных стрекотунов и отборными тианскими гранатами в кипарисовой шкатулке. Его взяли за руку и повели куда-то, а потом они вошли в большой дом, и там, где-то у него над головой говорили взрослые. Из разговора Онда понял только то, что его оставляют здесь. Потом его взял за руку другой человек. Онда не то чтобы боялся, просто кончилась привычная жизнь, и он совершенно не знал, как себя вести.

Ничего. Привык, освоился. Только потом понял, какая ему выпала честь — его отдали в Дом Бардов!

И теперь он возвращался знакомой дорогой.

Дом Бардов возвышался на третьем уровне города, на самом краю, словно паря над нижним городом и портом. Сам Дом был построен в форме подковы, охватывая полукруглый двор с фонтаном. За двором до самой стены раскинулся сад, паря над Нижним городом. Перед полукруглой аркой входа была небольшая площадь, фонари на стене Дома освещали соседние улочки, где и бардов, и учеников приветливо встречали харчевни, процветавшие на этом выгодном соседстве. Вот и сейчас в сумерках слышалась музыка и громкие, разгоряченные голоса, и смех. Холодный ночной весенний ветер шевелил молодую прозрачную листву.

Онда постучал бронзовым дверным кольцом в запертые ворота. Открылось окошечко, оттуда выглянул привратник, узнал Онду — ему казалось, что этот привратник тут был всегда и со времен его детства никак не изменился. Онда снова был в Доме. Если его весточка дошла — а она наверняка намного опередила его — то его ждут.

Его ждал в прихожей курносый подросток лет тринадцати, который повел его по лестнице на галерею, затем в левое крыло. Онда словно вернулся домой. Все было так знакомо — разве что потолки стали ниже да переходы поуже. Просто забывал все время, что давно уже стал здоровенным страшным дядькой.

Мальчик поклонился ему, оставив его перед знакомой дверью. Онда кивнул. Собрался с духом, постучал и вошел.

Он помнил Дом более шумным и людным. Правда, час поздний, младших учеников уже наверняка разогнали спать.

Он шел по знакомым коридорам и знал, что в маленькой шестигранной комнатке над садом его ждет Мирьенде. Госпожа Мирьенде.

Когда он впервые ее увидел, ему было всего девять лет, а ей, наверное, пятнадцать, и он был выше ее, но она казалась ему недосягаемо высокой и куда более взрослой, чем он. Сколько он помнил себя, он смотрел на нее с каким-то робким, щенячьим обожанием. Так и сейчас — он, здоровенный мужик, робел перед ней. Потому, что госпожа Мирьенде была удивительно красива. Более того — она обладала странным, всепокоряющим обаянием. Даже сейчас, столько лет спустя, она осталась стройной и красивой. Женщины-барды умели петь себе красоту и молодость, хотя это было непросто.

На ней было глухое темно-серое платье, единственным украшением которого были маленькие бронзовые пуговички от подола до подбородка и от запястья до локтя. Темные волосы были забраны в косу, закрученную вокруг головы, легкие прядки выбивались из прически, заставляя сердце Онды трепетать как в отрочестве. Она пошла к нему навстречу, положила руки на плечи и встала на цыпочки, чтобы заглянуть ему в лицо. Огромные светло-карие глаза по-кошачьи щурились в ласковой, радостной улыбке.

— Онда. Здравствуй, дорогой друг.

Золотые искорки плавали в ее глазах.

— Госпожа Мирьенде, привет тебе. — Он наклонился.

Она улыбнулась, мягко клюнув его в щеку.

— Ну, как? Сначала в баньке попарить, потом напоить-накормить или будешь свинствовать и сразу за стол пойдешь?

— Я не похож на сказочного принца.

Госпожа Мирьенде жемчужно засмеялась. У Онды всегда сердце сладко обмирало от этого смеха.

— А я, стало быть, похожа на сказочную ведьму?

Онде хотелось ответить — да, похожа. Но он промолчал.

Глава 5

Густо-лиловые сумерки медленно стекали по малиновой полосе заката в море. Ажурная решетка стрельчатого оконца чуть розовела в последних отблесках вечерней зари. Влажный холодный воздух медленно вползал в комнату, нежно пригибая язычки свечей. Госпожа Мирьенде поставила на стол матовый стеклянный шар со светильным камнем. Редкая и драгоценная вещь. Работа Ночных. Она не сразу отпустила руки, и они были прозрачно-розовы от тихого света.

Приятное тяжелое тепло растекалось по телу Онды после бани и ужина. В Доме Бардов кормили всегда сытно, пусть и не изысканно. Онде такая еда нравилась.

— Ты ведь приехал задавать вопросы, Онда? — промурлыкала Мирьенде

— Полагаю, ты уже знаешь половину моих вопросов?

— Мы оба барды.

— Тогда скажи мне, что происходит?

Красивая улыбка Мирьенде стала кривой.

— У кого происходит? У нас, у бардов — ничего, в том и беда.

— Беда? Расскажи мне об этом.

Прекрасная женщина встала, подошла к окну и закрыла ставни. Заметно холодало. Она села, облокотилась на стол и посмотрела в светящийся шар.

— В чем беда, Мирьенде?

— Я читала твои письма, Онда. Я знаю и о долгой хьяште, и о повешенных боговнимателях. Я думаю, ты уже знаешь и о тенях, и о принцессиных сиротках. И о том, что Объезда уже три года нет… Я бьюсь о стену. Король изволит стоять в стороне и ничего не делать. Наши старейшие барды предпочитают не перечить королю, чтобы не дай боги не досталось. Вдруг их успокоят, как Хонору… Хонора, дед короля, король-бард, тот, что восстановил Объезд после долгого забвения, имел чутье на правильное и неправильное, Онда… Извини, что вдаюсь в воспоминания, но я его слишком хорошо помню и мне до сих пор больно. Ах, Онда, какую же мы сделали ошибку…, — она замолчала, и ее глаза и губы чуть припухли, но Мирьенде справилась со слезами. — Я постараюсь изложить все по порядку, друг мой. Тут никакого нет секрета, все написано в книгах, все открыто. Только иногда надо задуматься и сложить два и два… У нас всегда, с Грозовых Лет и Уговора было так — есть король и есть при нем бард. Король поддерживает землю и порядок в ней. В земле течет сила его Правды, честная, чистая, и земля взамен отдает свою силу людям. Текла. Так было. Король был держатель силы, бард был блюстителем королевской правды и разрешитель препятствий, так нас тогда называли.

Мирьенде была хорошим бардом. Она умела создавать видения словами, и Онда с удовольствием отдался ее искусству.

…Он видел, как постепенно уходили беды Грозовых Лет, как наступали годы изобилия и спокойствия. Как разрушались ненужные стены крепостей и расцветали города, и как дети богов приходили к людям, и даже становились их возлюбленными.

Как изобилие и покой приводили к беспечности, и непреложный закон постепенно становился нелепой пустой традицией. Прошло девять поколений, и короли перестали совершать Объезд, а барды начали попустительствовать королям, ведь все было так хорошо и мирно, и ничего не происходило. Камень продолжал кричать под ногами новых королей. Искусство бардов стало уделом избранных.

Только вот дети богов перестали являться людям. Теперь они остались только в преданиях и песнях бардов.

И постепенно угасало понимание правильного и неправильного, земля слабела, твари множились в лесах. Мир медленно кренился…

— …А потом пришел Хонора и сказал — я все исправлю. Барды при нем снова стали силой, и мы поддерживали короля, и сила его текла в земле, — нараспев проговорила она. — Это было время возрождения, Онда… — она помолчала. — Только боюсь, что поздно, — почти прошептала она. — Именно потому все окончилось так страшно, и нам пришлось его убить, и нас стали бояться. Я все думаю, почему мы тогда не взяли власть? Мы не дали бы сесть на престол его никчемному сыну Ианте и воспитали бы нынешнего короля как надо. Мы бы все восстановили! — Она посмотрела на ногти. — Нам надо было раньше убить Ианту. Довершить дело Хоноры.

Онда сидел, открыв рот.

— Что, ночь открытий? — горько усмехнулась она. — Онда, ты помнишь, при Ианте был такой бард, Таора, единственный, которого он не изгнал?

— Да, я слышал.

Маирьенде смотрела куда-то вдаль, за пределы уютной тихой комнаты.

— С тех пор мы многое выяснили, хотя и не до конца. Таора был всегда жаден до знаний. Он был такой дерзкий, стремительный, талантливый. Красивый… Хонора, правда, не очень его любил. Говорил, что тот не видит границ. Он еще до нашей поездки на Тевару пытался разведывать ходы Ночных.

— Знаю, говорят, что они везде под землей ходят. Но это же слухи?

— Это не слухи. Дневные порой заходят в Холмы, почему бы Ночным не ходить под нашими землями? Ночь ведь тоже принадлежит им, так что в ночи они и не под землей гуляют. Я не знаю, куда и как он ходил, но вернулся он намного более сильным, чем ушел. Хоноре тогда было не до сына, он восстанавливал старые обычаи и Правду короля. А Таора сдружился с принцем. Он был красивым малым и обаятельным парнем. Мы даже считали, что Хонора к нему несправедлив…

Когда Хонора ушел в Объезд, он оставил сына в Столице местоблюстителем. И Таора остался там же. А когда король вернулся, все и произошло…

Онда кивнул. Что было потом, он знал. Король попытался убить сына, а когда Таора-бард попытался помешать ему, Хонора убил его заклинанием. А потом барды возвели Ианту на престол отца, словно искупали свою вину. Даже не стали требовать, чтобы он встал на Камень.

Мирьенде словно прочла его мысли.

— Так что, Онда, Ианта не был истинным королем. Камень не крикнул под ним, и мы не совершили преступления, успокоив его.

— Но земля не предавала его! Земля приняла его королем, иначе он не мог бы исцелять, не было бы изобилия, сменился бы ход времен…

— Онда, а ты не думаешь, что в нем просто текла иная сила? Чужая? Та, что шепчет этим самым боговнимателям? Что он заключил какой-то…уговор? И что не просто так умерли три жениха принцессы? Потому он и не встал на Камень, потому отослал от себя бардов…

Онда, мы сделали великую ошибку двадцать лет назад. Мы отступились от короля-барда, а потом, чтобы сохранить мир, отказались от власти. Чтобы нас не боялись. Чтобы мы остались чистенькими. И мы не вмешивались ни во что. Так что в том, что сейчас происходит, мы виноваты, — распаляясь, она шипела и плевалась как кошка. — Ах, если бы Хонора пожил подольше! Пережил бы своего дурного сына, тогда и внук был бы достойным короны! А что сейчас?

— Ты не забыла, какое у деда было прозвище? Хонора Теварский мясник! И ты называешь его правильным королем? Или ты просто не можешь забыть, что Хонора привечал бардов, а Ианта ненавидел? Потому первый хороший, а второй негодяй, хотя оба красавцы те еще?

Мирьенде нехорошо улыбнулась.

— После событий на Теваре вот здесь, внизу, нас допрашивали старшие. А потом… это был ужас, позор, трусость, Онда! Они не хотели, просто не хотели признавать, что твари были у них под носом! Конечно, они же барды, старшие, мудрые, а тут такое! Твари на острове счастья! Ах ты…!

— Но ты не могла быть на Теваре! — крикнул Онда. — Это было сорок лет назад!

Мирьенде расхохоталась. Она смеялась долго.

— Ах, Онда, ну как же приятно тебя слушать! И как забавно тебя удивлять!

Голос не сразу послушался Онду.

— Но сколько же тебе лет? — проговорил он, лишь потом сообразив, насколько нелепо звучит его вопрос.

— У женщин не принято спрашивать о возрасте.

Она вспорхнула с резного табурета, обошла вокруг стола за спиной у Онды.

— Я была там. Я была из молодой поросли Хоноры. Он сам отбирал учеников в Дом Бардов. Чтобы мы понимали его, чтобы стремились к тому же, что и он, верили бы в то, что все можно исправить, и положили бы жизнь на это. Мы с Лайнэ были лучшими. Он взял нас с собой.

…Королевская ладья подходила к острову. Тевара, остров Счастливых, вставал над золотой водой. По древнему договору между первыми королями-братьями и первым хозяином Тевары, Тевандой, на эту землю без дозволения мог ступать лишь король и двое его спутников. Остальные люди попадали сюда лишь если их привозили сами теварцы. Они мало кого принимали к себе и никогда не покидали острова. Своих женщин замуж не отдавали, но привозили с берега женихов и невест, за которых платили родным огромный выкуп. Но кому посчастливилось побывать на острове, те писали о гостеприимных островитянах, пребывавших в счастливой простоте нравов на лоне природы, о прекрасных девах, готовых ублажить гостя как только можно ублажить, о благоуханных цветах и жемчужных россыпях. И о звездном жемчуге. Одно зерно такого стоило дороже всех ароматов Синты вместе с самой Синтой. Жемчуг обладал странным свойством вызывать вещие сны и давать дар прозрения будущего. Во всем мире было считанное число таких жемчужин, и когда будет добыта следующая — никто не знал. Жемчужины «жили» примерно столько, сколько мог бы прожить человек — каждая свой срок.

И мало кто писал о том, что любой чужак, который пытался попасть на остров против воли хозяев, становился жертвой моря. Но это знали все. И это знание лучше всего охраняло остров.

Хонора, став королем, возродил древнюю, уже почти забытую традицию Объезда, и по пути посетил и Тевару. Он сам, королевский бард, и еще двое из молодых бардов — Мирьенде и Лайнэ.

Чудесные голоса разливались над морем, и воздух был полон такого безмятежного тихого счастья, что хотелось остаться здесь и никуда никогда не уезжать. Остров был словно нарочно устроен для людей — ни одного надоедливого насекомого, ни единой колючки, ни жары днем, ни холода ночью. Чистейшие ручьи и теплое море. Ни единого сорняка, урожай два раза в год, ни хищников, ни гадов… Блаженный дар Богов.

И красивые, радушные люди.

С одинаковыми глазами. И очень резкими тенями.

Но красота места мешала это заметить.

…Мирьенде лежала в мягкой, чудесной постели, но почему-то ей не спалось. Было странно тревожно и тяжело на душе. Она села, обхватив колени и прислонившись спиной к стене из дикого камня. Снаружи глухо дышало море. Ночной ветер пронизывали какие-то странные звуки — не то шепот, не то тихое пение. Именно это выматывало душу, вытягивало какую-то живую нить, болезненно, тяжко, мучительно.

— Ты тоже не спишь? — прошептала сзади Лаинэ. Мирьенде обернулась на веснушчатую северянку.

— Муторно как-то.

— Ага. Как будто заклинание поют. Плохое такое.

Мирьенде вздрогнула. Именно так. Заклинание, и нехорошее заклинание.

— Я посмотрю.

— Я с тобой.

Дверь была заперта. Снаружи. Девушки переглянулись.

— Зачем? — шепотом, мгновенно потеряв от страха голос прошептала Лаин.

— Чтобы мы не убежали?

— Или чего-то не увидели.

За дверью послышались быстрые твердые шаги. Мирьенде постаралась отогнать страх и начала складывать короткую песню защиты.

Дверь распахнулась от удара ногой.

На пороге стоял Хонора. Гневный, бледный.

— Живы? — тяжело сказал он. — Идемте. Идемте. Посмотрим.

Мирьенде ощущала идущие от него горячие волны зарождающегося страшного заклинания. Она не могла понять, что именно он затевает, но мощь и ярость были такие, что волосы вставали дыбом и потрескивали.

Они стояли на берегу. Все жители. От младенцев до стариков. Белый язык песчаного пляжа вдавался в мелкий залив, сияя в свете белой-белой луны. Лунная дорожка разбивалась на ослепительные осколки, среди которых неподвижно, черными пеньками торчали торсы сирен, полукругом обступавших нечто круглое, многорукое, копошащееся.

Люди стояли в ярком свете выпученного лунного глаза, и за спиной у них клубились, шевелились тени. У каждого была не одна тень — словно это круглое, многорукое присосалось к спине каждого.

Шепот стоял над берегом. И мужчина — Мирьенде помнила, его звали Тайла Тессиельт, нобиль Тевары — взял из рук стоявшей рядом женщины спящего ребенка и шагнул в воду. Он шел медленно, как завороженный, а сирены шептали, шептали, а многорукий тянул, тянул щупальца…

Лайне тихо охнула и уткнулась в плечо Мирьенде. Та досмотрела до конца…

— Они были кормом для сирен и той твари. Кормом! А сирены следили, чтобы на скотном дворе всегда была скотина. Они не брали больше положенного. У них, понимаешь ли, был такой уговор — сирены получают столько, сколько оговорено душ — стариков, преступников, больных, калек — всех, кого не жаль. А взамен — спокойствие, процветание. А за сладкую душу младенца — звездная жемчужина… И никто же не воспротивился! Никто! Даже мать! Сама отдала!.. Их выжрали тени, Онда. Это были не люди, Онда. У них тени внутри копошились…

Онда молчал.

— Онда. Я снова вижу такие глаза, в которых тени копошатся. Здесь. В Столице. Сожранных тенями надо убивать. У-би-вать.

Онда не сразу сказал:

— Я видел… сирот принцессы.

— Да? — она встрепенулась. — Значит, ты веришь мне?

— Да.

Мирьенде выдохнула. Провела по лицу руками.

— Хорошо, — тяжело и устало сказала она. — Это хорошо. Сатья уехал. В глазах других бардов я почти сумасшедшая.

— Это не так…, — начал было Онда, но она не слушала

— И еще я, видишь ли, стремлюсь к власти. А я ведь и стремлюсь. Я честно тебе признаюсь, Онда. Потому, что я была на Теваре, потому, что я знаю о тенях. А у меня руки связаны! Наш милый государь нам не доверяет… — она начала говорить все быстрее и быстрее, все сбивчивее, лицо ее покраснело, на лбу заблестел пот. Она ходила по комнате, размахивая руками и не видя Онду. — Да, я знаю, что Камень под ним крикнул. Да, я знаю, что он пару раз кое-кого повесил из этих, боговнимателей. Да, он не верит в выродков. Да, он подтвердил Уговор. Да, он намерен совершить Объезд. Но он терпит Айрима. Он не запрещает дома сирот. Если он хочет все исправить, то почему он не идет до конца? У него тоже уговор с кем-то, а? У него же тень на лице, как у всех этих…

— Это может быть порча, Мирьенде.

— Может, и так. — Она горько рассмеялась. — На Иранте тоже была порча. Мы уж постарались. Мы сделали так, что он ни пить воды непорченой не мог, ни еды принимать. И он подох! — Она выдохнула. — А нынешний… Ах, друг мой, он не Хонора. Он слаб. Обрюхатил сестру Тианальта, дескать, сынок придет и все исправит. Ага.

— Откуда…?

Она хмыкнула.

— Видела я, как он пару ночей назад в город влетел, со свитой своей. А за ним сестрица его мясами трясла! Не ты один, Онда, смотришь на меня как голодная собака на кусок мяса… Рассказали мне. И Айрим потом, как призрак бледный, блевал, говорят, со скачки, отыгрался на них государь-то наш, хоть так… Благодетель наш! — продолжала Мирьенде, все сильнее распаляясь. — Покровитель всех сирот, Айрим… — Она перегнулась через стол, глядя в глаза Онде. — У них такие же глаза, как у тех, на Теваре… и тени, тени ползают. Немножечко так пока, незаметненько… — Она выпрямилась. — Они иногда приходят к Дому, Онда. Просто стоят и смотрят. Дети. А в глазах у них — тень. И я знаю, что однажды они придут сюда. Убивать.

— Мирьенде… но если ты видишь это, я вижу, Сатья видит, то почему все молчат?! Почему барды молчат?

Мирьенде шумно выдохнула и плюхнулась на стул.

— Много ли истинных бардов-то осталось, Онда? Настоящих бардов, а не шелупони, которая только на фокусы и способна? Нас всегда было не пруд пруди, а теперь совсем худо. Да, да, знаю, ваши, из Дарды, неплохие, но их ведь тоже мало, а нужда в них большая.

«И год от года все больше», — мысленно добавил Онда.

— …Нельрун — пропал, — продолжала Мирьенде. — Лаинэ погибла на севере, сирены сожрали. Сатья не молчал, но король заткнул ему рот, — почти выплюнула она. — Хорошо, что Сатья не в Столице. Руки развязаны. А наше старичье трусливое… тьфу! Они же так торопились «успокоить» Хонору, прямо кипятком ссали! Только бы все мирненько-спокойненько… чтобы никто не обвинил их, бардов… Онда. Они ведь тоже сожранные. Нет, не тенями. Их благодушие сожрало. Попустительство. Мягкий диван, почет и сытная жратва их сожрали. Они давно уже ни-че-го не могут. Ни-че-го. Одна надежда на младших бардов. На… детей. Наших.

Она посмотрела на него горящими глазами.

— Я больше не верю в королей, Онда. Я надеюсь только на нас. На бардов. Настоящих бардов. Наследников Хоноры.

Онда не успел ничего ответить.

Постучали. Мирьенде подошла к двери и рывком распахнула ее.

— Ну?

— Они прибыли, госпожа, — сказал неприметный, самый обыкновенный человек в непиметной, самой обыкновенной одежде ремесленника.

Мирьенде кивнула.

— Иду.

Человек исчез.

Она обернулась к Онде.

— Решай. Если ты сейчас пойдешь со мной, то придется отвернуться от королей. И придется убивать. Детей. Или, если не хочешь — уходи. Беги сейчас же в Уэльту и не возвращайся. Разрушьте мосты через Аньяфаль и не пускайте никого. Ни-ко-го.

Она была прекрасна и ужасала.

— Я пойду за тобой, — почти против воли прошептал непослушными губами Онда.

ЗЕМЛИ ДНЯ. ЮЖНАЯ ЧЕТВЕРТЬ. ПОГРАНИЧЬЕ, ПУСТЫНЯ.

Когда-то здесь жили. Даже охранные камни сохранились и, наверное, еще не потеряли совсем своей силы, потому как граница между Пустыней и шергом была видна четко. Внутри круга трава была по-настоящему весенней. Снаружи уже начинала желтеть. Рано. Очень рано. Все было неправильно. Дни становились все жарче — до невыносимости, ночи — все студенее. Маллен давно уже замечал эти перемены, и ничего хорошего он не ждал.

Но все же внутри шерга была вода.

Жители пустыни селились везде, где была вода. Говорили, что они чуют ее. И везде, где была вода, создавался шерг — так называлась родовая крепость. Это могли быть сложенные из дикого камня башни на каменистом плато или просто высокая стена, внутри которой стояли шатры из шкур, это могли быть пещеры, расселины в скалах перекрытые плитами песчаника — любая нора, где можно было спрятаться от жары и холода. И где была вода.

Почему покинули этот шерг — Маллен не знал. Тут была вода. И тут жили совсем недавно.

Вот очаг. Старая протертая кошма — уже и не залатать, потому и бросили. Пустынные почти ничего не бросают. Все ценно.

Вот большой зал, если так можно сказать. Потолок закопчен, и еще еле уловимо пахнет вонючим кизячным дымом. Говорят, где-то южнее Пустынные добывают горючий земляной уголь… все может быть.

Вот здесь держали шилорогов. На стене рисунки. Шилорог для пустынного — все. Без них — ни охоты, ни набега, ни удрать от тварей. Ни защитить медлительных тяжелых хакков — а это мясо, и шерсть, и молоко.

Хакки и шилороги — это жизнь.

Судя по всему, шерг был людный, и скота в нем было немало.

Но они ушли. Ушли от воды, от жизни. Куда, почему?

Маллен пока не находил ответа.

Пещера переходила в пещеру. В пещерах хорошо, и в зной, и в холод одинаково. Здесь можно жить.

Он вошел в круглую большую пещеру, которая, видно, была тем же, что и зал-шатер в древних жилищах Дня. Теперь таких уже не строили, Маллен только в книгах про них читал да видел один в развалинах Тианы. Теперь фресками расписывали главные залы. Многое уже стало просто привычным узором, смысл забылся. Но главные имена, главные события помнили, да.

Вот и здесь точно так же была начертана история Пустынных. Рисунки напоминали скорее угловатый орнамент, в который были вписаны схематичные фигурки людей и зверей, но все же это была история, еще тех времен, когда дети богов являлись людям. История Шенаэль и ее потомков.

Шенаэль, вдова, жила в своем имении на границе с пустыней, и ее сыновья были славными охотниками и стражами. У нее были сильные вассалы, большая родня и много друзей. А дочь была ослепительно хороша собой, и за нее многие сватались. Однажды в самых предрассветных сумерках девушка проснулась от дивного пения и увидела в свете умирающей луны прекрасного незнакомца с волосами такого огненного цвета, что они пылали, словно факел, даже в бледном лунном свете, а глаза его светились как дневное лазурное небо. И девушка полюбила ночного гостя.

— Как твое имя и где твой дом? — спросила она.

— Имя мое — Торамайя, Сын Огня, хранитель Красного копья. Далеко на юге, в прекрасной долине возле озера строит мой шерг, и мы будем счастливы там. Поедешь ли ты со мной?

— Поеду, — ответила девушка, ибо я люблю тебя. Приходи свататься ко мне, и я помогу тебе выдержать все три испытания, которые моя мать положила женихам. И я уеду с тобой!

На другой день Торамайя явился свататься. Привез он богатые дары. Три испытания положила ему Шенаэль, и три испытания выдержал он — укротил дикого шилорога, победил в поединке старшего брата девушки — а равного этому бойцу не было — и сложил песню, от которой от счастья плавилось сердце. Свадьбу сыграли, и жених увез невесту. А через девять месяцев он приехал один к дому Шенаэль и привез страшную весть — его жена умерла родами. С собой он привез мальчика-младенца, чтобы в семье матери воспитали и вскормили его. Малыш был с огненными волосами и ярко-синими глазами. Торамайя сказал сказал — когда мальчик вырастет, пусть отправится в пустыню, найдет Потерянный шерг и найдет своего отца.

Настало время, когда юноша, Шенаэльт, отправился в путь…

И все. На этом предание обрывалось. Некоторые рассказывали, что юноша нашел Потерянный шерг и остался там с отцом. Вторые говорили, что юноша должен был пройти через Потерянный шерг, чтобы доказать отцу, что он может стать вождем. Третьи рассказывали, что в Потерянном шерге его ждал вовсе не отец, а кто-то желавший его убить. Но всегда юноша искал Потерянный шерг.

И ничего больше не говорилось о Красном копье.

Этот юноша считался родоначальником Пустынных. Рыжих, синеглазых, обладавших странным чутьем, выносливых к жаре и холоду, способных не пить и голодать дольше, чем любой человек. Их считали странным народом. Кое-кто говаривал, что они не совсем люди. Они делились на множество родов, и каждый род считал себя выше других. Они всегда враждовали, и кое-кто считал, что это потому, что у них нет Правды. И нет вождя, который бы ее держал. И что это из-за какого-то злого, неправедного дела, совершенного давным-давно, такого неправедного, что о нем не говорили — а потому забыли.

Раз в год они собирались на Круг, и неделя Круга была неделей мира. Дальше опять вступала в свои права вражда.

И где-то в пустыне был Потерянный шерг. А в нем — Красное копье Огня. И кто добудет это копье — станет вождем всех Пустынных. И тогда вся Пустыня станет как Потерянный шерг — полной воды, цветущей и плодородной.

Таково было предание Пустынных.

Маллен усмехнулся. Предания народов так неожиданно сплетались, уж и не разберешь, где правда, где выдумка. Предание его народа говорило, что когда первые люди пришли с юга, врата им открыло копье Огня или Красное копье. Владыка Огня сделал его и сам в ничейный час открыл людям врата и Белую Дорогу. А еще есть предание о Копье в камне среди озера где-то на юге. Никто не мог добыть его, кроме Силлаты, и после великой битвы он вернул его в камень. Какие только озера Юга не называли тем самым озером!

Может, это то самое озеро в том самом Потерянном шерге. Маллен вздрогнул.

«Мне трудно поверить, что я там был. Наверное, это все же было просто бред».

Он помотал головой, и вернулся к осмотру шерга. Здесь, в случае чего, можно жить. В таких заброшенных шергах селились изгои и беглецы, уходившие в Пустыню.

Как будто куда-то можно скрыться, если вся земля теряет силу.

Он вздохнул. Твари — порождения Жадного. У богов были дети. Теперь тварей все больше, а дети богов ушли совсем. Или погибли, или… или. Маллен не любил, когда его захватывали размышления о великом. После такого возникало ощущение полной безнадежности. Лучше не думать.

О крылатых девах, девах-оленях, Сыне Огня, Морском певце…

Не надо. Не надо. Не сейчас.

Глава 6

Тианальт въехал в Столицу ясным и ярким днем начала лета под развернутыми знаменами Юга и под гром фанфар — король позаботился о встрече. Уже за мостом по обе стороны дороги стояли люди и бросали под копыта коней цветы, в Нижнем городе вдоль улиц бежали детишки и радостно верещали, а вот в Верхнем городе, за древними стенами, их встречали другие дети. Их было немного, но они были заметны. Одинаково причесанные, одинаково одетые в белые длинные платья, что мальчики, что девочки, с цветами в руках. Они почти одновременно поднимали руки, бросая цветы, одновременно поворачивали головы, словно их долго-долго дрессировали. Они молча смотрели на Вирранда и его свиту, и на их юных лицах не отражалось ничего. Вирранду стало не по себе, и холод пробежал по спине. Он невольно обернулся. Ничего. За спиной горел в сиянии солнца великий город людей.

Тианальт стиснул почему-то задрожавшие челюсти и, упрямо нахмурившись, проехал мимо. Он ехал к своему дому в Столице. Смотритель уже было оповещен, и к приезду Тианальта дом был готов встретить хозяина.

Солнце опускалось на горизонте в дымку червонного золота. Через красную древнюю стену свешивались из садов Верхнего города ветви деревьев, сползали по камням лозы. Здесь сады стояли в полном цвету, и в каменных чашах под фонтанами у стены плавали первые белые и розовые лепестки. Женщины набирали воду, полную лепестков, и уносили ее домой, весело переговариваясь и смеясь. Это было так уютно и прекрасно, что у Вирранда потеплело на душе. Возможно, он чересчур мнителен, и на самом деле все не так… как? Плохо? Неправильно?

«Ну, все, где ты, мой покой».

— Айса, — негромко бросил Вирранд оставшемуся своему сержанту, — ты походи-ка по городу, послушай…

— Понял, господин, — кивнул Айса.

Старый город был выстроен еще из гранита. Хотя стены давно утратили свое предназначение, они по-прежнему были внушительны и сурово-прекрасны. Вирранд, после ванной, в чистой и свободной домашней одежде, лежал на толстой кошме из шерсти хакка на крыше дома, закрывшись подбитым хлопком шелковым покрывалом и, подперев руками голову, смотрел вниз, на улицу, на воду, льющуюся в каменные чаши из распахнутых клювов грифоньих голов на стене. На плавающие в воде лепестки, такие белые в сумерках. На первые звезды.

Его всегда охватывало странное чувство, когда он находился в Столице. Нечто подобное восторгу, от которого на глаза накатывают слезы. Королевский камень. Место древней славы. Если стоять возле него и смотреть на восток, то там, за горизонтом, где-то будет поле Энорэг. На западе — море. А за ним — Стена…

Когда-то возле этого Камня стоял сам великий Силлата и смотрел, как его сын, первый Король Дня, восходит на Камень. И Камень крикнул под ним. Силлата могучий, Силлата Красное Копье, великий герой. Тот, кто отказался от власти в Кальберне ради Тайальде, вдовы своего брата, а потом, после битвы на поле Энорэг, и от короны. Он видел, как дали обет и расстались на поле два его сына-близнеца, дети любви его и Тайальде, любимые всем народом.

А его племяник Кенмера, сын его младшего брата, который обманом и лишил его власти в Кальберне, не пошел на последнюю битву, решавшую судьбу людей. Может, опять хотел всех перехитрить. Пусть дядюшка, он же приемный отец, погибнет вместе со сводными братьями, и никто не будет угрожать его власти. Но его же собственные вассалы пошли за великим Силлатой и его сыновьями, его же собственная мать прокляла его, и остался Кенмера-трус брошенный всеми, презренный и ничтожный.

И после битвы на поле Энорэг пришли все они сюда, на место, где потом была построена Столица, ибо королевский бард Охтана предсказал, что здесь будет найден Камень. И здесь обрел Атала, сын Силлаты, королевство Дня, а Силлата радость, славу и разлуку со вторым сыном — Алатой, Королем Ночи. Они с Тайальде прожили в любви много лет, а когда умер великий Силлата, Тайальде ушла из снов Богов вместе с ним. В тот день, когда Камень избрал первого из королей Дня, с южной стороны возле Камня стоял предок Тианальтов, Тианда. Тогда уже была заложена Уэльта, а еще до того — Тиана и Дарда. Города юга самые древние в мире, ибо с юга пришли в мир люди, по великой Белой Дороге, через Врата, открытые Красным копьем. А потом еще было долгое завоевание севера и востока, заселение Ночными Холмов…

— Господин!

Вирранд вынырнул из раздумий. Уже совсем стемнело. В городе горели фонари и факелы, где-то играла музыка и слышались голоса. Все как прежде…

На крышу поднимался Айса.

— Что скажешь?

Айса дернул плечом.

— Наловил слухов как рыбы в сеть. Желаете прямо сейчас или после ужина? А то велели сказать, что готовы подавать.

— Слуги в доме те же, что прошлый раз?

— Почти, господин. Трое уехали из города, с семьями, но смотритель нанял новых.

— Почему уехали?

— Не знаю, господин.

— Выясни. И за новыми следи крепко. Да, и за старыми тоже.

— Сделаю, господин.

— А после расскажешь.

Вирранд не любил закрывать летом окна. Хотя тут было холоднее, чем в Уэльте или Тиане, ночь стояла тихая, безветренная, воздух был густо настоян на аромате цветущих садов и чуть приправлен морской солью. На свет летела мошкара и сгорала, опадая легким пеплом на стол. За столом, кроме Вирранда, сидел сержант Айса и еще пятеро самых верных людей из свиты — двое тианских старших охотников, секретарь и два сержанта из Южной стражи Уэльты. Вирранд не сомневался, что все солдаты накормлены, размещены, и каждому назначена есго стража.

Слуги были ему знакомы — управляющий служил семье, сколько Вирранд себя помнил. Еще дядюшка Ньявельт его нанял. Дочка старика, ровесница Вирранда, уже успела выйти замуж, родить двоих крепких малышей. Прошлый раз еще с младшим на руках помогала по хозяйству.

— А где дочка-то? — спросил Вирранд за очередной переменой блюд.

— А, так вы видите, господин, что еда не такая? Да, не то, не то, уж Денайе готовила не хуже матери-покойницы. Уехала она, господин. С мужем и уехала.

— Это куда же?

— Да на север, в Даэру.

— А чего так далеко подались?

— Да там у него родня, — неопределенно махнул рукой старик.

— Сколько помню, твой зять мастер гильдии пекарей? Чего ему искать на севере?

Старик мялся, не говоря ничего определенного. Вирранд пока оставил его в покое.

— А где еще двое?

— Померли оба, — почему-то приглушив голос, ответил старик.

— Да молодые вроде были? Как это вышло?

Старик явно был напуган вопросом.

— А… так вышло, господин. Я пойду, мне еще распорядиться надо…

— Стой, где стоишь, — спокойно и весомо приказал Вирранд. — Отвечай мне.

Старик замотал головой.

— Господин, не надо!

— Боишься? Чего боишься?

Старик затравленно огляделся по сторонам. Он явно боялся и спутников Вирранда, и двоих новых слуг.

— Иди за мной, — негромко приказал Вирранд. — Айса, — подозвал сержанта. — Проследи, чтобы никто из слуг из комнаты не уходил.

— Сделаю, господин, — кивнул Айса.

— Ну, говори, — Вирранд привалился к закрытой двери фехтовальной. — Тут никто не услышит, я это место знаю.

Старик прятал глаза и то и дело одергивал сюрко или смахивал с него невидимые соринки.

— Люди пропадают, — заговорил он, наконец, быстрым сбивчивым шепотом.

— И в чем дело? В этом городе не бывает поножовщины и убийств? Много, что ли, стали пропадать?

— Так ведь трупы-то находят…

— Раньше что, не убивали никого?

— Так не убивали.

— А как убивали?

Старик судорожно вздохнул.

— Ну, грабитель убьет — горло там перережет, пырнет, голову разобьет, так хоть не глумится! — выкрикнул он.

— Глумится?

— Да, — тихо сказал он. — Ужасно. — Он сложил руки. — Могут вспороть от паха до горла, все внутренности вытащить… Глаза вырезать. Язык. Не по-людски убивают. Может, даже живых еще вот так… И всегда на видном месте оставляют…

Вирранд внезапно вспомнил круглые желтые глаза и серое лицо ойха. Вздрогнул.

— А внутренности, язык — это все исчезает?

— Да, господин. Вот как охотник печень оленя забирает, язык там…

Вирранд ощутил, как к горлу подкатывает тошнота, сдержался.

— Давно началось?

— С зимы. Когда государь подтвердил Уговор и вернулся. Скоро после этого.

— В верхнем городе бывало?

— Нет. Только внизу.

— Когда последний раз было?

— Ровно месяц.

Вирранд задумался.

— Всегда ровно месяц проходит?

Старик закивал, из глаз его полились слезы.

— А что король?

Старик снова замялся.

— Говорят, король болен, потому и такое…

— Что приказал сделать король?

— Он велел господину Эньяте, начальнику городской стражи… он хороший человек, дельный. Мой зять у него одно вре…

— И что сделал этот Эньята?

— Дозоры по улицам ходят. Ночью не велел выходить без необходимости, и уж не поодиночке.

— Выходят же все равно. Разве не так? Если я верно понимаю, в кабаках все равно гуляют до утра, и хозяева дело сворачивать не станут.

— От всего не убережешься. — Он поднял глаза на Вирранда и зашептал: — Ведь и под утро человек пропал, было такое. Совсем рано было, но уже светло!

— Ты знал его?

Старик замотал головой.

— Врешь. Ведь врешь.

Старик всхлипнул. Затем кивнул.

— Они с моим зятем домой шли. Ведь ему же до дома два шага было, а он не дошел! Зять вернулся, а он — нет!

— Кого-нибудь поймали?

— Нет. Только слухи ходят — видели пару тварей каких-то.

— Тварей? Значит, тварей?

— Не знаю я, господин!

— Кто это дело разбирал?

— Так тот же господин Эньята.

— И что выяснилось?

— Не знаю я! Я же человек маленький, а мой зять уже не…

— Скажи, ты ведь ждешь, что на днях опять будет? Да?

Старик только зажмурился и заплакал

Когда Вирранд вернулся к столу, слуги уже поставили сладости, фрукты и принесли еще вина. Айса незаметно покачал головой. Значит, ничего подозрительного юноша пока не заметил.

Тихий разговор ни о чем продолжался. Вирранд лихорадочно думал. Какая-то мысль ускользала, словно рыба на мелководье из рук.

«Значит, раз в месяц?»

Месяц. Луна. Луна, с еле заметным кровавым налетом…

Он поднял голову, потянулся за наполненным кубком. Слуги двигались почти беззвучно, тени скользили по стенам.

Тени. Вот что беспокоило его, он вдруг понял.

«Мне нужен бард. Хороший бард. Свой бард. Завтра я найму в Доме Бардов. Почему нет? Подпишу щедрый контракт хотя бы на мое время в городе. А пока надо хорошенько охранять дом. Что-то мне подсказывает, что спокойно спать нам в столице не придется…»

Ночи спокойной и правда не вышло. По крайней мере, у Вирранда точно. В голове теснилось слишком много тревожных мыслей. Охотник-Вирранд был настороже и вскидывался на каждый шорох. Понимал, что глупо, но поделать с собой ничего не мог. В голове не умещалось, что сейчас, в благословенные дни мира и счастья, по земле ходят ойха, которые давно уже истреблены. Невозможно было осознать и уж тем более смириться с тем, что король утратил благость. По чьей вине это случилось, уже не важно. Само по себе это было настолько чудовищным, невозможном, невообразимым, что Вирранд даже не мог по-настоящему испугаться или возмутиться.

Он просто не знал, что делать.

Ему очень хотелось как можно скорее убраться из столицы. И подальше. Хоть к самой Стене.

Уснул он, когда уже начало светать, и почти сразу же его поднял Айса.

Свеженький как огурчик — и не поверишь, что всю ночь охотился. Щеки горят, ноздри раздуваются, яркие черные глаза хищно прищурены. Он был голоден, и по ходу рассказа жадно уплетал сложенную пополам лепешку с куском мяса, совершенно не церемонясь в присутствии господина.

Как на охоте.

— Я ночью прогулялся, господин. — Он усмехнулся. — Надо сказать, господин, ночью тут гулять неприятно. Страхом пахнет в этом городе. Да, есть народ на улицах — но поодиночке никто не ходит. Да, поют и кутят в харчевнях — но коли в нужник надо, то стараются не в одиночку. — Он склонил голову набок. — А вот прежде, говорили, невинная девица могла до утра по городу ходить в золотых украшениях, и никто бы ее не тронул, хотя и стражи прежде на улицах не ставили. А теперь и стража есть, а страхом пахнет. Но со мной ничего не случилось, господин.

Вирранд коротко улыбнулся. Айса не зря имел прозвище — Кот. Говорили, у него в роду кровь Ночных, потому он ночью хорошо видел. Может, он и Ночных видит, как Анье? Да вряд ли.

Вирранд задумался. Он должен поговорить с Эньятой. Обязательно. Но это будет в лучшем случае через день. Сегодня он должен быть у короля, и вряд ли вернется домой рано, если вообще не завтра.

Или уехать поскорее, не дожидаясь?

— Айса, — сказал Вирранд, — я тебе поручаю поговорить с господином Эньятой от моего имени. Если что — ты старший среди моих людей, пока меня нет. Держи, — он достал из шкатулки увесистый кошелек. — Пригодится, я так думаю.

— А не маловато начальнику стражи-то?

— Ты дурак или прикидываешься?

— Я дурак, все понял, господин.

***

От первого, древнего королевского дворца осталась только одна центральная башня, больше похожая на громадный куб в зубчатой короне. Как и все старинные строения столицы, она была сложена из того же красного камня, что и стена верхнего города. В отличие от Тианы, дворец не был похож на нелепый гриб — над ним потрудился великий зодчий, сам Эльсеан Старый. О нем много рассказывали баек, и никто не знал, когда он родился, когда умер, да и где он родился, тоже толком никто не знал. За честь называть его своим уроженцем спорили восемь городов, и еще четырнадцать утверждали, что именно у них находится могила Эльсеана. Но иные предания говорили, что был он чадом богов и ушел за Стену.

Эльсеан перестроил дворец — и ушел. Он нигде никогда не задерживался подолгу. Начинал тосковать — и уходил, оставляя после себя удивительной красоты здания, наброски невероятных механизмов, картины и статуи.

И теперь над городом, словно зацепившееся за скалу облачко, парило белое легкое строение. Изящные стены, подобно спиралям раковины обвивали красную башню, зелень садов перехлестывала через ажурные, но прочные белые стены. Перед дворцом на широкой площади лежал Королевский Камень. Площадь окружала красная стена с высокими и широкими арками, и от дворца к западной арке спускалась похожая на широко растекшийся застывший поток белая лестница.

Белые стены были полны рассеянного света, казалось, что они почти прозрачны и хрупки как раковины. Здесь было прохладно летом и тепло зимой. Здесь не терялся звук, и не надо было напрягать голос, чтобы слова были слышны с другого конца коридора или зала. Плавно струились лестницы, стены и потолки. Дворец был невелик, но казался бесконечным. Эльсеан знал тайны пространства, света и цвета.

Зал, в котором государь собрал правителей четвертей, был невелик и невысок, но очень красив. Вместо традиционных гобеленов стены украшала яркая мозаика с вечным рассказом о легендарных временах, но в изображениях виделась рука мастера Эльсеана. Лица были живыми. Если смотреть пристально, то казалось, что фигуры вот-вот продолжат движения, деревья закачаются под ветром, пламя запляшет на развалинах, рванутся вперед колесницы, слетят с тетив стрелы, обрушатся на врагов воздетые мечи, закружатся в танце девы и захохочет Силлата, подняв к небу свое окровавленное Красное копье.

Посередине комнаты стоял круглый стол, на котором была выложена карта Срединного Мира. Мозаика из ценного дерева, редкой кости, тонких жилочек металла, дорогих камней. Вот Средоточие, кольцо Холмов, Королевское кольцо, кольцо Стены. Словно круги, расходящиеся по воде от брошенного камня. Каждый из правителей сидел напротив своей четверти. Северянин Иара-Деста Дейянельт — высокий, жилистый и худой мужчина, уже в годах, но еще крепкий, как серые скалы побережья. Светлые волосы его уже сильно поредели, но седина в них еще не была заметна. Он не носил ни усов, ни бороды, и его светло-синие глаза ярко блестели на красноватом скуластом и остром лице. И лицо это было непроницаемо и бесстрастно. Он был в темно-синем, ибо таков был цвет севера. Только роскошный пояс и цепь правителя на груди говорили о его высоком положении.

Госпожа Ланье Адданалиль, правительница Восточной четверти, носила зеленый цвет востока. Волосы ее не были убраны как у замужних. Значит, до сих пор не нашла себе пары, подумал Вирранд. Молодая красивая женщина, да еще из такого высокого рода может и не торопиться замуж. Искатели руки всегда найдутся, есть из кого выбрать. Она и ему нравилась — но не более того. Стройная, но уже не хрупкая, умная, знающая себе цену. Но если она не оставит потомков, то в Восточной четверти будет много споров. Родня у нее многочисленная.

«Если мы вообще доживем до этого времени», — внезапно подумал Вирранд и сам ужаснулся своим мыслям.

Сам Вирранд упирался взглядом в изображение своей четверти. Таких резких контрастов цвета не было нигде. Оранжевая, как гербовый цвет Юга, пустыня, две ярко-синих вены двух великих рек — Анфьяр, бегущей к Закатному морю, и Орилен, что берет начало в болотах Восточной четверти и теряется в Пустыне, нежная зелень лугов и почти черные полосы и пятна лесов. Серебристые города и темно-серые замки. Он вздохнул, чуть ли не наяву ощущая запах травы и хвои. На мгновение он почувствовал себя птицей, летящей над Срединным Миром, птицы, прилетающей из-за Стены. Он выпрямился, стряхивая наваждение.

Западная четверть, как и Северная, выходила к морю, и на длинном мысу Аваль стоял дом Мейраны Авальянта, нынешнего Блюстителя Запада. Цвет Запада был алым, и запад пах морем и солью, и звенел, как песни его многочисленных городов, светлых, сребробашенных. Это была самая населенная четверть Мира. Немудрено — ведь здесь, в Западной четверти лежала Королевская часть. Владыка Запада был молод, хорош лицом и весел нравом. Вирранд знал его отца, но тот уже два года как покинул Сны Богов. Ниерана Авальянт был хорошим правителем, а вот Мейрана? Пока проявить себя ему не довелось, все шло по накатанной после покойного Блюстителя Запада.

Вирранд почти не слушал того, что говорят Блюстители остальных четвертей — он и так знал. Знал о болотных червях и ядовитых прыгунах, гигантских пауках из чащоб, оборотнях, о том, что все чаще случаются нападения на людей, и что все разумнее и целенаправленнее действуют твари на Востоке.

Правитель Северной четверти говорил о сиренах и морских змеях, о ледяных полуночниках и ненасытных рыбах со светящимися челюстями. О пещерах, полных скелетов погибших моряков и тоскливых песнях страшной птицы Ниэ, от которых люди сходят с ума.

Мейрана заговорил о тех самых таинственных исчезновениях людей. Как оказалось, такое происходило не только в Столице. И еще он осмелился сказать, что многим не по нраву Дома детей принцессы.

— Многие дети не сироты, и родители их не бедны. Но в Домах охотно обучают всех детей, а потом они часто сами уходят от родителей в эти самые дома. Конечно, это лишь говорит о том, как хорошо заботится о детях принцесса, и вырастут из них люди, верные королю, и это благо. Но родители этим недовольны, и потому многие начинают опасаться, что потеряют детей. И люди потихоньку уезжают в земли более спокойные.

Говорил он как бы между прочим, как будто знал, что король понимает все его невысказанные мысли.

Вирранд слушал, разумом понимал, но не мог представить, и потому ужасался своему спокойствию. Странное существо человек. Чтобы прочувствовать все до конца, ему надо увидеть своими глазами.

«Надо же, ведь я до сих пор не могу поверить в то, что на самом деле есть эти самые болотные черви и пауки, и сирены. Я не бывал там, я не видел их. А они не видели огненных драконов и хьяшты, они не видели высохших костей у воронок песчаных заглотышей, не видели, что остается от человека после встречи с хсентом, — Вирранд вздрогнул и скривился, вспомнив, как они днем — не ночью — добрались-таки до логова этих тварей среди нагромождения красных скал, и что потом было. Даже дракон боится выводка хсентов. Как же там воняло… — Как бы то ни было, это не сказки. Все это есть, и ойха тоже есть. И я не представляю, что с этим делать».

— Когда-то, в первые годы королей, — заговорила госпожа Востока, — государи объезжали земли, чтобы в них текла его благость. Потом, когда не осталось ойха, а тварей во внутренних землях стало мало, Объезд перестали совершать.

«Вот, значит, почему, — с сомнением подумал Вирранд. — Что-то мне кажется, что не в том было дело…»

Блюстительница Востока продолжала:

— Но сейчас, — она подняла темный взгляд на короля, который, казалось, глубоко ушел в свои мысли, неподвижно глядя перед собой, — сейчас надо совершить Объезд. — Она всплеснула руками. — Государь, у меня одна надежда — на твою Правду!

«Она очень, очень боится. Как и я».

— Я молю об Объезде, государь. Как во времена твоего деда, Хоноры, — закончила госпожа Ланье Адданалиль.

«Она не побоялась назвать имя Хоноры Мясника! Она в отчаянии, совсем в отчаянии…»

Все Блюстители смотрели на короля. Было так тихо, что сквозь закрытые витражные окна слышались крики чаек. За стенами звонкого дворца Эльсеана гулял юный летний день. Король был задумчив, но очень спокоен, в нем не было того страха и нерешительности, какие заметил Вирранд на берегу Синтара. Он сидел, задумчиво глядя на стол, положив руки на подлокотники кресла. Белая чайка с раскинутыми крыльями венчала высокую резную спинку.

— Что же, — медленно заговорил он. — Благодарю, госпожа, что вы вспомнили моего деда Хонору. Я не скрою, что у меня есть выбор. Если я его приму, то воцарится мир, спокойствие и изобилие, но за это придется платить, но не мне. Если я его не приму, то тоже придется платить, но уже мне. И я не уверен, что удастся все восстановить, так как было в прежние, спокойные времена. Я не прошу вашего совета — вы же выберете мир, спокойствие и изобилие, верно? Я принял решение и просто уведомляю вас, и будьте готовы ко всему. — Он поджал губы, потом улыбнулся. — Я совершу Объезд. Мы отправимся в день Середины лета и вернемся к зиме, когда над Средоточием встанет Кошачья звезда. Но до того, — взгляд его стал жутковатым, — прольется кровь. Я стану вторым Хонорой, но уже в Столице. И, надеюсь, вы так же поступите у себя в Четвертях. — Он ударил в гонг, появился глава королевской стражи. — Охрану к Камню и сюда.

Он резко встал и приказал остальным следовать за собой.

Они спустились вниз, по светлым коридорам и галереям вышли к воздушной арке, выходящей на площадь. У Камня они остановились под ярким ликующим солнцем юного лета. Красноватая поверхность Камня блестела тысячами искорок слюды. Блюстители встали по своим местам — Запад, Север, Восток и Юг. Король не приблизился к Камню.

— Положите руки на Камень, — приказал он. — Клянитесь до Середины лета хранить молчание.

— Клянусь, — первым сказал Тианальт.

— _Клянусь, — повторил Йера-Даста и почти в голос с ним госпожа Ланье.

— Клянусь, — завершил Мейрана.

— Хорошо, выдохнул король. — Я объявляю боговнимателей вне закона. Дома детей будут уничтожены, и… дети тоже.

«Я многого не знаю. Значит, так надо», — лихорадочно успокаивал себя Вирранд.

— Айрим будет казнен, без суда. После этого мы отправимся в Объезд. И готовьтесь сделать то же в ваших Четвертях. — Он усмехнулся. — Иногда надо быть жестоким.

Вирранд вздрогнул. Он перехватил взгляд короля.

«Ты меня верно понял, Тианальт», — говорил его взгляд.

«Ну да. Теперь у него есть сын. Будет. Он может и не беречь себя.»

Глава 7

Айса родился и вырос в большом городе, в Уэльте. Потому столица его не пугала.

Резиденция градоправителя располагалась в так называемом Доме Силлаты (хотя сам великий герой Грозовых Лет там явно ни разу не бывал). Это было одно из немногих зданий в нижнем городе, сложенных из красного камня, стало быть — одно из самых старых. Стояло оно на небольшой площади с фонтаном, прямо напротив восточных врат верхнего города. Длинное, приземистое, грубое, с квадратными маленькими окнами и прямоугольными арками, как все старинные здания, оно фасадом выходило к фонтану. Две пристройки образовывали задний двор, вмещая в себя казармы, конюшни и прочие службы. По обе стороны от Дома Силлаты расходились под углом две большие улицы, рассекавшие город прямыми лучами до самого подножия холма. Одна звалась улицей Правой Ноги, а другая, что закономерно — Левой.

Стражник с недовольной физиономией, в красной котте поверх кольчуги, выслушав Айсу, сразу повел его по левой лестнице наверх, оставив на посту напарника.

«Вот так прямо сразу»?

Внутри было темно и людно. Но Айса не заметил праздности, напротив, казалось, что у каждого есть свое дело, очень важное и срочное.

Стражник передал Айсу другому, тот провел его по деревянной галерее до комнаты с большой ярко-красной дверью, возле которой стоял еще один страж.

Он переговорил со спутником Айсы, глянул на него, вошел внутрь, затем вышел и, коротко поклонившись, открыл дверь.

Все было как-то непривычно быстро. Айса растерялся.

Спиной к открытому окну сидел крупный мужчина, лица которого Айса не мог разглядеть против света. Слева на лавке за столом сидели еще двое мужчин, оба с любопытством смотрели на Айсу. Напротив, у стены, завешенной ковром с изображениями Грозовых лет, восседала в кресле зрелая женщина изумительной красоты. Айса даже на мгновение потерял дар речи. В самой тени сидел громадный человек, лысый, с почти пугающим лицом.

— Ну? — послышался недовольный хрипловатый бас.

Айса опомнился, поклонился и назвал себя.

— Ну? — снова повторил мужчина.

Айса замялся.

— Мой господин Блюститель Юга велел мне переговорить с вами наедине.

— От этих людей у меня нет тайн. Говори так, или вообще разговора не будет.

«Ладно же».

— Если у тебя нет тайн от этих людей, — особенно подчеркнул последние слова Айса, — то назови же их. А то негоже как-то. Я себя назвал и господина своего назвал. Вирранд Тианальт заслуживает, чтобы его посланец говорил не с «этими людьми», — снова подчеркнул он, — а с теми, у кого имя есть.

Женщина засмеялась, но промолчала. У нее был хороший смех.

Эньята пару раз хмыкнул. Похоже, так он смеялся. Потом он поднялся из-за стола и подошел к Айсе. Теперь стало видно его лицо — круглое, с тяжелой челюстью и большими чуть навыкате черными глазами под густыми нависающими бровями. Он был не стар, в черных усах и бороде — ни намека на седину, как и в коротко стриженых волосах.

— Назвать, значит, — усмехнулся он. — Ты нахал. Но твоего господина я уважаю. И, так и быть, выполню твою просьбу, — он особенно подчеркнул последнее слово. Айса понял и вежливо поклонился.

— Господин Авера, второй капитан городской стражи.

Высокий худой седовласый мужчина с грустным лицом кивнул головой.

— Господин Талин. Мастер-бард.

Невзрачный молодой человек кивнул и улыбнулся. Глаза у него были желтые. Айсе эти глаза очень не понравились.

— Госпожа Мирьенде Асаньель, магистр-бард. И дальняя родственница правителя Западной четверти.

Женщина кивнула и снова тихо засмеялась. От ее смеха Айсе стало спокойно и почти весело на душе. Кругом такие славные люди, ну как им не доверять? Где-то в углу сознания еще слабенько трепыхалась мысль — чего ты так вдруг растаял, дурак? — но потрепыхалась рыбешка и затихла.

— Господин Онда, бард дома Ньявельтов, — лысый великан кивнул, не сводя с Айсы темных глубоко посаженных глаз.

— А вот теперь говори, с чем же ты пришел, Айса из дома Тианальтов?

Айса вздохнул. Выдохнул. Собрался с духом и мыслями и заговорил.

— Господин мой хочет знать, что это за дрянь такая непонятная творится. И прямо в столице, под носом у государя.

Повисло молчание. Сидевшие переглянулись.

— Умный у тебя господин. Знает, к кому обратиться, — сказал Эньята.

— В отличие от некоторых, — скептически вставила госпожа Мирьенде. — Расскажите ему, — мягко добавила госпожа бард. Она уже не улыбалась. — Не стоит скрывать, особенно от умных таких. И Тианальт… достоин доверия. — Она глянула на сидевшего в глубине комнаты страховидного лысого великана. — Ведь верно, Онда?

— Верно, — неожиданно мелодичным, почти чарующим голосом проговорил великан.

— Человек, — хриплым высоким голосом проговорил капитан, — такая тварь, которая ко всему привыкает, в конце концов. Постепенно приучать его к мысли, что он — свинья, так и хрюкать начнет, и не удивится, что хрюкает. А этот хотя бы удивляется и вопросы задает. В случае чего, всегда прирезать успеем.

Он бесстрастно глянул на Айсу, и тот понял — так и будет. Найдут и зарежут. Очень захотелось домой.

— Это хорошо, что ты рассказал. Это вселяет надежду, что нас несколько больше, чем мы думали, — заговорил желтоглазый бард. — Словом, слушай меня, юноша. Об убийствах я вот что тебе скажу — убивают случайно. То есть, кого попадется. Но все смерти приходятся на новолуние.

— И что нам это говорит? — сказала госпожа бард. — Что тварь, которая это делает, не выносит небесного света.

— Ночные? — прошептал, холодея, Айса.

— Чушь. Ночные любят луну. Их королевской род — Лунный. И Ночные блюдут Уговор, — сказала бардесса. — Хотя кое-кто очень настаивает на том, что это именно они.

— Любят луну, — негромко произнес Талин. — Когда луна снова выглянет, посмотрите на нее. Она меняется. На ней кровь.

Все переглянулись, начиная понимать, что это означает.

«Луна перестает быть луной людей».

Айса вспомнил старые, полуоблупившиеся фрески Тианы. Там луна была красной в начале пути людей, и белой в конце, над последней битвой…

— А король-то знает? — тихо, с затаенным страхом спросил он.

— Король утратил наше доверие, — мрачно ответил желтоглазый бард. И не разевай рот, и такое бывает. Король всего лишь человек…

— … а человека к всему можно потихоньку приучить. Даже…

— …хрюкать. Ну слышали уже, ну хватит! — озлился Эньята.

— Король даже если узнает, уже ничего не сможет сделать, — сказала Мирьенде. — Он сдался. Нужен другой король.

Воцарилось молчание — каждый думал о своем, и мысли их были совсем невеселы. Айса же даже и не знал, что думать.

— Ты вовремя пришел, юноша. И вернешься к своему господину ты только после того, как ты прогуляешься с нами. — Капитан стражи зловеще усмехнулся. — Пока не будешь повязан кровью — не уйдешь.

— Это зачем еще?

— Затем, что мы должны быть кое в чем уверены, — улыбнулась бардесса. Спокойно, мило улыбнулась, но Айсе стало страшно

— Мой господин будет меня искать! — пустил петуха Айса.

— Будет, несомненно, будет. Он же правильный господин. Но ты не беспокойся, ты успеешь вернуться до утра.

— Мы что, прямо сейчас пойдем? — догадался Айса, слабея коленями.

— Именно, — Авера встал, подтянул пояс. — Ты же в кольчуге, или я слепой.

Айса чуть покраснел. Он-то думал, что кольчугу под длинной туникой никто не заметит.

— Ты не красней, трусом тебя тут никто не считает. А вот доверять тебе — это вопрос. Сейчас и проверим. — Авера подошел к дверям, что-то сказал охраннику. — Идемте же, господа мои. — Глянул в окно. — Тень показывает полдень, время благоприятное, пора, пора же!

Талин с поклоном распахнул дверь перед Айсой, не сводя с него насмешливо-испытующего взгляда.

— Войти легче, чем выйти, — проговорил он. — Но и выйти тоже возможно.

Эньята остался. И, надо сказать, на лице его не было довольства и спокойствия.

Маленький отряд из двенадцати человек спустился во двор. Высокий солдат городской стражи, шедший впереди, уверенно повел их под галереей к левой стороне двора, к дверям в конюшни. Пройдя по проходу между стойлами, вошли в клеть, где хранилась сбруя. Для двенадцати тут было маловато места. Солдат отпер небольшую дверь. Впереди виднелась еще одна. Как сообразил Айса, она выходила на улицу. А слева от нее внутри стены уходила вверх и вниз лестница. Наверху виднелось квадратное окно, из которого на ступени падал яркий дневной свет. Ступени же, ведущие вниз, постепенно пропадали во мраке.

«Туда мы и пойдем», — понял Айса.

Второй солдат взял пару факелов, стоявших в углу клети, зажег один, и возглавил путь. За ним двинулась бардесса Мирьенде. Айсу поразило ее лицо. Взгляд ее словно остановился. Она будто не дышала. Если это и есть знаменитый «покой барда», то страшноватое это зрелище. Он коротко оглянулся на Талина. С ним было то же самое. Лицо его превратилось в застывшую неживую маску. Онда шел сзади, и Айса порадовался, что не видит его лица. Он задрожал. Авера подтолкнул его, и Айса начал спускаться по ступеням, следом за мрачновато-красным пламенем факела.

В конце коридора они остановились. Тупик. Авера протиснулся вперед, внимательно рассмотрел стену где-то в правом углу, и нажал ладонью на красный камень. Часть стены с низким пугающим шорохом повернулась, и солдат с факелом вместе с госпожой Мирьенде нырнули во тьму.

Здесь было гораздо холоднее и просторнее, чем в низком пыльном коридоре. Пахло сырой землей. Темнота скрывала, судя по ощущениям, огромное пространство, в котором странным образом изменялись звуки. Айса начал задыхаться от мрака, который даже факелы не могли рассеять, когда вдруг слева и сзади загорелся ровный зеленоватый свет. Он обернулся. Это светился небольшой фонарь на шесте в руке у Талина. Лицо барда в зеленоватом свете казалось почти нечеловеческим. Айса невольно посмотрел на тень барда. На неровной стене пещеры тени менялись чудовищно, и понять ничего было нельзя.

Зато было понятно, что оказались они в большом и довольно низком подземелье. От входа в темноту уходила натоптанная тропа. Пол был глинистый и мокрый, в низинах стояли лужи, где-то журчала вода, где-то капало. Откуда-то издали шел ровный низкий шум. Река?

Солдат затушил факел и поставил его возле входа. Подобрался и ловко, по-звериному пошел в темноту. Талин встал последним, освещая дорогу на много шагов вперед.

Они все шли и шли. Страх ушел, сменившись нудным ожиданием. Айсе показалось, что они идут уже целую вечность. Спросить кого-нибудь, что происходит, куда они идут, зачем, он просто боялся. Нельзя было нарушать живую, пугающую тишину пещеры. Это все страшно напоминало испытания, которые он проходил, когда его принимали в охотники. Есть условия, которые нельзя нарушать. И он понимал, что надо сейчас просто молчать и идти. Молчать и идти. И как можно меньше шуметь.

Через тысячу лет они вышли к большому ровному потоку, забранному в каменную трубу. Вдоль трубы тянулся узкий карниз, на который все они и вышли, и пошли гуськом. Вода в трубе тошнотворно воняла, по ней то и дело плыла всякая дрянь, и Айса понял, что они в городских стоках. Справа и слева часто попадались выходы других труб, поменьше, а то и поднимающиеся куда-то вверх пологие проходы в человеческий рост. Иногда откуда-то падал дневной свет.

Через некоторое время господин Авера приказал остановиться. Они расположились в сухом проходе перекусить. Двое солдат и госпожа Мирьенде стояли на страже.

— К ночи будем, — сказал Талин.

Авера только кивнул.

Когда идущий впереди солдат поднял руку, Айса даже вздрогнул, словно его разбудили. Он отупел от пути, он ни о чем не думал и ничего не боялся. Даже не замечал ничего по сторонам. Сейчас кровь мгновенно ударила в голову, сердце запрыгало. Что, что, что там?

Талин быстро погасил фонарь. Айса еще успел заметить, что они стоят в каком-то коридоре, поднимающемся вверх, и что впереди видны старые, полуразвалившиеся ступени. Потом свет погас. Некоторое время он ничего не видел, и весь обратился в слух. Откуда-то спереди и сверху слышались тихие голоса, но сколько там человек и что они говорят — не разобрать. Он стоял, не шевелясь, только рука медленно нащупывала рукоять короткого меча, а левая искала кинжал. Затем глаза привыкли к темноте, и он понял, что спереди идет рассеянный слабый свет, и в кирпично-красном прямоугольнике на стене медленно передвигаются тени. Он обернулся. В темноте светилось мертвенно-неподвижное лицо госпожи Мирьенде. Она чуть подтолкнула его и сама проскользнула вперед. Следом прошли Авера и шестеро солдат. Талин подошел ближе, но все равно держался сзади. Трое солдат остались с ним, охранять подходы с тыла.

«Иди сюда», — послышалось у него в голове. Видимо, не у него одного, потому, как он, Авера и солдаты подтянулись к тому месту, откуда на стену падал свет. Краем глаза он увидел почти правильно круглое помещение, вырезанное в красном камне скалы. В тусклом свете четырех факелов и воздух, и темнота казались багряными. Четыре ступени спускались амфитеатром к каменному кругу, что там было в самом его центре — Айсе не было видно, тем более, что свет от четырех факелов загораживали люди. Айса вздрогнул.

Это были дети.

Подростки. Их было около двадцати, все они были одеты одинаково, кроме одного, в длинном белом одеянии. Вроде тех, что встречали свиту Тианальта во время его въезда в столицу. Те, что стояли сзади, были старше остальных, лет пятнадцати, и они были вооружены, и хорошо вооружены. Здесь же присутствовали и несколько взрослых, тоже вооруженных. И, к ужасу Айсы, там было еще и существо с бесстрастным серым лицом, круглыми желтыми глазами и красными губами. Оно было нагим, на шее его был большой тяжелый ошейник с цепью, конец которой держал в руках красивый темноволосый бледный мужчина.

Айсе казалось, что его учащенное дыхание слышно всем и каждому. Сердце прыгало в груди. Но потом он услышал в головсе странную, завораживающую мелодию и почти различимые слова. Это успокаивало. Айса понял, что это кто-то из бардов. Сейчас он и увидит их силу.

Авера поднял три пальца и дважды сжал кулак. Потом поднял еще два пальца. Тридцать два, понял Айса. Слишком много. Госпожа Мирьенде оскалилась, Айса никогда не видел такого зверского выражения на женском лице.

— Давно, давно, еще до Грозовых Лет земля держалась на жертве. Чтобы стояла крепость, под стеной зарывали жертву. Чтобы стояла земля, нужна жертва. Земля изголодалась за долгие века. Мы исправим все. Одна никчемная, пустая жизнь за жизнь многих. Мы пришли подтвердить договор и получить силу.

— Мы пришли подтвердить договор и получить силу, — послышались юные голоса.

Айса понял, что они глубоко, яростно верят в правоту своего дела.

Девочка в белом одеянии впереди всех подняла вверх нож. Треугольное широкое лезвие кроваво блеснуло в свете факелов.

— Заключи же свой договор, юная, — сказал мужчина. Откуда-то из темноты двое юных подтащили невзрачного мужичонку, вонявшего так, что Айса даже отсюда почуял его смрад. Он был не то пьян в стельку, не то в забытьи.

— Одна никчемная жизнь за жизнь многих.

У Айсы желудок начал толчками ползти к горлу. Он отвернулся. «Почему мы не нападем прямо сейчас? Неужели им надо досмотреть до конца?»

Барды действительно хотели досмотреть до конца. Они смотрели молча, как девочка выпила крови с ладони. Как изменились ее глаза. Как потом она вырезала мертвецу язык и протянула на ноже ойха, улыбаясь, словно кормила любимую собаку. А остальные стали тесниться ближе к середине, тянуть руки к крови, бормоча — «договор, мы подтверждаем, дай нам силу, договор, силу…»

«Прямо как голодные свиньи к чану…», — он вздрогнул от внезапного осознания. Они тянулись туда, в середину, жадно шевеля ноздрями, словно стремились к кормушке. К жратве. У Айсы противно потяжелело внизу живота. «Они даже не стерегутся. Они не боятся, или так жрать хотят? Может, и Майюхитта был таким же, как они… он не был ойха, он был таким же… человеком он был!» Айсу раздирало омерзение, ужас, ненависть, желание убивать, нарастало волной, надо было выплеснуть, заорать…

И тут в голове опять прозвучало.

«Атакуем после вспышки. Держись рядом с Ньиртой. Убивать всех. Айрима брать живым». Айса внезапно понял, что Ньирта — тот самый высокий парень, что шел впереди всех. Они встретились взглядами. Ньирта кивнул, отошел чуть назад. Айса, еще один солдат и Талин присоединились к их маленькому отряду. Талин пригнулся, готовясь броситься в низкий пролом.

Авера резко опустил руку.

Вспышка.

Ватная тишина — оглох он, что ли?

А потом началось…

У Айсы почти не осталось четких воспоминаний об этой драке в багровом полумраке. Он четко помнил пронзительный, долгий-долгий визг госпожи Мирьенде, ее оскал и горящие красным глаза. Застывшие на миг лица, повернувшиеся в ту сторону. Какая-то волна, словно толкнувшая всю толпу к противоположной стене, прямо к ним, к пролому. Выброшенная вперед рука Талина и долгая, низкая, на грани слышимости нота. На миг Айсе показалось, что перед ним — плоская картина, и по ней прошла черная трещина, прямо по спинам нарисованных людей.

А дальше — запах крови, слишком горячей и слишком густой, нечеловеческой, шелест металла, мерзкое чваканье, что-то упругое, катающееся под ногами. Круглые желтые глаза, пересеченные серебряно-багровым взмахом, плеск крови в лицо. Сопение, топот, хрип, вой, ругань, и надо всем — отчаянный, протяжная, нескончаемая пронзительная песнь Мирьенде. Юные дрались страшно, они умирали тяжело, они были стремительны и сильны, и в голове Айсы внезапно вспыхнуло красным изображение великого Силлаты Красное Копье.

Потом ему рассказывали, что их дело чуть не обернулось плохо, но Айса не помнил. Он сражался, и в глазах его было красно, а во рту солоно, и в голове звучал хохот Силлаты.

А потом стало некого убивать.

Тишина застыла и тихонько осыпалась с шелестом тонкого стекла.

Айса почти уронил руку с черным от крови клинком. Теперь он начал чувствовать и воспринимать окружающее. Он устал. Очень. Он дрожал от усталости, и если бы сейчас снова началась драка, он просто не смог бы поднять руки. Его убили бы, сразу убили бы. Айса медленно поднял звенящую голову и вздрогнул. На миг подумал, что сейчас его убьют, потому, что сражаться он уже не может, а человека, который стоял перед ним, он никогда не видел.

Чужой. Бледный, беловолосый, с глазами, в которых, казалось, не было белков. Он дышал сквозь зубы, поводя головой из стороны в сторону и держа перед собой длинный чуть изогнутый меч. За ним стоял другой — с такими же глазами, и от красоты его лица захватывало дух. Третий был бы совсем обычным человеком, если бы половина его лица не была блестящей неподвижной багрово-розовой маской. За их спинами в тени виделось еще с десяток чужих.

— Ночные, — прошептал кто-то сзади.

— Нельрун! — прошептала, оседая от усталости на пол, Мирьенде. — Ты! Ты жив! — Человек с обожженным лицом подошел к ней и опустился на пол рядом с ней. О чем-то зашептал.

Беловолосый даже не глянул в ее сторону.

— Мы чтим Уговор, — сказал он.

Авера подошел к нему, чуть пошатываясь. Из рассеченной его щеки обильно текла кровь и, похоже, это была не единственная его рана.

— Мы чтим Уговор. Благодарю за помощь, господин, — хрипло выдохнул Авера.

Беловолосый только кивнул.

— Убей этого, — показал он головой на лежавшего без сознания Айрима.

— Это решит король, — ответил Авера.

Беловолосый дернул ртом.

— Его надо убить.

— Решает король, — чуть громче повторил Авера. — Теперь нам есть что сказать государю.

— Тэриньяльт, уходим, — сказал красавец. Усмехнулся, окинув взглядом собравшихся, и в глазах его заплясало безумие.

И Ночные исчезли.

Айса выдохнул. Слишком много событий. Слишком много.

— Я хочу домой, — прошептал он. Никто его не услышал.

Авера осматривал побоище.

— Всех положили, — сказал он, подсчитав. — Никто не ушел.

— Потери?

— Нет. Раненые есть. Все могут идти. Сядь, капитан, я посмотрю, куда тебе пришлось.

— Спасибо Ночным… — прохрипел Авера. Он начинал сдавать. Талин помог ему сесть. — Сволочи. Какие же сволочи. Это же дети!

— Это не дети. Это уже не дети…, — прошептала Мирьенде, глядя в темноту, куда следом за ночными ушел тот, кого она называла Нельруном. Она улыбалась и плакала.

Айса ощущал страшную усталось. Странную усталость. Так не должно было быть…

— Надо… уходить, — почти простонал Аветра. — Тут плохое место. Надо все уничтожить.

— Я приберу, — спокойно сказал Онда. Вот на ком схватка вроде и совсем не отразилась.

— Кровь все равно принесена…, — все обернулись на это внезапный голос. Айрим пришел в себя и смотрел в потолок. Он улыбался разбитыми губами. — Бездна не тронет нас…

Мирьенде с трудом поднялась, опираясь на стену, и подошла к Айриму. Присела на корточки рядом с ним.

— Мы не приносили жертвы. Она твоему богу не достанется, — с таким же странным безумием в глазах, как и у того, Ночного, она посмотрела на Айрима, и тот вздрогнул.

— Заткните его, — устало произнес Авера. Талин занялся его ранами. — Теперь у нас есть доказательства.

Мирьенде села на пол, запрокинула голову. Лицо у нее стало серым и осунулось. Глаза погасли.

— Все как думали, — тихо проговорил Талин. — Все, как мы думали.

— Иди сюда, парень, — позвал Айсу Авера. — Челюсть подбери. Еще и не такое в наши времена бывает. Не явись эти Ночные, нам бы худо пришлось, этих тварей больше было. Но этот беловолосый — это же жуть какая-то, пострашнее ойха.

Айса кивнул. Его трясло. Ойха, да, ойха.

— Выводи всех отсюда, Талин, — сказал Онда. — Я приберусь.

Когда они дошли до подземного канала, пустоту коридоров заполнил тягучий, выворачивающий душу напев Онды, и Айса больше не оборачивался до самого конца пути.

Эньята, удовлетворенно и серьезно кивая, слушал Мирьенде. Женщина была очень слабой, сидела, опираясь на плечо Онды.

Айса держал в одной руке кружку с горячим вином, в дргой — ломоть хлеба с холодным мясом и тупо смотрел то на бардессу, то на Эньяту и просто слушал. Мирьенде, словно ощутив его взгляд, посмотрела на Айсу.

— У тебя остались вопросы, мой сладкий? Хочешь их задать и получить ответ — приведи своего господина. Сейчас ночь, но спит он или не спит — это все равно. Приводи немедленно.

— Куда? — покорно прошелестел Айса.

— К градоправителю, милый. Ты показал, что тебе можно верить, теперь мы проверим и твоего господина. Ступай, милый мой. Сегодня ночью охота на улицы не выйдет.

Душу Айсы снова затопила томная сладость, и он встал.

— Подожди, — сказал Эньята. — Я с тобой все-таки людей из городской стражи отправлю. А то еще упадешь. Утомился ты, парень.

Первое, что увидел Айса, вернувшись перед рассветом в дом — хмурое лицо господина. Он сидел за столом за игрой в «пятины» с двумя своими верными. Похоже, Вирранд выигрывал. В углу негромко беседовали еще двое его доверенных. Хелед и сын Тахары Седого, Вальтела, синеглазый коренастый мужик с медвежьими лапищами. Вирранд оторвался от игры, увидев ошалелую круглую физиономию Айсы и его обвисшие грязные черные кудри.

— Ну? Что тебе сказал градоначальник? И где тебя носило?

— Носило, — выдохнул Айса. — Где-то носило…

Вирранд нахмурился было, затем посмотрел на Айсу повнимательнее.

— Да ты в крови, братец, — негромко сказал он. — Говори-ка.

Айса помотал головой.

— Господин, я… Вот. Да. — Он кивнул, выпрямился, его шатнуло. Айса оперся рукой о стену. — Госпожа Мирьенде, магистр Дома бардов и господин градоначальник Эньята Йерельт просят вас пожаловать незамедлительно, ибо дело неотложное.

Вирранд поднял бровь.

— Ночь еще не кончилась.

Айса открыл рот и помотал головой.

— Очень просят, незамедлительно.

Тианальт несколько мгновений смотрел на Айсу, затем сказал:

— Все равно уже не спать. Хелед, Вальтела, со мной.

— Там из городской стражи двое, — добавил Айса, уже почти падая.

— Иди спать, — ответил Тианальт.

Глава 8

Дом Силлаты был огромен и тяжел, и в отблесках рассвета казался темно-кровавым. Блюстителя Юга ждали. Красно-черный страж провел его в квадратный двор, охваченный толстыми стенами и галереей, мимо колодца, конюшен, казармы и арсенала, в дальний конец двора, где за окованной бронзой дверью поднималась на второй этаж лестница, в парадный зал градоправителя.

Зал с низким потолком был облит дубовыми панелями и украшен гобеленами со знакомыми изображениями древних богов и героев Грозовых лет. С балок свисали полотнища знамен — городской стражи, Столицы, Западной Четверти, личный стяг Эньяты, и еще несколько других в полумраке. На небольшом возвышении стояло тяжелое кресло градоначальника, вдоль стен тянулись скамьи с темно-красными сиденьями, напротив кресла зиял огромный камин. По обе стороны кресла, позади возвышения, виднелись две двери, а перед возвышением стоял массивный стол, вокруг которого сидели люди. Сам градоправитель восседал в кресле, словно орел с вершины, озирая собравшихся.

Он встал навстречу Вирранду.

— Привествую благородного Тианальта, Блюстителя Юга.

— Привет и тебе, благородный Эньята Йерельт, блюститель Столицы. Как я понимаю, — без обиняков начал Виранд, — ты знаешь, зачем я пришел?

— Знаю.

— Твой Айса, господин, хороший юноша, — проговорила красивая женщина. Вид у нее был усталый, но глаза сияли.

— Госпожа…?

— Госпожа магистр-бард Мирьенде. Глава Дома Бардов, — представил Эньята.

Вирранд поцеловал ее сухую худую руку.

— Очень хорошо, что вы здесь, поскольку и у меня вопросов много. Сразу скажу — Айса не успел мне ничего рассказать, он повалился спать, и вид у него был безумный.

Мирьенде жемчужно рассмеялась.

— Он милый мальчик, — промурлыкала она.

— Господин Талин, мастер-бард.

Молодой человек с желтыми глазами — Вирранд внутренне напрягся, после той встречи с ойха желтые глаза его пугали — встал и поклонился. Потом сел и налил госпоже Мирьенде из серебряной фляжки какой-то прозрачной жидкости с резким запахом.

— По-моему, пора, госпожа, — сказал он. — Иначе все повалимся.

Мирьенде кивнула.

— Налей всем, кто был там. И господину Тианальту, он вряд ли спал.

— И господин Онда…

Сидевший на скамье у стены великан кивнул — Вирранд ответил тем же, барда Ньявельтов он знал, и хорошо.

— Теперь можно выдохнуть, — широко улыбнулся Эньята. — Теперь у нас есть все, чтобы король снял Айриму голову. Радость, радость!

Вирранд и не понимал, о чем говорит градоправитель, но весть была хорошей, и он улыбнулся тоже.

— Рано радоваться, — угрюмо сказал Талин

— Да чтоб тебе в печенку! — досадливо ругнулся Эньята. — Сам знаю! Но начало положено, и удача, удача с нами!

— Пока Айрим не будет повешен, рано говорить.

Появился слуга с большим подносом с хлебом, сыром и мясом. Другой принес дымящийся котелок с питьем.

Принесли еду.

— Садись рядышком, Тианальт, — промурлыкала госпожа Мирьенде. — Кто-то должен мне наливать вино, а? Почему не ты? Будем есть с одной тарелки. — Она рассмеялась, словно рассыпала жемчуг, и Тианальт, изумляясь себе, повиновался с робостью юноши и сел рядом с ней, стараясь держаться как можно собраннее, чтобы ненароком не прикоснуться и не оскорбить. Однако, это быстро прошло, госпожа Мирьенде снова рассмеялась, а Тианальт покраснел и разозлился.

— Благодарю за мясо и вино, и я их приму в твоем доме, — заговорил Вирранд, — но раз уж тут все знают, зачем я здесь, так не будем тянуть времени?

— Не будем, — вздохнул Эньята. — Предвижу твои вопросы, но ты лучше задавай, будет легче отвечать.

— Я хочу знать, что происходит. Кто, почему и зачем в новолуние убивает людей. Откуда снова взялись… взялся ойха. Почему меняется порядок вещей. Почему наглеют твари. Кто такой Айрим. Что с королем. И что делать. Вы, барды, сидите всем задом на своем тайненьком знаньице, как собаки на сене, и хрен от вас чего добьешься!

Госпожа Мирьенде нарочито медленно прожевала кусочек мяса, не сводя взгляда с лица Вирранда. Но ответил ему Талин.

— У нас нет никакого тайненького знаньица, — медленно проговорил он. — У нас есть мозги, и мы обучены мыслить. Но всего мы тоже не знаем. Все знают одни боги. А они спят. И — дай нам поесть, господин Тианальт. Мы сегодня много ходили и много убивали.

Госпожа Мирьенде томно поднесла к губам Вирранда кусочек мяса на кончике ножа.

— Закрой глаза, милый, — настойчиво и нежно проворковала она. — И открой клюв, мой юный ястреб. Славно иметь такую птичку на перчатке, — шепотом пела она. — Я люблю кормить живым мясом благородных птиц…

Вирранд, чувствуя идущую по позвоночнику дрожь, закрыл глаза и открыл рот.

— Нет у нас никакого тайненького знаньица. Барды знают ровно столько, сколько знаешь и ты, Вирранд Тианальт. Мы просто еще умеем задавать вопросы так, что ответы проявляются сами. Вот скажи, что ты знаешь о первых годах людей? О начале мира?

Вирранд нахмурился.

— Ты не у мальчишки урок спрашиваешь.

— А ты уроки-то помнишь, Вирранд Тианальт? Или забыл все за ненадобностью? Ну, так ладно, я сам начну, мне не впервой вбивать ученичкам в тупые головы знания о началах.

Вирранд промолчал, хотя на скулах его заиграл опасный румянец, но близость госпожи Мирьенде смиряла его.

— Боги создали мир, впустили в него людей и погрузились в сон. Наши предки пришли в мир по Белой дороге, и с первого же мгновения столкнулись с тварями и ойха. Начались Грозовые Годы войн, которые закончились битвой на поле Энорэг и Уговором.

— Ну? Я не услышал от тебя ничего нового, мастер Талин.

— И не услышишь. Потому, что нет тайненького знаньица. Дело в другом — у тебя вопросов не возникает?

— Да нет, — помедлив, ответил Вирранд. Как-то неуверенно ответил.

Госпожа Мирьенде тихо засмеялась.

— Его не учили задавать вопросы. Его просто учили. Еще кусочек, — прошептала она, снова поворачиваясь к Вирранду и чуть приоткрывая рот. — Вот так. Не разговаривай, мой сокол. Кушай.

— А вопросы просты. Люди вошли в этот мир — значит, они были где-то до того? Где? Как они появились? Кто их создал?

— Наверное, боги?

— Может, да, может, нет. Почему боги привели людей в мир?

— Они отдали нам его во власть.

— Да, но мы пришли не в пустой мир. Мы шли и очищали его.

— Кто-то скажет — завоевывали, — снова промурлыкала Мирьенде.

— Кто-то скажет… И откуда эти твари? Кто их создал? Почему людей привели сюда и окружили мир Стеной? Почему боги спят?

Когда-то у Вирранда в голове брезжили эти вопросы, но он давно уже перестал задаваться ими, потому, как ответов никто не давал и не искал, и, стало быть, следует все принять как есть и жить спокойно.

— И что ты скажешь? — спросил блюститель Юга.

Бард посмотрел на него, дожевал кусок, запил. Вытер руки о штаны. Заговорил.

— Жили-были двенадцать братьев и сестер, и был у них тринадцатый брат. Решили братья и сестры посреди великого моря сделать остров, и стали землю таскать. Но что братья и сестры ни сделают, все тринадцатому брату не по нраву. Всему он завидует, все ему себе забрать охота, и весь остров себе он потребовал, потому как, говорит, старший я. Так и прозвали его — Жадный. Наконец, надоел он им, и прогнали они его, и решили построить себе на острове большой дом и двор. Так и сделали, и пошел у них пир да веселье.

И тут появился Жадный брат. Плакал он и жаловался, что братья и сестры ему ни уголка в доме не уделили.

— А ведь землю я вместе со всеми таскал, — плачется жадина.

И братья с сестрами устыдились, потому, что были добрые и незлобивые.

— Чего же ты хочешь? — сказали братья и сестры.

— Вы мне хотя бы только ночь да день побыть хозяином в доме дайте, — взмолился он.

— Не так много, ночь да день, — сказали они, и согласились.

И тогда захохотал Жадный и сказал — ночь и день — это все время, и навсегда вы отдали мне власть в этом доме, и во дворе! И никогда вы сюда не вернетесь!

Так поняли братья и сестры, что обманул их Жадина, и заплакали, и ушли со двора, потому что дали слово.

Но старшая сестра сказала — хорошо же, над днем и ночью ты хозяин, только не забывай о ничейном часе, что между днем и ночью утром и вечером. В это время ты не хозяин!

Талин говорил так, как умеют говорить только барды — перед глазами Вирранда вставали яркие живые картины. Но они погасли разу же, как Талин замолк, и он уже не мог вспомнить их. Только ощущение изменилось — сказка, знакомая с детства, перестала быть сказкой. Словно встал на место кусочек мозаики.

— Вот что ты имел в виду…, — прошептал он.

— Ты что-то надумал?

Барды переглянулись, и госпожа Мирьенде вздохнула, умильно глянув на Вирранда.

— Подожди немного, милый, — прошептала она. — Ах, господин Тианальт, ведь все, что мы сейчас скажем — всего лишь возможность. Это может не быть истиной. Одно и то же может толковаться по-разному.

— Я знаю, госпожа, — досадливо ответил, почти отрезал Вирранд. — И я желаю услышать.

— Ну, хорошо, — миролюбиво ответила Мирьенде. — Скажи, о Талин, ты языкаст, тебе и речи вести.

— О, Мирьенде, — звонким, переливчатым голосом отозвался Талин, — благодарю тебя за дозволение.

Теперь за словами Талина не стояло образов. Вирранду казалось, что перед ним какое-то черное стекло, оно прозрачное, но видно сквозь него будет, только если зажечь с той стороны свет — но не было света. Было только его предчувствие. И еще было страшно.

— Мы в этом мире пришельцы. Мы не знаем, кто и где нас создал. Мы знаем только, что мы пришли сюда. Да, есть несколько очень старых песен, в которых говорится о непонятном, совсем непонятном. Их невозможно истолковать вообще. Многие об этом думали. Великий Эльсеан считал, что такие песни можно сложить, лишь если смотришь на мир снаружи, из-за стены. Он считал, что те, кто сложил их, думали и смотрели именно так.

— Но Эльсеана нет с нами, — тихо сказала Мирьенде.

— Но Эльсеана нет с нами.

— Боги построили мир. И Жадный обманул их, не ведавших обмана. И теперь мир принадлежит ему. И встала Стена. И из-за нее смотрят боги — или видят мир во сне. Но когда сюда пришли мы, здесь были и ойха.

— Постой, ведь в старых песнях поется и о благих существах, детях богов, которые встречали здесь людей…

— Ты мудрый простец. Может, тут кто-то и жил благой, но были и ойха, и между благими существами и ойха мира не было. Иначе они не помогали бы нам, те, прежние.

— Мы пришли как избавители? Как войско богов?

— Мне лестно было бы так думать, — тактично ответил Талин. — Но если ты вспомнишь сказки, то в них часто рассказывается, как девушку отдавали чудовищу, чтобы земля родила. Или под основание замка клали кровавую жертву.

— Да, я помню, — задумчиво проговорил Вирранд, — глядя куда-то вдаль. — Подожди. Подожди. Но это же запретно, это против Правды… Ты хочешь сказать, что когда-то мы вот так утверждали договор с землей? Но ведь нигде не говорится, что такое было в Грозовые Годы, тогда за это как раз и убивали!

Талин молча кивнул.

— Возможно, там, откуда мы пришли, люди поступали именно так. Потому я и не говорю, что мы пришли как избавители.

— Какой же была та земля…? — прошептал Вирранд. — Я не могу представить.

Воцарилась тишина, потом послышалось низкое пение, почти на грани слышимости, и Вирранд увидел то, что могло бы быть, и закричал:

— Прекрати! Мы — не наши предки! Мы — другие!

— Да, милый, — прошелестела Мирьенде. — И именно потому мы сегодня прошли по следу убийц. И мы нашли место, где совершалась жертва. И видели тех, кто это делал. И видели Ночных, которые тоже пришли по кровавому следу. Тианальт, — внезапно холодно и жестко сказала она. — Мы убили их всех. Детей принцессы. Их было тридцать два подростка, сильных, умелых, убийц, которых тяжело убить. Одного ойха. И взяли там Айрима.

Вирранд помолчал.

— Он говорит о шепоте богов. Что это?

— Этого мы не знаем, — пожал плечами Талин.

— Кто такие… выродки?

— Они видят не Ночных, это такой пустяк… они видят тех, кто предался Жадному. Он видят тени и видят ойха под личиной.

— Вы говорили королю?

— А кто нас к нему пустит? — ядовито сказала Мирьенде. — Он нам не доверяет.

— Да ну? — склонил набок голову Вирранд. — А Сатья?

— Сатья был с ним с детства. Ему одному он верит.

— Он не убивал его деда или отца, — сказал из темноты Онда.

Вирранд уставился на него.

Госпожа Мирьенде снова рассмеялась — боги, какой же у нее был медовый смех!

— Что, день откровений, юный Тианальт?

В дверь постучали. Вошел сержант городской стражи и, подойдя к Эньяте, что-то прошептал ему. Тот, не веря своим ушам, уставился на него, затем кивнул. Сержант вышел.

— Государь здесь, — сказал он.

Воцарилось молчание. Потом Мирьенде рассмеялась.

— Господин Эньята, вы, кажется, говорили, что к нам пришла удача? Мне кажется, нам следует за это выпить?

— Мне кажется, — сказал Онда, — нам следует уйти, моя госпожа. Король не доверяет бардам.

— Вот и поговорим, — с томным вызовом сказала она. — Милый, — повернулась она к Вирранду, — ты же нас поддержишь?

Блюститель Юга сумел справиться с одуряющей истомой, которая охватывала его каждый раз при медовых словах Мирьенде. Злость на свою слабость помогла устоять, и Мирьенде, ощутив его настроение, тихо рассмеялась и отступилась.

— Прости, господин Тианальт. Ты не юный Айса. Я переборщила.

— Извинения приняты, — буркнул Тианальт. — Не делай так больше, госпожа.

Когда король вошел, на несколько бесконечных секунд воцарилось полное молчание. Затем и Тианальт, и Эньята, и оба барда встали. Госпожа Мирьенде осталась сидеть, внимательно глядя на короля своим неотразимым взглядом.

Он медленно улыбнулся, но глаза его остались спокойны.

«На меня это не действует, прекрасная».

Поклонился.

Мирьенде тоже медленно склонила голову.

— Вижу, — сказал государь, — вы не простая женщина. Вы бард?

— Как вы догадались? — насмешливо вскинула брови Мирьенде. — Ваше величество.

— Иногда на меня так смотрел Сатья, когда хотел заставить меня о чем-то серьезно подумать. — Он снова коротко, нервно улыбнулся. — Я удачлив в последнее время. Возможно, что я все же поступаю правильно, и судьба мне ворожит, раз здесь я встретил всех тех, с кем желал говорить. Представь нас, Эньята. Господин Тианальт, тебя я знаю, и рад, что ты здесь.

— Госпожа Мирьенде…

— Сама глава Дома Бардов. Воистину, моя удача очень велика. Хотя я помню, кто убил моего деда.

— И отца, — с вызовом сказала Мирьенде и присела в коротком поклоне.

Король чуть покачал головой.

— Я этого не знал. Я запомню. Но благодарю за честность.

— Господин Талин, мастер-бард. Господин Онда, бард дома Ньявельтов.

Король кивнул.

— Когда вернетесь домой, господин Онда, передайте от меня поклон моему воспитателю, господину Ньявельту, я чту и уважаю его.

На этом с приветствиями было покончено. В воздухе повис невысказанный вопрос — зачем ты здесь и что ты хочешь сказать?

Государь подошел к столу, сел, кивком велел сесть остальным.

— Я пришел сюда, пришел тайком, поскольку во дворце многовато чужих ушей. Потому я вынужден требовать от вас от всех сохранения в тайне всего, что я здесь скажу, согласитесь ли вы встать на мою сторону или нет.

— Даю слово, — первым высказался Тианальт, за ним Эньята, Онда и Талин, и последней неохотно кивнула Мирьенде.

— Я намерен, — сказал он, чуть помедлив, стать вторым Хонорой, если вы понимаете, о чем я.

Мирьенде насторожилась. Барды тоже.

— Я намерен взять под стражу и казнить Айрима…

— Айрим уже под стражей, — негромко сказал Эньята.

Король встрепенулся.

— Я что-то должен узнать?

— Позвольте мне, — сказал Онда. — Вы не доверяете бардам, я знаю. Но я бард Тиво Ньявельта. Просто словами здесь говорить будет недостаточно. Если вы дозволите, я расскажу, как умеют барды.

Король кивнул.

— Я доверяю тебе, бард Тиво Ньявельта, — подчеркнуто сказал он. — Я слушаю.

Вирранд уже слышал рассказ из уст Айсы. Но теперь он все это видел. Не просто видел — ощущал запах крови и чад факелов. Это от его клинка трудно, долго умирали юные, это перед ним кружился в смертоносной пляске беловолосый Ночной, это он слышал вопли, скользил в крови жертвы и видел расширенные зрачки девочки в белом. Это он в исступлении бил, бил и бил камнем по голове ойха, пока тварь не сдохла.

И это на него смотрел взглядом бездны Айрим

Онда тяжело сел на скамью, вытирая потный лоб. Никто не шевелился.

— Он…внизу? — с трудом сдерживая дрожь в голосе, проговорил король.

Эньята кивнул.

— Сторожи его хорошо. Крепко сторожи.

— Лучше бы просто убить его.

— Нет, — помотал головой король. — Все должны знать, что он мертв. А в чем я его обвиню — не все ли равно? — Он окинул взглядом собравшихся. — Тогда вас не поразит второе, что я замыслил сделать. Я хочу уничтожить Дома детей. И всех, кто там будет находиться — взрослый, ребенок. Всех. До единого! И в первую очередь здесь, в Столице. — Он посмотрел на Мирьенде.

Женщина кивнула.

— Барды в этом будут с вами, государь.

— Стража?

— Мы подчинимся приказу.

Мирьенде, ощутив колебание в голосе Эньяты, сказала:

— Мы возьмем на себя самую черную работу, господин мой. Ваше дело — не выпускать никого.

Вирранд же промолчал.

Зарево вспыхнуло ночью, когда по домам вернулись все — и Дети принцессы тоже. Стража перекрывала улицы, стража перекрывала подземные проходы. Вирранд стоял снова на крыше своего дома и смотрел вниз, в огненный котел, откуда летели крики и тягучие, страшные, ползущие по позвоночнику звуки заклинаний бардов. Он почти видел все, что там происходило, как там, в доме Силлаты, когда Онда пел о подземной схватке.

Люди на улицах говорили о большом пожаре, ахали и ужасались. Потом поползли слухи, и становились они все страшнее и невероятнее. Ближе к полудню с моря наползли сизые грозовые облака и излились на город, и из черной ямы на месте Дома Детей пополз прибитый к земле дождем чад и смрад горелого мяса. Потом из-под края тучи над морем ударили солнечные лучи, и в их сиянии по мокрой брусчатке в Верхний город промчался государь со свитой. Либо его было торжественно-ликующим и диким. Он скачал по мощеным улицам и кричал:

— Ликуйте! Отныне не будет в городе теней! Смерть ушла!

А люди шарахались от него, и ужас медленно накрывал Столицу.

Вирранд простоял на крыше до окончания грозы. Такого смятение в душе он не переживал никогда. Король его пугал. Он знал, что тот делает, почему и зачем. И даже согласился, что это правильно.

Но все же те, кто был в Доме, выглядели как дети. А, может, не все они успели стать чудовищами? И убили просто детей?

А стоило ли разбираться? Вирранд не хотел об этом думать. Ему все больше хотелось вернуться в Южную четверть и… обрушить мост через Анфьяр.

***

Деревянная лестница уводила вниз, в камеру.

Айрим сидел на полу, спиной к стене, запрокинув голову и закрыв глаза. На шее его был железный ошейник с цепью, тянувшейся от кольца в стене. Если бы король был в ту ночь под городом вместе с бардами, он, возможно, осознал бы иронию — как ойха был на цепи у Айрима, так и сам Айрим теперь сидел на цепи.

— Пришел посмотреть на зверя, государь? — проговорил он странным, не своим каким-то голосом, глубоким и в то ж время тусклым. — Еще ничего не кончено. Смерть вижу на твоем лице.

Король усмехнулся

— Ты умрешь раньше.

Тишина.

***

Принцесса проснулась от тихого голоса.

Опять. Сколько раз уже она просыпалась так, слыша собственный голос, убаюкивающий, успокаивавший ее самое.

Она тихонько заплакала, как в детстве. Она опять была одна, ей было страшно и одиноко.

Она натянула одеяло на голову и заскулила.

Она не понимала, что произошло. Ее схватили, ее потащили сюда, в эти комнаты и заперли. Она билась о закрытые двери, о решетку окон, выла, плакала и кричала, раздирая себе лицо и вырывая волосы. Она звала Айрима, но он не пришел, не утешил как всегда.

Потом сидела на полу, глядя в пространство расширенными невидящими глазами. Со стен на нее смотрели яркие фрески с образами древних легенд. На темно-синем мозаичном потолке сияли созвездия, брела золотая крылатая кошка вокруг Небесного копья.

Она очнулась.

«Я — принцесса! Меня должны слушаться!»

Она ударила в гонг. Еще и еще, она просто бешено колотила в него, задыхаясь от слез и страха.

Вошла высокая худощавая женщина с жестким лицом, в черном глухом платье.

У нее были неумолимые и непроницаемые глаза.

— Я вас не знаю! — взвизгнула принцесса.

Женщина молча поклонилась.

— Сирье Нандиаль, ваша новая старшая камеристка.

— Я вас не брала к себе! — еще громче крикнула принцесса.

— Меня назначил государь, — сказала женщина, ставя на столик серебряную чашу для умывания. И это равнодушие мгновенно сломало принцессу. Она жалко всхлипнула.

— Я могу увидеть брата?

— Вас не велено выпускать из комнат.

— Но почему? — она заплакала.

— Ради вас же самой.

— Но я хочу его видеть! Пусть, пусть он придет!

— Я передам государю. Дальше он сам решит.

— Но я его сестра! Я хочу его видеть!

Женщина ничего не ответила. Она была неделикатной. Она была жесткой. Она пугала, и принцесса, сжавшись, покорилась. Она позволила себя умыть и одеть, но есть она не смогла.

Ее терзала тоска по Айриму, она должна была увидеть, увидеть брата! Он скажет, где Айрим, он прикажет ее отпустить, он же брат, он всегда делал все, чтобы ей было хорошо! Он любит ее! И эти тоска и жажда пересилили страх, и она плакала, валялась в ногах у женщины, цеплялась за подол ее платья, умоляла, срывала с пальцев перстни, а с шеи — ожерелья, совала их в руки женщине, умоляла. В конце концов, та ушла, заперев дверь наглухо.

И принцесса вдруг успокоилась. Она поняла — никто ей не поможет. Случилось что-то страшное. Все в беде. Это она должна помочь всем. Спасти всех.

Она сумеет — ведь она тоже королевской крови. Она старшая. Значит, и в ней есть королевская благость. И она тоже сможет надеть королевский перстень и встать на Камень. И он вскрикнет под ней. И она всех спасет.

Когда король прислал к Вирранду парадно разодетого сержанта дворцовой стражи, чтобы немедленно звать правителя Юга на королевский совет, у Вирранда даже дрожь прошла по телу. Вот оно. Скоро все решится. Сейчас со всей этой дрянью будет покончено, благость вернется к королю, и все будет как прежде.

Только зудела где-то в самом тылу сознания ненавистная, неотвязная мысль — нет, ничего не будет как прежде. После вчерашней бойни ничего не будет как прежде.

«Он радовался. Он радовался! Ему нравилось все это, он не просто исправлял — он наслаждался разрушением и смертью. Если таков был и Хонора, то, может, его правильно… успокоили?»

У Тианальта дрожала нога. Он никак не мог унять эту мерзкую, позорную дрожь. Хорошо, что все внимание собрания было привлечено к королю и тем, кто говорил перед престолом. Вот солидный, уверенный в себе, почтительный и одновременно высокомерный Эньята. Суровый Авера, еще бледный после ранения. Он говорил четко и коротко, как и подобает солдату, в отличие от витиеватого слога прекрасной госпожи Мирьенде, которая по ходу дела с ядовитой издевкой посматривала на молчаливого Айрима. Губы того чуть кривились в еле заметной усмешке. Он смотрел прямо перед собой, куда-то в пустоту, держа на коленях скованные руки ладонями вверх, нарочито беззащитно.

Айса, красный от смущения, с выпученными глазами, говорил срывающимся, ломким мальчишеским голосом, размахивая руками с неуклюже большими ладонями. Король улыбался, глядя на него. Сегодня он казался совсем здоровым. Румяный, энергичный, замечательно красивый в торжественно-черном бархатном одеянии.

Правители четвертей, члены Большого королевского совета, знатные люди — все, кто собрался в этом зале, слушали, ошеломленно перешептываясь и дивясь.

Тианальт же видел тень на лице короля. Теперь видел. И чувствовал страх собравшихся, потому, что король изменился. Айрим был кому-то неприятен, кому-то непонятен. Кому-то ненавистен — но он не пугал.

«Второй Хонора. Кровь не обманешь…»

— Что ты скажешь в свою защиту, Айрим? — сказал, наконец, король, когда все свидетели были выслушаны.

Айрим медленно встал.

— Я скажу только одно — все что я делал, делал ко благу. Еще до Грозовых Лет земля держалась жертвой. Одна никчемная жизнь — для блага всех. Разве это великая цена?

— И кто же сказал тебе о том, что было до Грозовых лет?

— Боги говорят со мной. Я слышу их шепот.

Вирранд смотрел и понимал — Айрим твердо уверен в своих словах.

— Боги спят, — ответил король. И он тоже был твердо уверен в своих словах. — И шепчут тебе не боги. Что бы там тебе ни шептал неведомо кто — ты совершил преступления, которым оправдания нет. Ты связался с ойха. Ты приносил кровавые жертвы. Этого достаточно. Ты можешь спасти свою шкуру, если скажешь, откуда взялись ойха.

— Это ты должен ответить, государь, — спокойно отозвался Айрим. — Это ты утратил благость. — Он обвел взглядом собравшихся. — Нет благих возле тебя. Дай им повод — и они сожрут друг друга. А я думал о благе земли…

— Только что же ты, блюститель благости, якшался с ойха? Что же ты их кровью кормил? Людской кровью?

— Кровь никчемного пьяницы взамен крови короля — по-моему, неплохая мена, — покачал головой Айрим. — Ты не захотел принять договор с богами. Что же, мне самому пришлось взять на себя поддержание благости земли.

— О благе здесь сужу я. Даже шлюха не заслуживает такой смерти. И точно не заслуживают смерти те люди, которых ты называешь выродками. И которых убивали из-за тебя. Не думай возражать, я не услышу твоих слов. Я не хочу их больше слушать! Ты заслуживаешь смерти. И ты умрешь завтра в полдень, в точности согласно закону. Уведите его.

Нога продолжала дрожать. Вирранд ненавидел себя за эту позорную слабость, но душа его не могла успокоиться. Не могла. Пока не минет завтрашний полдень — не будет ему покоя.

***

Айса поднял его ночью. Все-таки усталость взяла свое, и Вирранд забылся глухим черным сном. Открыв глаза, увидел, как в тумане, бело пятно с тремя черными дырами. Потом глаза сфокусировались, и пятно превратилось в белое до синевы лицо Айсы с огромными черными глазами и разинутым ротом.

— …мер! Принцесса созывает совет!

— Что? — сел Вирранд.

— Король умер!!!! Принцесса созывает совет!

Вирранд не стал дальше слушать.

— Одеваться! — рыкнул, хватая рубаху. У Айсы дрожали руки и слезы бежали по щекам.

В голове с беспощадной четкостью выстраивалась картина.

Короля нет. Принцесса созывает совет. Значит, попытается взять власть. Но королем будет только тот, кто встанет на Камень, и под кем Камень крикнет. Сын Анье еще не родился. И Камень будет молчать. Значит, начнется драка, кто будет главным до того, как под кем-то крикнет Камень. Что будет и что может быть дальше, об этом думать просто не хотелось.

Принцесса будет драться за власть насмерть ради своего Айрима.

— Айса. Вели всем немедленно — немедленно!!! — уезжать на юг. Я со своими верными остаюсь на совет. Потом — ждите меня в Уэльте.

Совет он вспоминал потом как дурной сон. Кричали все. Кричала принцесса, что она тоже королевской крови. Кричал Йара-Дест:

— Тот король, под кем крикнет Камень! Попытайся встать на Камень, госпожа, если не боишься!

— Я не обязана! Я его сестра!

— Это ни-че-го не значит! — орала в ответ Блюстительница Востока Ланье.

Уже никто не думал о тенях, о резне в Доме Детей, о жертве под городом, об ойха.

Вирранд молчал.

— Кого ты поддержишь? — дернул его за плечо Эньята.

— Я не знаю, — прошептал Вирранд. — Из них никого не хотел бы. Ты?

— Я королю давал присягу.

— Его больше нет. Как он умер?

— Не знаю! Это не важно! Если ты заявишь свое право — я поддержу тебя. Тианальт, ты должен сказать слово. Ты должен схватить власть! — Эньята почти кричал, вцепившись Тианальту в плечо. Вирранд даже был вынужден оторвать его от себя. — Тебя поддержит вся Столица, барды поддержат!

— А эти?

— А кто будет их слушать, когда за тобой будут наши мечи?

— Это война, Эньята, ты понимаешь?

— Это праведная война!

— Я…

Неужто Айрим был прав? И они сожрут друг друга?

Бежать отсюда.

— Я не буду воевать за власть, Эньята. Она не моя, эта власть. Земля не будет меня слушаться!

— Какой ты щепетильный, Тианальт! — зло засмеялся Эньята. — Другие смущаться не будут!

Вот не надо было ему так говорить. Не так убеждают Тианальтов. Теперь Вирранд уперся на своем.

— Мне плевать на других. Есть земля, которую я держу от короля. И в ней моя власть! А рвать брюхо ради чужого куска я не буду!

Эньята несколько секунд дышал раскрытым ртом, как рыба, потом выдохнул:

— Трус! Предатель! Сука!

Вирранд ударил его в грудь. И ушел.

Мертвый государь лежал один у себя в опочивальне, уже омытый и одетый для погребения. С ним был только один старый слуга, ослепший от слез, и госпожа Мирьенде. Вирранд пришел сюда просто дымясь от ярости, но зрелище забытого всеми человека, который вчера еще был владыкой четырех четвертей Земель Дня, мгновенно повергло его в такую печаль, что он едва сдерживал рыдания. Ему было мучительно жаль умершего.

Вот так — был человек, и нет.

— Он не просто так умер, — сказала госпожа Мирьенде, подходя сзади.

Вирранд обернулся.

— Откуда ты знаешь?

— Он слишком вовремя умер. — В голосе Мирьенде была бесконечная печаль. — Ах, Тианальт. Я скорблю, и в то же время мне легче на душе от осознания, что не придется его убивать.

— Второй Хонора… Теперь я понял.

— И я поняла теперь. Он радовался смерти. Он не сожалел, он радовался. Он не делал необходимое дело, он наслаждался чужой смертью. Ему понравилось… И все же я рада, что это не мы его убили.

— А кто? И как?

Мирьенде пожала плечами.

— Теперь нет смысла гадать. Все уже произошло, и теперь нам предстоит испытать всю тяжесть последствий, — она говорила ровно и бесцветно.

— И все же?

— Да его сестра, конечно. Но доказательств нет. Я уж допросила бы ее, как барды умеют. — Она вдруг быстро прильнула к нему, положила руки ему на плечи. У него дрожь прошла по телу. — Вирранд, обвини ее! Тебя поддержит не только Юг, тебя поддержит Эньята, городская стража, тебя поддержат барды! Все и везде! Мы знаем тебя, мы пойдем за тобой!

— И Камень вскрикнет подо мной? А если нет?

— Это неважно, Тианальт!

— Госпожа. Ты бард. Ты же знаешь, что земля не будет повиноваться самозванцу, какие бы благие цели у меня ни были. Она восстанет против меня.

— Все это слова! Все это старые, ветхие слова!

— Тогда, может, поверим новым словам Айрима? Или словам Талина, что все люди скоты, даже лучшие из них?

— Ты блаженный, Тианальт. Кто угодно лучше Айрима…, — она говорила словно сама с собой. — Он нас вырежет. Вырежет всех. — Подняла голову. — Так ты заявишь свое право, Вирранд Тианальт? Я ведь знаю, что Сатья не просто так уехал с твоей сестрой. Ты имеешь право говорить от лица ее ребенка…

— Ребенка еще нет. И я должен дожить до его рождения.

Госпожа Мирьенде закусила губу. Сейчас, одновременно испуганная насмерть и отчаянная, она была невообразимо хороша

— Госпожа. Я не король. Но Юг — моя земля, которую я держу от имени короля. И пока новый король не придет, я буду блюсти Юг. Своей силой. Я — правитель, и я ни слово, ни обычай, ни закон, преступать не буду.

— Ты либо безнадежный дурак, либо слишком мудр. Я не могу, не могу понять тебя.

— Я просто Вирранд Тианалльт. — Он осторожно снял руки госпожи со своих плеч. — Если тебе нужно будет убежище — я приму тебя на Юге.

Мирьенде отпустила его. В глазах у нее стояли слезы, на губах дрожала кривая улыбка.

— Обрушь мост через Анфьяр, милый мой Тианальт. — Она похлопала его по груди, и у него сладко затрепетало сердце. Она встала на цыпочки и поцеловала его в подбородок — выше не дотянулась. — Прощай, мой простец.

Живой он ее больше не видел.

— По крайней мере, мы-то знаем, кому теперь будем верны, — послышался глуховатый голос. Вирранд резко обернулся. В дверях стоял Онгиральт, глава личной дружины короля. — Ты стоишь доверия и верности. Мы идем с тобой на юг.

Глава 9

ЗЕМЛИ НОЧНЫХ. ХОЛМЫ. МЕДВЕЖИЙ ХОЛМ.

Ринтэ, Злоязычному принцу, вовсе не хотелось покидать Медвежий холм. Никогда он не чувствовал себя таким счастливым, как в начале этого лета. Рождение дочери оказалось для него и Сэйдире тем самым недостающим звеном в узоре их жизни, чтобы он стал законченным и совершенным. Он был по-настоящему счастлив. Они с женой внезапно по-новому увидели друг друга. Они любили друг друга радостно, полно, открыто. Маленькая Майвэ словно стала их волшебным стражем, отогнавшим все страхи. Все было в прошлом. В настоящем были радость, любовь и Майвэ.

Медвежий холм — лучшее место на свете. Здесь он возмужал, здесь с ним были его дед и мать, жена и дочь. Здесь Ринтэ был свободен. Брат-король благ. Жадный заперт в Средоточии и не выйдет оттуда. Стража и охотники начеку — уж своим-то воинам они с дедом распускаться не давали.

Бездна шептала — не громче и не чаще, чем обычно, и Провал извергал тварей не страшнее, чем всегда.

Еще в самом начале весны к Ринтэ прибыл Науринья Прекрасный — маг к магу. Науринья Прекрасный странно изменился с тех пор, как его пытались убить. Он словно выгорал изнутри. В нем не было покоя, в нем не было радости, в нем осталась только мрачная страсть, определения которой Ринтэ не находил. И это его пугало. Но именно эта мрачная страсть заставляла Науринью искать и уничтожать все, что могло грозить Холмам. Однако, на сей раз Науринья говорил не о Холмах.

— Я прошу у тебя помощи, принц Ринтэ. Я хочу покинуть границы Холмов. Король не отпустит меня, но мне все равно. Я уйду.

— Зачем? — удивился Ринтэ.

— Затем, что Холмы — только остров в мире, замкнутом Стеной, за которой спят боги. Если начнется потоп, устоит ли остров? А по тем вестям, что так или иначе доходят до нас, я вижу, что беда близится.

Ринтэ было неприятно это слушать. Он был слишком счастлив, чтобы думать о дурном. Но не признать правоты Науриньи он тоже не мог.

— И чего же ты хочешь от меня?

— Мне нужны люди. Я не дурак, чтобы идти туда один, — рассмеялся он. Зло рассмеялся, и красные искры вспыхнули в его глазах. — Дай мне Арнайю Тэриньяльта.

Ринтэ тоже рассмеялся в ответ.

— Как я могу дать его тебе?

Науринья с улыбкой подался вперед над столиком с чашами.

— Когда-то он принес тебе клятву верности. И если ты прикажешь, он будет иметь оправдание перед королем.

— Но у тебя-то не будет оправдания, Науринья.

— Мне оно не нужно. Я верен королю и Холмам. И этого достаточно.

Так и случилось, что Науринья Прекрасный, Арнайя Тэриньяльт и отряд воинов холма Ущербной луны, выросших в подземельях и видевших в полной темноте, ушли из Холмов. Вместе с ними отправился бард Нельрун. Потому, что был бардом и Дневным.

Они вернулись незадолго до Макушки лета. И узнал об этом Ринтэ только потому, что его срочно вызвал в Королевский холм брат. И, распрощавшись с дедом, матерью, женой и дочкой, принц отправился в путь. Он ехал с севера на юг, навстречу Большому лету. По долинам, где по ночам еще лежал холодный туман, вдоль полноводных студеных рек, мимо лесов, темных хвойных лесов севера, к ярко-зеленым пущам юга. Земля дышала теплом, влагой, тянулись к небесам молодые травы и побеги, чтобы напитаться от солнца цветом и соком. Под луной они пили серебряное колдовство и обретали тайные свойства, и целительные соки пульсировали в их стеблях и листьях.

Он приехал в середине ночи, и брат встретил его неподалеку от холма и крепко-крепко обнял.

— Прости, времени мало, вести тревожны, — негромко сказал он. — В чертоге Узора я приказал приготовить все для встречи и беседы. Но ты не должен был давать позволение Науринье.

— Он старший маг Холмов. Я не могу ему давать или не давать позволения.

— А Тэриньяльта все же отправил.

— Брат, но он же сам решил дать мне клятву верности.

— У тебя на все есть отговорка, Злой Язык. Но не будем об этом.

Арнайя Тэйриньяльт всегда был бледен, но сейчас его бледность была такова, что казалось, будто он растворяется в темноте. Он очень похудел, вид у него был усталый и тревожный. Науринья почти не изменился, разве что казался еще более замкнутым. Говорил Нельрун.

Бард умел рассказывать. Голос его странно успокаивал и вызывал в голове образы.

— Я Дневной, и потому ничем не нарушал Уговора. И по Уговору ночь, Холмы и подземелья отданы Ночным. Правда не нарушена.

— Хорошо, я понял, — отмахнулся король. — Дальше.

А дальше заговорил Науринья.

— Когда на меня напали, когда я чуть не погиб, я почуял тьму, я почуял тени, я услышал шепот Бездны. Я вижу эту тень во всех нас, ибо нет человека без тени. И если тень в человеке побеждает человека, я, пес, убиваю таких. Я, пес, иду по их следу, я вижу, я слышу. Я вижу тени во тьме, я чую их след, — нараспев, негромко говорил он. — Я знаю, где запах теней, я знаю. Они здесь, в Мертвом холме, они здесь, под Средоточием, за старыми постами. Их след тянулся за пределы Холмов. И я пошел по следу. И я нашел их. Я нашел место, где приносили в жертву кровь, и я увидел тени.

— Я увидел ойха, — подал голос Тэриньяльт.

— Ойха? — громким шепотом произнес король Эринт. — Ойха?

— Дааааа, — прошелестел Науринья. — Я увидел тени. Я увидел людей, которые отбрасывали эти тени. И я увидел ойха, которые сами тень.

— Откуда ойха? Разве они все не истреблены?

— Запах крови стоял в том месте. И все они слетелись на кровь — и люди, и тени, и ойха.

— Сколько было их? — хрипло спррси Ринтэ.

— Людей десятка три. Теней куда больше. Ойха был один, на цепи у Дневного. Но я боюсь, что есть еще…

Ринтэ молчал. В голове его клубились образы. Они сплетались в цепь. Мучительное томление, ответ где-то на грани сознания. Он молчал.

Кровь — тени, слетающиеся на кровь. Король и уговор с Жадным. Мертвый холм.

Кровь-жертва-тени-ойха. Жадный.

— Если это правда, то близится Кровавая луна, — беззвучно произнес он, сам не понимая, почему так сказал.

— Что? — переспросил король.

— Ничего, — тускло ответил Ринтэ.

Воцарилось недолгое, тяжелое, как древние камни, молчание.

— Я приказываю, — наконец, хрипло сказал король, — строго охранять границу наверху. Все посты под землей усилить, как только можно. Патрулировать постоянно. А я… я хочу пойти к Средоточию. Под землей. За старые посты.

Ринтэ молчал. Умом он понимал, что не должно ничего случиться, ибо власть брата течет в этой земле. Но сердце дрожало от недоброго предчувствия.

***

Госпожа Асиль, Ледяной Цветок, краса Тэриньяльтов, тихо пела, пытаясь вышивать. Она впервые взялась за женское рукоделье, у нее ничего не получалось, и это вовсе ее не злило, это было забавно, как азартная игра.

— Пришло новолуние,

И нет луны в небе.

А ты, моя маленькая луна,

Растешь с каждым днем

В чреве матери твоей.

Скоро ты взойдешь,

Маленькая моя луна,

Светлая моя луна,

Дитя Лунных королей.

Ты будешь светлой, моя луна,

Светлой-светлой для всех,

И не будешь ущербной,

А будешь только расти,

Пока не засияешь,

Полная моя луна,

Маленькая моя луна.

— Ну, опять ничегошеньки не вышло, — улыбнулась она, вкалывая в подушечку иголку.

Госпожа Инваль покачала головой.

— Хорошо, что вы королева. Будут у вас и швеи и вышивальщицы, не то что у жен простых людей.

— Кто знает, что придется делать в жизни.

— Это верно, так и в сказках говорится.

— Как три сестры из леса.

— Как они. Хотя и королевские дочери были.

Асиль покачала головой.

— И пряжа старшей стала облаками, а ткань средней — небом, а младшая вышила звезды… Что-то тянет в поясе…

— Где? — встрепенулась Инваль.

— Да вот. То накатит, то отступит…

— Да ты никак рожать будешь, госпожа. А короля-то дома нет!

— Да не ему ж рожать, — засмеялась Асиль. — Вернется с охоты — а у него сын!

— А вдруг дочка?

— Нет, я знаю, будет сын!

***

Старые посты уже давно остались за спиной. Любопытно было наблюдать за Нельруном — Дневной давно уже утратил чувство времени здесь, под землей. Темнота тут стояла почти ощутимая, даже дышать было тяжело. Даже людям Тэриньяльта, которым почти не нужен был свет. Науринья и Ринтэ, обладавшие магическим зрением, тоже предпочитали идти при свете, потому как слишком много появлялось перед умственным взором странных очертаний. Потому впереди и сзади несли светильники, круглые, голубоватые, неяркие, но рассеивавшие темноту и не слепящие. Маги Королевского холма не так много могли таких сделать, потому они весьма ценились.

— Это уже, наверное, Чаша, — прошептал Нельрун, когда под ногами вдруг появились ступени.

Арнайя что-то приказал своим, и четверо воинов разделились на две пары, исчезли в темноте справа и слева. Верный Адахья встал за спиной принца Ринтэ. Тишина. Только дыхание людей и еще где-то мерно капает вода.

Науринья сел на пол, у стены, запрокинул голову. Ринтэ чувствовал, как сила клубится вокруг него. Нельрун подошел, постоял, тоже сел. Ринтэ закрыл глаза. Магическое зрение показывало, как между магом и бардом медленно образуется связь, сила обретает форму, образует узор. Он был прекрасен, этот узор, он был совершенен, он постоянно двигался и мерцал, он был живой. Науринья улыбался. Нельрун сидел, чуть приоткрыв рот и тянул низкую ноту, почти не слышную во мраке. Похоже, они слушали и слышали мысли друг друга.

Хорошо. Это хорошо.

Воины вернулись довольно быстро.

— Здесь большой зал, — шепотом говорил старший. — Ступени спускаются вниз амфитеатром. Внизу небольшая круглая выемка. Как бассейн, что ли…

— Как там, — задумчиво проговорил Арнайя Тэриняльт. — Как у Дневных.

— Только здесь нет ойха, — ответил Нельрун.

— Зато тенями пахнет, — осклабился Науринья Прекрасный. — Но кровь тут была, но давно, давно, очень давно. Она выцвела и выдохлась. — Он посмотрел на Ринтэ и короля. — Ваша сила сделала это место… как бы сказать… чище.

— Я спущусь вниз, — сказал Тэриньяльт. — Государь?

— Ступай, — кивнул Эринт.

Арнайя Тэриньяльт, взяв светильник, стал спускаться вниз. Голубоватый неяркий шар медленно плыл в темноте, рассеянный свет сглаживал остроту теней. Тени медленно меняли угол, словно скользили по контурам ступеней, уходящих амфитеатром вниз, к центру. Фигур людей не было видно — просто плыл свет. И вдруг светящийся шар резко остановился. Ринтэ вскочил. Острый холод опасности вошел под сердце.

— Что там? — почти пролаял Эринт.

В темноте почти не было эха.

— Кто ты?! — пронзительный выкрик Тэриньяльта. — Именем государя моего — отвечай!

Свет дернулся, резко ушел вниз, немного покачался и снова замер.

Ринтэ мгновенно сорвался с места.

— Стоять! — крикнул Эринт. Принц даже застыл от неожиданности. — Ведь ты все понял? — шепотом проговорил он. — Это дело короля.

Он повернулся и пошел вниз. Ринтэ чуть помедлил, но нашел-таки оправдание.

— Там мой человек. Я не могу его оставить! — крикнул он, и побежал следом.

Он все-таки обогнал брата и оказался внизу первым. Тэриньяльт лежал на каменных плитах лицом вниз — впервые Ринтэ заметил какую-то непривычность, неправильность в этих плитах. Он пока не мог понять — в чем именно. Эта мысль лишь мелькнула в голове и исчезла, потому, что сейчас он думал только о своем человеке, который лежал на плитах лицом вниз, и его кровь черным блестящим языком ползла к каменной выемке-чаше, по ту сторону которой стоял человек с красивым, постоянно, неуловимо меняющимся лицом. Ладонь его лежала на голубом светящемся шаре, и свет струился между тонкими черными пальцами. Другой рукой он опирался на меч, от одного взгляда на который по спине бежал мерзкий холод.

Он был тускло-серым, как твари провала. И Ринтэ почему-то знал, что он не будет звенеть. И что укус его мучителен.

— Мы снова встретились, — проговорил он. — Какая неожиданность.

— Здесь нет тебе места, — выдохнул Ринтэ.

— Я пришел оспорить это. Владыка имеет право бросить вызов владыке.

— Я уже один раз показал тебе, что ты здесь не властен.

Жадный тихо-тихо рассмеялся.

— Но ты не король. Мой спор — с тобой, государь Ночи, — насмешливо поклонился от подбежавшему Эринту.

Ринтэ прикусил губу в бессильной ярости. Опустился на колени возле Тэриньяльта, приподнял его голову.

Жадный скользнул текучим взглядом по распростертому на плитах Арнайе. Облизнулся, ноздри его затрепетали.

— Это кровь пролита не во имя тебя, — выпалил Ринтэ.

— Жаль, жаль, жааааль, — прошептал Жадный. — Но и во имя мое ее проливают.

Долгие гласные эхом, почти болезненно отдавались в голове.

— Здесь нет тебе места, — снова повторил Эринт. — Изыди.

— Но я пришел бросить тебе вызов, король. Ведь любой имеет такое право, не так ли? И уйду я только если буду побежден.

— Эта земля не с тобой.

— Я прикормлю ее, когда убью тебя. Вызов брошен. Либо прими его… государь… либо уступи власть!

— Отойди, брат, — сказал Эринт, уже отделенный незримой чертой от обычного мира.

Ринтэ приподнял Арнайю и оттащил его в сторону. Но уходить он не собирался. Он не даст повториться тому, что было с отцом, и если надо будет нарушить правила — он нарушит.

— Брат, ты не нарушишь правила, — послышался голос Эринта.

Ринтэ вздрогнул. Брат читал его мысли?

— Иначе ты все погубишь. — Эринт обернулся к нему, и он услышал слова брата у себя в голове.

«Если я погибну — ты будешь держать землю, пока мой сын не войдет в возраст».

Госпожа Асиль Ледяной Цветок словно впала в какую-то полудрему. Она чувствовала все усиливавшиеся схватки, но сущность ее словно раздвоилась — одна Асиль лежала у себя в покоях, другая была где-то в другом месте. Она не понимала, где это, что это, она слышала странные слова и непонятные звуки, и ей было страшно. Наступал Ничейный час.

Ринтэ стоял за чертой, за кругом. Тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Тэриньяльт был жив, но насколько тяжела рана, что будет дальше — он не знал, да и не мог сейчас об этом думать. «Мой брат погибнет из-за твоего» — так сказала когда-то госпожа Асиль. Может, она предвидела? Значит ли это, что Эринт не погибнет? Не погибнет?

«Почему не я в кругу? Почему?»

Кто-то положил руку ему на плечо. Он обернулся. Науринья.

«Я не дам ему убить брата».

«Если нарушишь правила — погубишь все и всех», — прозвучало в голове.

Боли становились все чаще, и Асиль начала тихонько подвывать сквозь зубы. Но она все равно не желала никого звать, пока вдруг между ног не стало горячо и мокро. Вот тут она вернулась в свое тело и жалобно закричала. Почтенная Инваль прямо влетела в комнату, увидев, что творится, всплеснула руками и возопила:

— Так ты что молчишь? Воды отошли! — Обернулась к дверям, в которых уже торчали головы любопытных служанок. — Эй, что уставились? Воду, простыни, жаровни сюда, и за Сэани быстро, бегом!

Асиль поняла, что теперь уже все не в ее воле, и теперь можно пожалеть себя, и заплакала, и закричала.

…Брат упал. Но прежде, чем Жадный сумел хоть что-то сделать с ним, Ринтэ крикнул:

— Я оспариваю твою власть! — и прыгнул в круг. Науринья, оторопев, остался снаружи, растопырив руки и не смея шевельнуться.

Тупые толчки шли совершенно без боли, Асиль казалось, что она совершенно не повелевает телом. Теперь оно было во власти ребенка, упрямо рвавшегося наружу.

— Да помогай ему, что ж ты за бесчувственная-то! — завывала Инваль, надавливая ей на живот. Асиль, стиснув зубы, напряглась. В глазах почернело и заплясали искры. Со стоном выдохнула так, что легкие слиплись, и вдруг все стало легко, и сердито завопил ребенок. Асиль раскрыла глаза. Ребенок был красный, похожий на сердитого паучка, и размахивал сжатыми в кулачки ручонками.

Он был прекрасен. Асиль заплакала и улыбнулась.

Мальчик сердито и требовательно мяукал. Асиль сидела без сил, привалившись к подушке. За дверью послышались голоса, Асиль встрепенулась от радостного предчувствия и приподнялась.

В дверях стоял злоязычный принц. Глаза его были расширены, одежда в крови, в руках он держал меч своего брата. Асиль застыла. Кровь тяжело устремилась к рукам и ногам, в ушах зазвенело, перед глазами мир стремительно выцветал. Она вцепилась в подушки, словно чтобы удержаться на краю бездны, в которую она падала.

Издалека, сквозь незримую стену прозвучали глухие бесцветные слова:

— Я клянусь защищать твоего сына, сына моего брата, пока он не войдет в возраст и не станет королем, держащим силу и Правду земли. Я подтвержу Уговор от его имени. Я, Ринтэ, сказал.

Он вышел так же внезапно, как и появился. Громко стукнула дверь.

Асиль поискала взглядом Инваль, которая стояла среди девушек свиты, прижимая к себе мяукающего младенца.

— Мне холодно. Я хочу спать, — пожаловалась Асиль, легла на подушку, сунула ладони под щеку. — Укрой меня потеплее, — прошептала она, проваливаясь в темноту.

Нежная Госпожа Диальде бежала по коридору, еле сдерживая рыдания. Ей было маетно и муторно, она не понимала, что происходит. Ей нужно было с кем-нибудь поговорить, но слуги шарахались в стороны или испуганно глядели на нее непонимающими глазами, когда она пыталась что-то сказать.

Она всем телом ударилась в двери покоев отца. Тарья Медведь словно ждал ее. Он молча встал и прижал дочь к своей огромной груди.

— Не плачь, — сказал он ей, и его слезы капали ей на лицо. — Не плачь, у тебя остался еще один сын.

Черное знамя затрепетало на восточной границе Холмов.

Через неделю ранним вечером, когда солнце еще не село, но уже и не стояло над горизонтом, Ринтэ стоял на поле Энорэг. Ветер, вечный ветер свистел над землей, пригибая сочные летние травы. Курганы, бесконечные курганы тянулись от края до края, до самого горизонта.

Он ждал долго. Очень долго. Перед рассветом он понял — никто не придет подтвердить Уговор.

Он поднялся к чаше, из которой пили воду птицы. Омочил руки, омыл лицо и проговорил:

— Я чту Уговор, брат мой.

Потом быстро спустился с холма, и вместе со свитой уехал прочь. Вслед ему смотрела вставшая над лесом кровавая луна.

Content

Дети Дня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9