Ничейный час

Глава 1

ХОЛМЫ

Когда постаревший снег становился крупнозернистым и рассыпчатым, когда на южных склонах холмов он превращался в лед и начинал подтаивать днем и к ночи застывать серебристо-хрустальным кружевом, когда днем звенела капель и тенькала синичка, а рассвет был малиново-розов, когда ветер прилетал из-за Стены, неся предчувствие весны и странное томление, в Королевском холме начинали готовить коней для весеннего Объезда. Коней лунной масти, крепких, гордых.

Когда весна вступала на землю Холмов, и под ее босыми стопами таял снег, обнажая прогалины с пожухлой травой, сквозь которую пробивались днем золотые головки мать-и-мачехи, а ночью — первого луноцвета, тогда из Королевского холма выезжал король со свитой и ехал по ходу солнца на север, то догоняя весну, то обгоняя ее.

Когда король приезжал в Медвежий холм, с ним на север приходила весна.

Так вышло, что Майвэ приезжала с отцом в Медвежий холм весной и оставалась там до осени, когда небо начинает звенеть от тоски улетающих к югу птиц. Это означало, что из Королевского холма уже выехал Объезд, и скоро за ними с матерью приедет отец и отвезет их на юг, в Королевский холм. Холмы по левую руку Майвэ видела всегда весной, а по правую — осенью. Медвежий Холм был холмом ее лета, а Королевский — холмом ее зимы.

Майвэ родилась в Медвежьем Холме в ничейный час, и в Королевский Холм впервые попала лишь когда ей сравнялось пять лет. Родилась она хорошенькой, беленькой, румяной, черноволосой как отец и зеленоглазой, как мать. Прямо как в сказке Дневных про принцессу и семерых Ночных братьев из Холмов — "уронил раненый олень кровь на снег, и спустился ворон попробовать крови. И увидела королева алую кровь, белый снег и черное вороново крыло и воскликнула: "Ах, если бы родилась у меня дочь белая, как снег, румяная, как кровь и с волосами как вороново крыло!" Такой Майвэ и родилась, только в этой сказке где-то явно был еще и зеленый лист — иначе откуда таким глазам взяться?

Все дамы и служанки Нежной Госпожи сюсюкали над ней, ахали и охали — ах, какая красавица! Покакала, ах, какая умничка! Ой, покушала как хорошо, молодец какая! Ой, заснула! Нежная Госпожа гоняла их как куриц, но они все равно постоянно баловали ее и тискали, и болтали лишнее.

Отца она в те времена видела два раза в год, во время Объезда, но ей уже успели сболтнуть, что на самом деле-то она принцесса, но злая Тэриньяльтиха выгнала ее мать из Королевского холма, чтобы потом корону отдать своему сыну, белому как подземный червяк. Нежная Госпожа нещадно бранила служанок и била их по щекам, но слово уже было сказано.

Матушка Сэйдире Лебединая Дама в Медвежьем Холме была в тени, главными тут были Нежная Госпожа и Дед. Потому Сэйдире Лебединая Дама предпочитала жить в своем малом холме, Лебедином. Однако, это уединение было призрачным, потому как Лебединый холм стоял напротив Медвежьего, на другом берегу озера Ткачихи, его было видно. Часто мать забирала Майвэ к себе или сама приплывала на белой ладье, похожей на лебедя в сопровождении своих воинов, дам и девиц.

Майвэ очень нравилось скользить по озеру в тихую погоду, когда весла вонзались в воду почти бесшумно, и лебеди плыли наравне с ладьей, словно были свитой благородной Лебединой Госпожи Сэйдире и ее драгоценной дочери.

А на берегу со стороны Медвежьего холма их уже ждала Нежная Госпожа со свитой, своим Жемчужным ожерельем. И, конечно, дамы, служанки и няньки, встречая Майвэ, кудахтали — ах, наша юная госпожа приехала! Наше чудо, наша принцесса!

Нежная госпожа Диальде, Дама Зеленых Рукавов, держала маленький двор и в Медвежьем холме. И двор этот утонченностью манер и изяществом забав не уступал королевскому. Его называли Северной жемчужиной. Именно сюда приезжали лучшие певцы, музыканты, танцоры, художники и мастера Холмов. Именно здесь Нежная Госпожа ради внучки устраивала состязания в искусствах и воинские турниры, и именно здесь рождались лучшие песни и повести своего времени.

И Сэйдире, Лебединая Дама, и Нежная Госпожа Диальде души не чаяли в Майвэ, но Дед не давал дочери баловать девчонку, привнося в ее воспитание необходимую суровость. "А в Королевском холме пусть папаша с ней разбирается, — говорил Дед".

Король был слишком добрым папашей…

Именно принцессой ее всегда называли, как бы ни бранилась Нежная Госпожа Диальде. Даже если никогда ей не стать королевой Холмов, дитя это — чудо чудесное! Ведь матушка ее Дневная, да не простого рода — тут уж выдумкам не было предела — а батюшка король, и маг, и внук самого господина Тарьи Медведя, а тот уже второй человеческий век живет!

Кровь Медведей — сильная, густая — сказалась в ней неизбежно. И Дед, и Нежная Госпожа, которую рядом с Дедом невозможно было называть бабкой, поняли это быстро. Но Майвэ не помнила другой луны, потому привыкла к ее багровым лучам. И о том, что в землях Дневных все плохо, говорили с самого ее рождения. Она привыкла к этим словам тоже.

Майвэ воистину была наследницей своих родителей. То, что она, как бы сказали Дневные, выродок, обнаружилось довольно скоро после ее рождения. И Дед с Нельруном взялись за девочку всерьез, не смотря на протесты госпожи Диальде и Сэйдире.

— Молчать! — рявкнул он только один раз, когда обе они, как чайки на птичьем базаре, налетели на него. — Времена уже и так злые, а будут волчьи. Луна давно кровью течет, если не заметили. Так что чем больше будет знать, тем вернее выживет, поняли, дуры? Она нашей крови, Медвежьей. Сила у нее в крови, густая у нее кровь, тяжелая. Сожжет ее, если не обучить. Да и ты, невестушка драгоценная, тоже еще добавила ей в кровушку. Цыц! Не так, что ли? А ты вспомни, как вы с внучком моим сюда приехали, что с вами по дороге было? А? То-то. Молчи и не лезь, поумнее тебя люди займутся. Ваше дело — дамское, вот тонкостям да хитровывертам вашим ее и учите. А я ее кровь буду воспитывать. Зазнаться не дам. Синяков и шишек она у меня нахватается, это точно. Молчать! Зато будет знать, что делать, когда припрет. Голова у ней хорошая, жаль будет, если даром пропадет или свихнется, когда сила в ней играть начнет.

Да и госпожа Сэйдире была почти уверена, что от нее, выродка, не может родиться обычного ребенка. И, надо сказать, это ее печалило. С тех пор, как луна стала кровавой, Сэйдире не знала покоя. Ее мучили дурные сны — Ночным хорошо, они не видят снов. Ее томили нехорошие предчувствия. И единственный в Медвежьем Холме, с кем она могла говорить об этом, был Нельрун, жилистый, сухой и темный как щепка. Потому, что у Нельруна половина лица была мертвой, и глаз на мертвой половине видел не только то, что видит обычный глаз. Нельрун, как и Сэйдире, видел тени. Однажды в Лебедином Холме они говорили об этом. Они были Дневные, и порой не спали днем, глядя на лазурное зеркало озера под лазурным холодным небом осени. День пока еще был прежним, а ночью небеса были кровавыми. Днем еще можно было думать, что все по-прежнему.

— Не за то меня хотел убить собственный брат, что я вижу Ночных. Я вижу тени, я вижу, когда они неправильные. Эти тени видно всегда, даже когда кругом темно или когда солнце в зените. Они сами по себе живут.

— У твоего брата была такая тень, госпожа? — спросил Нельрун так, словно знал ответ заранее.

— Да.

— Как у людей появляется такая тень? Почему?

— Откуда мне-то знать, Нельрун? — досадливо ответила Сэйдире. — Этого даже мой муж не знает, даже Дед не знает, ты не знаешь, Науринья не знает. Откуда мне знать? Прорастает из черного зерна, а оно во всех нас есть.

Нельрун вздохнул.

— Унаследовала ли ваша дочь ваше зрение?

— Не знаю, — отрезала Сэйдире.

— Как бы то ни было, — сказал Нельрун, помолчав, — юную госпожу надо обучать.

— Да будь все оно проклято! — вдруг всхлипнула Сэйдире. — Я лучше была бы крестьянкой в самой захолустной деревушке, и был бы у меня мой самый обычный муж и самая обычная дочка!

— Этого не было бы, госпожа, — тихо сказал он. — Пришли волчьи времена, уже нигде не спрятаться. И потому лучше обучить ее, чтобы у нее было оружие.

— Против чего?

— Против того, что происходит.

Дед сказал, что учить Майвэ будет, но не раньше, чем ей стукнет столько же, сколько было ее отцу, когда его привезли в Медвежий холм. И потому поначалу наука для Майвэ была такой же, как для всех. Читать она выучилась довольно рано — и началось сущее бедствие. Потому как Майвэ просто проглатывала те книги, которые были положены для детей, и быстро добралась до неположенных. Сколько ее не отлаливали, не пытались оградить от ее набегов библиотеку, но Майвэ умела просочиться где угодно. Сэйдире начала подозревать, что тут без наследных способностей не обошлось. А, может, просто уследить не могли. Ведь вся банда холмовой ребятни, в которой бегала и Майвэ, тащила с кухни свежевыпеченные вкусности прямо из-под носа поварих.

Из недозволенных книг ничего страшного она все равно не вычитала, потому как понимала совсем мало. Порой и слова-то читались, и известные были — но не складывались ни в какую историю. Была какая-то скучная непонятина. Майвэ запоминала эту непонятину — она вообще хорошо запоминала, но смысла в этой непонятине не было никакой. Разве что можно непонятину под нос бубнить или напевать. Правда, Нельрун раз ее поймал на этом, позеленел весь и так наругал, так напугал, что Майвэ от испуга даже плакать боялась. Конечно же, она не забыла Слов, Которые Нельзя Говорить и Петь Просто Так — она просто запомнила, Чего Нельзя Говорить и Петь Просто Так Если Не Понимаешь. А дед сказал, что настанет время — и он всему научит, но пока надо молчать.

В общем, Майвэ была обычным ребенком. Знала то, что знают все дети — о мире и Холмах, о Дневных и Уговоре, о королях и их Правде, о Сне Богов, о тварях и Провале. А еще она много услышала из разговоров служанок, многое, что не рассказывали ей ни мать, ни Нежная Госпожа, ни дед, ни Нельрун. Что-то она принимала как данность — то, что в землях Дневных все плохо, к примеру. Там было плохо всегда, и хорошо, что мама убежала в Холмы. А что-то додумывала — историю про злую тэриньяльтиху и злого брата. Это было как в сказке про принцессу и злую мачеху.

Жила-была принцесса, белая, как снег, румяная, как кровь, с волосами черными, как ночь — ну прямо как ты Майвэ, говорили нянюшки. Мать принцессы умерла, а отец женился на другой, злой мачехе. Нечеловечески красивой, нечеловечески коварной, и вообще не была она человеком. Прямо как тэриньяльтиха, говорили нянюшки. А потом мачеха хотела выдать принцесску за своего противного сына. И девушка сбежала из Холмов. Прямо как госпожа Сэйдире из земель Дня, говорили нянюшки. А потом девушка нашла приют у трех сестер-прях, и своим мастерством добилась внимания и любви дневного короля, и они приехали в гости к отцу девушки, а мачеха, как увидела девушку, превратилась в страшную подземную тварь, как и ее сынок. Их зарубили, и дело с концом.

Потому, когда в первый раз они ехали с мамой в Королевский Холм, Майвэ была настороженной и угрюмой. Ну ничего, она сама убьет и тэриньяльтиху, и ее сынка!

А в каждом холме ее встречали как самую настоящую принцессу, и дарили подарки, и все было чудесно, а когда они вернулись в холм, настал праздник нового года.

Майвэ ожидала встречи с двоюродным братом и тэриньяльтихой — насторожившись, ощетинившись и приготовившись к драке. Не зря она бегала в Медвежьем холме со всеми ребятишками, дралась как самая простая девчонка, возилась с собаками на псарне и выкармливала котят на кухне из рожка. Ее причесали, заплели в черные волосы зеленую ленту и закрепили пряди жемчужными заколками, нарядили в белое шитое серебром платье и так повели в тронную залу, где должны были уже быть и отец, и мама, и злая тэриньяльтиха, и ее червяк-сынок.

Когда они с нянюшкой Мэнири вошли в зал, дамы и кавалеры стали кланяться ей. А потом вдруг перед ней оказался крупный беловолосый мальчик, который с детской степенностью поклонился ей и протянул руку. Он сосредоточенно хмурился, чтобы ничего не напутать. Глаза у него были точь-в точь как у ее отца.

Майвэ не сразу поняла, кто этот мальчик, но ей строго-настрого было приказано, чтобы она вела себя как подобает, потому она присела и протянула ему руку.

"Ах-ах, — зашелестело по залу, — какие прелестные дети! Какая красивая будет пара!"

Майвэ выпятила нижнюю губу и пошла вместе с мальчиком вперед, туда, где стоял трон. На нем сидел папа, рядом с ним по правую руку в высоком кресле — мама. Она была очень-очень красивая, в светло-зеленом платье с серебром, в жемчугах и хризопразах, в красивом венце. По левую руку от папы на таком же троне, как и у него, сидела белая-белая женщина в черных-черных одеждах, расшитых тонкой серебряной нитью и мелкими хрустальными бусинками. У нее были белые-белые, как туман, волосы и черные огромные глаза. Венца на ней не было, и старалась эта женщина держаться как можно менее заметно, хотя и сидела на троне. Неуютно ей было. И на Майвэ она смотрела с какой-то потаенной жадностью, как смотрит девочка на недоступную куклу.

А мальчик вел ее, гордо подняв белую голову и сдвинув упрямые брови.

Сэйдире улыбалась ей сверху, отец подался вперед.

— Государь мой дядя! — пробасил мальчик. — Сестрица Майвэ изволила прибыть и кланяется вам!

"Ой, так это мой злой брат?!" — удивилась Майвэ. А отец кивнул им и улыбнулся.

— Госпожа моя тетя! — обратился он к Сэйдире, — сестрица Майвэ изволила прибыть и кланяется вам.

Дети снова поклонились, и Майвэ стало смешно — они ведь вместе с мамой приехали. Это такая игра, да. Она улыбнулась матери, словно намекая — вот дураки, не знают, что мы вместе ехали! Ну, это наш секрет ведь, правда?

Сэйдире спустилась вниз и поцеловала дочку в лоб, потом коротко чмокнула, словно клюнула, мальчика.

— Госпожа моя государыня и матушка! Сестрица Майвэ изволила прибыть и кланяется вам!

Белая женшина поднялась и протянула руки к Майвэ. На лице ее появилась какая-то робкая, почти виноватая улыбка. Она наклонилась и обняла ее. От женщины пахло осенними листьями и чем-то нежно-сладким, и руки у нее, такие морозно-белые, были теплыми и ласковыми.

— Добро пожаловать, маленькая госпожа, — почти прошептала она.

Это была злая тэриньяльтиха.

Майвэ стояла с открытым ртом, пока нянюшка Мэнири не взяла ее на руки и не передала королю. Отец усадил ее на левое колено, а беловолосого мальчика на правое, и начался пир Середины зимы.

Так Майвэ впервые познакомилась со своим братом, принцем Холмов.

Асиль с приездом Майвэ и Сэйдире совсем ушла в тень. Девочка оказалась такой обаятельной, такой хорошенькой, что все дамы только о ней и говорили, ахали и охали, называли ее маленькой принцессой, и, когда думали, что Асиль их не слышит, сокрушались вполголоса, что не ей, королевской дочке, суждено сесть на престол.

— Ах, как несправедливо! — говорили они. — Ведь наш государь — старший сын своего отца! Почему же госпожа Сэйдире не королева, а дочка их — не наследница Холмов?

"Как будто прежде они не фыркали в сторону Сэйдире, — думала Асиль. — Дневная, мол, черная! А я белая. Бледная. Как подземный червяк. Одно только что не слепая. А вот брат мой слеп…"

Но Майвэ и правда была такая очаровательная! И она так нравилась самой Асиль!

Немудрено, что очевидное решение пришло в голову сразу всем. И то, что Майвэ и принц со временем станут мужем и женой, с тех пор считалось самим собой разумеющимся.

Это удивительным образом сблизило Лебединую госпожу Сэйдире и Ледяной Цветок Тэриньяльтов, королеву-вдову Асиль. Они часами могли обсуждать будущее своих отпрысков, расписывать до мелочей свадебную церемонию, наряды. Дети словно стали их общими.

Ринтэ не противился замыслу женщин. Честно говоря, эта мысль, эта мечта увлекла и его. Этот брак связал бы все концы и не оставил ни места, ни поводов для раздоров в Холмах.

Вот только детей никто не спросил и даже ничего им не сказал.

А дети довольно быстро подружились. Майвэ в их паре была заводилой — шустрая, бойкая, говорливая, а он был спокойным, неторопливым и молча, робко восхищался сестрой. Она легче схватывала, быстрее усваивала науку и, что самое главное, Науринья Прекрасный, Науринья Лед-в-Глазах, сказал, что девочка унаследовала способности к магии.

— Старшая линия есть старшая линия, — говорил королю Науринья. — Кровь Медведей сказалась в тебе и твоих потомках, государь. Твоему младшему брату и его потомству боги не отсыпали способностей. Они просто люди.

— Как бы то ни было, — ответил Ринтэ, — учи обоих. Пусть принц не будет магом, но будет знать о магии все.

Науринья усмехнулся, но ничего не сказал.

Вот так и жили они — Майвэ полгода с родителями, полгода с Дедом и Нежной госпожой. Мать некоторое время жила на севере вместе с дочерью, но потом все равно уезжала, чтобы супруг в разлуке не искал утешения у других дам.

В Королевском Холме Майвэ обучали и петь, и танцевать, и писать разными почерками — женским простым, женским высоким, женским тайным, которыми переписываются женщина с женщиной, общим — для всех случаев жизни, "холодным" — для науки, скучных документов, донесений, "текучим" — для стихов, "травяным" — для писем близким людям, и всяким прочим написаниям. Учили знанию трав, камней и земель, и началам целительства, истории Холмов, истории Уговора, истории Начал Мира, учили различать животных и тварей, в общем, всему, чему можно научить отпрысков знатного дома. Принцу еще приходилось много времени проводить в фехтовальном зале и выезжать на охоты. К Провалу его пока не пускали. Зато вдвоем с Майвэ они успели облазить весь Холм — от верхнего уровня с Королевскими садами, Школами, дворцами знати, до нижнего с садами и подземными коридорами до других холмов. Ниже был один Провал.

На Ремесленном уровне было лучше всего — тут были рынки, лавки, мастерские, цеховые дома. Тут каждый вечер в харчевнях звучала музыка, именно здесь в домах богатых купцов и мастеров собирались послушать певцов. Именно здесь был Дом Лицедеев, и именно сюда спускались разнаряженные и важные обитатели верхнего уровня, чтобы насладиться веселой или грустной историей, разыгранной в лицах.

Ах, как Майвэ хотелось быть одной из них, Лицедеев! Как хотелось пережить чужие страсти на сцене, чтобы все плакали или смеялись, и хлопали ей!

Они с братом завели себе знакомых и среди студентов Школ, и среди подмастерьев. Конечно, их знакомства и походы постоянно вызывали ужас, ахи и охи у обеих царственных дам и их двора, но Ринтэ не препятствовал.

— Лучше не запрещать, — говорил он. — Запретный плод сладок.

— Но с ними может произойти какая-нибудь беда! — набрасывались на него жена и невестка.

— Но я же не глупый, чтобы не оставить им телохранителей, — смеялся Ринтэ. — Везде есть люди, которые присматривают за ними!

Дамы выкатывали глаза, но Ринтэ только смеялся.

— У королей и магов свои секреты, — довольно отвечал он. — С ними не будет ничего дурного.

Майвэ всегда с радостью возвращалась в Медвежий холм — холм детства, в холм лета. Тринадцатое лето обещало быть таким же, как и все остальные. Дед ничуть не изменился, разве что еще сильнее поседел, да вечное свое присловье "никак смерть меня не берет" говорил уже не с гордостью, а с какой-то печалью. Наверное, потому что госпожа Керинте умерла три зимы назад, а сыновья ее были неведомо где. Потому, что "в землях Дневных все плохо", и по ночам над миром вставала кровавая луна.

Сила начала в ней играть в середине лета, когда пришли первые месячные. Хорошо, что благодаря дедову обучению Майвэ уже знала, что с ней творится, а потому не испугалась. Но все равно было страшновато. Если бы не женская мудрость Нежной Госпожи, Майвэ куда тяжелее было бы пережить это время. Важно, чтобы в душе ничего не ломалось, а медленно принимало нужную форму и безболезненно вставало на место. Важно, чтобы рядом был человек мудрый, любящий и чуткий. Тогда сила будет течь в крови уверенно, ровно и спокойно, и не будет в душе углов и шрамов. А человек со шрамами в душе силой пользуется криво. Как, к примеру, те же самые Йоринда Старший и Льота Хмель.

— Жила тут в свое время, давно-давно, одна девица. Как ее звали — никто уж не помнит, ее все называют Ткачихой Лебединого озера, — рассказывала Нежная Госпожа.

— Ой, а мне Нельрун показывал ее дом! Ну, где он стоял прежде!

— Ну, да, хотя кто сейчас уж помнит? Короче, она была так красива, что сваты приезжали со всех Холмов.

— А она сама была из какого Холма?

— Не знаю. Думаю, из какого-то из малых холмов. Может, Венгальтов, у них лебедь в гербе. В общем, эти двое приехали к ней свататься. Были это знаменитые люди. Один, Йоринда, Дневной, охотник и бард, от которого ни одна тварь не могла уйти, и стрелы у него были заговоренные — он сам над ними пел. Льота же был маг, сильный маг, у Провала ему равных не было. А еще он славился красотой, от которой женщины словно пьянели — потому и Хмель. Говорят, на левой щеке у него была родинка, увидев которую женщины сразу же влюблялись в него насмерть. Потому он прикрывал ее волосами. А Йоринда в бою лишился глаза, и лицо у него было все порвано и перекошено, но женщины все равно влюблялись в его воинственное уродство не меньше, чем в красоту Льоты. И вот приехали они свататься, одновременно приехали. А Ткачиха в тот день увидела, что ее узор нарушился, и прекратила ткать полотно.

Приехали они, значит, к ней, увидели ее красу — а раньше они только слышали о ней — и обезумели оба. Перестали видеть то, что должно видеть и мыслить так, как нужно мыслить. Они были готовы убить друг друга, эти двое знаменитых. Тогда Ткачиха сказала:

— Будет несправедливо и горько, если из-за меня, обычной женщины, погубите друг друга вы, слава Ночи и слава Дня. Не простят мне этого. Потому вот что я скажу. Это озеро на заре окутывает розовый туман, а на закате — лиловый. Завтра, в ничейный час перед утренней зарей придите сюда. В тумане увидите вы на миг тень лебедя. Кто поразит его стрелой — тот будет моим мужем.

— Убить лебедя? Как это можно? Это жестоко! Это неправильно! — Майвэ захлюпала носом.

— Не перебивай. И подбери сопли, раньше времени что хлюпать? История еще не кончена… Вот и они оба даже не подумали о том, что негоже убивать лебедя… В общем, они встретились на берегу в ничейный час, и когда в тумане мелькнула тень лебедя, оба выстрелили. А потом побежали к воде, посмотреть, кто попал. И увидели, что попали оба. Только вместо лебедя убили они Ткачиху.

— Почему?! Как это вышло? — Майвэ уже ревела ревмя.

— Потому, что обоих слишком ослепила страсть. Если бы они умели владеть собой так, как должно, может, и не были бы они такими великими бойцами, но увидели бы в облике лебедя Ткачиху. А так… уж как вышло.

— А чего же она так? А? Заче-е-м она так сделала-а-а-а?

— Да потому, что надеялась, что они увидят ее, а не лебедя в тумане. Или хоть один увидит. И он уж точно не стал бы стрелять, и она выбрала бы именно его. Но они были слепы, потому, что поддались страсти.

— И что? Что с ними потом было? — рыдала Майвэ.

— Оба скоро погибли, потому, что у них не осталось воли к жизни. Так что учись владеть собой.

Майвэ долго плакала тогда, так что Нежной Госпоже пришлось позвать Нельруна, чтобы он спел девочке песню успокоения и сна.

Майвэ почему-то вспомнился Науринья. В нем тоже не было спокойствия. И в отце был непокой, но все же он умел держать себя в руках. Потому он и победил Жадного, Майвэ была в этом уверена. Но когда она спрашивала, почему Жадный убил дядю Эринта, что дядя сделал не так — отец отмалчивался. И Майвэ поняла, что вот он, тот самый рубец, который мешает отцу быть совершенным магом. Потом отец рассказал ей про деда-короля, которого она никогда не видела, разве что на портрете в медальоне госпожи Диальде. И Майвэ узнала еще об одной ране в душе отца. Так она начала понимать печаль и горе других людей и сочувствовать им. Дед говорил, что это хорошо.

— У тебя будут потери, будет горе, это уж так водится. Но ты уже к той поре закалишься и будешь готова. Раны будут, куда ж без них. Но заживут хорошо. Эти рубцы тебя не изуродуют.

А матушка рассказывала о землях Дня. Наверное, она тосковала, но когда Майвэ спрашивала — а давай поедем в твой дом, в поместье Шеньельтов — мама только качала голой и когорила — теперь мой дом здесь. И Майвэ решила — однажды она приедет в мамин дом и вернет его ей. Это справедливо!

У мамы в холме было много книг с историями Дня. Это папа и Дед добывали их для нее, выменивали, покупали через многие руки прямо от Дневных. И мама рассказывала Майвэ про прекрасную Уэльту и Дарраму Изумрудных башен, суровую Ньеру цветных витражей, про поля и леса, и детей богов, героев былого давноего и недавнего. Мама не была бардом, но умела рассказывать так, что у Майвэ в гролове возникали картинки ничуть не хуже, чем в книгах. А еще мама показывала на большой красивой карте, подаренной отцом, где какие места.

— А по этой улице в День урожая ехал Ала Аларинья, и принцесса Данналь бросила ему маленькую ароматную дыню с балкона.

— А кто такой Ала Аларинья?

Мама улыбнулась.

— Ала Аларинья, красавец отважный,

Кто в игре копий сравнится с тобою?

Белый конь под тобою танцует,

Что сравнится с твоей улыбкой?

Златоволосый, зеленоглазый,

Кто из девиц устоит пред тобою?

Кто из бойцов с тобой сравнится?

— Он был красивый как ты?

Сэйдире рассмеялась. В Холмах многие вохваляли ее яркую дневную красоту, ее золотые волосы и зеленые глаза.

— Даже если женщину сравнить с самым красивым мужчиной, вряд ли это ее обрадует. Но был он красив, да. И принцесса Данналь его полюбила. И он ее тоже.

Это было красивое начало сказки. Майвэ во все глаза смотрела на маму и слушала во все уши.

— Принцесса была просватала на Блюстителя Запада.

— И он ее похитил?

— В сказке да, похитил. И они поженились и были счастливы.

— В сказке? А на самом деле как было?

Мама покачала головой и снова нараспев проговорила стихи.

— Сожалею, Аларинья,

Мой племянник, сожалею

Вас казнить приговорили.

Дали яблоко хранить вам

Королевское, златое,

Вы ж испробовать посмели

То, что не для вас растили.

У Майвэ задрожала нижняя губа.

— А принцесса? А как она?

— В другом предании она отравилась.

— А на самом деле?

— А на самом деле она вышла замуж на Блюстителя Запада и родила ему троих детей — двух сыновей и дочь. Пережила мужа и скончалась в глубокой старости.

Это было некрасиво. Это было неправильно. В это не хотелось верить.

— Но почему? Почему не как в сказке?

Сэйдире положтла руки на плечи дочке и сказала:

— Потому, что она была дочерью короля. А короли должны выполнять свой долг ради Правды короля. Она была просватана. Она должна была выйти замуж ради мира в землях Дня.

— Но как же может быть Правда, если ее против воли? Если не за Ала Аларинью?

— Она же до того согласилась. Дав слово, ты обязан его выполнять. Весь этомир держится на Слове, если не держать его — мир-то рухнет.

— Я никогда не соглашусь. Никогда! Никогда, если против воли! — с непонятным себе самой отчаянием закричала Майвэ, а потом заплакала и уткнулась в грудь матери. — Тебя-то отец полюбил!

Сэйдире прижала к себе дочь и стала гладить по тяжелым черным волосам.

— Твой отец никогда не поступит с тобой против Правды, девочка моя, звездочка, цветочек мой ласковый. Твой жених будет достойным человеком, и ты полюбишь его. Это будет именно так. Я обещаю тебе.

Полгода в Королевском холме, полгода в Медвежьем. Маятник ее жизни качался между севером и югом, и казалось, что так будет всегда. Но каждый раз, возвращаясь с юга на север, а с севера на юг, Майвэ видела, как меняются люди. Ее сверстники менялись быстрее, старшие — медленнее. А то, что она сама меняется, она понимала только по перемене отношения к ней давно знакомых людей. По тому, как сверстники и товарищи по играм вдруг начинали в ее присутствии мяться и путаться в словах. По тому, что Нежная Госпожа запретила детям простых людей играть с ней как прежде, и теперь они при случайной встрече кланялись ей и говорили "госпожа". Майвэ сначала не понимала, почему они так с ней, что она такого сделала, но бабушка объяснила. И Майвэ весь день проплакала у себя в покоях, потому, что детство кончилось.

А потом наступило время странного, пугающего, неуютного томления. То, на что она не обращала внимания раньше, теперь вдруг начало странным образом тревожить. Это смятение пугало ее.

Кузнец, голый по пояс, подковывает ее кобылу, и под блестящей от пота кожей перекатываются буграми могучие мускулы.

Блестящие глаза и расширенные от азарта ноздри охотников, крики и смех.

Запах железа и пота от Деда после стояния у Провала.

Юноши, играющие в мяч не берегу Лебяжьего озера, босые, в одних портах, веселые, бесстыжие, беззаботные.

Прекрасные лица юных принцев и воинов в книжных миниатюрах и на гобеленах. Она часами могла рассматривать их, уходя в рисунок всем своим существом, шепотом разговаривать с ними. Она не воображала себя на месте героинь из книг, она придумывала истории, в которых оказывалась где-то рядом с ними, чтобы хоть чуточку быть причастной к их возвышенной сказке, прекрасной любви, высокому подвигу. Она пыталась остановить Льоту и Йоринду, спасая Ткачиху, она приводила на помощь отряд из Холмов королю, она вымаливала у короля Холмов прощение для Тэайны Тэриньяльта и Даэссе, и вместо преследования и смерти была свадьба, а вражды между родом Ущербной Луны и Полной Луны так и не было.

А еще были вдруг обретшие смысл разговоры женщин на кухне, на дворе, везде, где не было соколиного ока Нежной госпожи. Нескромные, шепотки, смешки, жутковатые и сладкие разговоры…

А еще были сны, от которых она просыпалась, тяжело дыша и в поту, и о которых стыдно было рассказывать.

И когда Дед или Нежная Госпожа, или мать говорили ей о замужестве, о принце, ей перехватывало горло от страха.

Неужели ЭТО может нравиться? ЭТО ужасно!

Но во сне ЭТО было мучительно сладостно. Стыдно, страшно — и сладостно.

Испытать это наяву — это до обморока пугало и до обморока манило.

Семнадцатый раз птицы улетели на юг.

Семнадцатый раз Майвэ ждала приезда отца, мамы и брата. Они вернутся с Объездом, и снова настанет праздник в Холмах!

Она сидела, обхватив колени и закутавшись в меховой плащ, и смотрела на восход луны. Луна была медно-красной. Когда она поднимется высоко, она станет кроваво-алой, и ночь будет полна багрового света и резких обманных черных теней. Осень. Душа Майвэ каждую осень пыталась встать на крыло и улететь куда-то следом за птицами. Может, за Стену. Это томление было прекрасно и мучительно. Хотелось плакать.

Снизу послышались шаги. Кто-то поднимался из низины. Может, кто-то из стражей — Дед никуда ее не отпускал одну никогда, времена были злые, а скоро станут волчьи. Твари лютовали и шептала Бездна, и выплескивал своих отродий Провал.

— Госпожа, они приехали, — почти прошептал начальник отряда, Данарья.

— Папа и мама! — вскочила Майвэ. — И брат!

— Ннет, — как-то резко замотал головой Данарья.

— А кто?

— Государь прислал вам свиту и велел, чтобы вы немедля ехали в Королевский Холм. Матушка и брат будут вас ждать там.

— Что-то случилось?

— Нет. Но государь решил так. Вам велено поспешить в Королевский Холм, чтобы оказаться там к началу Объезда.

Майвэ встревожилась и расстроилась. Даже обиделась, правда на кого — непонятно. Но как бы то ни было, она все равно должна была ехать в дом своей зимы. Дом! Внутри всколыхнулись и воспоминания, и предвкушение, и восторг. Конечно, ничего не случилось. Вернее, что-то случилось. Но наверняка хорошее, как же иначе! Просто отец хочет, чтобы все было подготовлено. Интересно, что?

Она побежала в холм, чтобы встретить посланника отца, который повезет ее домой. Она приветствовала Арнайю Тэриньяльта, человека отца и брата королевы Асиль. Она посмотрела на него, потом еще раз посмотрела, а потом жар прилил к щекам и в голове зазвенело. Потому, что она по-новому увидела слепого Тэриньяльта и поняла, что пропала, окончательно пропала.

И ни единая душа этого не знала. Потому, что маг должен уметь владеть собой. Майвэ сказала все слова, которые должны были быть сказаны. Сделала все, что должно было быть сделано. А когда после пира все разошлись по своим покоям, она вышла на галерею и стала спускаться к озеру, за которым стоял Лебединый холм.

И где еще виднелись последние камни дома Ткачихи.

"А вдруг она сама хотела умереть? Вдруг она полюбила обоих?"

Ей представилось, что один из женихов — Тэриньяльт.

"Если он не полюбит меня, пусть лучше под стрелу…"

Майвэ в Королевском холме не раз слышала шепотки — вот, сумасшедшие оба брата-близнеца, один женился на Дневной, второй на Тэриньяльтихе, ну ведь чуть не на твари из Провала, право слово! Не будет от этого добра!

А что будут говорить о них с Тэриньяльтом?

Сборы и проводы как всегда затянулись. Сначала госпожа Диальде расспрашивала Тэриньяльта о делах при большом дворе, и тот, почтительно стоя на колене перед матерью своего государя, отвечал. Потом за него принялся Дед. Потом был пир для прибывших. Потом были сборы, а в это время — охоты и развлечения для гостей. Потом был прощальный пир и вручение даров. А потом отъезд.

Свита Медвежьего холма сопровождала их до самых границ земель Медведей, до королевской дороги и первого дорожного поста. Ринтэ приказал на самых оживленных путях ставить посты и охранять путников. Здесь дорогу охраняли Медведи. Дальше будут люди Закатного холма. На границе Дедовых земель они распрощались, и выехали в холодную и светло-багряную осеннюю ночь на юг, в Королевский холм.

Майвэ немного поплакала — ей всегда печально было уезжать из тех мест, где ей было хорошо, и где ее любили, будь то Королевский холм или Медвежий. Но отъезд всегда означал возвращение, и потому печаль вскоре сменилась предвкушением встреч.

Красная луна освещала тихую ночь поздней осени. Розовые туманы выползали из черно-багровых теней и, медленно, поворочавшись, укладывались в ложбинах. Из туманов выступали зубчатые драконьи хребты поросших елями холмов. В воздухе стояла влажная дымка. Тэриньяльт всегда ждал, что при первом же вздохе рот наполнится вкусом крови, но в ноздри входил только сырой запах стылой осенней ночи, притихшей в ожидании прихода ветров из-за Стены.

Он перестал видеть человеческим зрением еще до того, как луна стала красной. Зрение Тэриньяльтов осталось при нем. Зрение ли это было вообще или какое-то иное ощущение, которое лишь притворялось зрением? Он не знал. Но он все же видел живое и неживое, и кое-что сверх этого. И вот это самое "сверх" наполняло его душу постоянной тревогой, это было как какой-то звук, образ на грани сознания.

Рожденные под кровавой луной не знали иного света.

Рожденные под белой луной могли привыкнуть к нему.

Тэриньяльт — не мог. И объяснить ничего никому не мог. Да и кто поверит белому червю подземелий?

Разве что Науринья. Но Науринья безумец. Что он увидел там, во мраке, когда умирал и тени кружили вокруг него? О, Арнайя Тэриньяльт запомнил эти тени, они шептали почти так, как сейчас шептало нечто, вечно прячущееся за спиной.

"Волчий час. Волчий час близится".

Тошно было на душе. Он был уверен, что не один он ощущает это близящееся нечто, но все молчат. Как будто если выскажешь слово о страшном, оно и случится. А молчишь — будто и нет ничего, и все хорошо. И дети волчьего часа и не знают, в какой час рождены. Дети-волки. И одну из них он сопровождает сейчас к ее отцу.

Скоро ночь повернет к рассвету. Пора остановиться и дать отдых коням.

Они остановились в путевом укрытии у озера, красивого озера, нанизанного на нитку разговорчивого ручья. Мертвый лиственный лес темнел по ту сторону озера. А за вон тем каменным гребнем — Долина костей. Майвэ рассказывал об этом отец. Но она там никогда не бывала. Отец тоже был там всего один раз и сказал, что там нет ничего — только кости непонятных существ. И тоска, страшная тоска. Майвэ незачем было туда ходить. Даже из любопытства.

Слуги разбивали лагерь, готовили еду. Тэриньяльт сидел на раскладном стуле у костра молчаливо и неподвижно, слушал шум лагеря.

Для Майвэ расстелили у костра ковер, набросали мехов, поставили тяжелый шелковый навес. Она зарылась в теплые одеяла и подушки, улеглась на живот и подперла подбородок руками.

— Почему отец прислал за мной тебя, господин?

Арнайя Тэриньяльт повернулся к ней, словно мог ее видеть. Может, и видел.

— Не мне спрашивать государя о его намерениях, госпожа.

— Ты глава рода и хозяин великого холма, а не какой-нибудь десятник.

Тэриньяльт помолчал, выпрямил ногу.

— Потому меня и послали сопровождать дочь государя, а не младшую наследницу малого холма.

Майвэ поджала губы.

— Мне госпожа Асиль рассказывала о зрении Тэриньяльтов. Как это?

Арнайя отпил из чаши, потом, держа ее обеими руками, поставил на колено. Майвэ вдруг стало стыдно-стыдно.

— Прости, господин. Я задала плохой вопрос.

Тэриньяльт слегка улыбнулся.

— Ты очень молода, госпожа.

Майвэ опять поджала губы.

"Это надо понимать — ты еще дитя малое. Потому тебя, дуру, прощаю".

Тэриньяльт же, как ни странно, продолжил.

— Если сравнивать с обычным зрением, а я еще помню, что это такое, — спокойно и терпеливо начал он, — я бы мог сказать, что я вижу словно бы тени предметов и существ. Хотя не совсем так. У людей эти тени как бы светятся — согласись, госпожа, это не то чтобы тень. Но у меня язык плохо подвешен, иначе сказать не умею.

— А лица людей? Они сильно отличаются от своих теней? Если бы ты увидел тень лица, ты узнал бы потом лицо?

— Не всегда. Иногда тени людей совсем не похожи на самих людей. Я не знаю, почему. Я не маг, не бард, я просто воин.

Он помолчал.

— А иногда я вижу тени отдельно от людей, — голос его стал каким-то хищным. — А иногда у людей несколько теней… Об этом мы сейчас лучше не будем говорить, госпожа.

Майвэ сглотнула.

— А мою тень ты видишь?

— Да.

— Скажи мне… ну, какая она?

Арнайя Тэриньяльт ответил не сразу. Чаша на его колене дрогнула, и он быстро взял ее в руки.

— Твоя тень очень яркая, но неровная, колышется, как пламя на ветру.

— Это хорошо или плохо?

— Я не знаю. Просто ты такая, госпожа. Это красивое пламя.

Майвэ покраснела. Хорошо, что он слепой.

— Арнайя Тэриньяльт, почему ты до сих пор не взял себе жены?

Тэриньяльт пожал плечами.

— Я же увечен. Я не могу быть хозяином холма, чтобы не навлечь беды на род. Мой холм перейдет сыну сестры. За увечного не пойдет девушка, которая может выбирать. А ту, у которой выбора нет, я сам не возьму.

Майвэ тихо вздохнула.

— Я понимаю, почему отец так ценит тебя. — Помолчала, прикусив губу. — Прости меня, Арнайя Тэриньяльт из рода Ущербной Луны. Я задавала плохие вопросы.

— Твой отец тоже умеет задавать не очень приятные вопросы, потому, что хочет знать многое. И говорит иногда тоже не слишком приятные вещи, потому, что не хочет врать. За то и зовут его — Злой Язык.

— Но я же попросила прощения, Арнайя Тэриньяльт!

Воин спокойно ответил.

— Я не держу на тебя обиды, госпожа.

— Ты не сказал, что прощаешь меня!

— Теперь уж ты прости меня госпожа, я невежлив. Давай простим друг друга, и между нами будет мир. — Он протянул ей чашу, и она словно ощутила его темный незрячий взгляд сквозь черную повязку. — Мир?

— Мир, — почти прошептала Майвэ и отпила, пытаясь ощутить в вине вкус его губ. А потом смотрела, как он пьет свой глоток мира. Тэриньяльт был спокоен. И это было больно.

Путешествие на юг выдалось спокойным. Ночи стояли ясные, даже истончившаяся под конец их дороги окровавленная, умирающая луна давала достаточно света. Дорожная стража и охотники несли свою службу исправно, и ни одна тварь не осмелилась потревожить покой Майвэ. Разве что иногда где-то далеко слышались вой и нечеловеческий плач, данесколько раз воины находили жуткие следы или пятна крови.

Когда до Королевского холма оставалось две ночи пути, они заслышали тягучие звуки рога вдалеке и лай собак. Тэриньяльт отправил двоих воинов навстречу охоте и приказал становиться лагерем.

— Нынче у нас будут славные гости, — сказал он.

И правда, не прошло и часа, как послышался топот коней, лай и голоса, на поляну вылетели белые красноухие псы, а за ними белый всадник на коне лунной масти, и волосы у него были белолунные, как у людей рода Ущербной луны, а глаза опаловые, как у людей Лунного королевского рода. Он был прекрасен, и девушки Майвэ заахали у нее за спиной, прикрывая рты меховыми рукавами, а Майвэ просто рассмеялась, раскрывая руки. Это был брат, любимый брат.

— Айе! Сестра! — звонко закричал он, и, спрыгнув в седла, бросился навстречу Майвэ. Брат и сестра обнялись и расцеловались. Затем принц подошел к дяде, и Тэриньяльт поцеловал его в склоненную голову.

— Дядя, прими в дар мою добычу! — весело сказал принц.

— Подведи меня к ней.

Прибывшие охотники подтащили тушу огромного кабана, красного, с кровавыми глазами и клыками. Тэриньяльт подошел к добыче, медленно повел рукой по щетинистому боку. Майвэ следила за ним. Ноздри слепого затрепетали, лицо напряглось. Он чуял кровь.

— У тебя меткая рука, сильная. Копье было заговоренное?

— Да, дядя.

— Все равно, непросто справиться с такой тварью. Рассказывай.

Принц расхохотался.

— Слушайте все охотничью похвальбу принца Лунного дома! Айе!

Он подскочил к костру, сжал кулак, несколько раз стукнул по открытой ладони, задавая ритм, а затем, притоптывая ногой, громко и звонко начал песню-похвальбу. Охотники постепенно собрались вокруг и начали топать и хлопать в ладоши в такт, кто-то кричал в конце каждого четверостишия "айе-айе-айее-айееее!", и остальные подхватывали хором.

— Рог ярится гневным ревом

Жарка крови красной жажда.

Злая тварь, не жди пощады!

Выходи на бой, убийца,

Ты с двумя клыками смерти –

Я с одним копьем отмщенья.

Глаз твой словно жгучий уголь –

Гнев мой словно жгучий холод!

Он навстречу мне рванулся,

Я скалой стоял, не дрогнув.

Он взревел, и ночь застыла -

Я смеялся, не страшился!

Смерть клыками мне грозила –

Я метнул копье стальное,

Я метнул, не промахнулся,

Прямо в глаз копье вонзилось,

На меня еще бежал он,

Но уже бежал он мертвый,

Я стоял, не шевелился –

И у ног моих он рухнул,

Кровью землю орошая!

Красный вепрь, секач кровавый,

Злобный бешеный убийца!

Все рассмеялись. Принц перевел дух и сказал жалобно:

— Жаль, мясо его есть нельзя. А есть охота!

— Ой, охота! — подхватили охотники.

— Угощения у нас вдоволь, — засмеялся в ответ Тэриньяльт. — Благодарю, племянник, из этих клыков выйдут славные кинжалы. Науринья их заговорит, Нельрун над ними споет, и они будут вспарывать кольчуги лучше железа. И раны от них для любой твари будут смертельны.

Охотники расселись вместе со свитой Майвэ, принц плюхнулся с размаху на ковер рядом с сестрой.

— Хорошая была охота! Государь мой дядя будет доволен.

— Твой дядя, который не государь, тоже доволен.

Принц заложил длинные белые волосы за уши. Он внимательно посмотрел на Тэриньяльта, который оживленно беседовал со старшим охотником.

— Он сказал — вспарывать кольчуги. Я в последнее время все чаще ловлю от всех такие случайные слова, от которых становится темно на душе. Неужели придется убивать людей?

Майвэ повернула голову. Лицо брата было серьезным и необычно взрослым.

"А он красивый. На него приятно смотреть. У меня самый лучший брат".

— Что говорит Дед?

Майвэ ответила не сразу.

— Все говорят прежнее — в землях Дня все плохо.

— Не хотел бы я там жить. Я бы закрыл Холмы от людей Дня, чтобы они не несли нам скверну.

— Моя мать Дневная.

— Твоя мать давно уже наша.

— Она пришла спасаться. Ты не пустил бы тех, кто просит помощи?

— Я не знаю. А они еще хотят, чтобы я стал королем, — добавил он.

— А чего бы ты сам хотел?

Принц долго молчал, затем сказал шепотом:

— Я видел в лесу белую лань. Я никому не говорил. У нее золотая луна на лбу.

У Майвэ расширились глаза. Брат смотрел прямо на нее.

Оба вспомнили гробницы королей глубоко в Холме. Первых королей там не было. По очень старой легенде, когда король должен был заключить собз с землей, за ним приходила белая лань. И она же приходила к королю, когда наступал его срок уйти из Снов Богов.

После девятого короля стало иначе…

— Но это же очень древняя легенда… может, тебе показалось? Может, это сон? А?

— Майвэ, это дети Дня видят сны. А мои родители — дети Ночи, и самые обычные люди, во мне нет ничего особенного. Я не вижу снов, Майвэ.

— Но, может, это не означает смерть?

— Девятый король отказался идти за белой ланью. Дальше ты знаешь.

— Ты хочешь сказать, что раз мой отец разорвал этот круг, все началось снова?

— Я ничего не знаю!

— А вдруг она за отцом? — у Майвэ вдруг ослабели колени.

Брат покачал головой.

— Твой отец ее не видел. Она не за ним.

Майвэ растерянно мяла край плаща, не зная, куда девать руки. Хвала богам, если лань пришла не за отцом! Но ведь тогда она заберет брата…

— Не ходи! — взмолилась Майвэ.

— Не будем больше об этом.

И потом пир в Королевском холме показался Майвэ муторным и тяжелым. Все веселились, как всегда, но ей казалось, что никому по-настоящему не весело. Просто все боятся чего-то и делают вид. И отец, и мама, и тэриньяльтиха. Она чувствовала это.

Ей хотелось плакать.

А после пира госпожа Асиль призвала ее к себе, в круглый покой, и говорила с ней.

Госпожа после гибели короля-супруга носила черные одежды, вышитые серебром. Волосы она распускала. Сейчас ее широкие одежды крыльями бабочки легли вокруг нее на подушки, прямые белые волосы струились по плечам. Она напоминала рисунок тушью. Майвэ было жаль ее.

— Иди ко мне, девушка, — тихо сказала госпожа Асиль. — Положи голову ко мне на колени, я так давно не расчесывала твои кудри…

Майвэ и хотела и не хотела исполнить просьбу, но потом подошла. От Асиль пахло лапчаткой.

— Ты красива, девушка, — говорила госпожа Асиль. — Я хотела бы такую дочь.

— Госпожа, мы брат и сестра.

Асиль словно не слушала ее.

— Твои волосы как мех черной лисы… Когда я впервые говорила с твоей матерью, мы говорили как враги. Я так завидовала ее красоте, красоте дня. У нее глаза как вешняя листва. У тебя глаза тоже зелены. Майвэ, твоя мать передала мне через служанку жемчужное ожерелье редкой красоты. Но мне был бы дороже жемчуг ее беседы, так и скажи ей. Я хочу говорить с ней. Я не хочу льда между нами, пусть я и Ледяной Цветок. Майвэ, я вышила ей покрывало. Я уколола палец, и моя кровь в узоре. Пусть возьмет, пусть не питает ко мне вражды. Я королева без короля, она королева без венца. Но у нее есть муж и дочь. Сыновей мы отдаем, а дочери остаются нашими дочерьми. Майвэ, я подарю тебе перстень, он принадлежал моей матери, и я отдала бы его дочери или жене сына. И я отдам его тебе…

— Отдай лучше мне твоего брата, госпожа, — ответила шепотом Майвэ, почти засыпая.

— Что? — не расслышала Асиль.

Но Майвэ уже заснула. Госпожа Асиль так и сидела, держа ее голову на коленях, пока Майвэ спала.

Глава 2

Ринтэ любил бывать один в Узорном покое. Можно было говорить вслух с отцом и братом, как будто они оба были живы и сидели рядом. Иногда ему казалось, что они действительно здесь. И тогда его начинали одолевать мысли о том, куда же мы все-таки уходим после жизни. Это была слишком огромная мысль, сходная с бездонной пропастью, и бросаться туда он не был готов.

Камни отца и брата в Узоре продолжали мерцать, даже хотя оба они ушли из Снов Богов. Его собственного камня в Узоре не было — и все же Узор был жив. Значит, какой-то иной был смысл в этом Узоре. Не знак проигрыша тому, кто заперт в Средоточии.

Что же все они отдавали ему и что в ответ получали? И стоило ли оно того? Почему никто не решился разорвать круг, как сделал он сам? И если это знак поражения, то почему так прекрасен и спокоен Узор? Почему в этом покое на него нисходит надежда?

Ринтэ помотал головой. Не сейчас. Не время об этом думать. Хватает других забот.

Он лег на черный узорчатый ковер, положил руки под голову, глядя в потолок. Скоро придет Арнайя Тэриньяльт. Дочери он после пира еще не видел — госпожа Асиль увела ее к себе, и такой жадный и пугливый был у нее взгляд, что он не осмелился ей помешать.

Смерть мужа и тяжелое ранение брата свалились на нее тогда, когда ей больше всего нужна была поддержка — и оба, кто мог бы помочь ей, вдруг покинули ее. Госпожа Диальде тоже уехала не ко времени. И белоголовая тэриньяльтиха оказалась совсем одинокой. Только Ринтэ поддерживал ее — он чувствовал себя слишком виноватым перед покойным братом. Вот тогда Сэйдире и обиделась. И Асиль при дворе стало совсм тяжело.

Послышались знакомые шаги. Шли двое. Ринтэ резко поднялся, встал, чтобы встретить своего доверенного и самого верного человека, Арнайю Тэриньяльта, и Адахью, который уже не был так ревнив, удовлетворившись, в конце концов, ролью второго самого преданного человека и личного телохранителя.

Ринтэ попросил Адахью позаботиться, чтоб их не беспокоили. Затем взял Тэриньяльта за руку и усадил.

— Говори, брат.

— О чем в первую очередь?

— Обо всех.

— Тарья Медведь в добром здравии, хотя в нем много печали. Нежная Госпожа тоскует по внуку и просит, чтобы в Объезд вы оставили его погостить.

— Скажи о Майвэ.

Тэриньяльт медленно покачал головой.

— Я могу сказать лишь то, что сумел ощутить. Могу и ошибаться.

— Говори.

— Она светится. Очень ярко.

— Это плохо. Будут замечать.

— Я же сказал, что не знаю, можно ли полагаться на зрение Тэриньяльтов.

— Ваш род слишком долго и слишком давно ушел от света. Опасаюсь, что ваше зрение схоже со зрением тех, кто бродит в Провале. И прочих тварей.

Тэриньяльт поджал губы.

— Твоя дочь тоже умеет говорить неприятные вещи в лицо, государь.

— Это же моя дочь. Прости.

— Я привык.

— Арнайя!

— Да?

— Каков я в твоих глазах?

— Ты светел, государь, но она ярче.

Ринтэ встал.

— Возьми-ка клинок. Я завяжу глаза. Посмотрим, как у нас получится — у тебя с твоим зрением, у меня — с моим.

— Охотно.

— Надо же, ты совсем не считаешь себя калекой.

— Ты умеешь говорить приятные слова, государь.

— Еще раз прости.

— Еще раз отвечу — я привык.

Адахья, скрестив руки, смотрел от входа. Он не беспокоился. В этих двоих он был уверен как в себе.

— А что ты еще скажешь о моей дочери? — выдохнул Ринтэ, уходя от выпада.

— Она умом старше своих лет, — Арнайя стремительно поднырнул под клинок и оказался прямо перед королем, и не отклонись тот в последний момент в сторону, мог бы засчитать себе полное поражение.

— Чуть не убил!

— Прости, государь.

— Ничего, я привык, — передразнил Ринтэ. — Говоришь, она так умна?

— Она, — клинок скользнул по клинку, — она владеет собой, как человек, умудренный опытом жизни. — Отскок назад.

— Это хорошо… Оставим, — король опустил клинок. — Не мальчики уже. Ты воплощенная смерть, Тэриньяльт. Хорошо, что именно ты провожал Майвэ. — Он снял повязку. Сядем. Я жду еще троих. Адахья, присоединяйся.

— Нет уж, господин, я на страже.

— Ну, тогда стой. А, вот и первый.

— Привет тебе, дядюшка! — раздалось от порога.

— Какого дядюшку ты приветствуешь? Нас тут двое, и оба тебе дядюшки.

— Тогда привет вам, дядюшки! Дядя мой король и дядя брат матери моей королевы! Привет вам, привет!

Юноша поклонился обоим и сел.

— О чем будет речь?

— Потерпи, еще не все пришли. Что скажешь о нем, Тэриньяльт?

— Он светел, как твоя дочь.

— А равновесие в нем есть?

— Нет. Совсем никакого. Он полыхает.

— Вы о чем, дядя?

— О ком, племянник. О тебе.

Принц настороженно молчал, глядя на старших мужчин.

— Я бы хотел знать, зачем эти разговоры и чего вы ожидаете от меня.

— Я жду, что ты будешь слушать. Через три года ты войдешь в возраст совершеннолетия, и я хочу, чтобы ты был готов.

***

— Через три года твой брат станет совершеннолетним, — говорила Сэйдире. Разговор происходил в круглой комнате на половине вдовой королевы Асиль. Это сразу насторожило Майвэ — обеих женщин объединяло только одно, и Майвэ знала, что именно. И говорить ей об этом совершенно не хотелось. Но вот уйти от разговора было невозможно.

Госпожа Асиль постаралась, чтобы все было устроено как можно лучше. Покой был тепло натоплен, курильницы источали тонкий пряный аромат. Ради Лебединой госпожи всюду были расставлены светильники. Поверх толстых циновок были расстелены ковры, в которых нога тонула по щиколотку, разбросаны шелковые подушки и покрывала. На черном круглом столике стоял кувшин с крепким сладким лунным вином с пряностями, блюдо с печеньем, сладостями и засахаренными фруктами из Дневных земель.

А у входа, завешенного толстым тяжелым гобеленом с королевской полной луной, стояла стража Тэриньяльтов и стража короля. И когда Майвэ попыталась было в прямом смысле слова уйти от разговора, ее чрезвычайно вежливо остановили — старшие госпожи приказали, умоляем простить, госпожа, но не можем выпустить, никак не можем. И Майвэ решила покориться и выслушать мать и королеву. Но если с нее будут требовать каких-то обещаний — ни за что. Никогда и ни за что.

— Мы много думали о будущем Холмов, и решили, что для общего блага вы с принцем должны пожениться.

— Да, так будет лучше для всех, — тихо добавила Асиль.

"Но так не будет лучше для меня!" — хотелось крикнуть Майвэ. Очень хотелось закричать и заплакать. Но она сдержалась. Маг должен уметь владеть своими чувствами, так говорил Дед. И потому она просто отвела взгляд и протянула руку к чаше.

— Девочка моя, послушай…

— Я слушаю вас, матушки, — высоким покорным голоском отозвалась Майвэ.

"Вот пусть и думают, почему я назвала их матушками. От того, что согласна или от того, что за братьев не выходят замуж! А он мне брат! Пусть и двоюродный, но брат, и никто более!"

Матушки, видимо, подумали о первом. Потому как переглянулись, и Асиль чуть заметно улыбнулась.

— Дом Ущербной луны породнился с домом королей через госпожу Асиль, что стала женой короля Эринта. Но Эринт был младшим братом твоего отца. Хотя твой отец и намерен посадить на трон твоего кузена, ты тоже дочь короля, и многие — уж поверь мне, очень многие считают несправедливым, что власть в Холмах перейдет к младшей линии.

— Да еще породнившейся с Тэриньяльтами, — прошелестела Асиль.

— Потому если ты и принц станете супругами, то объединятся обе линии и дом Ущербной луны, и ваши дети будут царствовать спокойно, по праву и без сомнений!

— А еще, — сказала Асиль, опять как бы стесняясь за то, что осмелилась говорить в присуствии женщины, которую многие в Холмах считали законной королевой, — Холм Ущебной луны остался без хозяина.

— Почему? — впервые заговорила Майвэ. — Почему же, госпожа, если твой брат, Арнайя Тэриньяльт жив?

— Мой брат калека. А калека не может быть главой холма.

— Это несправедливо!

— Но это так. И главой холма Ущербной луны станет принц. — Как же они избегали слова "брат"… — И все будут снова возмущаться, что Тэриньяльт на троне!

— Майвэ, только ты способна примирить Холмы!

— Да, сейчас волчье время, мы должны сохранить в Холмах мир…

Майвэ сидела, открыв рот, с чашей в руке, и не знала, что сказать. Ей хотелось заорать, бросить в них чем-нибудь, затопать ногами — но ведь они, эти две женщины, были в чем-то правы!

— Я… но я дочь Дневной!

— Ты дочь короля! — они уже обе, как птицы, хлопали над ней длинными рукавами, и кружились, кружились. Майвэ захотелось закрыть от них голову, от их клюющих слов.

— Я… я подумаю! Это неожиданно! Дайте мне подумать! — крикнула она.

— Сколько тебе надо времени?

— Я… я скажу, когда отец вернется с Объезда. Честное слово!

Обе женщины сели рядом с ней, гладя по голове, прикасаясь к плечам, к рукам, воркуя и шепча.

— Мы верим, что ты правильно решишь…

— Ты же умная, красивая…

— Ты дочь королей…

Майвэ только кивала, лихорадочно думая, что ей делать и куда бежать. Принцессы в сказках всегда от такой беды сбегали…

***

Науринья Прекрасный пришел в Узорный покой пятым. Лицо его было бесстрастным, волосы с сильной проседью перехвачены на затылке алой бархатной лентой. Остальное его одеяние было черным. Науринья сел рядом с Тэриньяльтом и, чем чрезвычайно удивил принца, легонько коснулся его руки и улыбнулся. Тэриньяльт кивнул, хотя и не мог видеть этой улыбки. Принц вспомнил, что когда-то, еще до гибели государя Эринта, его отца, до того, как дядя Арнайя ослеп, они вместе с Науриньей Прекрасным ходили в земли Дня. Подробностей принц не знал, а срашивать не осмеливался.

Только двоих Науринья подпускал близко к своему сердцу — короля Ринтэ и Арнайю Тэриньяльта. С остальными он держался отстраненно и высокомерно.

А рассказывали, что когда-то не было человека радостнее его.

"Страшен этот Жадный, — думал принц, — если встреча с ним оставляет на людях такие отметины. Науринья Прекрасный потерял себя. Мой дед погиб. Мой отец погиб. Арнайя Тэриньяльт ослеп. И лишь государь мой дядя Ринтэ Злой Язык вышел из поединка невредимым. Или нет?"

Принц посмотрел на дядю. Государь смотрел куда-то в пространство поверх их голов.

Они ждали еще кого-то. И ожидание это становилось все более тягостным, потому, что все молчали, каждый был погружен в свои мысли. И эти мысли были явно нерадостными.

Принц ждал, не смея нарушить тишины.

А потом снова послышались шаги. Адахья тихо с кем-то говорил. Затем вошел в чертог и что-то прошептал на ухо господину. Ринтэ кивнул.

— Вели принести еще светильников для гостя. И никого не впускать, пока я не прикажу.

Адахья кинул и удалился.

Человек, вошедший в чертог, был огромен. Кода Адахья снял с его глаз повязку, все, кто мог видеть обычным зрением, увидели совершенно лысую голову с заостренной макушкой, тяжелой челюстью и скулами. По коже и глазам сразу было видно, что он — Дневной. Да и будь в Холмах такой великан, о нем бы знали.

Он поклонился, прижав к груди правую ладонь — в Холмах прижимали кулак.

— Благодарю, что согласились принять меня, — проговорил он неожиданно красивым, гулким, бархатным низким голосом. — Я Онда, бард дома Ньявельтов. Господин мой зовется Маллен, над ним стоит Блюститель Юга Вирранд Тианальт, да будет он благословен богами. А зачем я здесь, всем нам и так известно.

"Мне неизвестно, — подумал принц. — Но сейчас я все узнаю".

Науринья Прекрасный сидел, закрыв глаза и чуть откинув голову.

— Я благодарен тебе, государь Ночи, — Онда снова поклонился, — что ты согласился говорить с нами.

— Садись, ешь и пей, — сказал Ринтэ, показывая на принесенрое слугами угощенье. Онда не заставил себя просить дважды.

"Ничего себе, такой громила — и бард", — подумал принц.

Онда поднял взгляд, и принц мгновенно покраснел, ему показалось, что бард если не услышал, так угадал его мысли.

"Сам виноват. Неприлично так откровенно рассматривать гостя".

Ринтэ пригубил вина.

— Говорить я давно готов, еще с тех пор, как с моего позволения и согласия моего брата эти двое, — он кивнул на Тэриньяльта и Науринью Прекрасного, — ходили по следу теней от Мертвого холма в земли Дня. С тех пор и мои люди приходили к вам, и ваши — к нам, хотя никогда ваш король не говорил со мной и я даже не видел его и не заключал с ним Уговор. Но я блюду Уговор.

— Короля у нас давно уже нет, — мрачно выдохнул Онда. — Но мы блюдем Уговор.

— Мы — кто? — холодно спросил Ринтэ,

— Вирранд Тианальт и мы, те, кто с ним.

Онда схватил чашу с вином и, пригубив, вылил пару капель на ковер.

— Мы блюдем Уговор, — гулко провозгласил он, и голос его отозвался теплой дрожью в душе каждого из собравшихся.

"Бард. Умеет".

— Мы блюдем Уговор, — отозвался Ринтэ, отпивая из своей чаши. — Я хочу узнать, Онда из дома Ньявельтов, от кого и с чем ты пришел. Я готов тебя слушать. Расскажи мне о делах в землях Дня.

— В землях Дня все плохо, — вздохнул Онда, и вздернул голову, недоумевая, почему резко рассмеялся Науринья Прекрасный.

— Не обижайся, господин бард, — спокойно ответил Ринтэ. — У нас даже дети знают, что в землях Дня все плохо. Так что расскажи то, о чем мы не знаем.

Онда задумался.

— Государь, я могу рассказать о делах Юга. Что-то я слышал о делах Севера, хотя вести доходили странными путями. Но я ничего не знаю о делах Востока, Западной четверти и Королевских земель.

— Вот это странно, — насмешливо сказал Науринья. — С Королевскими землями Южная четверть граничит, или я ошибаюсь? — Его глаза вдруг стали белыми — зрачки собрались в точки — и через мгновение в воздухе заколыхалось изображение Диска Мира. Темная извилистая полоса пограничной реки, великой Анфьяр, берущей начало в Холмах, протянулась до самого моря через густые леса, через обруч Королевской Дороги, словно лента, продетая сквозь легкие высокие мосты Уэльты.

— Тем не менее, это так, — сказал Онда. — Это так.

Он снова вздохнул, поджал губы, собираясь не то с мыслями, не то с силами.

— Из-за реки уже давно никто не приходит. Я говорю о людях, которые бежали к нам. Я не говорю о войсках. Хотя и войск уже лет пять нет. Те, кто ходит на тот берег, говорят, что людей почти нигде не осталось. Потому, что вне дорог — царство тварей и теней. Они почему-то не любят дорог. Старых дорог. Судя по всему, люди еще кое-где живут в отдельных поселениях, обороняясь как могут. Наши люди обнаруживали недавно сожженные села. Но далеко разведчики не заходят — там тяжело. Там тени.

Науринья насторожился, как пес.

— Нашим попадались только отдельные люди. Полубезумные, с ними трудно говорить. Они быстро умирают. Они говорят, что из столицы приходят отряды Белой стражи и Юных и забирают всех, кому меньше двадцати лет. Кто старше — убивают. За людьми из Столицы тянутся тени. — Она снова поднял взгляд. — Лет пятнадцать назад о Столице говорили разное — что это город счастья, вокруг которого земля родит постоянно, на деревьях растет все — от одежды до хлеба. Другие говорили, что это город ужаса, из которого, если вошел, нельзя выйти.

— Но кто-то ведь выходил?

— Это было давно. Сейчас мы не знаем ничего. Возможно, кто-то и живет еще, как-то обороняясь от тварей. Или кто-то, — Онда внимательно посмотрел на короля, — ходит иными путями.

Ринтэ коротко переглянулся с Адахьей, стоявшим у стены возле входа, скрестив на груди руки.

— Под землей тоже водятся твари. И кое-что похуже тварей, Онда. Расскажи лучше о Юге, который блюдет Уговор, — сказал Ринтэ

— Вирранд Тианальт, блюститель Юга, да благословят его боги, блюдет Правду в своих землях. Мы держим рубеж по реке Анфьяр, от Тианы до Холмов. Синта сожжена. Уэльта уже пять раз отбивала нападение. Хотя посдеднее было давно, — задумчиво проятнул Одна. — Может. сил у них недостает, или что-то другое случилось… Но рубеж держится крепко. Беда в другом. Пустыня наступает. Мы как между молотом и наковальней между злыми землями и Пустыней.

Онда замолчал, уставившись в стену, словно видел что-то жуткое, о чем невозможно сказать словами.

Ринтэ помолчал, глядя на мерцающий Диск Мира.

— Вижу, о делах на Востоке и Севере я знаю больше.

Онда встрепенулся, уставившись своим светло-серым взглядом в глаза короля Ночи.

— Поведай мне, государь. Хотя сдается мне, о делах на Западе ты тоже знаешь кое-что.

Ринтэ кивнул, хотя лицо его оставалось непроницаемо.

— О Западе ты знаешь больше, Онда. В том даю слово. Но о Востоке и Севере я тебе скажу.

***

В вое метели слышались дикие чужие голоса. Суэра сидел, привалившись к каменной стене, измотанный до предела, безразличный. Не было сил бояться, не было сил думать, как они будут выбираться отсюда, куда они пойдут, если вообще на этой земле осталось еще место, куда идти. В плошке с ворванью плавал чадный вонючий огонек, еле-еле разгонявший тьму. Люди, сбившиеся для тепла в кучу на каменном полу, воняли не лучше. Большая темная меховая груда. Как звери.

Суэра слушал. Метель выла уже много часов. Зима пришла рано, пришла внезапно, накинулась, как тать. Лед покрыл море. Вода взбунтовалась, лед потрескался, льдины встали дыбом, а потом снова ударил мороз, и море застыло вздыбленными ледяными волнами. Вода сдалась. Умерла. И это за одну ночь.

Во льду застыли лодки и корабли, как мухи в янтаре. Когда буря утихла и в небе засияло ослепительно ледяное солнце, рыбаки вылезли из домов, пытаясь высвободить из льда свои лодки. Суэра стоял на берегу, когда земля начала медленно проваливаться, а лед пополз вперед, давя всех, кто не успевал уйти с пути блистающего ледяного языка. Вода вырывалась из трещин, как кровь, и мновенно застывала, и под тонкой ее коркой проступали шевелящиеся очертания сирен и морских змеев. Суэра, оцепенев, увидел, как одна из сирен, самая крупная раскрыгла круглый зубастый как у миноги рот — и корка треснула, выплеснув наружу клубок переливающихся как сталь тел. Змеи струились, ослепительно радужные, распахивая изящные пасти с острыми прозрачными клыками. В раскосых глазах без зрачков плескалась ледяная голубизна. И на каждом из змеев, вросши в стальную шкуру хвостом, сидела сирена.

И началась бойня.

Суэра еле успел взять себя в руки. Возможно, это спасло тех, кто сейчас лежали здесь, в пещере. Он успел начать песню защиты, и те, кто были рядом, смогли уйти от берега. Суэра отступал последним, его волокли под руки двое, а он пел, пел с ощущеньем крови во рту и с кровавой дымкой в глазах, выблевывая последние силы. С берега были слышны хруст, треск льда, когда оттуда выплескивался очередной змей, вопли, глохнувшие подо льдом, куда сирены затаскивали людей, и под прозрачным его стеклом еще некоторое время в клубах крови были видны безумные глаза, разинутый рот и прилипшие ко льду ладони. Вокруг черных дыр — нор во льду — каймой алела кровь.

Суэра пел, почти умирая, и сознавая, что его мир умер. Что все кончено. И что дальше, наверное, уже ничего не будет.

Они укрылись над обрывом. Отсюда было видно весь берег, и все, что творилось внизу. Люди стоял молча, не в силах осознать, что это — на самом деле. Ашвана, молодой одноглазый рыбак, сильный, как кит, отчнулся первым, и стал загонять людей в пещеру. К тому времени небо подернулось легкой дымкой, что предвещало скорую бурю. Мужчины закатили проход круглым камнем, и в пещере воцарилась жуткая тишина, полная страха.

— Будем ждать, — ответил на невысказанный вопрос Ашвана. — А потом пойдем в Холмы.

Суэра ничего не ответил. В него пытались затолкать еду, поили. Тело не принимало, но он заставлял себя есть. Потому, что еслди они выберутся мз пещеры, защищать всех придется ему. Снова придется петь И надо точно знать, куда и как он подут, чтобы правильно сложить песню. Сейчас нельзя ошибиться.

И нельзя умереть.

Идти и правда было больше некуда. Вряд ли соседние поселки уцелели. А кроме поселков на севере ничего уже не осталось. Столица севера была разорена еще четырнадцать лет назад, когда покойный блюститель Севера вовевал с Королевской четвертью. С тех пор народ жил укромно, прячась и друг от друга, и от тварей, и от Белой стражи из Столицы.

Только Холмы. Пусть только окончится буря. Суэра закрыл глаза и начал складывать песню, пытаясь припомнить и предугадать все опасности, от которых надо будет защитить людей.

***

— Я больше не могу…! — выдохнула Аримэ, падая на колени. Риама выругался, рванул ее за руку, заставил встать.

— Мама, мама! — надрывно, отчаянно орал с берега чей-то ребенок. Риама посмотрел вперед — первые уже карабкались по склону, так похожие на снегу на черных жуков.

Над ухом свистнула стрела, Риама зажмурился и присел.

— Быстрее! На берег! — орал Дайна, стреляя в кого-то за спиной у Риамы. Риама боялся оглянуться. Он знал, что увидит. С трудом вытаскивая ноги из жирной, черной чавкающей жижи, он подхватил Аримэ и побрел к берегу. Он не мог быстро. Уже не мог.

Лучники продолжали бить со склона, такого близкого и чудовищно далекого. Двое мужчин с копьями спрыгнули с заснеженного берега и побежали к ним.

— Брось меня…

Он даже не ответил. Не за тем они три седьмицы прорывались из Даррамы к Холмам, чтобы сдаться сейчас, на пороге спасения. Он стиснул зубы и рванулся из последних сил. За спиной, судя по всему, мужики рубили болотного червя, эти его мерзкие, красноватые стремительные кольца, вспарывающие тяжелую поверхность болота. Оно как ловушка легло перед ними после всех этих проклятых, чудовищных дней. Его не было тут прежде. Земля взбесилась, земля была против людей. Больше нет короля, порядок рухнул, больше ни на что нельзя положиться, ни во что нельзя верить. Безумие пришло.

Риама упал грудью на берег, вытолкнув вперед Аримэ. В глазах плыли желтые пятна, во рту стоял привкус крови, грудина болела. Еще немного, ну!

Болото отпустило с недовольным чваканьем. Двое других выбрались рядом, подхватили под руки, не говоря ничего.

Он чуть не заплакал, вспоминая, как в Дарраме одни бросали других на съедение тварям, чтобы хоть еще день прожить. Он не знал, что теперь в городе, но надеялся, что всех этих, всех этих гадов, трусливых сволочей сожрали, или они сами передохли от голода и страха в своих норах. Лучшего они не заслуживали.

"Чтобы болото тебя засосало", — подумал он. "Грязь — в грязь".

До Холмов добралась едва треть людей. Но все же они шли, они боролись, они прорывались. Они верили друг другу, они спасали друг друга, защищали слабых. Они никого не бросили тварям, чтобы откупиться, как бы ни шептали голоса в голове.

Они уже стояли наверху, глядя на черную полосу, оставшуюся за ними. Боги, неужели они прошли весь этот путь? Вот эта черная жидкая полоса — проломленный их бегством лед болота? Хорошо, что оно недавнее, не успело стать глубоким, иначе бы им не пройти. И если бы не этот совсем мальчишка-бард, который плакал и трясся весь — но вел, вел, чуя нутром верный путь, они бы погибли все.

Черная вязкая жижа пятнала склон, отмечая их путь. Жуки, перепуганные тараканы ползли вверх по белому снегу.

Кто-то ахнул. Риама посмотрел вниз. Черное с красноватым отливом лоснистое кольчатое тело выбиралось на берег. За ним еще одно, и еще. Вскоре вся поверхность болота почернела и забурлила от бешено скользящих колец.

— Пппровались ты…, - чуть не рыдая, выругался кто-то рядом. Риама чувствовал, как из горла рвется вопль дикого отчаяния и ненависти, как вдруг черный змеящийся клубок внизу застопорился у самого подъема, словно наткнулся на какую-то преграду.

— Ааааааа!!! — тоненько закричал мальчишка-бард. — Аааааа!!!!

Риама понял все, о чем он орал. А когда сумел встать и посмотреть туда, куда указывал мальчишка, он увидел в ранних сумерках зимнего дня Ночных. Он сразу понял, что это Ночные. Они, словно не замечая того, что творится, быстро скатились вниз, и впереди их была женщина в блестящей кольчуге. С высоты летели чернооперенные стрелы Ночных.

Риама заплакал, кусая кулак. Аримэ села на снег и закрыла лицо руками.

***

— Возможно, такое творится и в Королевской четверти. В которой нет короля.

— Ты пришел, чтобы я дал короля Дню? — спросил Ринтэ Злой Язык.

— Нет, я пришел просить тебя помочь нам обрести короля.

— Скажи яснее.

Онда сцепил руки на коленях, покачался на пятках.

— Человек королевской крови должен встать на Камень. Покойный государь имеет сына от Анье, сестры Блюстителя Юга. Мы долго скрывали его, но теперь он стал достаточно взрослым, чтобы пройти испытание Камнем. Но ему нужно добраться до Камня.

Ринтэ усмехнулся.

— Под землей и в ночи тварей не меньше.

Онда поднял взгляд.

— Под землей и в ночи твоя власть, государь. А твоя власть крепка.

Ринтэ помолчал, чуть склонив голову набок и изучающее глядя на барда.

— Почему же на Камень не встала сестра прежнего государя?

Челюсти Онды закаменели.

— Можно сказать, что она умерла.

— Даже так?

— Даже так.

— Хорошо. Для этого нужна королевская кровь и благость. Теперь убеди меня, Онда. Зачем мне это? Не вспоминай об Уговоре — я блюду его, и потому не вправе вмешиваться в дела Дня. Ты сам сказал, что моя власть крепка. Зачем мне решать еще и дела Дня? Что ты можешь предложить мне, если даже короны Дня мне не нужно? — Ринтэ неторопливо налил Онде чашу. — Пей, бард дома Ньявельтов. Так легче говорить.

Онда с поклоном принял чашу. Выпил.

— Посмотри сам на Диск Мира, государь. Ты видишь черное там, где Восток и Север? Присмотрись — и ты поймешь, что Диск скоро перевернется, и корни древа Мира будут видеть небо, а все остальное опрокинется в бездну.

"В Провал", — холодок пробежал по спине принца. Судя по лицу короля, Онда знал, куда бить.

— А ты уверен, что если ваш принц встанет на Камень, все вернется к прежнему?

— Не уверен. Но это не причина ничего не делать.

Ринтэ опустил взгляд и погладил рукой ковер.

— Ты предлагаешь мне всего лишь надежду, Онда. — Он сжал и разжал руку, показав пустую ладонь. — Надежда — это ничто, Онда. А взамен ты много просишь. Что ты мне предложишь еще?

— Чего ты желаешь, государь?

— Я хочу, чтобы луна перестала быть кровавой. Ты можешь мне это дать, Онда?

Онда молчал.

— Не можешь. Стало быть, ты просишь меня просто так пойти и решить дело Дня. То есть, я нарушу Уговор. Значит, утрачу благость, утрачу власть над землей Холмов. И порядок в земле рухнет, границу против зла я держать не смогу, Жадного в заточении тоже. И все это ради одной лишь надежды?

Онда поднял голову.

— Я дам тебе белую луну, государь. Я найду путь за Стену и разбужу Богов.

Тишина воцарилась такая, что казалось, будто призрачный Диск Мира в воздухе звенит.

— Тогда зачем Дню король, Онда? Боги и так все исправят, не так ли?

Онда не успел ответить — к королю Ночи бесшумно приблизился Адахья. Король выслушал его слова. Резко вскочил.

— Науринья. Племянник. К Провалу.

— Позволь и мне, — попросил Онда.

Ринтэ кивнул, странно глядя на барда.

Ничего особенного Провал им не приготовил, просто теперь он выблевывал тварей все чаще. Люди гибли, люди уставали, и однажды случится так, что придется уходить сначала на верхние уровни, затем… куда затем? Может, Жадный и сидит в заточении, не смея бросить вызов королю, но у него есть время, и время это бесконечно, а у них, смертных, его нет.

Но пока сила короля еще держала Холмы и верхние подземелья. Так что, скорее всего, Дневного принца без особых тревог можно будет довести до столицы.

Ринтэ закрыл усталые глаза. Последнее время он все сильнее уставал. Однажды он упадет и не поднимется. Земля уже не столько поддерживала его, сколько опиралась на него.

А Онда хорошо сражался, хотя было видно, что к таким тварям и такому бою он непривычен.

Ринтэ раскинул руки, лежа на спине на ковре у себя в покоях. Усталость давно уже пропитала все его тело, весь разум. Хуже всего было то, что он перестал надеяться на то, что все вернется на круги своя. А, значит, однажды диск мира действительно перевернется, и все кончится Бездной.

Он не хотел никому говорить, но с самого начала знал, что поможет Дневным. Он не понимал, почему он решил рискнуть Холмами ради надежды. Он даже и не знал, что это за надежда. Просто чувствовал, что так надо.

Перед его закрытыми глазами стоял Диск Мира. Он был полупрозрачен, и Ринтэ видел мглу на севере и востоке, и западе. И самую большую — в Средоточии. Он знал, что это. Он чувствовал, как эта мгла шевелится на окраинах его сознания, прощупывая границы его силы, его власти. Может, уже пора устанавливать границы в самих подземельях…

"Надо направить туда людей. Я хочу понять, долго ли еще до того, как все… опрокинется. Может, мы еще сумеем что-то придумать…

Боги, если это ваши сны я вижу — то что мне делать с этим?"

Майвэ шла сквозь Королевский холм. Решительная, гневная, красивая. Ее щеки горели, зеленые глаза светились как у кошки, а черные волосы стояли вокруг головы словно черное облако. Дома ее называли Девой Зеленых рукавов, но сейчас она была в темно-синем переливчатом платье, подобном грозе.

Майвэ шла сквозь холм тайными проходами, сквозь зачарованные, заговоренные двери. Мало кто знал все ходы Холма, даже сам государь Ринтэ. Они возникали в течение времени прихотью разных людей, и много легенд ходило в Холмах об ухищрениях влюбленных, о тайных кладах или укрытых магией темницах, где проводили всю жизнь неведомые узники.

Майвэ знала больше других. Еще в детстве она обнаружила, что холм пронизан второй, скрытой сетью ходов, что в нем сотни дверей, которые не видны глазу простого человека. Ринтэ раз поймал ее, когда она вылезла буквально из стены в его укромном кабинете.

— Это у тебя наследственное, — смеялся он, надавав ей по попе, — я в свое время тоже случайно одну дверь открыл, которую не следовало открывать. Так что без меня больше не лазать!

Майвэ и не лазила, потому что раз очень испугалась, наткнувшись между двумя покоями в тайном проходе на иссохший труп мужчины с кинжалом в груди. Вот откуда, видать, истории о привидениях и таинственных исчезновениях!

Однако, тайное знание давало много преимуществ. Очень смешно было внезапно появиться в какой-нибудь спальной и напугать любовников. Или не любовников.

Но сейчас Майвэ шла знакомым путем, не обращая внимания на взвизгивания, охи, ругань, испуганный шепот. Служанка в одном из покоев с тихим воем сполза по стене, роняя кувшин. Майвэ подхватила его, сунула онемевшей тетке в руки, приложила палец к губам, и вышла в зачарованную дверь.

— Черная дааамаа! — послашался за стеной истошный вопль, и Майвэ поняла, что завтра уже пойдут слухи о недобром предзнаменовании, и что от отца будет нагоняй. Он-то все поймет.

Майвэ вышла из тайной двери в комнате брата. И столкнулась нос к носу с ним, только что вошедшим после Провала. Усталый, с серыми от пота волосами.

— Сестра?

— Брат, мне надо поговорить с тобой!

— Мне тоже.

— Они хотят, чтобы я вышла за тебя замуж! А я не хочу за тебя!

— Но я не хочу на тебе жениться!

Они произнесли это одновременно.

— Правда?

— Да конечно!

— Ой, братик, я тебя так люблю! — завизжала Майвэ и бросилась обнимать и целовать беловолосого принца, грязного, потного, усталого после Провала.

Через полчаса дама Герте уже шептала госпоже Сэйдире:

— Госпожа, они целовались и обнимались! Правда-правда, служанка сама видела! В дырочку!

И эта новость еще до конца ночи облетела весь двор. А они и не знали, и не ведали, что творится. Они говорили о своих заботах.

— А отец тоже хотел, чтобы ты на мне женился? — говорила Майвэ, отнимая поднос у слуги и выгоняя его за дверь. Она сама нарезала брату мяса и наломала хлеба. Налила горячего травяного отвара с ягодами: — Ешь, ешь! Не говорил?

— Говорил о выгодах. Но не заставлял.

— Они никогда не заставляют, — пожаловалась Майвэ. — Просто клюют и клюют, ласково так клюют, но все время. Прям хоть беги, хоть соглашайся, чтоб отстали.

— Нет, не соглашайся! — срочно проглотив кусок, ответил принц.

— Я тебе так не нравлюсь? — кокетливо улыбнулась Майвэ. Раз уж нет опасности, можно и поиграться.

— Нет, — ответил принц. Майвэ от неожиданности так и осталась с открытым ртом. Это было грубо, это было неожиданно, он не поддержал игру! Ну, держись…

Майвэ посмотрела на брата — и не сказала ни слова. Он отрешенно жевал, глядя куда-то в пространство, и лицо его пугало.

— Эй, — тихо сказала Майвэ, — ты что? Что случилось?

Он вздрогнул, очнувшись. Посмотрел на сестру.

— Я видел белую лань. Уже два раза.

Майвэ тихо вскрикнула.

— Ты ошибся! Тебе привиделось! Кто-нибудь еще ее видел?

— Нет.

— Ну, вот! Тебе просто помстилось!

— Майвэ, ты же сама знаешь, что ее другие не увидят — только тот, за кем она пришла.

Майвэ прикусила губу и зажала в коленях стиснутые руки.

— Я не хочу! — вымолвила она, наконец, почти что плача. — Не хочу!

— Может, она не придет в третий раз, — сказал принц, глядя на сестру почти испуганно. "Ведь может быть? Не придет?"

Майвэ ничего не ответила. Сунула в рот яблоко и принялась яростно грызть его. А потом выпалила:

— Расскажи мне, что было на совете. Ведь расскажешь?

Принц кивнул. Похоже, это его отвлекло от мыслей о белой лани, которая уводит в неведомое тех, кому явится три раза. А если отказаться за ней идти — умрешь недоброй смертью.

— Прибыл бард от Дневных, от Блюстителя Юга. Он говорил, что у Дневных нет короля. Правитель Юга блюдет Уговор, но его сила течет только в его земле. Когда его уничтожат, настанет черед Холмов.

— В Холмах порядок, в Холмах есть король, и его сила течет в этой земле. Жадному не выйти из заточения.

— Сила короля остановит тварей, но не остановит людей. Которые с тенями…

Майвэ обхватила руками колени.

Долго молчала.

— И что же они хотят делать?

— Твой отец ответил, что будет думать. А Дневной сказал, что хочет искать пути за Стену.

— Он сумасшедший, что ли?

— Похоже на то. Но я тоже, сестрица, наверное, безумный.

Майвэ вопросительно посмотрела на него.

— Я хочу найти и разбудить богов.

— А зачем? — тихо и кротко вдруг спросила она.

— Боги придут и все исправят.

Майвэ покачала головой.

— Пусть лучше Дневные найдут короля. Король восстановит порядок в их землях.

— Как это будет, по-твоему?

— Откуда я знаю? — рассердилась Майвэ. — Может, все гады возьмут и передохнут!

— А почему и нет? — вдруг рассмеялся принц. — Земля исцелится, им там станет погано, вот все и исправится!

— Вот, я тоже об этом! Просто надо им найти короля!

— Или пробудить богов…

Плечи Майвэ внезапно поникли.

— А я не хочу за Стену и не хочу будить Богов. Потому, что когда боги проснутся, этот мир кончится. Если они сами не могут, я пойду и найду им короля.

— Ну уж…

Госпожа Асиль еще помнила то время, когда луна не обтекала кровью. Но луна начала кроваветь так давно, что она уже привыкла к этому. Тем более, что больше ничего вроде бы в Холмах и не изменилось, а если и были перемены, то они происходили так медленно, что никто их и не замечал

А вот когда произошла перемена в ней самой, Асиль помнила очень хорошо. Она проснулась, и ей сказали, что у нее есть сын, но больше нет мужа. И с тех пор она начала бояться. Она по-прежнему без страха повела бы отряд воинов в подземелья, даже к Мертвому холму, но стоило ее сыну простудиться, пораниться, даже задать странный вопрос, как ее охватывал страх. Она смертельно боялась потерять сына. Она осознавала, что это слабость. Почти недуг. Она боролась, она ни разу не воспротивилась, когда ее брат и государь начал брать мальчика к Провалу, на охоту на тварей, увозил из холма к Деду. Асиль боролась с собой, но страх не отпускал.

Иногда ей хотелось умереть.

Но она все-таки пока еще была сильнее своего страха. Сегодня он не мучил ее — сын вернулся от Провала невредимым, он долгое время беседовал с Майвэ, и служанка клянется, что они целовались и обнимались, и это очень, очень хорошо. Майвэ ей не просто нравилась, она почти тосковала по ней и порой даже забывала, что эта девочка не ее дочь.

Ночь выдалась на редкость тихой — такие бывают в конце осени. Время словно застывает, прислушиваясь к чему-то, и в тишине слышны шаги времени.

Хрустально-студеная, прозрачная ночь. В долине возле Королевского холма было безопасно. Внизу паслись белые коровы и лошади лунной масти, где-то играла флейта, кто-то пел. Как спокойно, как тихо.

Асиль сидела в раскладном кресле, кутаясь в огненный лисий мех. Девушки Белой свиты уселись чуть в отдалении на ковре, переговариваясь и тихо смеясь. Слуги разливали горячее вино и разносили сладости, кто-то перебирал струны теорбы, звенели колокольчики.

Тихая ночь, тихие звуки, покой. Если бы так было всегда, всегда…

Перебор струн вдруг прервался. Какое-то движение, приглушенные голоса.

— Госпожа, — быстрый шепот над плечом. Асиль подняла взгляд, увидела ужасно серьезное личико пухленькой Хьельте. — Государь пришел!

— Так поставьте еще кресло и подайте вина, — кротко улыбнулась Асиль. А на сердце заскребли кошки — брат-государь просто так редко приходит. Тем более, после Провала — а она знала, как устают после этого воины. И снова вернулся страх. Асиль упрямо улыбалась. Надо победить себя.

— Сестра-государыня, — послышался знакомый голос Ринтэ. — Хорошая нынче ночь!

— Я рада, что ты пришел, государь.

— Скоро мне в Объезд, — сказал он. — Хочу отдохнуть. Так что сегодня я без разговоров о великих делах, — усмехнулся он, угадывая ее мысли. — Хорошая ночь, — повторил он. На мгновение маска веселья покинула его лицо, и она увидела тяжкую усталость и тревогу. Но это было лишь мгновение. — Я действительно просто так пришел, сестра-государыня. Эй, девы! Где мое вино? Принесите-ка доску, ибо я желаю сыграть в "четыре провинции".

— Ты желаешь вдвоем играть, или мне пригласить дев?

— Нет уж, иначе вы меня в пух и прах вашим бабским воинством разобьете! С тобой одной и так непросто.

Асиль посмотрела на короля. Бабское воинство — это что? Это он догадался об их заговоре с сестрой Сэйдире? Ах, надо будет повидаться с ней, пока эта ночь не кончилась!

Королева оглянулась. Все шесть ее "серебряных бабочек" сидели тихо и скромно, даже и не скажешь, что каждая смертельно опасна и смертельно предана госпоже. Асиль сама учила их. Поначалу чтобы они оберегали принца, а потом… просто, чтобы они умели то же, что и она. Кто знает, что припасет грядущее? Она почти любила их, а они ее уж точно обожали.

— Тогда сядем за игру, — сказала она, расставляя фигуры.

Посередине доски стоял Король, по четырем сторонам — "четырем провинциям" — располагались фигуры королей-союзников и врагов. Ринтэ взял черный шелковый мешочек, в котором находились пять разноцветных шаров, и оставил только два — черный, королевский, и красный, шар главного противника. Протянул мешочек Асиль. Та наугад вытянула шар. Красный.

— Значит, за короля играть тебе, брат-государь. Как и положено, — улыбнулась она. — Судьбу не обманешь.

Ринтэ сложил шары в мешочек, незаметно мрачнея. Взял чашу, встряхнул ее и высыпал кости — четыре белых кубика, у каждого лишь на одной грани отметина определенным цветом. Ринтэ выпал тот, что был с оранжевой гранью.

— Мой союзник — Юг, пробормотал он. — Остальные твои.

Он совсем помрачнел.

— Когда-то, — сказала Асиль, — твоя супруга хотела, чтобы я сыграла с ней.

— И как?

— Мы думали играть на вас.

— И кто у кого выиграл?

— Мы передумали тогда играть.

— Вы обе выиграли.

Он снова посмотрел на доску и помрачнел.

— Сестра. Ведь это старинная игра, верно?

— Конечно. Даже древняя, в нее еще в Грозовые годы играли. А что?

— Посмотри на доску. Король в середине, четверо других владык, кто-то союзник, кто-то враг. Но ведь никогда не бывало так, чтобы король Холмов, король в середине мира, воевал с соседями… Так во что же мы играем?

Асиль уставилась на доску, охваченная внезапной дрожью и слабостью. Резко встала и опрокинула доску.

— Я не хочу играть в эту игру.

Ринтэ молча сжал ее руку.

Ночь перестала быть спокойной.

Кровавая луна сияла над долиной и прозрачными осенними лесами.

Предчувствие в этот миг охватило не только короля и Асиль. Проснулся, увидев дурной сон, Онда. Не сразу осознал, где находится, потом сообразил, где он. Сел и сам не зная почему, заплакал. Нежная Госпожа Диальде выронила книгу, ошеломленная словами"…незаметно падает снежинка за снежинкой, но настает пора, и в долину срывается лавина". Тарья Медведь застыл на мгновение, услышав в почти постоянном теперь шепоте Бездны четкие слова: "Волчий час. Волчий час".

Сэйдире видела сон.

Усталость настигла ее внезапно, среди ночи, как насланное заклятье. Много дней ей уже не хотелось никуда выходить и никого видеть. Даже девушек Лебединой Стаи она не призывала. Только две доверенных служанки, привезенные из Лебединого холма, были к ней вхожи и прямо раздувались от осознания собственной важности.

Они первыми увидели, что госпожа заснула над вышивкой, быстро сняли с ее ног белые туфельки, подсунули под голову подушки и накрыли ее теплым покрывалом. И, прикрыв дверь, уселись, как сторожевые совы, неодобрительно поглядывая на всех, кто к этой двери приближался.

… Мальчишка-конюх звонко заорал во дворе:

— Господин Сениера приехал! Молодой господин!

Сэйдире выглянула в окно, увидела, как отворяют ворота, а там на гнедом лоснящемся коне, в белом плаще — кто? Золотоволосый, синеглазый, Сениера Девичья Погибель! Брат-красавец, столичный щеголь, любимец принцессы! Ах!

Сэйдире швырнула на лавку книгу, бросилась вниз, чуть не снеся по дороге няньку — та издала басовитый негодующий вопль, всплеснув пухлыми руками.

Отец уже был внизу. Сэйдире подскочила к нему, он обнял ее здоровой левой рукой, улыбаясь во всеь рот. Отец тоже был еще очень красив, хотя годы и старая рана сказывались, конечно.

А брат, надежда рода Авандальтов, гордость и краса, въезжал во двор с четырьмя своими друзьями. Все на гнедых холеных конях, в белых одеждах, сверкающих на солнце. А солнце яркое, а тени резкие, словно ножом вырезанные.

И смотрит Сэйдире, и видит эти тени. Их больше, чем следовало бы. И очертания у них нечеловеческие и не конские. И ведут они себя не как тени — они двигаются сами, тянутся, как щупальца, принюхиваются… Одна скользнула вперед, остановилась у ног отца, поползла по телу.

— Папа!!! — Сэйдире оттолкнула его. Тень резко отдернулась, словно втянулось щупальце. Брат и его товарищи резко поворачивают головы к ней — все вместе, все сразу, словно они — чьи-то тени!

У Сэйдире желудок подступает к горлу и становятся ватными колени. Она пятится. Отступает в дом. Все это за какие-то мгновения, на фоне невероятно растянувшегося окрика отца — тыыычтоооодоооочь?

— Выыыыродоооок, — шепчет брат чужим, шелестящим голосом, и все четверо бросаются следом за ней. Сэйдире бежит наверх, не соображая, зачем ее туда несет, снпзу топот, крики, пронзительный, долгий женский вопль, резко оборвавшийся каким-то булькающим звуком, крик отца.

И лицо брата. Маска, из-за которой сквозь глаза выглядывает что-то настолько отвратительно чужое, что Сэйдире бьет не раздумывая, наотмашь, тяжелой кочергой. Лицо хрустит, из глаз, из ноздрей, изо рта плещет кровь, вскидываются и опадают тени.

Потом она помнит только скачку и погоню, погоню, и кровь на платье, на руках.

Рука тянется, тянется, тень сейчас захлестнет за горло, схватит…

— Сэйдире?! Душа моя, что с тобой?

Сэйдире всхлипнула и во весь голос разрыдалась, обняв мужа.

Далеко в ночной пустыне юноша, стоявший на страже, поднял взгляд к скалам, на которые была нанизана истекающая кровью луна.

"Пора мне", — сказал он, и тут же сам испугался своих слов. Но они были сказаны, и не просто так.

Глава 3

А в Холмах государь Ринтэ, не дожидаясь зимнего пира после Объезда, на котором будут все главы Холмов, решил обсудить дело, с которым приехал Онда, со своим ближним кругом. Лучше к большому Совету быть во всеоружии, чтобы потом, после всего, спокойно отправиться в Объезд, уже приняв решение.

И это решение он желал иметь заранее.

В круглом зале, красном, как обтянутая бархатом внутренность шкатулки, было светло — ради Дневного. Ближний круг — Тэриньяльт, Науринья, принц, Адахья, глава охотников Королевского холма, тощий и жилистый Фиарна и капитан стражей Провала, угрюмый желтоглазый, словно кот, молодой Арьеста.

— Ты ел и пил под моей крышей, — говорил Ринтэ, — ты стоял с нами у Провала и показал себя хорошим бойцом. Я должен доверять тебе, хотя времена пошатнулись. Говори.

Онда глубоко вздохнул.

— Пусть мир и пошатнулся, но пока остается Слово, у нас есть надежда. Я клянусь тем, чем клянется мой народ — ты можешь доверять мне, государь. Я ел твой хлеб, пил твое вино и пролил кровь вместе с вами.

Ринтэ кивнул.

— Значит, проще говоря, ты хочешь, чтобы мы разведали пути и провели вашего человека в столицу, Онда.

— Мы просим об этом. Ради Уговора. И даже большего просим.

— Чего же?

— Мы просим у тебя королевской крови.

В Узорном чертоге повисла тишина.

— И сколько же? — усмехнулся, наконец, Ринтэ. — Флягу? Кувшин? Ведро?

— Нет, государь. Мы понимаем, что все может случиться. Но ведь ваш род той же крови, ведь Черная и Белая птица были близнецами!

— То есть, вы даже готовы отдать королевскую власть детям Ночи?

— Даже так. Пошли с твоим отрядом человека королевской крови.

Ринтэ снова помолчал.

— Скажи мне, бард, без утайки, не боясь слов: как ты думаешь, много ли осталось среди детей Дня людей, не отмеченных тенью? Не порченых?

Онда вздрогнул, и почти ощутимо от него пошла волна страха.

— Я не знаю, — почти прошептал он. — Я могу поручиться лишь за Юг. Но Юг — только четверть Мира Дня.

— Тогда вот что я скажу вам всем, — вдруг встал король, словно охваченный пророческим вдохновением, от чего вдруг всем вспомнились предания о первом барде и пророке Грозовых лет, Оринире. — Мы поможем вам обрести короля. Но — готовьтесь к последним дням.

Он устало сел, закрыв лицо руками.

— Ты так полагаешь, государь? — тихо спросил Онда. Почти робко.

— Я так чувствую, Онда. Оглянись, Онда, сейчас почти рассвет. Ничейный час.

— Скажи все, что думаешь, государь, — почти умоляюще, с робостью и уважением, такими несвойственными ему нынешнему, проговорил Науринья Прекрасный. Те, кто помнил его до ранения, были бы потрясены — он на миг стал прежним, мягким, почти нежным. — Скажи все.

Ринтэ посмотрел на старого друга и соратника с тихой печалью.

— В Ничейный час пришло мне это в сердце. В час, когда нет власти Жадного. Я достаточно долго прожил и достаточно много пережил, чтобы научиться верить сказкам и легендам. И вот что я скажу — Жадному нужна не погибель всех людей. Ему нужна только погибель тех, кто отвергает его. И я хочу защитить Холмы. Потому еще раз говорю — мы поможем. Но, Онда, и твои слова я не забыл. Поверь мне — и твое желание пробудить богов пришло тебе в сердце не просто так.

Разбивая воцарившуюся тишину, заговорил Арнайя Тэриньяльт.

— Тогда надо решить, государь, кто пойдет к Дневным, и что мы будем делать, чтобы разведать пути, и сколько на это уйдет времени.

— Король должен встать на Камень в день Поворота весны, — ответил Онда. — Так ведется с Грозовых лет.

— Решено, — хлопнул ладонью по колену Ринтэ. — Довольно. Я устал. Уже день. Я хочу отдыха и желаю подумать над тем, как именно мы сделаем то, о чем нас просят. Я желаю, чтобы каждый из вас тоже обдумал это. Завтра в полночь я должен услышать ваши слова. — Он в упор посмотрел на Онду и указал на него пальцем. — Запомни: я делаю это не ради вас, не ради вашего короля и не ради всего мира. Я забочусь о Холмах. И я возьму свою плату, и назначу ее я сам. — Он усмехнулся. — Вам, Дневным, повезло, что ради Холмов мне придется спасать и все остальное.

— Злой у тебя язык, государь, — поклонился Онда, прижав раскрытую руку к груди как принято у Дневных.

— Зато душой я добрый как ягненок, — буркнул Ринтэ и вышел.

Осень была в самом расцвете, но леса становились все прозрачнее. Майвэ нравилось шуршать листьями. Ходить под деревьями и пинать темно-золотые груды. На севере леса, наверное, совсем облетели, одни елки да можжевельники чернеют. А когда туда придет Объезд, уже первый снег выпадет.

А вот любопытно, видит ли матушка днем, а отец — ночью цвета, так как видит их она? Вдруг и в этом она и Дневная, и Ночная? Эх, ну когда же они отстанут от отца, ведь уже неделя как приехала, а толком поговорить не выходит. Она оглянулась — ну, точно, девицы Белой свиты, эти двое, Риэлье и Айне хвостом ходят. И, главное, делают вид, что просто так прилипли. Майвэ пнула очередную груду листьев. Ну их всех. Надо идти домой и без всяких церемоний — к отцу.

Вот потому, вернувшись в холм, пошла она не в Королевские сады, и не на галерею, а прямо в отцовские комнаты. Девицы Белой свиты маячили в отдалении, но следа не упускали. А потом девиц стало больше, потому как в Холме к ним присоединились три девушки из Лебединой стаи матушки. Майвэ ускорила шаг. Чуть не побежала к отцовым покоям.

Адахья попытался было ее отговорить — мол, государь только что с малого совета, устал, даже госпожа Сэйдире не стала его тревожить, но Майвэ затопала ногами и запищала, что ей отца неделю видеть не дают, и кому он король, а кому отец родной, и я видеть его хочу, а если он устал, то я ему послужу лучше любого слуги!

И больше уже никто не посмел ей преградить путь. Девицы тетушки и матушки, конечно же, остались у внешних дверей — так их Адахья и пустил бы! Вот пусть поболтают с телохранителями и стражей, а от нее отстанут!

А отец заранее услышал, кто идет, и сам распахнул дверь. А Майвэ завизжала и бросилась его обнимать.

— Папочка, папа! Как же я стосковалась!

— Да не висни же ты на мне, — пытался отбиваться отец, — повалишь!

Майвэ тут же отпустила его.

— Адахья сказал, ты собирал малый совет. Да?

— А тебе все знать охота? Мы не женские дела обсуждали, — сказал он, садясь. Майвэ тоже уселась на красную подушку.

— Сдается мне, что эти ваши неженские дела скоро аукнутся всем, не только мужам.

— С братцем, что ли, поговорила?

— Сегодня — нет.

Ринтэ устало вздохнул.

— В кого ты такая уродилась — все угадывать, а то еще и предугадывать?

— В тебя. Матушка так говорит.

Он протянул руку и погладил ее по волосам. Майвэ поймала его руку и поцеловала.

— Я стосковалась, папа. Давай я буду прислуживать тебе? Ну их, слуг. Ведь из моих рук вкуснее, правда?

Он рассмеялся.

— Пап, а ты не сравнивал, как ты видишь цвета днем и ночью?

— Днем хуже, конечно. Они бледнее, их не различишь.

— А я вот что днем, что ночью — никакой разницы… А Арнайя Тэриньяльт совсем по-иному видит… А зачем ты его за мной послал? Не просто так, да?

— С чего ты решила? — жуя, ответил Ринтэ.

— С того, что это твой ближний человек. А раньше ты всегда посылал простых воинов.

— Ну, да. Он еще и брат Асиль. Я и забыл.

— Нет, папа, ты это не просто так сделал. Ты даже не ради безопасности моей его прислал. Твоя стража и охотники хорошо блюдут пути.

Ринтэ вздохнул.

— Я даже не знаю сам, почему, дочка.

Майвэ подперла подбородок ладонью.

— Ну, ладно.

"Если это судьба так решила, то это хорошая судьба".

Ринтэ допил разбавленное вино из кубка, поставил его на столик и выпрямился, сложив ладони.

— Дочь. Твоя тетушка и твоя матушка…

— За брата я не пойду!

— Он так тебе противен?

Майвэ подалась вперед.

— Так уж получилось, папа, — она особенно подчеркнула это слово, — что брат мой вырос при тебе и считает тебя отцом.

— Даже ради Холмов не пойдешь?

— Да что ты все про Холмы? Как будто мир рухнет, если он другую жену возьмет!

Ринтэ покачал головой.

— Если бы вы стали мужем и женой, то род Тэриньяльтов и наш примирились бы окончательно, никто не стал бы оспаривать права принца на престол. Сейчас не должно быть и намека не раскол. Ни намека! Волчий час, ты понимаешь, волчий час! Жадный воспользуется любой возможностью! Майвэ!

Майвэ покраснела от гнева.

— А если ты силой заставишь нас пожениться, что будет с твоей королевской Правдой? С твоей благостью? И что тогда будет с Холмами, а?

Ринте скрипнул зубами. Стиснул кулаки. Майвэ еще никогда не видела отца в гневе, никогда. И сейчас ей стало страшно по-настоящему.

— Папочка, пожалуйста… не заставляй меня, пожалуйста!

Ринте молчал, закрыв глаза.

— Папа, — тихо сказала Майвэ, опускаясь на колени, — ты ведь тоже не послушался отца! И разве ты неправильно поступил? И матушка тоже сама решала. А я ведь ваша дочь, ну пожалуйста!

Ринтэ внезапно открыл глаза. Зрачки, и без того огромные, как у всех Ночных, расширились настолько, что их полностью затопила тьма. И Майвэ стало трудно дышать, потому, что взгляд их прожигал все ее слабенькие, жалкие женские щиты, и скрыть было ничего невозможно.

— Кто он?

Майвэ встала. Волна жара прошла по телу, голова поплыла.

— Арнайя Тэриньяльт…

Ринтэ резко встал.

— Он ничего не знает! Он не виноват!

— Я ничего ему не сделаю, — сказал он. — Он мой родич и самый верный вассал. А ты…, - он стиснул кулак, помотал головой. — Ты будь на совете. Приказываю. Может, будешь думать не только о себе.

Тешийя плавно скользнул по ветру над долиной, и Ирвадья увидел глазами птицы пятерых Белых. Все же выследили. Этот, который первый, который охотник, свое дело все же знает. Но здесь им не повезет. Нет, не повезет.

Ирвадья не очень понимал, почему они идут по его следу. Возможно, он зашел туда, куда заходить не следовало, и увидел то, чего видеть ему не полагалось. Или потому, что умел видеть глазами птицы. Ирвадья не слишком об этом задумывался сейчас. На это еще будет время. А пока надо избавиться от "хвоста" и уйти туда, где не достанут. Он знал только одно такое место. И знал, что он там скажет, чтобы его приняли.

Но сначала надо избавиться от этих. Ирвадья наложил стрелу на тетиву. Он знал, что не промахнется — Тешийя смотрел на преследователей, а на левой руке Ирвадьи был заговоренный щиток лучника. Он хищно осклабился щербатым ртом. Две стрелы он выпустить успеет, прежде, чем они поймут, откуда пришла смерть. Ловушки готовы и ждут добычи. Эти пятеро останутся тут.

А потом он пойдет старыми, уже давно заросшими тропами в Холмы.

Дорога-то знакомая.

Дело кончилось быстро.

— Ну что, Тешийя? — хрипло рассмеялся Ирвадья. — Опять мы на коне?

Ворон чистил клюв, поглядывая на хозяина круглым черным глазом.

— Нынче ты сыт, дружок, — сказал человек. — А я вот сородичей не ем. — Он достал из сумки кусок хлеба. — Ничего, твари их похоронят. И по следу за нами не пойдут. Не пойдут от еды-то… А мы пойдем. Авось, нас в Холмах еще помнят. Или хотя бы эту штуку, — улыбнулся он, глянув на щиток лучника.

***

Нельрун Полулицый, Нельрун Дневной, бард из Медвежьего холма, приехал в Королевский холм неожиданно. Даже для себя неожиданно, потому, что вести с севера король и так знал, а особых дел у Нельруна в Королевском холме не было.

А была у него тоска, которая подняла его в Ничейный час после тревожного сна, в котором он видел Ринтэ Злоязычного, и Науринью Прекрасного, и юную Майвэ Зеленых рукавов, и беловолосую тэриньяльтиху. И еще во сне он понял, что надо ехать. Его тянуло к этим людям, он должен был оказаться там. И потому он пошел к Тарье Медведю и попросил позволения покинуть холм.

Старый, грузный, огромный хозяин холма посмотрел на него исподлобья.

— Ты уверен, что твои ученики выстоят у Провала?

Нельрун не сразу ответил. Осторожно провел рукой по обожженной щеке. После встречи с драконом Пустыни он утратил уверенность в себе. И даже когда понимал, что кроме как "да" ответить не может, все равно не торопился с ответом. И все же ответил:

— Да, господин. Я дал им, что мог. Но самых молодых к Провалу не пускай, если не будет нужды.

— Не дурак. Разберусь. Скажи лучше, у Дневных, что обосновались на границе, есть ли дельные барды?

Нельрун покачал головой.

— Я не знаю их. Но они бы не дошли до Холмов, если бы у них не было хорошего барда.

Тарья Медведь посмотрел на стену, шевельнул рукой, и стена стала прозрачной как окно. Там, далеко над северным окоемом, плясали алые сполохи. Лютая зима шла с севера, разбиваясь о незримую стену королевской Правды. Нельрун невольно поежился, хотя холода не ощущал.

— Ступай, Нельрун. Поезжай, если душа просит. То, что приходит в Ничейный час — не просто слова и не просто сны.

— Я врнусь с королевским Объездом, господин.

Тарья Медведь кивнул, по-прежнему глядя на северное небо, пронзенное жуткими белыми звездами.

— Сдается мне, это последний Объезд…

Нельрун не осмелился спрашивать.

Вот так он и отправился в путь с двумя воинами-Медведями, и приехал в Королевский холм за ночь до совета, на который немедленно был зван.

А незадолго до рассвета к нему явился гость.

Нельрун сразу узнал этого жутковатого гиганта — он запомнил его по тому бою под Столицей. Короткая была встреча, но он запомнил.

Онда тоже его узнал. Госпожа Мирьенде выкрикнула тогда его имя, а потом рассказала об этом барде, сумевшем убить дракона и дорого заплатившем за это. Вот, значит, где в конце концов он нашел дом. Говорили, что, став уродом, он утратил душевное равновесие и не мог больше плести узор силы. Неправда. Онда сам видел под Столицей, как страшен Нельрун в гневе. Сейчас этот человек, пусть изуродованный, казался вполне уверенным в себе и спокойным. Если он сумел справиться с собой — это великое благо, и честь и хвала ему.

Онда чувствовал себя неловко перед прославленным драконоубийцей, и не сразу нашел слова.

— Господин мой, я Онда из дома Маллена Ньявельта, я послан Виррандом Тианальтом, правителем Юга.

— Я это слышал, — кивнул Нельрун, поворачивая голову так, чтобы Онду не пугала обжженная половина его лица. — Я помню тебя.

— О тебе мне много рассказывал королевский бард, Сатья.

Нельрун встрепенулся.

— Он помнит меня?

— Он помнит. Хотя мы говорили тогда не о тебе, но к слову пришлось, и он много что вспомнил.

Нельрун усмехнулся половиной лица.

— Да уж… Надеюсь, он не все вспоминал, а?

— Ну, многое, — теперь уже улыбнулся Онда, и непонятно было, чья улыбка страшнее, ибо красавцем Онда считаться не мог совсем.

— Сатья сейчас где?

— Господин Вирранд обещал приют и покровительство всем бардам, которые были вынуждены спасаться. Кто уцелел из столичного анклава — теперь у нас, на Юге.

— Хвала твоему господину, — покачал головой Нельрун и провел ладонью по лицу. — Я давно не был в землях Дня. Дома. — Он поднял взгляд. — Нелепо. Дома-то уже давно нет.

— Я был бы рад видеть тебя гостем.

Нельрун внимательно посмотрел на Онду.

— Я не посоветую моему господину отпускать к вам людей без заложников.

— Мой господин это понимает.

— И кто будет заложниками в Холмах?

— Если понадобится — он сам.

— Это он сам решил?

— Это я решил, и я уговорю его.

Нельрун кивнул.

— Эта голова дорогого стоит.

Малый королевский совет был куда важнее большого, потому как решения принимались на малом. Главной задачей было готовое решение преподнести так, чтобы большой совет был в полной уверенности, что решение принимается именно здесь и сейчас.

Малый совет проходил без пышности и торжеств, но с соблюдением всех старинных церемоний, смысл которых был давно забыт.

На сей раз они собрались в круглой комнате на половине короля. Пол был застлан толстыми колючими коврами из грубой черной шерсти. Посередине комнаты находился вырезанный из черного полированного камня круглый стол с большим углублением в середине. И в этом углублении стояла большая жаровня из черной бронзы, подобная очагу. На углях тлела ароматная смола, с четырех сторон жаровни стояли большие кушины с подогретым вином с пряностями и бронзовые чаши. На стенах мерцали светильные камни, в нишах ждали блюда с лунным виноградом, сыром, хлебом и сладостями.

На красных кожаных подушках возле каменного стола сидели люди ближнего круга — кому король на этом совете дозволил говорить. Тем, кому говорить не было дозволено, пока государь сам не спросит, располагались возле стен на черных подушках. Сегодня это были Майвэ и Адахья. Майвэ молча нервно общипывала гроздочку винограда. Адахья спокойно пил вино, из-под тяжелых полуприкрытых век глядя на короля. Верный пес не сводил глаз с господина никогда. И ему единственному было дозволено быть здесь с оружием, ибо таково было право и обязанность телохранителя.

Еще была госпожа Диэле, лучшая ученица Науриньи и его женщина. Она была в черном, без единого украшения, с гладко зачесанными темными волосами. Лицо ее были белым-белым, почти как у тэриньяльтихи, и словно светилось в темноте. Она не была красива, но мало кого не заствляли трепетать ее чуть близорукие, огромные, широко расставленные золотистые глаза.

Госпожи Сэйдире на совете не было, хотя она и хотела прийти. А госпожа Асиль, вдовая королева и мать наследника престола была, хотя ей совершенно быть здесь не хотелось. И потому она удалилась от стола к стене, чтобы быть рядом с Майвэ.

Вокруг каменного стола сидели Науринья Прекрасный и Нельрун, бард Медвежьего холма, Арнайя Тэриньяльт, человек короля, Онда, бард Ньявельтов и посол Блюстителя Юга Вирранда Тианальта, наследник Холмов, не имевший имени, и государь Ринтэ Злой Язык.

И государь Ринтэ говорил ровным спокойным голосом, не глядя в сторону Арнайи Тэриньяльта:

— Мои люди ходят в ночи по земле, и в любое время — подземными путями, ибо подземелья тоже принадлежат Ночи. Но мы теперь нечасто бываем за границей Холмов, и я не знаю, насколько сейчас безопасен Подземный луч. Послдедний раз по это дороге ходили двадцать лет назад, — он посмотрел на Науринью Прекрасного. — И потому я желаю, чтобы дороги были разведаны. Не только Подземный луч, но и остальные три больших дороги, что идут на север, восток и юг.

— Зачем, государь? — искренне удивился Онда. — Нам не надо идти туда.

— Я уже говорил тебе, Онда, что помогаю вам не ради любви к Дню. Люди Дня давно отдалились от нас и, насколько я знаю, кое-кто из них откровенно враждебен. Мне надо узнать, Арнайя Тэриньяльт, — очень четко проговорил он, — что там. Я хочу знать… хочу знать, есть ли там… то, что вы встретили под Домом Детей в Столице Дня.

Арнайя Тэриньяльт резко повернул слепое лицо в сторону Ринтэ. Науринья замер. Адахья насторожился, как пес.

— Я хочу, чтобы пошел туда ты, Тэриньяльт. С людьми Ущербной Луны. Вы лучшие, кому я могу это доверить.

— Государь, — со своей почти презрительной леностью протянул Науринья Прекрасный. — Позволь мне сказать?

И, не дожидаясь разрешения, продолжил:

— В этом походе должны быть маги. И я пойду туда.

— Не пойдешь, — ровно ответил Ринтэ.

Науринья выпрямился, распахнув глаза. Он не ожидал отказа.

— Ты — лучший маг Холмов, и ты останешься в Холмах. Назначь всех, кого пожелаешь. Но ты останешься здесь. — Науринья раскрыл было рот, но Ринтэ поднял руку. — Решения не изменю. Последний раз в Провал спускались при моем отце. Я готов вспомнить этот обычай. Даже если придется потерять лучших.

И так спокоен и страшен был его голос, что Науринья Прекрасный, укрощенный, молча склонил голову и больше не сказал ни слова.

— Пойдет госпожа Диэле.

Госпожа Диэле облегченно вздохнула и улыбнулась, тая от счастья. Науринья будет в безопасности.

Позже, когда она уходила в этот опасный и долгий поход, Науринья прощался с ней с такой нежностью, которой она не видела от него с той страшной ночи, когда его нашли умирающим. Он плакал, он словно обезумел, когда понял, что может потерять ее. Он стал прежним — хотя бы ненадолго. И это было счастье госпожи Диэле.

Майвэ же стиснула кулаки. "Отец это нарочно. Нет, он не может отправить его на погибель! Он не нарушит Правды короля!"

Но он удалит Арнайю Тэриньяльта, который ничего не знает про любовь Майвэ. И ее выдадут замуж, пока его не будет…

— Тебе, Онда, бард Ньявельтов, вот что я скажу — я потребую залога.

— Ты получишь его.

— Я услышал тебя, — хлестнул его взглядом Ринтэ. — Я хочу, чтобы твой господин, Блюститель Юга, сам приехал в Холмы как заложник. Нет! — он поднял руку, и открывший было рот Онда замолчал. — Я, Ринтэ, доверяю ему. Но я, король Ночи и хранитель Холмов, не могу позволить себе доверять Дню. Я сказал. Ты, Онда, если имеешь право говорить от имени своего господина…

— Имею, — кивнул Онда.

— Хорошо. Тогда ты сейчас от имени его при всех скажешь — разведчикам Ночных дозволено выходить на земли Дневных невозбранно, в любое время и в любом месте. И это да будет подтверждено во имя Уговора.

Онда встал.

— Я подтверждаю. Там, где власть моего господина, Блюстителя Юга — будет так.

— Нет. Кровью поклянешься.

Бард с готовностью протянул руку.

— Я без оружия здесь, в Совете.

Ринтэ, не спуская с него холодных искристых глаз, снял с пояса нож и протянул ему. Онда медленно провел лезвием по огромной ладони и вылил быстро накопившуюся пригоршню крови на пол.

— Кровью своей клянусь Земле, что говорю от имени своего господина, владыки Юга, блюдущего Уговор. Я говорю его устами. Дозорные и разведчики Ночи могут выезжать в земли Дня, там, где в земле течет сила моего господина. Там, где нет его власти, его люди будут помогать вам. Вирранд Тианальт сказал устами Онды, барда Ньявельтов, своего верного вассала.

Ринтэ смотрел на него исподлобья, с невеселой усмешкой.

— Когда мы разведаем пути, мы решим, кто будет сопровождать вашего принца. — Он посмотрел на Науринью, и тот кивнул. Прикрыл глаза, уголки его губ приподнядлись в подобии улыбки — или оскала.

— Ты, — Ринтэ посмотрел на принца, — поедешь со мной в Объезд, и после весеннего Объезда примешь венец Холмов. А мне, сдается, придется пойти в поход с тобой, Науринья.

— Нет, мне!

Все обернулись к ней. Майвэ встала. Руки ее дрожали, дрожал голос.

— Я не давал тебе слова.

— Я знаю. Но я должна сказать! Пожалуйста!

— Дядя, государь, позволь ей!

Ринтэ сверлил дочь взглядом.

— Не будет так, отец. Я знаю, я видела. Я дочь Ничейного часа, дочь мага и выродка, Ночи и Дня. Не тебе идти в земли Дня. — Она обернулась к Онде. — Я из рода королей, древних близнецов, и если случится беда с вашим принцем, то я встану на Камень, у меня есть на это право. И у меня есть наследство моей крови. Мой отец — сын Ночи, сильный маг и ученик барда. Нельрун, Науринья, вы знаете меня — скажите, много ли в Холмах магов лучше меня? А я отвечу — не много. Я стояла у Провала. Отец, я лучше всех. Ты это знаешь. Я должна идти туда!

Взгляд отца был непроницаем, лицо бесстрастно

— Я слышал тебя. — Он отвернулся. — Но не услышал.

Ринтэ в гневе спустился из спальной по боковой винтовой лестнице вниз, запечатав дверь за собой тайным словом. Мало кого он приводил сюда. Комната находилась на втором уровне, и если захотеть, то стена станет прозрачной изнутри, и он увидит сады. Но это разрушит одиночество и не даст сосредоточиться. Здесь когда-то бывал его отец, пусть и не часто. И Ринтэ, тогда еще Старшего принца, он привел в эту комнату за пару лет до своей гибели.

Ринтэ пришел не за воспоминаниями. Он зажег светильный камень. Тени разбежались по углам, повисли под потолком, затаились, с любопытством наблюдая. Это были свои, домашние тени, что-то вроде кошек или ручных летучих мышей, он их не боялся.

Он подошел к столу, снял покрывало и провел ладонью по столешнице, на которой была выложена карта Холмов. Он усмехнулся. Это было сделано давно, и многое можно было бы поправить. Например, он знал, что находится в Средоточии, а здесь оно было лишь обозначено серебряным кружком. И долина Костей никак не была отмечена.

Но Лес Теней так и оставался темным запретным пятном кругом вокруг Средоточия, рассеченном лишь со стороны Белой дороги.

Ринтэ открыл сундук и достал большую книгу, похожую на огромный плоский ларец. Перелистнул. Вот та же карта Холмов. Вот Королевский холм и подземелья под ним. Перевернул несколько страниц. Мертвый холм. Насколько верны карты — даже Богам вряд ли известно. Наверное, у Тэриньяльтов больше сведений. Ну что же, Тэриньяльту и выяснить все.

Об Арнайе он думал одновременно и с неприязнью, и с ощущением вины. Тэриньяльт не виноват, что Майвэ взбрела в голову дурь влюбиться в человека вдвое старше себя. Да еще и ущербного. Ничего, перебесится.

Нет, не перебесится. Это его дочь.

Да пропади все пропадом, сейчас не об ее безумствах надо думать! Ах, Майвэ, Майвэ! В земли Дня, сейчас! Так и отпустил! Будет сидеть в Королевском холме, под надзором! Даже пусть за Тэриньяльта выходит — если он ей еще ответит, как же! Ринтэ даже засмеялся зло, представив, как девчонка пойдет свататься к мужчине, да еще к Тэриньяльту.

Да-да, пусть выходит за него. Но из Холмов она не выйдет. Это решено.

Он захлопнул книгу. Ладно, надо подумать о более важном.

Нужны сведения. Ото всех Холмов, от охотников и стражей, от разведчиков. И о верхних путях, и о подземельях. Об этом уже было сказано и решено, и во всех Холмах — и малых, и великих, тотчас засядут за труды. Когда он отправится в Объезд, в каждом Холме его уже будут ждать отчеты, и его писцы и книжники составят полное описание всего, что можно описать. Когда-то Дед вызывал на поединок за магические книги. Что же, он будет вызывать за хроники.

А вот с Подземельями будет труднее, если там и правда все меняется настолько сильно. Но ведь остаются же какие-то проходы, которые не менялись многие века… Тэриньяльт сумеет это сделать, Ринтэ был уверен. И когда настанет Макушка лета, они будут знать лучший путь к столице Дневных. И по земле, и под землей.

И узнает все о пределах мглы…

Он снова посмотрел на столешницу. Вот и еще одно запретное место. Лес Теней. Ринтэ помнил свой путь к Средтоточию, когда они с братом ехали сквозь него по дороге, боясь до ужаса ступить не туда, оглянуться, сказать не то слово. А ведь там — он нутром чувствовал — все разгадки.

— Ну, — снова вслух сказал он, — я пока еще король ВСЕХ Холмов. И Средоточие тоже моя земля.

Значит, надо найти вообще все, что рассказывают о Лесе и Средоточии. Все байки, местные предания, слухи — вообще все.

Он устало откинулся в кресле. Усмехнулся. Что же, дел много, но они ясны, эти дела. Понятно, что и кто должен делать, когда должны быть предоставлены сведения. И пусть, пусть засуетятся все Холмы, пусть знают, что нет в мире спокойствия, пусть будут готовы. Лучше в час беды иметь не толпу перепуганных детей, а людей с трезвой головой. Он сам знал, как работа не дает распуститься и порождает в душе уверенность и надежду.

Вот пусть и трудятся.

Пока он думал о людях в целом, все было гладко. Но теперь мысли перешли к Майвэ, к принцу, к тем, кого он знал и любил. Ему было страшно думать о них.

— Не дай боги, если что-то случится с моими детьми по твоей вине, Вирранд Тианальт…

Майвэ была в бирюзовом платье, по которому шел густой узор из золотых лоз и алых ягод. Ее темные волосы были убраны в косы, закручены вокруг головы и упрятаны под жемчужной сеткой. Ей хотелось сегодня быть очень красивой.

В садах было как всегда спокойно и мирно. В озерцах плескались разноцветные рыбки с драгоценными камнями в плавниках. Звенели колокольчики на каменных и железных деревцах, мерцали светильники, и журчала вода. Она ждала брата.

Майвэ сидела, улыбаясь, и вспоминала, как прекрасно, великолепно пламенел над ними Королевский Узор. Как созвездие на небе. Но такого созвездия нет…

Быстрые знакомые шаги заставили ее оторваться от размышлений. Она встала с подушки.

— Будь славен, братец!

Принц весело плюхнулся на подушку напротив нее, зачерпнул из чаши корма и бросил в бассейн рыбкам.

— Вот, я пришел. Ты сказала, что дело важное?

— Очень-очень.

— Ты такая сегодня красивая. Это связано с делом?

— И да, и нет.

— Не понял.

Майвэ взяла брата за руки, уставилась в опаловые глаза.

— Через два года ты станешь главой дома Ущербной Луны, главой дома Полной Луны и королем Холмов. Тебе нужно так много?

Принц непонимающе уставился на нее.

— Я не понимаю, чего ты хочешь?

— Я хочу, — Майвэ набрала в грудь воздуху, — я хочу, чтобы ты отказался от Ущербной Луны.

Брат смотрел на нее, округлив глаза и чуть открыв рот.

— Я хочу, — повторила Майвэ, — чтобы ты отдал свое право Арнайе Тэриньяльту. Я не хочу, чтобы у него отняли холм только потому, что он не может видеть… как все. И хочу, чтобы ты сейчас же, сейчас пошел со мной к нему и… чтобы ты нас сосватал.

Принц несколько мгновений непонимающе смотрел на нее, а потом глаза его странно заблестели, он заулыбался.

— Я отдам ему холм Ущербной Луны. Пусть будет главой рода, как ты просишь. Ты правда любишь его, Майвэ?

— Теперь я в этом совсем уверена, — прошептала она, глотая навернувшиеся на глаза слезы. — Идем к нему? А? Отец отсылает его в поход. В страшный поход. Это все из-за меня! Я ему рассказала!

Принц вдруг притянул ее к себе и крепко-крепко обнял.

— Если мне придется уйти за белой ланью, сестра… тогда ты станешь королевой. Не забывай меня тогда. Хорошо?

— Ты вернешься. Я верю.

И так они сидели некоторое время, а потом Майвэ расцеловала брата, а он ее.

— Идем, — сказал он.

— Куда?

— К главе дома Ущербной Луны. — Он посмотрел на сестру. — Как жаль, что он не может увидеть тебя такой. Ты очень красивая, так все говорят. Пошли скорее!

— Госпожа! — фрейлина влетела в покои Асиль и упала на пол, на подушки, разметав по цветному шелку широкие серебряные рукава. — Госпожа!

— Что? — сурово посмотрела на нее Ледяной Цветок. Девушка с гребнем, расчесывавшая серебряные волосы госпожи, тоже замерла, недоуменно уставившись на гостью.

— Госпожа, я сама видела, они целовались! — круглое лицо девушки полыхало румянцем, как дневное яблочко. — Лебединая дева и принц! Они целовались! В садах! Я сама видела!

Асиль несколько мгновений сидела с разинутым ртом. Затем ахнула, всплеснула руками.

— Счастье! О, боги! — тихо воскликнула она и судорожно начала стаскивать с рук перстни и браслеты и совать их вестнице. — Вот, бери, бери за добрую весть, все бери! Вот еще, — она потянула было жемчужное ожерелье, подарок Сэйдире, но передумала.

— Ларец! Большой, малахитовый! — крикнула она. Девушка бросила гребень и метнулась в соседнюю комнатку. Выскочила оттуда с тяжелым ларцом, Асиль вскочила, открыла его. — Вот! И тебе тоже, ты со мной была в час радости! Берите, берите все!

У резных дверей комнат, которые занимал здесь, на королевском уровне Арнайя Тэриньяльт, стояло двое бледных стражей в черных коттах с ущербной луной на груди. Низко надвинутый капюшон закрывал чувствительные к свету глаза. Но при приближении принца и дочери короля оба открыли лица и поклонились.

— Привет тебе, воин, — сказал церемонно принц. — Дома ли господин Ущербной Луны и мой дядя? Если он свободен от дел Холмов, скажи ему, что племянник просит принять его.

Один из стражей еще раз поклонился и исчез внутри, а первый снова надвинул капюшон на глаза.

— Нелюбезные они, — прошептала Майвэ.

— Таков их обычай.

Первый страж вернулся и распахнул двери. За ними их ждала женщина в глухом темно-лиловом платье, с гладко зачесанными волосами, заплетенными в косу. Простой серебряный обруч придерживал черную вуаль.

— Я Деннеане, управительница дома господина, — сказала она бесстрастным высоким голосом. — Я провожу вас к господину.

Она взяла светильник и, закрыв лицо вуалью, повела гостей по темным коридорам. "Отец говорил о муравейнике холма Тэриньяльтов, — думала Майвэ. — Неужто у них там так же темно и тихо? Бледные, тихие, не похожие на людей…"

Женщина остановилась перед открытым проемом. Внутри мерцал свет. Ну, да. Он же не видит, ему все равно, по глазам не ударит.

— Он ждет вас, — сказала она и поклонилась.

Брат и сестра вошли.

Арнайя Тэриньяльт сидел на красных и черных подушках. Он был в свободных красных одеждах, шитых серебром. Широкие длинные рукава лежали на подушках, ладони упирались в бедра. Черная повязка по-прежнему закрывала глаза, белые волосы лежали на плечах.

Он поклонился.

— Приветствую деву Зеленых рукавов и господина наследника Холмов и домов Полной и Ущербной Лун.

— Приветствую тебя, господин мой дядя. О доме Ущербной Луны я и пришел говорить с тобой.

Арнайя Тэриньяльт жестом предложил гостям сесть. Если бы Майвэ не видела прежде его мертвых глаз, она подумала бы, что он видит.

— Садитесь, ешьте и пейте, — сказал он. Молча возник слуга в котте с Ушербной Луной и наполнил чаши, вручив сначала гостям, затем господину. Принц и Майвэ сделали по глотку доверия, глотку вежества и глотку почтения. Затем принц поставил чашу на низкий столик и заговорил.

— Я пришел говорить с тобой, дядя, о доме Ущербной Луны.

— Что не так в доме Ущербной Луны?

— Дом без хозяина, дядя.

Тэриньяльт не сразу ответил — он не понимал, к чему клонит племянник.

— Ты еще не вошел в возраст, сын сестры, — сказал он, наконец.

Принц поморщился от собственной неуклюжести в речах.

— У дома Ущербной Луны есть достойный глава, и я отрекаюсь от своих прав ради тебя, господин мой дядя.

Арнайя Тэриньяльт покачал головой.

— Увечный не может быть главой рода.

— Тот, у кого есть добрая супруга, не увечен, и род его продолжится.

— Нет женщины, которая пошла бы за увечного.

— Если бы нашлась такая женщина, то что бы ты сказал, господин мой дядя?

Тэриньяльт замолчал.

— Что бы ты сказал, дядя? — настивал принц.

— Если в этой женщине нет корысти, то достойна всякого почтения такая женщина.

— Достойна ли такая женщина того, чтобы ее желания были исполнены?

— К чему ты клонишь, племянник? — не выдержал Тэриньяльт. — Зачем ты ведешь такие речи при дочери моего господина? Зачем все это?

— Я жду ответа.

— Да, — выкрикнул Тэриньяльт, теряя хладнокровие. — Да, достойна, и я, клянусь, взял бы такую в жены немедленно, но, будь все проклято, я ничего не понимаю!

— Я слышал твои слова! Свидетельствую — я слышал! — Он встал и подсел поближе к дяде. — Ныне я пришел к тебе сватом. Я привел ту женщину, которая хочет взять тебя в мужья, и нет в ней корысти. Потому что она наследница Медвежьего холма и Лебединого холма, дочь короля и моя сестра. И ради нее я отрекаюсь от своего права на холм Ущербной Луны, потому, что с супругой ты не увечен, и потому, что хочу, чтобы моя сестра была госпожой этого холма и супругой главы рода. А теперь я ухожу. Помни, Арнайя Тэриньяльт, я слышал твое слово, а ты — мое!

И он удрал. А Майвэ осталась наедине с человеком, которого любила и которого сейчас боялась.

— Не смей отказываться от меня, — отрывисто произнесла она, стискивая дрожащие челюсти. Руки тоже дрожали.

Арнайя Тэриньяльт сидел настолько неподвижно, что даже нельзя было сказать, дышит ли он.

— Я никогда не увижу твоего лица, — проговорил он, наконец.

— Тем лучше, я не слишком хороша собой.

— Я не люблю тебя, госпожа.

Майвэ была к этому готова.

— Смог бы ты меня полюбить?

Арнайя Тэриньяльт не сразу ответил.

— После того, как я ослеп, я старался не думать об этом.

— А если бы подумал? Подумай! Пожалуйста!

Он рассмеялся.

— Если я пойман на слове, и мне не остается выбора, то я постараюсь полюбить тебя госпожа. — Он посерьезнел. — Я не знаю, зачем я тебе и почему я тебе приглянулся. И потому я прошу тебя — не торопи время.

— Сколько ждать?

— Хотя бы до весеннего Объезда.

— Я тебе совсем-совсем безразлична?

— Нет, госпожа. Я почитаю тебя как дочь моего господина. Я был с тобой рядом, когда мы возвращались домой, и я увидел твой свет, и я восхищен тобой. Но я не думал о тебе как о женщине — как о своей женщине.

— Так подумай. Я о тебе думала, как о своем мужчине, Арнайя Тэриньяльт.

Он чуть заметно вздрогнул.

— Ты очень многое мне доверила, госпожа. Я буду думать о тебе.

— Тогда, чтобы ты не забывал обо мне думать, Арнайя Тэриньяльт, возьми вот это.

Он протянул руку, раскрыв ладонь, и она положила на нее светящийся камень.

Тэриньяльт вздрогнул и повернул голову так, что Майвэ могла бы поспорить — он видит этот камень.

— Что это?!

— Этот камень привез мой отец из Средоточия. И он, и покойный мой дядя взяли по камню, только свой камень отец вынул из Узора, когда передал власть брату. А потом подарил его мне. А я дарю тебе. Ты человек короля, Арнайя Тэриньяльт. И ты мой. Я приду за тобой, помни об этом и будь готов полюбить меня.

Что-то дрогнуло в лице Тэриньяльта. Он, словно зрячий, потянулся к руке Майвэ, взял ее и поцеловал. Его рука была теплой, сухой и грубой.

— Я буду думать о тебе.

— А я всегда думаю о тебе.

Майвэ выдохнула. Ей было жарко так, словно она отстояла нелегкую стражу у Провала.

— Я расскажу тебе, — медленно начал он, — то, о чем не рассказывал другим. Пусть это будет моим ответным даром тебе, милая госпожа Майвэ.

И Тэриньяльт начал рассказ.

— Я стал главой дома, когда мне было пятнадцать лет, а сестре — двенадцать… Прости, госпожа, это я как-то издалека начал.

— Нет, рассказывай, господин! Рассказывай, как пожелаешь, я слушаю.

Арнайя Тэриньяльт кивнул.

— Отец погиб у Провала, и хотя я был молод, твой дед, король, позволил мне стать главой дома. — Он задумался. — Мы, Тэриньяльты, особые. Давно, когда наш народ взял себе Холмы и Ночь, наш предок, Тэринья Угрюмый заявил, что истинный наш враг — твари Провала, а не те, что блуждают по ночам на земле. Многие поддерживали его. Потому у нас издревле много вассалов, наш дом велик и силен. Наши предки не раз поднимали смуту, и один из них даже ходил в Королевское испытание — но не вернулся. С тех пор короли не любят нас.

Внук Тэриньи, Датья, был первым, кто почти перестал выходить наверх. Он проводил свою жизнь в коридорах и проходах, истребляя подземных тварей, и лучше него никто не знал подземелий. Говорят, что однажды, в ничейный час, он воззвал к богам, чтобы они услышали его, и попросил зрения во тьме. Может, боги услышали его — но так и стало. Не только он и его род, но и потомки всех, кто вместе с Тэриньей дал клятву блюсти Провал и подземелья, обрели эту способность, и она передается по наследству. Никто лучше нас не знает проходов, мало кто кроме нас уходил далеко за пределы Холмов под землей.

В голосе Тэриньяльта звучала болезненная гордость, и лицо его стало почти надменным.

— И как видят Тэриньяльты, господин?

Тэриньяльт вздрогнул, словно очнулся.

— Это сродни магическому зрению, госпожа, ты ведь знаешь, как это?

Майвэ кивнула, потом спохватилась и сказала — да, я это знаю.

— Вот и мы видим тени. И порой тень предмета или человека оказывается совсем не такой, как если бы смотреть глазами. И нам не надо тратить силы и поддерживать заклинание — у нас это врожденное. И чутье, которое развивается с годами. Это уж навык, он у всякого может быть.

"Как и матушка видит злые тени. Может, и я вижу".

— Ты и сейчас так видишь?

— Да. Можно сказать, что я почти ничего не потерял. Только не могу читать, не вижу рисунков, гобеленов и картин, узоров и шитья. И лиц. Но я мог бы и этого не видеть, если бы не твой отец. Я выбрал противника не по силам. И мне был урок. Только король способен оспаривать власть над землей. Только королю, истинному королю под силу такой противник.

— Ты хочешь сказать, — по телу Майвэ прошла горячая волна, и даже волосы словно зашевелились на голове — это заплетенные-то в косы! — Ты хочешь сказать, что мой дядя не был истинным королем?

Арнайя Тэриньяльт выпрямился.

— Да, я вынужден сказать, что это так. Он был хорошим правителем. Он был благородным, справедливым, мудрым, его любили. Но не ему было предназначено стать королем в Холмах. Твой отец бежал от судьбы, он дважды уже пытался убежать — но она его настигала, и из-за его бегства гибли другие.

— Я услышала тебя, — медленно прошептала Майвэ. — Я поняла тебя, Арнайя Тэриньяльт. Ты говорил это отцу?

— Да. — Он долго, очень долго молчал. — Я не помню, что было после того, когда я проиграл свой бой… Потом я вернулся в мир живых. И я услышал твоего отца, и сказал ему, что он не должен бежать от судьбы. Потом я много дней лежал в беспамятстве, а когда пришел в себя, оказался слепым. И твой отец, уже король, сказал, что я его человек и он отвечает за меня… Мои глаза не ожили. Но ко мне вернулось зрение Тэриньяльтов. И еще вот это, новое. Все мои чувства обострились, и я вижу иные образы, чем прежде. Я вижу цвета тепла и холода, я вижу кожей, кончиками пальцев. Я вижу запахи и звуки — не понимаю, как это, но все вместе складывается в образы, и вместе со зрением Тэриньяльтов это позволяет мне быть почти полноценным человеком. Я вижу даже странные ореолы вокруг образов людей, и понимаю по ним, каков этот человек, нет ли в нем лжи.

— Онда не лгал?

— Нет. Но он был испуган и недоверчив, — рассмеялся Тэриньяльт.

— Но почему все же мой отец не смог вернуть тебе глаза? — чуть ли не простонала Майвэ. — Он не истинный король?

— Я думаю, дело во мне, — сказал Тэриньяльт. Майвэ ждала, но больше он ничего не сказал.

Разговор окончился, и Майвэ почувствовала холод и голод, и еще ей хотелось плакать, и было тревожно за отца и брата — вдруг отец опять откажется от власти, и судьба заберет принца? А как быть — отец же поклялся, он обязан отречься от престола! А брат будет обязан принять власть, хочет он того или нет… Или все же что-то случится? И судьба сама расставит все по местам?

Снова вошла женщина под вуалью.

— Деннеане, — тихо проговорил Арнайя Тэриньяльт, — вели принести нам горячего вина, и сытной еды. — Женщина поклонилась и хотела было уйти, но он тронул ее за рукав. — Сможешь ли ты быстро сделать мне ладанку вот для этого? — он раскрыл ладонь.

Женщина посмотрела на камень, потом на Майвэ. Затем подошла и заглянула ей в лицо. Глаза женщины из дома Тэриньяльтов были черными. Почти без белков. Как у всей этой подземной породы. Женщина внимательно, почти недоверчиво посмотрела Майвэ в лицо, потом вдруг схватила ее руку и поцеловала. Затем повернулась к Тэриньяльту и сказала:

— Я сделаю это быстро, господин, вы не успеете закончить трапезу.

Глава 4

ПУСТЫНЯ

В шерге у многих не было отцов. У Андеанты тоже. Зато у него была мать и целых двое дядьев, причем оба — великие. Великий Тианальт и великий Маллен. Второго Деанта знал лучше, потому, что великий Маллен жил в этом же шерге. Тианальта он видел редко, зато слышал много. Говорили о нем с придыханием и называли "наш Тианальт".

Маллена он видел каждый день, но все равно трепетал перед этим могучим человеком, которого почитали даже Пустынные — Шенальин, не признающие ничьей власти и не имеющие единого вождя. Маллен раз показывал Деанте всадников на шилорогах на горизонте, в студенистом дневном мареве. А иногда Маллен надолго уезжал в Пустыню один — и всегда возвращался. Иногда он привозил подарки Пустынных — костяные и каменные фигурки, вязаные и меховые маски, и всякое такое.

Даже тот шерг, в котором они сейчас жили, некогда принадлежал Пустынным. Это они вырезали в песчанике хранилища, стойла, цистерны, жилые пещеры и галереи. Это они пробили в каменистой почве скважины. Это их рисунки до сих пор виднелись на окружающих шерг скалах, и вырезанные их мастерами звери, пляшущие люди, птицы, звезды, луна и солце, и даже рыбы и растения украшали потолки, стены и дверные проемы. Почему они покинули этот шерг — никто не знал. Может, Маллен знал, но с такими вопросами к нему приставать никто не осмеливался.

Деанта знал, что сначала они с матерью жили в Тиане. Тианы он почти не помнил — смутный образ какого-то огромного замка и лесов вокруг, вот и все, что сохранилось в детской памяти. Да еще причитания матери о каком-то белом облачке. Это потом он узнал, что тогда у матери появились первые признаки помрачения ума. Рассказал ему Дайя, один из дядиных охотников, который там был. Она все пыталась уйти в лес, потому, что там ее должен был встретить ее супруг, рыцарь на прекрасном белом коне, в серебряных доспехах и золотой короне. Она слышала, как он ее зовет, рвалась туда, умоляла, но ее не пускали. И однажды не уследили, и Анье исчезла.

— Мы тогда сорвались, прям как собаки со сворки. Дядя твой сказал, что прежде она тоже убегала, и нашли ее тогда у старых копей. Мы туда со всех ног. А места-то вокруг Тианы и тогда уже дурнеть стали. По лесу едем, а время-то близко к полудню, в зарослях детский плач, хоть уши затыкай.

Деанта кивнул. Плач полудницы, так они заманивают.

— А тут слышим впереди — словно пение, низкое такое. Можно сказать, что даже голос красивый, только мелодии нет, просто звук в звук переливается, и слов нет. И тут господин Тианальт как рявкнет — туда, мол! Мы — туда. А там госпожа Анье идет. Руки распахнув, да прямо к гарпии, а та поет, поет!

Гарпий Деанта видел в книге. Только издали можно ее принять за человека в плаще, да еще в сумерках или тумане. Ничего человеческого не было в лице с широко поставленными круглыми глазами с вертикальным зрачком, жестким клювообразным хрящом над носовым отверстием и широким клыкастым ртом с тонкими губами. Голову покрывали темные длинные перья, как и кожистую перепонку между руками и телом.

— А тварь как нас увидела, так пенье-то бросила и попыталась взлететь, но мы ее забили. Просто вмесиво забили. А госпожа-то твоя матушка кричит, вырвается — вы убили моего господина! Будьте вы все прокляты! А дядя твой как даст ей кулаком-то по голове — не со зла, а чтобы успокоить, понимаешь, она и сомлела. Тот ее на руки вот так вот бережно взял, да и повез домой. А потом велел, чтобы тебя с матушкой, значит, увезли в Уэльту. Там лесов таких нету. А в Тиане, значит, гарнизон стоит, весь рубеж по границе леса держит. Теона Анральт, Лис одноглазый там сидит. Хитрый, сволочь, ну прямо сил нет! — Дайя восхищенно покачал головой и поцокал. Морщинистое коричневое лицо расплылось в щербатой улыбке. — Да, Лис — он, можно сказать, тоже великий.

Уэльту Деанта помнил немного лучше. Это был самый большой и самый красивый город, который он только видел. Но и там ему с матерью приходилось жить почти как в заточении, вечно среди стражи. И дядя строго-настрого запретил ему рассказывать о безумных речах матери. А она всегда повторяла:

— Он был прекраснее всех мужчин, твой отец, он был король. Вот, книгу взять и открыть, и там будет рыцарь в серебряных доспехах, на белом коне, а над ним синее небо, а под ним зеленая трава. А впереди девица в алом платье. Это я! И он дал мне перстень! Вот, это королевский перстень, без него король не король! И я отдам его тебе, когда ты отправишься, чтобы сесть на престол отца. Ты будешь такой красивый, в золотой короне, в алой мантии…

Каждый раз она рассказывала свою историю по-иному, она обрастала новыми подробностями и мелочами, украшалась, словно рукопись расписными виньетками и буквицами, пока причудливые линии не начали перевешивать текст и смысл.

Потом, после шестого покушения на Вирранда, дядя сказал ему, что они уедут в пустыню. Деанта уже начал понимать, что с его происхождением все не так просто, и, собравшись с духом, однажды задал вопрос дяде. Тот не стал ничего скрывать, сказав, что все равно когда-то он все узнал бы. Деанте было уже тринадцать, и дядя решил, что ему уже можно доверять большие тайны. Но в устах Вирранда Тианальта это была не повесть из красивой книжки. Это был рассказ о случайной встрече и случайной ночи, и женщине на одну ночь, которой и оказалась Анье. Женщина, которая была нужна, чтобы выносить и родить истинного короля. Великий Тианальт не скрывал, что сам поступил дурно, и Деанта восхищался его честностью. И вообще восхищался дядей Тианальтом.

— Сейчас пытались убить меня. И будут еще не раз пытаться, — говорил Вирранд.

— Кто?

— Да мало ли кто, — отмахнулся Вирранд. — Я хотел сказать о другом. Я — не самое главное. Если там — он указал на север — узнают о том, что ты есть, то убить будут стараться в первую очередь тебя. А твоя мать в помрачении, она может выдать, кто ты такой. Пока о твоем отце не спрашивают, а те, кто знает, то люди верные. Да и немного их осталось.

В последних словах Деанте почудилось что-то недоброе и темное, но, наверное, просто почудилось.

— Когда ты будешь готов — а такое время настанет, если ты уцелеешь — ты пойдешь в Столицу, заявишь свои права и встанешь на Камень, и он крикнет под тобой, и ты исправишь неправду. — Дядя говорил так, что Деанта и не думал возражать. И с тех пор он просто принял, что так и должно быть. Настанет день, и он исправит неправду мира. Как — он не задумывался. Он просто знал свой долг.

Здесь, в шерге, его окружали только верные люди. Личные вассалы Маллена или Тианальта, люди, обязанные им чем-то по гроб жизни или связанные словом до самой смерти. Здесь не было тайной происхождение Деанты, и, честно говоря, мало кто ему завидовал. Здесь Анье могла открыто плакать и причитать, и вспоминать мужа.

И здесь Деанта был одним из многих — в шерге было слишком мало людей, и всем приходилось трудиться по мере сил, чтобы выжить. И Деанта трудился, как все. И его любили. И он был счастлив. По крайней мере, для этих людей, людей шерга, он готов был пойти к Камню. Они того стоили.

От осенней луны осталась крошечная алая стружечка, но и она ослепительно плавилась в ночном небе, беспощадно разделяя мир на свет и тени. Деанта лежал в темноте, затаив дыхание, прислушиваясь к сухому звенящему шелесту и стрекоту. Звук то удалялся, то приближался. Несколько мелких камешков скатились с каменистой гряды. Деанта быстро посмотрел на четкую зубчатую тень скалы. Луна беспощадна. Но сейчас она друг. Тень выдаст тварь. Он не сомневался, что стрекотун его чует, не запах, так тепло. Деанта беззвучно, одним плавным движением достал из-за спины зазубренное копье, опустил на глаза прозрачную пластину из запетого бардами стекла. Луна союзник, но она же и враг. А так он не промахнется.

Многоногая круглая тень выросла над краем тени скалы. Деанта подобрался. Поднял голову. Стрекотун четко виднелся сквозь пластину — ярко-красный, с ядовито-зелеными полосами между пластинами костяного панциря. Восемь зеленых шаров-глаз вращались и дергались в стороны совершенно хаотично, затем вдруг все собрались в одно большое фасеточное пятно — стрекотун увидел его. Деанта ощутил в груди знакомый щекочущий холод. Время растянулось. Вот стрекотун резко отталкивается всеми двенадцатью многочленистыми колючими лапами, подбирает их под брюхо, подскакивает, взлетает и в полете, растопырив лапы, выпускает из пасти облачко паутины. Медленно-медленно. Деанта успеет увернуться.

Тварь опускается плавно, как перо, Деанта движется быстро, в груди зарождается смех — он уже видит, что успеет.

Паутина, раскрываясь, скользит, едва не задевая щеку, он даже почти чувствует ее нежное смертельное прикосновение. Сейчас. Копье стремительно входит в щель между пластинами на груди. Деанта выпускает копье и отскакивает в сторону, хватая заранее подготовленный арбалет.

Стрекотун опускается, вгоняя копье в грудь, пружинит, подпрыгивает — но уже поздно, копье торчит в круглой туше, и яд уже начинает проникать в тело и отключать нервы твари. Деанта стоит в стороне и смотрит, как тварь, безумно прыгая, тоненько вереща от боли и предчувствия смерти, пытается судорожно вырвать из себя страшное копье. Из зада и из пасти исторгается лужа вонючей жидкости, из ядовитой сумки дергаясь, то выдвигается, то вновь втягивается в тушу граненое жало. Деанта наблюдает.

Агония продолжается еще несколько минут, затем тварь испускает странный звук, похожий на стон, и затихает. Лапы еще немного дрожат, но это уже конец. Деанта поднимает забрало, жмурится от беспощадного света луны. Тишина. Стрекота нигде не слышно — значит, взрослая тварь была только одна. Он переводит дух. Теперь остается только уничтожить кладку — пока не вывелись новые твари. А сюда вряд ли сейчас хоть одна тварь сунется — стрекотун воняет так, что за много верст разит. Никто со стрекотуном связываться не захочет, так что сейчас труп врага — лучшая защита для охотника.

Деанта тихо-тихо свистит. Ответный свист. Четверо охотников и бард возникают беззвучно. Бард кивнул, обошел застывающую лужу крови, наколол ледяной крошки и засыпал во флягу из вощеной кожи.

— До рассвета найдем логово, если постараемся, — сказал старший охотник. — День переждем там, к ночи вернемся. А ты молодец, парень.

Деанта улыбнулся, хотя никакой радости не испытывал — устал до мозга костей.

— Поедешь домой, — приказал бард. — Льенде, ты с ним.

Девушка вздохнула, скривилась — но подчинилась. До шерга была пара часов езды, а Деанта устал — вдруг какая еще тварь вылезет? Времена злые.

Охотники взяли каждый немного ледяной кровавой крошки и обсыпали себя и коней. Привычные ко всему лошади лишь чуть пофыркивали. Запах стрекотуна отпугнет любую тварь. Ну, почти любую.

Деанта и Льенде добрались до шерга еще до рассвета.

На скалах в предрассветном сумраке чернели охранные знаки, между ними другие, выложенные на земле из камней. Деанта посмотрел налево, и, как ему показалось, различил движение в тенях. Внешняя стража. Здесь было уже спокойно. Норы ледяных змей были только снаружи, да и то редкие. А змеи эти, считай, совсем безопасны, разве что в нору провалишься.

— Надо будет почистить, — мимоходом заметила Льенде. Они перешагнули круг, и Льенде выдохнула. Белое облачко пара тут же осело на мех капюшона ледяной пылью. — Вот мы и дома…

Деанта кивнул. Здесь уже была власть дяди Маллена.

Деанта проспал целые сутки. Когда он вылез наружу, солнце уже клонилось к закату. Наступало краткое время, когда отступал жар, и только начинала наползать стужа. Ничейный час. Тогда из-под земли поднимались травы и цветы, на кустах раскрывались жесткие коконы и из них выстреливали листья, ловя последние отблески солнца. Из нор выползало мелкое зверье, а за мелким зверьем — крупное, а за крупным — еще более крупное. Вокруг шерга, внутри кольца охранных знаков выгоняли скот и коней. Шилороги умели добывать себе траву из-под песка в любое время. На то они и шилороги. Всего несколько часов между светом и тьмой, солнцем и кровавой луной.

Красные скалы, окружавшие шерг, отбрасывали на каменистую почву острые тени. Внизу, на круглой площадке, молча и неподвижно сидели в кругу барды. Деанта убрался внутрь нижней галереи — хотя он не мог им никак и ничем помешать, но как-то святотатственно ему казалось маячить перед их глазами в такие минуты. Барды все равно его не увидели бы — они были в каком-то своем мире, и о чем сейчас были их мысли — одним богам ведомо.

У самого Деанты не было даже намека на талант барда. У него вообще никаких талантов не водилось. Он был не лучше и не хуже других, он был хорошим стражем, хорошим охотником, почтительным сыном — и этим его достоинства заканчивались. Он никому не завидовал, ему нравилось быть таким, какой он есть, и большего он не хотел. Он знал о том, что ему предстоит когда-то встать на Королевский камень и стать королем. Он все это знал и принимал, но это как-то не задевало его сердца.

Деанта много читал. Дядя Вирранд и Сатья-бард позаботились о его образовании. Детская его память прочно заполнялась, но знал он наощупь, на вкус, сердцем только пустыню. Короткие часы ничейного времени, когда можно было выходить под небо и не искать ни тени, ни укрытия. Неразличимые лето и зима, выбеленные ветрами кости, раскаленные до невыносимости дни и ледяные ночи, испепеляющий жар хьяшты и заброшенные шерги, полные истлевших костей людей и тварей. Логова стрекотунов и оплавленные желоба-следы огнезмей, переливчатая студенистая дрожь воздуха вокруг почти невидимого пламенно-белого дракона. Рисунки на камнях. Кремнистый блеск белой дороги, уходящей в никуда. Говорят, к Стене. Но никто не прошел этого пути до конца. Другим концом дорога упиралась в Средоточие мира в Холмах, но Холмы тоже были только картинкой из книги. Как и легенды об Озере Исцеления.

Деанта представлял себе озеро как огромную-огромную медную чашу вроде той, которая была у его матери для умывания. Ни у кого в шерге такой не было. Но ведь Анье Тианаль была особенной. Деанта спустился из комнаты вниз, туда, где стояла та самая чаша. Он постоял, глядя на воду, попытался представить озеро. Ничего не получилось. Вообразил просто огромную чашу и не более. Деанта вздохнул, зачерпнул обеими ладонями воды, умылся, затем по узким ступенькам поднялся на площадку над скалами и сел там, пытаясь проснуться окончательно.

Дядя Маллен рассказывал, что прежде пустыня была не такой. Сейчас, говорил он, весь годовой круг умещался в сутки. Весна на рассвете, зима ночью, лето днем и осень на закате. А прежде весна тянулась много дней. И летняя жара не была такой опаляющей, а ночь не замораживала кровь в жилах. И тварей было меньше, и не такими они были.

— Я видел один шерг, — говорил он, — всего раз видел, случайно там оказался и больше не нашел туда дороги. Там все скалы в рисунках. Люди, звери, деревья. Когда-то там все цвело. Там когда-то было озеро, огромное озеро. И еще там была на скале нарисована женщина — один контур, белый такой. Но мне все время казалось, что она смотрит на меня, что все там живое, только затаилось в камне. Это и страшно и прекрасно. Я ушел оттуда, а вернуться уже не смог. Пустынные говорят, что это и есть Потерянный шерг, и в нем то самое озеро исцеления — но я озера не видел, честно скажу. А в шерг снова вернуться мне не удалось. Говорят, туда можно попасть только раз в жизни, если ты не избран судьбой.

— А что там будет, если ты избран?

— Не знаю. Я случайно туда попал тогда. Я ехал к хьяште.

Деанта понял, что он говорит о Великой Хьяште, не о тех, что возникали порой сами по себе, предвещая появление дракона.

Великая Хьяшта теперь словно вторая Стена охватывала пустыню. Прежде тоже так не было. Это говорили и Бешеный Маллен, и Онда-бард, и Виннет-охотник, и вообще все, кто был старше Деанты лет на пятнадцать-двадцать. Тогда, говорили, по дороге можно было дойти до Стены. Или увидеть Стену так близко. Как это только можно человеку.

Андеанта не очень верил в это.

Виннет говорил, что дальше в пустыне были жилые шерги. Есть ли они теперь там, за хьяштой, никто сказать не мог. Но когда Деанта позволял себе подумать, что было бы, если бы их поселение окружила хьяшта, ему становилось жутко, и он срочно начинал думать о чем-нибудь другом. Например, о стрекотунах, песковертах и кожекрылах, безлицых, похожих издали на людей. Об огненноволосых пустынных жителях, в конце концов.

— Так раньше не было, — это всегда говорили те, кто был старше. Кто видел Золотой Век.

Этого Деанта тоже не мог представить вживе. Только картинкой в книге. Золотой Век был сказкой. Но его великие дядья, мать, старшие барды, все, кому было больше тридцати лет, помнили его, видели его. Деанта смирялся с этим, потому, что так действительно было, но представить не мог. Его век был другим. Веком кровавой луны и пустынного ледяного волка с голубыми глазами, прозрачными клыками и студеным дыханьем, от которого застывал в костях мозг.

Сатья сейчас сидел внизу, на плоской площадке, в позе сосредоточения в центре идеального круга, составленного из шести других бардов. Неподвижные, словно изваяния, они тянули бесконечную низкую ноту, широко раскрыв невидящие глаза. Люди поговаривали, что в такие моменты они молча говорят друг с другом, и не только с тем, кто рядом, а и с теми из них, кто далеко. Деанта уважал бардов и испытывал перед ними священный трепет. Может, даже боялся. Барды были единственными людьми, кого он по-настоящему побаивался. Он не боялся даже великого Вирранда и великого Маллена, а их — боялся.

— Аааээээааа! — послышался крик снизу. — Деанта!

Мать. Он, вздохнув, начал спускаться. Какая бы ни была — она его мать. Полубезумная и несчастная. Она стояла внизу, заслоняя глаза от низкого солнца рукой, в развевающемся алом платье, с распущенными волосами, босая.

— Деааааантаааа!

— Я иду, матушка! — крикнул он, и пошел вниз.

Мать кричала на служанок, чтобы те скорее несли еду, выхватывала у них из рук посуду, ставила перед сыном, хлопотала без толку, подсовывала еду и убирала блюдо сразу же, как только он успевал что-то съесть, совала его в руки служанкам и приказывала унести. Это чрезмерная, нервная хлопотливость появилась в ней не так давно, но все понимали, что безумие грызло ее уже много лет, потихоньку, незаметно, и теперь неотвратимо овладевало ей.

Она жила почти все время в каком-то своем мире, мало соприкасавшимся с реальным. Деанта жалел ее, и в то же время стеснялся. Ему было стыдно за себя — ведь она его мать. Стыдиться матери — подлое дело.

Давно уже она рассказывала ему об отце так, словно Деанты и не было рядом. Он спокойно мог уйти, она и не заметила бы. Но это тоже было бы подло. И он слушал, не слишком веря ее словам. Потому, что об отце рассказывали и его дядя Тианальт, и дядюшка Маллен Ньявельт, бешеный глава стражей, и Сатья Королевский Бард, и много еще кто.

Мать сидела, зажав руки в коленях, и чуть запрокинув голову, раскачивалась и говорила, говорила и на лице ее блуждала счастливая улыбка.

— Он выбрал меня, меня! Он приехал на белом коне, прекраснейший из мужчин, ради моей красоты. Он услышал о моей красе, и полюбил меня, и поехал тайно из дворца, чтобы встретиться со мной…

И Деанта слушал, слушал, пока мать не засыпала или служанки не уводили ее. Ему было стыдно. Как и великому Тианальту. Деанта помнил его слова:

— Я не думал о сестре, честно признаюсь. И это мой второй великий грех. Я всегда любил ее как-то неправильно, все время считал дурочкой, все за нее решал. Боюсь, в том, что с ней сейчас произошло, виноват я.

Деанта всегда слушал дядю с внутренним трепетом. Он знал, кто такой Правитель Юга, знал, что он единственный, кто отказался заявить права на престол. Он хотел вернуть Правду земли. Может, потому Южная Четверть еще держалась.

А еще к нему подсылали убийц. Но судьба словно хранила Тианальта.

Мать продолжала, улыбаясь и глядя в пространство говорить о своей воображаемой любви, и это было слушать куда тяжелее, чем если бы это было на самом деле и кончилось великим горем.

Деанта знал отца только по рассказам Тианальта и королевского барда. Они-то короля знали близко. Но представить его и, главное, полюбить, как он любил дядю Тианальта — обожая его, или дядю Маллена — восхищаясь, или мать — жалея, он не мог.

Он поцеловал мать и вышел, а она все продолжала сидеть и тихо говорить.

Деанта чувствовал себя подлецом, но ничего не мог поделать. Он не мог оставаться при матери. На то есть служанки, приставленные дядей Тианальтом. А он воин. Его дело охранять шерг, ходить на разведку в пустыню, истреблять тварей. Он не знал другой жизни и не представлял ее. Иногда, думая о своем происхождении и предназначении, с которым он спокойно соглашался, он представлял себе, что вот настанет срок, он сходит в Столицу, встанет на Камень, все в мире сразу станет на свои места, и он спокойно вернется сюда, чтобы продолжать жить так, как живет сейчас. Со временем он станет таким же великим стражем, как Маллен. Поскольку все станет на свои места, он пройдет сквозь хьяшту и дойдет до Стены, истребит всех злобных тварей. Найдет себе жену…

А сейчас надо идти к Маллену, чтобы рассказать ему о ночном стрекотуне и обсудить вылазку к гнездам тварей. Кладки надо уничтожить, пока не наплодилось новое поколение, иначе туго будет.

Он сбежал по спиральной лестнице во двор и натолкнулся на Льенде, тоже отоспавшуюся, веселую, румяную. Деанту всегда тянуло улыбнуться при взгляде на простое лицо девушки. Крепкая, ширококостная, всегда радостная, эта охотница была любимицей шерга. Среди охотников было много женщин — людей везде недоставало, так что и женщинам приходилось браться за оружие — но Льенде была лучшей и самой любимой.

— Привет, принц ты наш! — помахала она ему рукой. — Ты новость знаешь?

— Нет, — остановился Деанта, — а что?

Льенде выкатила глаза и сказала страшным шепотом:

— У нашего господина Маллена Пустынные! Представляешь?

Льенде всегда называла дядю Маллена либо "великий", либо "наш господин", да еще и с придыханием. Она просто млела от одного упоминания о Маллене. Впрочем, многие к нему так здесь относились. А Деанта был просто "наш принц". Даже то, что великий Маллен приходился ему двоюродным дядей, лишь немного выделяло его. Деанту ценили не за это. Просто он и правда обладал редким свойством вызывать доверие, так что многие приходили просто поговорить с ним по душам. Деанта мало говорил, просто слушал — и этого хватало. Потому и был он "наш принц".

— Пустынные?

— Да! Ты сам знаешь, что они ведут дела только с господином Малленом.

— Пустынные здесь? Сейчас?

— Да! И наш господин тебя зовет!

— Иду уже! — воскликнул Деанта, прибавив шагу — его разбирало любопытство. Посмотреть на Пустынных вблизи мало кому удавалось, а слухи о них ходили один другого невероятнее. Их даже считали не совсем людьми. Человек не может находиться на дневной жаре. Ночной лютый холод как-то еще можно было пережить, но день в пустыне был смертоносен. Однако, Пустынные как-то умудрялись выживать и под открытым солнцем, не только под кровавой стылой луной… А сейчас уже остывший, но еще не ставший невыносимо студеным воздух был полон запахами зелени и цветов, шорохом и криками животных и птиц… Скоро закроются жесткие кожистые почки и уйдут под землю травы и цветы, спрячутся в норы мелкие грызуны и хищники, забьются в укрытия птицы. И люди уйдут в катакомбы шерга, закрыв наглухо входы и выходы.

Тиво Ньявельт оставил двоих сыновей. Старшего брата Маллен убил лично восемнадцать лет назад. Потому, что Арьен Ньявельт убил отца и подался в столицу, чтобы просить у принцессы-регентши наместничества на Юге. Дал клятву верности, получил войска.

Маллен хмыкнул, вспоминая тот кровавый день у стен Уэльты, когда злое войско Юга, в рядах которого чуть не каждый пятый был беженцем из Западной четверти, разбило врага в пух и прах. Погибших было много с обеих сторон — Вирранду стоило немалых трудов удерживать людей, они рвались в бой как охотничьи псы на добычу. Дай он тогда слабину, победа далась бы куда большей кровью. Но Вирранд Тианальт не знал слабости.

Пленных было мало. Арьен был среди них. Он ползал в ногах у брата, плакал, хватал за ноги, и Маллен, не слушая, чтобы не размякнуть, снес ему голову.

— Теперь мы с тобой одним грехом повязаны, — сказал тогда Тианальт. — Двое братоубийц.

Вот тогда к Тианальту начали прибывать посланцы от всяких сильных людей, предлагая союз, земли, долю богатств и прочее за помощь в достижении престола. А то и просто предлагали корону. И тогда же стали подсылать убийц. Вот после этого Вирранд и решил отослать в безопасное место сестру и сына.

Но пока судьба хранила правителя Юга.

Маллен не завидовал кузену. У него, Маллена, было свое Великое Дело, которого никто другой сделать не мог бы. Даже Тианальт. Когда-то Маллен Ньявельт сбежал из дома, чтобы стать стражем на границе с пустыней, полной тварей и тайн. Теперь, когда ему сравнялось сорок лет, и землю топтало с полдюжины его отпрысков разного возраста и пола от разных женщин, вряд ли кто мог сравниться с ним в его Деле. Он знал пустыню, он чувствовал ее. Именно он первым нашел легендарных пустынных изгоев, и теперь те снисходили до беседы только с ним. Именно ему довелось попасть в Потерянный шерг к Озеру. И именно ему Пустынные дозволили взять себе во владение вот этот, самый северный шерг, который ныне назывался шергом Маллена.

Деанта поднялся в жилье Маллена Ньявельта. Видать, когда-то тут жило куда больше людей, потому как коридоры и галереи были длинны, и много было комнат. Часть коридоров заложили камнем, чтобы не терять тепло. Деанта оставил свой кинжал Ангдару, который сегодня стоял на страже у комнаты Маллена. Ангдара он хорошо знал, как и всех людей шерга, и сражались они не раз вместе, но обычай есть обычай.

Двое Пустынных сидели, скрестив ноги спиной ко входу, завешенному толстой кошмой из шилорожьего войлока, и волосы их в свете очага нестерпимо пламенели. Между ними и Малленом стояла на жаровне чаша с горячим, приправленным пряностями вином. Пустынные не были привычны к этому напитку, но вежество заставляло хотя бы пригубить. Деанта недоумевал, зачем Маллен заставляет их пить это, ведь все знают, что от хмельного они дуреют и впадают в бешенство.

Двое Пустынных сидели перед очагом, один — в стороне, на пятках, положив руки на колени. Он был очень молод, наверное, ровесник Деанте. Худой, жилистый, ярко-рыжий, как все пустынные, и на диво белокожий. Мужчина и женщина, сидевшие перед Малленом, были сильно смуглее, с узкими ярко-голубыми глазами и огненно-рыжими мелко вьющимися волосами, облаком окутывавшими голову. Возраст обоих было трудно угадать — могло быть от тридцати до пятидесяти. Оба поджарые, мускулистые, в свободных штанах и безрукавках цвета пустыни. Обычно они еще надевали поверх широкие плащи, закрывавшие голову и лицо и оставлявшие лишь щелку для глаз. Смертоносные луки и копья они не оставили у входа — то не было в их обычае. Однако, ради уважения к хозяину, они отложили их на расстоянии вытянутой руки.

Деанта уважительно поклонился, сел чуть позади Маллена и сложил руки на коленях.

Пустынные даже не глянули на него.

Они могли очень долго жить без воды и еды, отличались нечеловеческой стремительностью и выносливостью, выживали на страшной жаре под раскаленным солнцем и в ледяной ночи пустыни. Барды говорили, что эти люди чуть ли не проходят сквозь хьяшту и не боятся яда большинства из пустынных тварей.

Сатья рассказывал о Сыне Огня Торамайе и дочери Шенаэль, которые были предками Пустынных. О Красном Копье в камне и Озере в Потерянном шерге. Шенальин были стражами пустыни. Эта порода людей давно отдалилась от остальных Дневных. Поговаривали даже, что в их жилах все же течет нелюдская кровь.

"Любопытно, у Ночных тоже есть такие особенные люди, как у Дневных — Пустынные?"

Это были люди гордые, даже надменные, смертельно опасные, не признававшие ничьей власти. Они не признавали королей, у них не было одного вождя, и не воевали они друг с другом только оттого, что их было не так много, и места в пустыне хватало на всех. И все же, все же раз в год, в начале весны их вожди съезжались в одно и то же место, которое они называли Круг. Деанта знал об этом со слов Маллена, а тот все же общался с пустынными и кое-что знал о них. Может, даже больше, чем кто-либо другой из людей. Что они решали в Кругу, Маллен не говорил. Хотя Деанта подозревал, что дядя знает больше, чем рассказывает.

— Уговор заключен, — сказала женщина.

— Уговор заключен, — ответил Маллен.

Разговор был закончен. Пустынные встали, коротко поклонились Маллену и ушли, взяв оружие. Куда они ушли, где они проведут ночь — никто не знал и не спрашивал, потому, что это были Пустынные. Остался только юноша. Маллен кивнул ему, тот вскочил одним гибким стремительным движением. Он немного отличался от остальных пустынных. У него были не узкие глаза, а круглые и немного навыкате, волосы не вились колечками, а торчали во все стороны, и кожа была светлее.

— Это Райта, — сказал Маллен. — Он останется здесь в залог уговора.

Деанта не стал спрашивать, в чем уговор. Маллен скажет сам, если сочтет нужным. И, наверное, скажет, раз призвал его сюда. Райта стоял. Ноздри его раздувались и чуть дрожали. Если Деанта что-то понимал в людях, то юноша был глубоко задет. Он прямо исходил ненавистью — к нему, Деанте. И почему?

— Они приходили просить помощи. Это гордый народ, Деанта. Никогда бы не пришли, если бы не крайность. — Маллен встал. Тяжелый, могучий, с черной бородой и красивыми женскими глазами. — Голод, Деанта. Пустыня уже не может их кормить. Они просят еды.

Райта закусил губу. Он просто жег Деанту взглядом. Как он смеет такое слышать! — почти ощущал его мысли Деанта.

— Но господин Вирранд Тианальт не сможет кормить всю Пустыню.

— Это только один род, Раштанальты. Что остальные — не знаю. Может, решат в Кругу.

— Почему именно они к тебе пришли, дядя?

— Потому, что я их вождь, — тяжело ответил Маллен. Сел, налил себе горячего вина. — Сядь, Райта. — Юноша повиновался, не спуская злобно взгляда с Деанты. — А это мой сын. — Он заговорил, не глядя на Райту, словно его тут и не было. — В тот год, когда твоя мать была беременна тобой, я много времени проводил на дальних заставах и часто заходил далеко в пустыню. Я искал тех, кто живет в степи и песках. Легенды о них ходили издавна, да ты и сам знаешь о потомках Шенаэль. И вообще всегда были люди, которые предпочитали жить в диких местах. Как тот же Амара-изгой или безумные барды Ланты. Эти края словно зачарованы. Кто долго живет на границе, того затягивает. Я вот уже и не могу без скал, степи и песка. Иногда я словно слышу голос, только слов разобрать не могу. Шепот пустыни. — Маллен помолчал. — Короче, я в ту пору был влюблен в пустыню, как бываешь влюблен в красивую опасную женщину. И еще у меня был повод — хьяшта. Я хотел понять, что это, от чего она возникает, что за ней и в ней, как ее обойти, в общем, все хотел знать.

— И ты узнал?

— А? Нет. Я не об этом. — Он опять помолчал. — Я видел то озеро, — сказал он, наконец. — Сам видел, хотя и побоялся подойти. Но я не об этом. В тех краях я наткнулся на Пустынных. Шенальин зовут они себя. Потомки Шенаэль. — Он усмехнулся. — Они не были рады мне. Но деваться было некуда — и меня, и их загнали песчаные волки. Так что пришлось отбиваться и отсиживаться в скалах, пока эти твари не поняли, что мы им не по зубам. В общем, выжили. Я был ранен, рана загноилась, потому они забрали меня с собой, к себе в стойбище. Так что я посмотрел, как они живут. Худо они живут, Андеанта, худо. Едят мясо и молоко, больше ничего, да и с этим негусто. Потому жрут все, что можно сожрать — насекомых, ящериц. Потому они так худы. Одежду носят из кожи и меха, женщины прядут шерсть. Ткани у них нет, ни с кем они не торгуют, детей мало, бабы мрут в родах. Это не как у нас, Деанта. Да, мы живем трудно, но Вирранд присылает нам еду, ткани, оружие, железо, словом, все необходимое. Но наше необходимое по сравнению с их необходимым — невыразимая роскошь. Они все делают сами. Они правда тяжко живут, Дин. И земля у них недобрая. Тем более сейчас, когда все постоянно меняется, и где можно было жить вчера, сегодня место смерти. Может, все их беды от того, что нету у них единого вождя, вождя справедливого и блюдущего Правду земли. Может, и так… У них и бардов-то нет, только сказители, что на память запоминают предания старины… Короче, они вылечили меня, а потом их вождь сказал — теперь я тебя убью. Стоило лечить, да?

— Зачем он хотел тебя убить? — искренне удивился Дин.

— Я чужак. Он сказал — ты должен умереть. А мне жить хотелось. И я заявил — а я пришел оспорить твое право вождя. Все же был шанс выжить, если будет поединок. Короче, я его убил. Пришлось стать вождем и взять в жены его дочь. Райта наш сын. Потому Раштанальты и слушают меня. Может, удастся как-то их приручить, что ли. — Он тяжело вздохнул. — Я привык к ним, даже полюбил. Они ведь тоже любят пустыню и слышат ее шепот…

Деанта начал понимать Райту. Полукровка. Пустынные не принимают его до конца. И здесь он чужой. Один везде. Все время приходится доказывать свое достоинство. Отдала ли его сюда мать ради его спасения или просто чтобы избавиться от напоминания о своем невольном позоре? Маллен его, наверное, редко видел и вряд ли любит. Говорит, что он — залог уговора. Оно можно понять, раз он и Пустынный, и обычный человек, он связывает два народа. Но он не принадлежит ни к одному… Деанте стало его жаль. Он встал и подошел к Райте.

— Я Деанта. Твой отец — мой дядя и господин нашего шерга. Привет тебе.

Он протянул руку.

Райта сузил глаза и сжал губы. Руки он не взял.

— Оба идите спать. Завтра идем вырезать гнездо стрекотунов. Раштанальты с нами.

Райта вздрогнул и опустил взгляд. Деанта снова понял — Пустынные обязались за еду для себя и шилорогов помогать им. Райта считал это позором и утратой свободы. Видимо, все действительно очень плохо.

Они выступили до рассвета, почти в ничейный час, и это тоже было хорошо. Деанта вывел из стойла своего вороного лохматого шилорога. Невысокий выносливый зверь жарко дышал и переступал широкими копытами. Наверное, чуял драку, а шилороги дерутся страшно.

— Тихо, тихо, — погладил он скакуна по горбатому бархатному носу. — Еще успеешь.

Их выехало двенадцать человек, во главе с Малленом — а как иначе, если в деле хотят быть еще и Пустынные. Вон, и Райта уже сидит в седле, и лицо его замкнуто и надменно. Дыхание людей и шилорогов выходило облачками пара, розоватого в свете просыпающегося солнца.

— В хорошее время выходим, — прошептал бард Виантар, молодой крепкий парень, прищурившись на горизонт. Его лицо было закрыто меховой маской с узкими прорезями для глаз, рта и носа. Отряд вытянулся цепочкой и пошел быстрой рысью.

В чистом небе еще висела яркая стружечка луны, свет ее был кровав, а краешек солнца, появившийся над черной грядой дальних холмов, был чистым и золотым.

Солнце взобралось в зенит, заливая ослепительно-белым палящим жаром камни, песок и скалы и превращая воздух в студень, затем тени снова удлинились и повернули в другую сторону. Когда жар чуть спал, и солнце стекло к горизонту, отряд покинул укрытие и снова пустился в путь, чтобы в ничейный час вечера добраться до места, где можно отдохнуть, где есть вода и защита от тварей ночи. Конечно, секрет из железы стрекотуна отпугивал всех жаждущих человеческой плоти и крови, но лишний раз обезопаситься всегда стоит.

Солнце стекло за горизонт, и пришло краткое благословенное время жизни. Скачка продолжалась. Они успели добраться до скал, окружавших похожее на чашу каменистое углубление, на дне которого бил родник. Здесь даже росли кусты с мелкими кожистыми листьями и колючками. Весной они цвели ярко-алыми цветами, а сейчас на них висели мелкие желто-зеленые плоды, кислые и освежающие. Это было давно облюбованное стражами и охотниками и место для отдыха и ночевки. Здесь был запас корма для шилорогов, хотя эти животные могли долго не есть и не пить. Чтобы твари не опоганили и не разорили этого места, барды время от времени защищали его охранной песней и надписями, но лишь слово богов или избранных держится вечно. Да еще времена такие, когда все меняется и нет опоры… Пустынные выбивали на камнях свои сторожевые знаки, но силы в них было немного. Так что никогда не угадаешь, чисто ли еще место или здесь уже угнездились твари.

Бард Виантар вместе с одним из охотников пошел вперед, разведать. Вернулись они довольно быстро.

— Чисто пока, — сказал охотник. Виантар же взял с собой Деанту и пошел вокруг скал. Глаза у него постепенно начали светиться красным, словно угли разгорелись. Когда они завершили круг, Виантар еле стоял на ногах, и Деанта почти на руках втащил его в скалы. Сумерки уже перешли в густую ледяную ночь. Родник быстро затягивался льдом, но воды люди уже успели набрать. Ночь была полна звуков. Где-то далеко слышался вой и почти детский плач, смех и что-то похожее на жуткое пенье. Знакомые звуки. Деанта даже мог сказать, кто там, в ночи, и что творится. На самом деле, все было как всегда, и вовсе не пугало. Ничего особенного.

Маллен приказал Пустынному перегородить веревкой, пропитанной ядом стрекотуна, вход в пещеру — на всякий случай. Охотники разложили маленький костер из кизяка, чтобы выпить горячего и лечь спать. Маллен назначил сторожей. Райта получил собачью стражу — среди ночи. И до стражи не выспишься, и потом до рассвета добрать не успеешь. Почему именно он? Или Маллен усмиряет его, как дикого звереныша?

Охотники сидели кружком у костерка, от которого почти не было тепла. Льенде, сидя на корточках, зачарованно глядела в огонь, протянув к нему широкие ладони. Юньяр, как всегда, травил байки. Он был самым старшим в отряде. Поджарый как гончий пес, со щетинистой седой бородой, щербатый, с вечной ухмылкой из-за небольшого, но досадного шрама над верхней губой, он вертел головой и, блестя глазами, быстро, чуть пришепетывая, говорил:

— И озерко это белое-белое, словно молоко, потому, что со дна поднимаются пузырьки. И теплое оно, даже в самую лютую зимнюю ночь. Твари к нему не ходят. А вокруг него растет зеленая трава, и деревья высокие, как в Тиане, и птицы поют, и ночью камни там светятся тихонько, потому там светло. И не бывает там ни жарко, ни холодно. Все, кто из озера пьет, голода не чует, потому там и пустынный кот рядом с зайцем мирно лежит. А если в озеро войти, то все хвори из тела уходят, и все раны заживают, даже самые смертельные.

— Ага, и еще руки-ноги отрастают, — буркнул кто-то.

— И покойники оживают! — засмеялся чей-то молодой голос.

Деанта улыбнулся. Котелочек закипел, и можно было разливать питье. Он встал.

— А зря ржете, — негромко сказал Маллен. — Я был у этого озера.

— И где ж оно? — робко спросила Льенде.

Маллен сел, обхватив руки коленями. Его лицо в отблесках костра казалось медным.

— Его так не найти, это озеро. Туда люди попадали всегда случайно.

— Словно они не хозяева над своей землей, — пробормотал Деанта. — Как же не знать дорог в своей земле?

— Может, ты и прав, племянник, — задумчиво проговорил Маллен. — Пустынные говорят, что это место богини.

— Но боги спят.

— Может, она там и спит.

— В зеленом платье, в зеленой траве,

Прорастают цветы между пальцев ее,

Синее неба, крови алей,

С травою зеленые кудри сплелись,

Певчий дрозд в ее головах,

Серая рысь в ногах ее…

Это пропел хрипловатым голосом рыжий юноша-Пустынный. Затем он резко встал и ушел в темноту. Маллен проводил ее взглядом.

— А он ни рысей, ни дроздов в жизни не видел, — негромко сказал он. — Для него это только слова.

На некоторое время воцарилась тишина, и алый обрезочек луны как-то ярче засверкал на небе, словно рубин в королевском перстне у госпожи Анье.

"Был бы король или праведный вождь в этой земле — не наползала бы хьяшта, не терялись бы пути… И все бы могли приходить к этому целебному озеру, те, кто без злых дум, с чистой душой…"

Глава 5

Ночь они проспали, прижавшись друг к другу, как собаки. На толстых кошмах, укрытые тяжелыми меховыми и войлочными плащами. Льенде уложили в самой середине, чтобы девушка не замерзла, и к утру ей стало просто жарко.

И снова — скачка, снова солнце взбирается в зенит, и тени описывают полукруг, жара становится нестерпимой, снова укрытие, опять солнце расплавленной каплей сползает к горизонту, прожигая на пыльном небе алую полосу, снова скачка — и вот перед ними словно из пустоты возникает человек в одежде цвета пустыни.

Маллен спешился, велев остальным стоять и ждать.

Деанта смотрел на их встречу. Может, ему показалось, может, и правда этот человек вел себя с Малленом как-то уж слишком смиренно для надменных Пустынных. Как бы то ни было, вернувшись, Маллен велел ехать следом за проводником.

Они ехали, а Пустынный бежал впереди — ровно, спокойно, неутомимо. Длинные огненно-рыжие волосы были перехвачены на затылке кожаным шнуром. Он был худ и длинноног и напоминал странное насекомое.

Где-то через полчаса они остановились возле невысокого пологого холма, поросшего сухим колючим кустарником, словно клочковатой шерстью. Виантар спешился, замер. Деанта узнал это мгновенное оцепенение — сосредоточение барда. Юньяр принюхался. Эти двое сейчас удивительно напоминали животных, почуявших опасность. А сам Деанта, присмотревшись, заметил на камнях впереди знакомые бледные пятна яда, коричневые сухие комочки испражнений, от которых шел резкий ядовито-кислый запах, и клок паутины.

Появились еще четверо пустынных, среди них и та женщина, что позавчера приходила к Маллену.

— Остальные там, — услышал Деанта ее негромкий голос.

Маллен приказал спешиться, оставил с шилорогами Льенде и еще одного охотника, двое пустынных сели чуть поодаль. Их наверняка оставили сторожить животных, но с людьми они общаться явно не хотели. Льенде страшно хотелось пойти вместе со всеми — но Маллен приказал, а его она не могла не слушать.

Гнездо представляло собой гигантскую кучу камней и земли с хаотично расположенными черными круглыми входами. Ходы были высотой почти в рост человека, круглые, выглаженные и замазанные застывшей, застекленевшей слюной стрекотунов. Потолки были низковаты для человека, ходы шли под совершенно невероятными углами, то резко скатываясь вниз, то поднимаясь вверх, переплетаясь и уводя неведомо куда. И возле гнезда, и внутри валялись пустые панцири сожранных самкой стрекотунов. Весной самцы, привлеченные запахом и стрекочущей песней самки, сползались сюда, чтобы спариться с ней и получить смертельный укус, а потом лежать в неподвижности долгие месяцы и быть сожранными своей супругой или потомками. В пору размножения вокруг гнезда стрекотунов не оставалось ничего живого — самцы набирались сил, чтобы победить в схватке за право первым спариться с самкой. Самое жуткое время. Люди не выходили из шерга, разве что охотники, барды не спали, постоянно поддерживая защиту. Возможно, прежние жители шерга, в котором сейчас жил Деанта, как раз и погибли так в весеннюю пору, в пору цветения тюльпанов.

А скоро придет очередной караван Вирранда. Он должен прийти, и прийти целым и невредимым, если придется еще и подкармливать Пустынных.

Самка, видимо, совсем оголодала и вышла на охоту, где ее и прикончил Деанта. Так что вряд ли в гнезде кто-то ждал, но в нынешние времена ни на что нельзя положиться. Вдруг и потомство вылупилось раньше?

Выходов было семь. В сгущающихся сумерках было видно, что из каждого струится еле заметное зеленоватое свечение. Гнездо созревало — надо спешить. У каждого поставили по охотнику. Бард сел на землю, закрыл глаза и застыл. Никто не посмел нарушить его покоя, пока тот сам не очнулся. Глаза его светились красным. Он медленно встал, выпрямился, посмотрел вперед. Пошел вокруг камней, наконец, остановился перед одним из входов и нырнул туда. За ним прыгнул Юньяр с неожиданной для старика стремительностью и ловкостью, по ходу снимая с пояса веревку и крюки.

Низкий коридор со скользким гладким полом шел довольно полого, медленно уводя куда-то вглубь. Зеленоватое свечение становилось ярче, отражалось от выглаженных стеклянистых стен и обманывало зрение. Острый запах раздражал легкие. Деанта замотал лицо специальной тряпкой, пропитанной отваром особых трав.

Шли, слыша лишь собственное дыхание и шаги обутых в мягкие сапоги ног. Часто попадавшуюся паутину идущие впереди Пустынные жгли или резали острыми кривыми ножами.

Бард резко остановился. Впереди под ногами чернел большой круглый провал, а внизу виднелись белесые продолговатые яйца, возле которых лежали заснувшие самцы, предназначенные на корм своему же потомству. Потому самка и не сожрала их.

— Мы вовремя, — хрипло прошептал Маллен, сев на корточки у края провала. Два яйца уже лопнули и студенистые белые черви длиной в человеческий рост жадно грызли брюхо самца.

Юньяр, отодвинув тихонечко в сторону барда, начал крепить веревку, пустынные тоже, и вскоре вниз заскользили восемь темных фигур, затем еще несколько со светильниками.

Деанта мягко приземлился. Здесь было холодно, не так, чтобы жутко студено, но холод был какой-то мерзкий, промозглый и мертвенный.

— Деанта, Райта — черви, — коротко выдохнул Маллен. Деанта даже не удивился, что дядя приказывает, и пустынные его слушаются. Рыжий юноша оказался рядом, и они побежали к жадно питающимся студенистым червям. Остальные быстро бросились к кладкам, двоим Маллен приказал следить за входами. Похоже, сюда так или иначе стекались все туннели.

Черви чавкали, Деанте даже показалось, что они плотоядно хрюкают. Их белые, слепые еще глазки на ниточках тупо шевелились на черных головах с острыми жвалами. Они еще не видят ничего, они только чуют тепло и кровь…

Деанта медленно вытащил кинжал, стиснул в левой руке короткое копье с широким наконечником. Под белой прозрачной кожей виднелись черные нити сосудов и пульсировало смутное пятно сердца.

Деанта шагнул вперед, но Райта опередил его, с воплем запахнувшись кривым кинжалом. Червь резко отпрянул от стрекотуна, свернулся и встал на хвосте, бешено шевеля слепыми глазками на ниточках. Жвалы беспорядочно заклацали, раскрылась круглая пасть с острыми зубами. Райта ударил, целясь в точку, откуда росли ниточки.

"У него не там мозг!" — хотелось заорать Деанте, но прежде, чем он успел додумать эту мысль, тело сработало само. Деанта прыжком оказался позади червя, который, разинув до невозможных размеров круглую пасть, готовился броситься на живое мясо. Копье с чваком вошло в червя, пронзив пульсирующее темное размытое пятно. И тут они поняли, что такое вопль червя. Он не был слышан, это вопль, но на мгновение Деанта перестал видеть и слышать, потому, что невыносимая, мерзкая боль пронзила мозг. Райта упал, хватаясь за голову. Виантар зарычал — или застонал — и прыгнул вниз, распластавшись в воздухе, как нетопырь. Маллен, крича от боли, успел поймать барда, и оба покатились по полу.

— Стояаааать! — взвыл он, и Деанта застыл на месте, а бард не то пропел, не то простонал какую-то длинную неразборчивую фразу, и второй червь лопнул, словно его раздавила невидимая огромная нога. Бард, тяжело дыша, сел на пол. Райта встал на четвереньки, его вывернуло. Поднялся, пошатываясь, посмотрел на Деанту, и в глазах его плескалась такая ненависть, что юноша чуть не отшатнулся.

— Следи за входами! — крикнул Маллен. — Райта, ко мне!

Пустынный мгновенно бросился к нему.

— Руби! — крикнул Маллен, и юноша яростно начал истреблять кладку вместе с остальными.

Деанта же подошел к тяжело дышавшему барду.

— Тебе нужна помощь?

— Что-нибудь… съесть…, - прошептал тот. — Проклятье, дурак, надо было убивать сразу, он же орет…

Деанта быстро нашарил в поясной сумке кусок сушеного соленого творога и сунул Виантару в рот. Тот быстро затолкал его за щеку и начал сосать.

— Там не набежали? — выдохнул он чуть позже, сглотнув слюну.

— Нет. Повезло.

Виантар только кивнул.

Когда охотники закончили обследование всех ходов, снаружи уже было хорошо за полдень. Добыча была богатой — много целых кусков прочной паутины, из убитого червя пустынные извлекли еще не развитые ядовитые железы, из которых они каким-то тайным способом добывали противоядие. Это желтое, тяжелое, отвратительно горькое снадобье, выпитое за два часа перед возможной схваткой со стрекотуном, делало охотника нечувствительным к яду.

Нашли несколько человеческих трупов, высосанных досуха. По останкам и остаткам одежды было понятно, что это кто-то из Пустынных. Но это уж они сами разберутся, кто у них тут пропал, подумал Деанта. Из шерга Маллена в последние полгода люди без вести не пропадали, и это было хорошо.

Деанта оставался все время при Виантаре. Бард слишком ценен для отряда, бард вообще ценен. Тем более, в нынешние времена, когда школы бардов уничтожены или распались сами из-за преследований. Хорошо, что дядя Тианальт дал им убежище, и хорошо, что в Дарде есть свой Дом Бардов. Но всех не приютишь, и не все хотели уходить. Короче, кончай раздумывать, вот бард, ценность отряда, и ты его охраняешь.

Виантар был не самым опытным и сильным бардом, но без него отряд многое потерял бы. Сейчас, после такого расхода силы, он очень ослабел и медленно приходил в себя. Возможно, более опытный бард отделался бы куда легче и потратил бы гораздо меньше сил, но, как говорится, что выросло, то выросло.

— В сумке. Красная, — отрывисто, с перерывами говорил бард.

Деанта быстро расстегнул поясную сумку барда, достал небольшую бутылку, заткнутую глиняной пробкой с тряпочкой.

— Дай.

Он откупорил бутылку и дал Виантару. Но руки у барда слишком дрожали, и он покачал головой. На лбу его и над верхней губой выступил холодный пот.

— Открой рот, — сказал Деанта.

Бард отпил пару глотков и прикрыл глаза, показывая, что достаточно.

Деанта снова заткнул бутылку и сунул в сумку. Посмотрел на Виантара. Ему было уже лучше. Щеки чуть порозовели, дышать он стал глубже и спокойнее. Сел. Помотал головой.

— Часа на два хватит. Потом точно свалюсь и буду дрыхнуть как мертвец, — сказал бард.

— По веревке заберешься наверх?

— Пару минут. Тогда заберусь.

Деанта встал. Обошел круглый зал. Если бы не знал, подумал бы, что кто-то разумный строил.

— Сжечь бы тут все и обвалить, — пробормотал он себе под нос. — А то вдруг другие твари тут поселятся.

— Дай выбраться, — проговорил Виантар, — все сделаю. Но потом — свалюсь совсем и надолго.

— Там уже не страшно, довезем.

— Ага… Только дождемся заката…

Шилороги ждали их ровно там, где их оставили. Животные дремали в сумерках, наевшись вылезшей из песка сочной травы. Льенде с Пустынными ждали в укрытии. Они, похоже, нашли общий язык, потому, что сидели они все вместе, и одновременно встали навстречу вернувшимся.

И сразу же, как стало понятно, что опасность миновала, вернулась отчужденность. Деанта даже скривился, словно от боли. Ну, как так можно — ведь только что вместе сражались, ведь сами просили помощи — и на тебе. Не по-людски. Неправильно. Все неправильно в этом мире. Потому и нет покоя и порядка в этой земле, где так люди живут. Ни благодарности, ни тепла, ни дружелюбия. Наверное, все же настала пора пойти и встать на этот самый Королевский камень, и вернется порядок, и снова все будут людьми. Раз уж все говорят, что именно он должен это сделать — ну, значит, надо пойти и сделать. А потом можно снова вернуться сюда и спокойно жить, и однажды весной, как в детстве, зацветут от горизонта до горизонта тюльпаны.

Пустынные — то есть, снова один из пустынных — проводили их до места встречи. Снова проводник бежал, ровно, размеренно, шилороги шли рысью, держась наравне с человеком. Удивительные они все-таки люди, эти Пустынные. Если они, конечно, люди. Никто из самых лучших охотников Маллена так бегать не мог. Для этого надо родиться в пустыне. Быть Шенальин. Если, конечно, все это правда. Впрочем, барды приучили Деанту верить сказкам. Но до конца верить не получалось.

У места прежней ночевки они расстались с проводником. Он ушел не прощаясь, не сказав ни слова, не приняв благодарности. Деанте было неприятно и непонятно. Но размышлять сейчас не хотелось.

Луна чуть подросла и теперь напоминала уже не стружечку, а маленький кривой ножик, каким работают лекари. И был он опять красным, как в крови.

— Привыкли уже, — пробурчал рядом Юньяр. — А ведь когда я молодой был, луна-то белая была, ну совсем белая, как очищенный орех.

Виантара по дороге пришлось привязать к седлу, потому как он очень быстро впал в глубокий сон, подобный беспамятству. Он проснулся на мгновение, когда его шилорог остановился, и монотонная ровная качка прекратилась. Поднял плавающий взгляд, сполз с седла в руки Деанты, сел на землю, свернулся клубком и уснул. Деанта перетащил его в пещеру, завернув в меховой плащ, уложил на расстеленную кошму.

Накормленные шилороги улеглись в стороне, сбившись в темную лохматую груду. Ледяное дыхание ночи медленно проникало в круг скал, изгоняя последние остатки дневной жары.

Деанта стоял первую стражу. Ночь была на редкость тихой, даже без привычных стонов, плача и рычания. Обычно такое молчание говорило о том, что поблизости блуждает нечто более зловещее, чем ночные хищники пустыни. Но не было того глубинного, почти животного, не поддающегося описанию ощущения опасности, которое всегда приходило вместе с тварями. Может, хищники просто чуяли смрад стрекотуньего гнезда, который шлейфом волокли за собой люди. А стрекотуна все боятся.

Деанта был спокоен. Все хорошо, все удалось. Что неправильно — будет исправлено. Все просто. Он сидел на невысоком уступе, прислонясь спиной к скале и глядя в красную ночь.

— Ты, — послышался за спиной резкий от еле сдерживаемого гнева голос. Деанта обернулся. Ему в лицо яростно скалился Райта. В свете луны его рыжие волосы казались красными.

— Чего тебе?

— Дерись со мной.

Деанта поднял брови.

— Это почему?

— Я взываю тебя, и все!

— Я не дерусь просто так.

— А я дерусь!

— Твое дело, — ответил Деанта. — А я на посту.

Он отвернулся и уставился в ночь.

— Ты трус! — кипел Райта.

— Мне плевать, что ты обо мне думаешь. У меня есть долг, и я его выполняю.

Райта зашипел и выхватил кривой нож.

Деанта неторопливо взялся за короткое копье, глядя на Райту только краем глаза.

— Не пытайся на меня наброситься, — негромко сказал он. — Я просто убью тебя, как тварь, или набью морду. Ты видел меня в бою, ты знаешь. Выбирай. Или жди, пока не закончится моя стража.

Деанта слышал, как тяжело, сквозь зубы, почти с плачем дышит Райта, но не обернулся. Райта повернулся на месте и исчез.

"За что он меня так возненавидел?" — думал Деанта. Теперь он не мог дождаться конца своей стражи. Время раздражающе долго тянулось. Ему хотелось скорее встретиться с Райтой и вытрясти из него — в чем дело. Его никогда никто не ненавидел, и Деанта искренне считал, что все если не любят его, так хорошо относятся. Он не помнил, чтобы хоть когда-то кого-то обидел, и уж точно не Райту. Эта ненависть была несправедлива.

Или все же справедлива?

С этим нужно было разобраться, и как можно скорее. Хотя бы ради душевного спокойствия.

Звезда Лучника встала над дальними холмами, отмерив треть ночи. Она дрожала голубоватой каплей, чуть переливаясь, нежная, робкая. Даже странно, что ее назвали так воинственно. Наверное, тому была причина. Однако, Деанте было не до этого. Отстояв стражу, он, когда пришли его сменить, отправился вниз, к лагерю. Костер в пещере уже догорел, но котелок с питьем стоял на углях, так что можно будет попить горячего. Райта, наверное, спит уже. Ну и хорошо, утро вечера мудренее.

Райта не спал. Он возник перед Деантой, когда тот пил, и с видом призрака смерти нависал над ним, скрестив руки на груди. Деанта неторопливо осушил кружку густого, сладкого, сытного питья, и встал.

— У тебя еще не пропала охота? — бросил он Райте, потягиваясь.

— Нет, — отрывисто выдохнул тот.

— Тогда пошли наружу, а то людей перебудим.

Шагах в ста от входа, за грудой скальных обломков они нашли себе место. Их тут не увидят и не услышат.

Райта осклабился.

— Это место мне по душе! Один из нас отсюда не выйдет!

Он запрокинул голову и раскинул руки, глядя на кровавую луну. В его правой руке сверкнул кривой нож.

— Сначала я хочу знать, почему ты меня ненавидишь.

Райта мгновенно ощетинился.

— А потому, — четким громким шепотом проговорил он: — Потому, что ты оскорбил меня и опозорил!

— Это как? — изумился Деанта.

— Ты убил червя!

Деанта мгновение переваривал это обвинение, потом чуть не расхохотался, потом все же взял себя в руки.

— Он бы тебя покалечил.

— Пусть! Зато я сам дрался бы! А ты…

— А я тебе спас жизнь. Может, ты и герой, но ты дурак. Его надо бить не ножом, и не в пасть, а в сердце…

— А мне все равно! Я должен был быть первым!

— В этом и есть разница между нами. Тебе главное — прославиться, мне — сделать дело.

— Мне плевать! Дерись!

— А не буду. Скучно с тобой драться. Ты мне не ровня.

Райта пригнулся, словно готовый к прыжку.

— Потому, что ты будешь королем? Да? А у нас нет королей! Мы не признаем королей!

Он взмахнул ножом, и бросился на Деанту. Кто-то сильно толкнул Деанту в сторону, он чуть не упал, услышал звук оплеухи.

— Как ты посмел, — тихо рычал Маллен, — как ты посмел устроить драку во время похода, со своим? Ты забыл закон?

Райта, дрожа от гнева и обиды, стоял перед Малленом, пытаясь что-то сказать, Но Маллен не позволял.

— Молчи, дурак, — он еще раз ударил парня по лицу.

Райта справился с собой, опустил руки, стиснул кулаки и склонил голову.

— Прости, отец, — выдавил он сквозь зубы. — Я мстил за свою честь, а, стало быть, и твою.

— Твоя честь пострадала из-за твоей дури. Взял копье и пошел на стражу! До утра! Без смены! И никаких подвигов!

Райта выхватил копье из руки Маллена и бросился бегом в ночь.

— А ты… — он осекся, поднял было руку, опустил. — Ну, ты еще не король пока, — с тихой яростью выдал он и залепил оплеуху Деанте. — Станешь королем — сквитаешься.

— Это не совсем справедливо, дядя, — тихо ответил Деанта.

— Справедливо, — ответил Маллен. — Позже поймешь. Если подумаешь. Иди за мной.

В шерг они вернулись к закату второго дня. Их еще на подходах встретили патрули, а в поселении к Деанте как всегда бросилась мать со своими безумными речами и восторгами, и потому Райту он пошел искать уже совсем поздно. Шерг уже был закрыт на ночь, и Деанта пошел по галереям, с фонарем в руке. Здесь всегда было темно и холодно, большинство дверей были заколочены. Лишь у нескольких дверей, как он знал, внутри стояла стража, и там жили люди.

Райта был в доме Маллена, как и предполагал Деанта. Как и во всем шерге, вокруг большой круглой очажной комнаты располагались комнаты-закуты. Раньше, говорят, их обогревали жаровнями, но сейчас, когда с топливом было совсем плохо, жаровня была лишь у Маллена, а остальные спали в очажной. Сейчас огонь в очаге еще горел, кто-то уже заснул, кто-то тихо беседовал, за женской перегородкой тоже шел тихий разговор, и порой слышалось хихиканье. В воздухе висел чадный запах очага, войлока и тяжелого аромата притираний, которыми женщины пытались хоть немного отбить запах не слишком чистых тел. Пустынные, как помнил Деанта, намазывались жиром и соскребали его потом костяными скребками, и так чистили себя. А здесь сохраняли северный обычай.

Райта лежал в стороне, завернувшись в темно-коричневый косматый плащ. Он еще не спал. При приближении Деанты он резко поднялся и встал, настороженный, напряженный, готовый к драке.

— Я пришел просить у тебя прощения, мой брат в третьем колене, — сказал Деанта.

Райта не сразу ответил. Он смотрел недоверчиво, ноздри его нервно раздувались, как у принюхивающегося хищника.

— Прощения?

— Да. Я должен был оставить тебе твой бой. Прости меня, я не хотел тебе позора.

Райта поджал губы, опустил голову.

— Я был глуп. Ты был прав, — ответил он рублеными, короткими фразами. Переломить гордость ему было трудно, очень трудно.

— И все же ты убил червя, в конце концов. Ты хорошо дрался.

Райта вдруг улыбнулся — сначала коротко, неуверенно, а потом во весь рот, сверкая белыми острыми зубами. Он подпрыгнул на месте, запрокинул голову, и запел:

— Я, Райта, я славный воин!

Был тяжелым бой,

Были злобными твари!

Но мой нож не знает промаха!

Я воздам хвалу отцу моему, Маллену!

Я воздам хвалу моему брату, Деанте!

Ибо они сильные воины,

И быть рядом с ними в бою — слава и честь!

Райта прыгал и топал ногами, бил себя в грудь и смеялся. Деанта, поймав ритм, стучал кулаком по колену, а люди в очажной, застыв от удивления, смотрели на это зрелище. Потом кто-то засмеялся, кто-то начал прихлопывать, кто-то подхватил припев Пустынных — айя-айя-айя!

Маллен, отдернув тяжелый войлочный полог, незаметно вышел из комнаты. Он смотрел хмуро, но улыбался.

— Ты все же будешь королем, парень, — прошептал он. — Правильным королем будешь.

А на другой день Деанта повел отряд встречать караван великого Тианальта. Райта был с ним.

Вирранд вошел, чуть пригнувшись. Пустынные, когда-то вырезавшие этот шерг в песчанике, были и тогда невелики ростом. Впрочем, Вирранд считался одним их самых высоких людей Юга, ему почти везде приходилось пригибаться. Маллен, нарядный, с расчесанной и заплетенной в косу бородой ожидавший гостя, велел слуге принести хороших свечей, не жировые плошки, но Тианальт махнул рукой.

— Не нужно. Сестра у себя?

— Да.

— Как она?

— Здорова.

— Я не об этом.

Маллен кивнул. Вздохнул.

— Голова у нее все хуже, — пробормотал он. — Она все дальше уходит.

Вирранд сжал и разжал кулак.

— Плохо выглядишь, брат, — сказал Маллен, полулежа на кошме у жаровни. Вирранд молча кивнул. Он неотрывно смотрел в огонь и медленно-медленно, не чувствуя вкуса, пил вино. Сам же и привез это вино. А еще он привез зерно и вяленое мясо, сушеные фрукты, лекарства и горючий камень, соль и ткани, оружие и еще много-много невероятных ценностей, на которые, разинув рот от восторга, пялился Райта. Столько сокровищ он никогда не видывал. Пока лошадей разгружали на площади поселения и перетаскивали груз в кладовую, Райта все смотрел и смотрел, не понимая, как может в одном месте быть сразу столько богатства.

Снаружи угасал день. Из пустыни начинал течь лютый холод, и, смешиваясь с дневным жаром, давал недолгую прохладу. Из земли быстро полезла трава, раскрывались на кустах и деревьях кожистые, лаковые почки.

Вирранд вышел на внешнюю галерею, к огням и голосам. Маллен последовал за ним.

— Весело им. Будто все так и надо.

— Они не помнят другой жизни и белой луны.

— Да тут и постарше есть.

— Что же и им не порадоваться? Караван пришел — значит, можно жить.

— Долго ли?

— Хоть сколько. Устал ты, брат.

— Устал.

— Пошли в дом.

— Погоди пока, как холод залютует — уйдем. Красиво тут.

Маллен поднял брови, но ничего не сказал. Привык уже. А Тианальт что-то красивое нашел в этом убогом, мертвом месте, где между льдом и пеклом вся жизнь под землю прячется.

— Как там?

Вирранд дернул плечом.

— Хреново там.

— А точнее?

— А точнее почти ничего сказать не могу. Людей оттуда, через Анфьяр, приходит все меньше. Они говорят… разное.

Маллен помолчал.

— А ты что думаешь?

Вирранд повернулся к нему. Над горизонтом почти совсем поблекла узкая полоска тусклого заката. Пустыня благоухала, цвела, полнилась звуками.

— Что в Столице — я не знаю. Рассказывают странное. Будто вокруг города сами собой цветут и плодоносят сады, и на деревьях растет все — печеный хлеб, и сладости, и мясо, и одежда. — Он посмотрел на Маллена. Поймал его взгляд. — Да. Я тоже начинаю думать, что это так. И потому в других землях… такое. Ладно. — Он снова стал смотреть на пустыню. — В город, как говорят, даже можно войти. Но выходят из него только войска. И войска эти вынюхивают и вычищают еще уцелевшие поселки.

Маллен вспоминал, как десять лет назад, когда через Анфьяр валом повалил беженцы, брат рассказывал: "Я принимаю их — а они начинают требовать — дайте нам жратву, дайте нам жилье, мы хотим жить так, как хотим, а не так, как вы нам позволяете, и я прихожу и вешаю, вешаю… Или мои люди сами собираются с дрекольем и вырезают всех — до младенцев. И снова прихожу я, и вешаю…" А сейчас почти не приходят. И что, стало ли легче? Нет. Вирранд был на грани надлома. Маллен нарушил молчание.

— А там еще кто-то уцелел?

— Будешь дивиться, брат, но это так. Многие забиваются в глушь, живут уединенными деревеньками. Огораживаются частоколами, обороняются от тварей. И от этих… Как-то выживают. Те, кто приходят, говорят о том, что отряды из Столицы ходят по дорогам. И с ними всегда один-два слухача. И с тенями у отрядов непорядок.

— То есть?

— То есть теней у людей многовато и ведут эти тени себя странненько.

— Понял.

— А что в самой столице — не знаю. Анральт Одноглазый Лис туда посылал людей. Либо возвращаются ни с чем, либо вообще не возвращаются. Лис еще говорит, что в столичных отрядах довольно много стариков. То есть, тех, кто родился еще при белой луне. — "Это им лет двадцать пять — тридцать самое малое, старикам этим, значит", — подумал Маллен.

— А вот если в отряде одни молодые, то такой отряд может идти и не по дороге, а по дикой земле. И тени там. Такие. Не у всех, но такие.

— Что барды говорят?

Вирранд скривился, явно передразнивая кого-то:

— Ничего точного сказать не могут, хотя предположения есть. Они, — вдруг взорвался Вирранд, — думать изволят, а времени нет! С каждым днем все хуже! — Вирранд подался к брату. — Скоро что-то такое стрясется. После чего уже ни о ком заботиться не надо будет, — проговорил он громким шепотом, выкатив глаза. — И я не вижу исхода. Надо как-то со всем этим кончать.

— Так, может, уже пора сказать Деанте?

Тианальт провел руками по лицу.

— Я боюсь нарушить Правду.

— Да ты уж тыщу раз ее нарушил, — отмахнулся Маллен. — Знаешь, что говорит Сатья? Я, понимаешь, сам-то дурак, куда мне до высших материй, так что бардов слушаю. А Сатья говорит — нельзя быть человеком и не вляпаться в Неправду. И дело не в том, чтобы не вляпаться, а в том, чтобы это осознавать.

— Очень мудро. И что?

Маллен помолчал.

— Барды, по крайней мере, те, которым я доверяю, странные вещи говорят. О том, что главное — не пытаться остаться чистеньким, а быть готовым отвечать за свои дела и не валить ответственность на других.

— Перед кем отвечать?

— Наверное, перед богами, — неуверенно ответил Маллен. — Хотя не знаю. Боги ведь спят…

— И я бы поспал, брат. У тебя нет ли какой дурманной травы? Чтобы заснуть и не видеть снов? А то сны мучают последнее время.

— А ты не мучайся, — ответил Маллен. Его начинал раздражать этот разговор. — Сделай, в конце концов, то, чего ты так хочешь. Пошли парня встать на Камень.

— Я боюсь…

— И хочется, и колется? Или хочешь сказать мне, что тебе жаль парня?

Вирранд зло дернул ртом.

— Мне совестно, но — нет. Его родили для того, чтобы он просто пришел и встал на Камень. Он только ради этого и нужен. И мне стыдно, потому, что и я от него только этого и жду. Я устал, я боюсь, я хочу так или иначе со всем этим покончить.

— Ты его совсем не любишь?

— Люблю. Но, боюсь, не так, как должен бы.

— Зато мать его любит. До безумия.

Оба замолчали, осознавая смысл сказанного.

— Не тяни, брат.

— Я не знаю, пора ли.

— А чего ты ждешь? Знамения? Чтобы земля содрогнулась, и боги проснулись, что ли?

Послышался торопливый топот ног.

Оба повернули головы.

Льенде, запыхавшись, влетела на галерею.

— Господин Вирранд, господин Маллен, — задыхаясь, проговорила она, — приехал господин Онда!

— Один? — изумился Вирранд.

— Да! — в восторге воскликнула Льенде. — Один! Сам! Через пустыню! И твари его не тронули! Он герой!

— Вот тебе и знак, — глянул на брата Маллен.

***

Тийе пряталась вместе с Имой в канаве за сараем, в мертвой зимней крапиве в человеческий рост. Может, Хесса был плохой бард, деревенский бард, бард-недоучка, но обычные твари через его круг не ходили. Только этим, белым, за которыми тянулись, словно липкие внутренности, тени, круг оказался нипочем.

С белыми приходили Юные. Ровесники Тийе и Имы, или чуть постарше. Они убивали спокойно и бесстрастно. Убивали всех взрослых и тех, кто сопротивлялся, остальных уводили в Столицу, и больше никто никогда их не видел. Потому в лесу на всякий случай было сделано убежище. Твари были не так страшны, как эти, с тенями.

А среди горящих домов шла бойня. Это в прежние годы люди с трудом могли убивать детей, пусть они и в белом, и с хвостами теней. У них были тела и лица детей. Теперь это уже не мешало.

На сей раз белые напали внезапно. Наверное, какое-то колдовство было, что сторожа их не заметили и не успели предупредить никого. И теперь белые отрезали путь к бегству, и было их много. Тийе сразу поняла, что никто не уцелеет. Потому просто упала лицом в крапиву, потащив за собой Иму. Они лежали, закрыв глаза и заткнув уши.

"Меня тут нет", — изо всех сил шептала про себя она. Откуда взялось это дикое поверье, что если не видеть и не слышать, то и тебя не увидят и не услышат? Тийе не очень в это верила, но сейчас больше ничего не оставалось. Похоже, так она и не то уснула, не то ушла в забытье, потому, что проснулась от того, что ее колотил по плечу Има.

— Ну вставай же, вставай! — всхлипывал он. — Вставай.

Среди горящих домов было пугающе пусто и тихо.

— Пойдем отсюда, — сказал Има.

— Куда?

— В убежище хотя бы…

— А потом?

— Уйдем куда-нибудь, — уже не так уверенно сказал Има. — На юг?

— По дорогам? Там убьют.

— А куда денемся? — растерянно сказал Има. — Все ж ушли куда-то.

Има был старше и сильнее, но всегда слушался Тийе.

— Ну хотя бы до утра тут посидим.

Они забились в канаву, под гнилые доски, и прижались друг к другу.

Ближе к рассвету Тийе разбудили отчаянные кошачьи вопли.

— Что там? — испуганно шепнул Има.

— Не знаю, — одними губами ответила Тийе.

Има выбрался из канавы и осторожно выглянул из-за угла почему-то уцелевшего сарая.

Снова раздался отчаянный кошачий вопль, и вдруг Има сорвался с места и, дико заорав, побежал туда, где в полумраке скользили люди, за которыми тянулись живые тени.

— Не трогай! Не трооогааай!!!

Он всегда был жалостливый. Тийе, чувствуя, как слабеют ноги и живот, зажала уши, зажмурила глаза и спрятала голову в коленях.

"Ничего нету. Ничего нету, — повторяла она. — И меня тут нет. Нет меня".

Когда стало тихо, Тийе выбралась из убежища. Теперь было светло. Никого не оставалось вокруг. Твари потом придут за падалью, но это не так страшно. Хуже, если придут люди.

Тийе подняла валявшиеся на земле окровавленные вилы. Ножик Имы оставался у нее, почему этот дурак не взял его, почему…

Она, стараясь, не смотреть, перерезала обе веревки. Кошачий трупик было отнести в сарай легко. Она разрыдалась от жалости. Тащить Иму было тяжело, зато не до слез было. Надо было унести его, Има был хороший, только жалостливый. Хотя кошку ей тоже было жалко, даже жальче деда Хатары, дед был злой и вонючий, а кошка хорошая и мягкая, и ласкалась всегда.

Она затащила Иму в сарай. Странно, что он не занялся. Ну, значит, повезло. Она взяла головешку и сунула в сено. Другую — в солому на крыше. Когда огонь разгорелся, Тийе постояла немного, не зная, куда идти. Дороги были опасны везде, лес тоже. Но ей было все равно. Она уже не боялась.

Взяв на плечо вилы и сунув в чехол ножик, она пошла на юг. Больше идти было некуда. На севере — страшная до одури Столица. Вокруг столицы каждый сам за себя. Все сейчас сами за себя. Оставалось только на юг. Там, говорят, земля течет молоком и медом, люди добрые, а господин Тианальт прямо как настоящий король. Поговаривают, что оттуда настоящий король явится, и всю несправедливость выправит.

Девочка с вилами на плече и ножиком в кармане шла на юг. Иногда по дороге, иногда по лесу. И никто ее не трогал. А она не задумывалась, почему.

***

Анье было холодно, несмотря на жаровни. Анье сидела, завернувшись в черное меховое покрывало на толстой черной кошме. Она сидела, обхватив руками колени, такая беззащитная, тихая. Волосы ее были распущены, и тонкое нежное лицо словно висело в воздухе среди темноты. Ей исполнилось всего тридцать семь лет. Тианальтовская порода была моложава, и Анье могла сойти за совсем молоденькую женщину.

На лице ее была улыбка, глаза чуть прищурены, губы беззвучно шевелились. Куда она смотрела, что видела? Она не замечала брата, не слышала его шагов.

— Сестра, — негромко сказал он, садясь. Анье очнулась не сразу. Посмотрела на брата удивленно, потом вроде бы узнала.

— Вирранд! — она потянулась к нему. — Ты привез мне весточку от моего государя?

Вирранд вздрогнул.

— Да, — через силу выдавил он. — Да.

— Когда он приедет? — Анье вскочила, схватила брата за руки, заглядывая ему в глаза.

— Скоро.

— Ты ведь привез подарки от него, да? — она выглянула в окно, где разгружали повозки.

"Я пришел забрать у тебя сына, — подумал он. — Не сейчас, но скоро, уже скоро".

Анье уже вскочила, захлопотала, закричала, подзывая служанок.

— Несите вино, несите мясо, несите хлеб! Господин мой брат приехал с вестью от супруга моего! Супруг мой прекрасен, он прекраснее всех мужчин, и венец на волосах его, черных, как ночь!

На ее крик из угла поднялась полусонная служанка, увидела Тианальта, спохватилась, вскочила, но он знаком отослал ее. Сестра была в своем мире, где ее окружали призрачные служанки, гости, яркие стены и высокие окна, открытые в ночь. И там был ее придуманный король.

А здесь был шерг, и караван во дворе. Вирранд вдруг впервые осознал, как мало он увидел здесь детей. И так было не только здесь. Женщины перестали рожать? Или во младенчестве умирать дети стали? Прежде такого не было. Да когда было это "прежде"? Двадцать лет назад? Когда луна была белой? Тогда все было не так. Мир был другим.

Вирранд не хотел об этом думать. Пока он не думал о том, что было до красной луны, он мог продолжать жить и делать свое дело, не задумываясь о том, что будет после. Жизнь состояла из выполнения его Дела. Колесо крутилось, колесо катилось по дороге и надо было, чтобы оно и продолжало катиться по дороге. О начале дороги он предпочитал не думать, о конце тоже. Не он толкнул колесо, не ему и останавливать его — или пускать с горы. Его дело — катить колесо.

Вирранду было страшно думать.

Страшно было осознавать правду слов Сатьи о том, что человек способен свыкнуться и смириться с чем угодно. Страшно было думать о том, что все его, Вирранда. усилия — ни к чему. Потому, что сам Вирранд ощущал себя той самой двуногой скотиной, которая привыкает ко всему. Он привык не доверять людям. Он привык быть жестоким. Он привык заставлять других подчиняться себе. Привык считать себя правым.

Вирранд не видел, как можно остаться чистым. Он знал только один выход — истинный король должен встать на Королевский камень и заявить о своем праве. Тогда будет восстановлена Правда земли.

Беда в том, что Вирранд в это не верил. Не смогут перемениться люди в один миг. Не станут злые добрыми.

Но другого выхода он не знал, а потому катил свое колесо и ждал часа, когда отнимет у сестры сына и отправит его к Камню.

Главное, чтобы его самого не убили до того. Потому, что если его убьют, некому будет катить колесо дальше. Маллен хороший командир, но не правитель, нет. Правителем мог бы стать малленов отец, Тиво Ньявельт, но дядюшка уже ушел из снов богов. Маллен просто не удержит Юг.

Вирранд закусил губу.

"Все потому, что нет Правды. Ни у кого нет. Иначе не человек держал бы землю, а земля человека. Королевский камень сам выбирает короля, и земля дает ему силу, а король блюдет Правду земли. Сейчас все наоборот. Мы вцепились в землю когтями, и каждый тащит на себя. И я тоже".

И выхода-то нет.

Остается только отправить Андеанту к Камню.

И будь что будет.

Онда не стал отдыхать. Он отдал слугам коня, вымыл лицо и руки, и поспешил в круглый покой, где его уже ждали Вирранд, Маллен и Сатья Королевский бард. Всех, кто жил в Доме Маллена, на эту ночь выселили в другие дома, кухню и казармы, где и так уже было много народу — Вирранд приехал не в одиночку. Что же, больше народу — теплее спать, никто не протестовал. Тем более, это был приказ великого Маллена и великого Тианальта.

У Маллена было довольно тепло. В очаге ради высоких гостей горели настоящие поленья. Толстые циновки устилали пол, грубые толстые ковры висели по стенам, тяжелый войлочный полог перегораживал вход, который охраняли люди Маллена и Тианальта. Вирранд поднялся навстречу барду и обнял его. Онда сел на набитую шерстью подушку, придвинул к себе столик с горячей едой.

— Прошу прощения, но я наплюю на приличия и буду есть и говорить одновременно.

Маллен хмыкнул. Вирранд улыбнулся краем рта. Сатья сидел молча, лицо его было почти неразличимо во мраке.

— Они согласились? — спросил Вирранд.

— Согласились, но не все так просто. — Онда оторвал здоровенный кусок мяса своими лошадиными зубами и начал жевать. — Скажу вот что. В Холмах жива Правда короля. И потому мы им можем доверять — но они нам не больно доверяют, и правы. Будь я на их месте, тоже сто раз подумал бы.

Онда снова принялся за еду. Огромные челюсти перемалывали жесткие жилы, на скулах ходили желтые желваки, на блестящем лбу высыпал пот.

— Там хорошо, в Холмах.

— Тварей, что ли, нет? — встрял Маллен.

— Тварей там хватает. Раздора там нет, вот что. — Онда закончил есть, поискал глазами, чего бы еще сожрать, но поскольку прямо сейчас ничего не было, припал к кувшину и начал глотать горячее сладкое вино огромными глотками. Кадык мощно ходил на толстой шее, и Маллен завороженно смотрел, не в силах отвести взгляда.

— Они помогут, — еще раз сказал Онда. Уставился на Вирранда. — Но они хотят заложника.

— Кого? — коротко спросил Виранд.

— Тебя, господин.

Маллен не удержался и выругался от изумления. Вирранд тяжело уставился на Онду, но бард смотрел на Сатью. Казалось, барды разговаривают молча, взглядами.

— Только тебя, господин, — повторил Онда, предваряя вопросы.

— Меня в заложники? — Вирранд даже расхохотался от нелепости и дерзости требования. Он хохотал долго, хотя ему уже не было смешно, и по щекам катились слезы. — Это невозможно, — под конец сказал он.

— Однако таково его требование.

— Он с ума сошел?

Онда сел рядом, сцепил лапищи.

— Он сказал, что ты просишь многого, так и он взамен попросит многого.

— Я Блюститель Юга!

— А он король. Он землю держит, а ты с землей не венчан.

— Да, чтоб его, мой Юг не меньше его Холмов!

— Но ты все равно ему не равен. Сейчас в мире король только он.

— Не было толку ездить, — сказал Вирранд. — Я не пойду в заложники.

— А почему? — послышался из мрака голос Сатьи.

Вирранд еле удержался от злого слова, закусил губу. В душе его бушевали возмущение, злость, гордость. Что себе возомнил этот Ночной? Все здесь называли Вирранда великим. Он — надежда Юга, надежда Дня!

"Нет, надежда Дня — твой племянник".

Это Онда говорит? Нет, бард сидел и смотрел в пол, поджав губы.

Вирранд сел.

"Ты только Блюститель".

— Ты что-то сказал, Онда?

— Нет, господин.

— Ты, Сатья?

Сатья лишь покачал головой. Маллен смотрел на них широко открытыми глазами. Вирранду хотелось озлиться, заорать — но что-то не давало. Надо, чтобы все вышли. Пусть никто не видит! Не мешает!

— Тогда выйдите оба. Нет, все выйдите, и ты, брат Маллен, тоже. Мне надо побыть одному. Я должен подумать.

Онда вышел последним. На пороге оглянулся.

— Позови меня, господин, когда надумаешь.

Вирранд кивнул, раздраженный тем, что бард никак не уйдет. Оставшись наедине с собой, Вирранд прислушался к тишине.

— Я…, - осторожно проговорил он, — не могу идти в заложники. Я не могу оставить Юг. Без меня все погибнет.

"Да ну? Ты один здесь? Ты все держишь один? Чего стоит пустынное порубежье без Маллена? Его даже Шенальин признают, а тебя — нет. А весь рубеж от Уэльты до Холмов держит Лис. И ты давно уже свалил на него все дела границы и разведки за Анфьяром. А братья Онгиральты стерегут Лес — Анра на Западе, а Итмера — на востоке, до самых Болот. И разве не без тебя отстаивал Уэльту Эрниельт Скала?"

— Но я их всех объединяю. Я. Я! Если я уйду…

"…они перегрызутся? Или ты боишься, что кто-то станет великим, кроме тебя? И вместо тебя?"

— Да нет, когда я был ранен, Аннерельт…

"И какая разница? Ты был ранен, они ждали, что ты исцелишься и встанешь во главе их снова. И сейчас они будут ждать твоего возвращения. В чем разница?"

— В чем разница, — повторил Вирранд. — В чем?

Вирранд не спал всю ночь, даже не ложился. Ему казалось, что если он ляжет, он задохнется.

Как мало он в последнее время думал о своих людях. А ведь Эрниельт, молчаливый и тихий молодой человек, недаром заслужил у своих людей прозвище "Скала". И ты, Тианальт, не скажешь, что у него нет своей головы на плечах. Пока ты торчал в Тиане, он удерживал Уэльту, и не просто в осаде сидел, а сам нападал. А людей боеспособных у него было — и говорить-то смех.

Это ладно, а всем Югом он управлять сможет?

Маллен… он не хочет. Но можно и заставить. В конце концов, он, Тианальт, блюститель Юга, он вправе. Но Маллен тоже братоубийца. Земля не будет его слушать… Опять эти мысли о танце на лезвии ножа между Правдой и Неправдой… Ведь невозможно не делать зла. Не-воз-мож-но.

Нет, Тианальт, ты не о том думаешь. Кого ты оставишь вместо себя?

Онгиральты, черноволосые гиганты. Он помнил обоих. Один смешлив, другой мрачный и какой-то обиженный. Старший мрачный, да. Им и легче, и труднее, чем Эрниельту — Лес тянется с запада на восток, идет по подножию Холмов. Места не слишком населенные, да и не больно-то айримовы сволочи суются в Лес. Однако, сейчас он просто кишит тварями… Анра Онгиральт держит западную половину Леса, и боятся его и свои, и чужие как не знаю кого. Итмера Онгиральт воюет на востоке, на границе с Болотами.

Твари, твари… Но Онгиральты удерживают их. Или земля им помогает, чуя их правду? Нет, Онгиральты привыкли к лесной войне, больших сражений им вести не приходилось… Лесная стража — та еще вольница, а Онгиральты держат их в кулаке и как-то ухитряются управляться с делами на всех границах Леса, да и не только на границах. Вирранд улыбнулся, вспомнив засаду в Девичьем овраге во время очередного летнего наступления с Запада много лет назад. Пожалуй, эти могли бы управиться и со всем Югом.

Но почему-то все больше он думал об Анральте. Возможно, потому, что не было человека, который мог бы назвать себя врагом Анральта. Или Вирранд просто не знал таких. Не зря его называли Лисом Границы. Если Онгиральты могли бы косо посмотреть на слишком молодого Эрниельта, то Анральт — этот был по душе им всем.

Всем, кроме Вирранда Тианальта. Потому, что свою сестру, вдову короля, он не отдаст никому из простых смертных. Безумную бедную Анье. А Лис ее любил всегда, Вирранд это знал.

И Вирранд ощутил, что если не решит сейчас, прямо сейчас, он передумает.

"Думай не только о Юге".

Вирранд вздрогнул. Но кроме него здесь никого не было. Ты наедине с собой, Вирранд Тианальт. Ничто сейчас не беспокоит тебя, никто не взваливает на тебя заботы. Побудь наедине с собой и подумай о том, что ты на самом деле значишь, Вирранд Тианальт.

Неужто можно привыкнуть к ночи пустыни? Холод проползал сквозь щели, холод просачивался в нутро камня, и тот сам начинал пульсировать стужей, сырой, сизой, всепроникающей. Холод вползал в тело, вгрызался в кости, как голодный пес, и кости начинали ныть. Тупая, глухая боль, ее можно стерпеть, но к ней невозможно привыкнуть.

Или Тианальт просто стареет? Вирранд плотнее закутался в мех. Странно, руки у него были теплыми, почти горячими, но ему было холодно, холодно даже внутри, даже язык и нёбо были холодными.

Очаг не давал тепла и почти не рассеивал мрака. Тьма была ощутимой. Сухой как пыль. Нежно-шершавой. От нее было трудно дышать, и страх, отвратительный страх зашевелился в животе.

— Я Вирранд Тианальт, — прошептал он беззвучно. — Я Блюститель Юга, но Деанта — надежда Дня. Всего дня. Не только Юга.

"Действуй, Тианальт".

— Онда! — крикнул он, даже не зная, какой сейчас час и сколько времени минуло.

Бард вошел сразу же, остановился у двери, выжидательно глядя на Блюстителя Юга.

— Я решил, я принимаю условия. Вместо меня блюсти Юг остается Теона Анральт.

— Кривой Лис? — заулыбался Онда.

— Да. Я должен написать письма, чтобы все знали, что теперь, до моего возвращения главный — Теона Анральт. Я не могу отозвать командиров, потому хочу, чтобы им были доставлены мои приказы. — Он помолчал. — А ты, Онда, поедешь к Лису и передашь ему на словах, что я поручаю ему мою сестру.

Онда молча посмотрел в лицо Вирранду. Кивнул.

— Сделаю, господин.

— Ты ведь потом придешь в Холмы со всеми теми сведениями, о которых просил король?

— Да. Барды уже получили указания.

— Хорошо, — кивнул Тианальт. — Я сделаю распоряжения, напишу письма, и поеду. Буду тебя ждать в Холмах.

— Теперь наша надежда будет еще крепче, — улыбнулся Онда.

Вирранд усмехнулся и покачал головой.

— Встретимся.

— Думай не только о Юге, господин, — сказал, вставая, Онда.

"Думай не только о Юге".

Вирранд вздрогнул. Но кроме него здесь никого не было.

— О чем они говорят, как думаешь? — жарко шептал Райта в ухо Деанте. Они не стали ночевать в Доме Анье, а перебрались в нижние кладовые, где разместили прибывших воинов. Было много разговоров, рассказов, но люди очень устали, потому вскоре все улеглись спать — в меховых мешках, бок о бок друг с другом для пущего тепла. Райта и Деанта лежали рядом.

— Не знаю, — прошептал в ответ Деанта. — Они великие, у них свои разговоры. Надо будет — скажут…

А на душе было странно. Он чувствовал, что наступает какой-то перелом в его судьбе, и скоро привычная жизнь кончится.

Поутру Деанту позвали к великим. Райту не позвали. Маллен отправил его к угрюмому Мордатому Анре упражняться с мечом и копьем вместе с остальными. А Дина призвал к себе сам Вирранд Тианальт. Вот почему Райту опять никто не позвал? А ведь он тоже держателю Юга родич!

Это было несправедливо. Так несправедливо, что плакать хотелось. И Маллен, и Тианальт, и Онда — все ни в грош его не ставили и не ценили. Да еще Мордатый лупил его как какого-то мальчишку. А ведь Райта уже четыре года как мужчина и воин!

Райта едва сдерживал злые слезы, но решил держаться стойко. Он еще покажет. Всем покажет…

— Пора, — сказал Тианальт, не поворачиваясь к Деанте.

— Хорошо, — ответил юноша. Вирранд резко обернулся.

— И все? У тебя ни вопросов, ни страха?

Деанта помотал головой.

— Нет. Я всегда знал, что это будет, я готов. Когда выступать?

— Подожди, подожди. Ты же даже не знаешь, что надо…

— Знаю. Я должен добраться до Столицы и встать на Камень.

— А что потом? Что потом, ты не думал?

— Не знаю. Я знаю только, что должен сделать. Меня ведь и родили для этого.

Вирранд опустил глаза. Он ведь сам так говорил парню. Он снова посмотрел на Деанту. Похоже, тот и правда совсем не волновался и не задавался вопросами. Он знал о своем долге — и больше ни о чем не думал.

"Простец спасет мир". А останется ли жив этот простец? Вирранд прикусил губу. Ведь этот парень ему куда ближе и понятнее, чем это странное и расплывчатое "весь мир".

— Потом, наверное, все будет хорошо, — улыбнулся Деанта.

Вирранду захотелось заплакать.

— Когда мне отправляться?

— Не торопись. Тебя поведут Ночные. Поведут под землей и тайными земными тропами, чтобы тебе легче было добраться до Столицы. Но я отправляюсь к ним заложником. Ты поедешь к Лису и там будешь ждать вместе с Ондой.

— Хорошо, дядя, — ответил Деанта. Затем посмотрел ему в лицо. Глаза у него были темно-синие, мягкие. — Мать ведь исцелится тогда? Да?

— Да, племянник. Да, — ответил Вирранд Тианальт, держатель Юга. Он и правда сейчас в это верил.

Глава 6

ХОЛМЫ

Под копытами жирно чавкала мокрая земля. Звук гулко отдавался от потолка и стен огромной пещеры. Насколько она была велика, Вирранд видеть не мог. Светильники Ночных были слишком слабы для его глаз, а свет дня он последний раз видел три перехода назад, обернувшись перед тем, как окончательно погрузиться во тьму.

Онда распростился с ним у входа в подземелья, у руин среди Леса, неподалеку от того самого места, где много лет назад Анье встретила Ночного. До этого места они доехали почти спокойно, красноглазыве волки нападали только два раза, полудницы плакали, но не рисковали появляться в виду, только последний всадник, обернувшись, увидел, как мелькнули между деревьями белые волосы. Никто не погиб, никто не был ранен. А вот какие твари ждут здесь, во мраке?

Они переправлялись сейчас через неглубокую подземную реку, пронизывающе холодную. С потолка капала вода, струилась по стенам, выходила из-под скал, стремилась непонятно куда и снова уходила под скалу. В мелкой воде над желтым дном сновали слепые рыбы.

"И что они тут едят? В воде вообще ничего нет".

— Эти не опасны, — послышался голос коренастого седого Ночного. Он словно угадал мысли Вирранда. Или Онда уже задавался таким вопросом? — Дурное место будет позже.

— Это ты на Болотах в Восточной четверти не бывал, — буркнул еще кто-то из темноты.

Язык Ночных почти не отличался от языка Дня, хотя оба рода людей давно уже жили обособленно. Вирранду язык Ночных казался немного устаревшим, что ли, но вполне понятным. Ну, и небольшой акцент присутствовал — Ночные слегка растягивали гласные. Вирранд не был особо ученым человеком, но немного знал о том, как учат бардов, о старинном языке, который сохранился еще со времен до Камня, о совсем древних преданиях, в которых слова вроде были понятны, но смысл их, похоже, был иным, чем сейчас. Онде, наверное, было легче, но и Вирранд уже привыкал к говору Ночных.

— Сейчас ты начнешь травить про гигантских пиявок, — засмеялся седой.

— Если бы одни пиявки. Там хватает… всякого. Эти Болота уходят до самой Стены, говорят.

— Как и Пустыня.

— Или Море.

Вирранд перевел коня через подземную речку и остановился на другом берегу — плоском, из желтой глины, смешанной со щебнем. Вода помутнела, по течению плыли куда-то в темноту желтые клубы мелкой мути. Старший отряда, спокойный и молчаливый Хантейя — бледный, как все Ночные, черноволосый и скуластый, остроносый и бровастый, сказал, наконец:

— Здесь безопасно.

"Как ребенка успокаивает". Вирранд усмехнулся краем рта и ничего не ответил.

— Безопаснее, чем если идти поверху, — закончил фразу Хантейя. — Под землей власть короля, а он держится Правды.

"Посмотрим. Если так, то Деанте легче будет добраться до столицы".

Река словно отрезала его окончательно от Дня. Впереди была Ночь.

Сколько прошло дней — Вирранд не считал. Время перестало существовать, когда исчезла смена дня и ночи. Кони Ночных шли спокойно, видимо, подземные пути им были привычны. Конь Вирранда, Шелковник, нервничал, но присутствие хозяина пока успокаивало его. Глаза коня давно были закрыты шорами, и шел он исключительно повинуясь Вирранду.

Потолок пещеры вскоре стал ниже, стены сдвинулись, пол стал ровнее, и Вирранд понял, что они вступили в рукотворные туннели. Когда он спросил Хантейю, кто построил эти туннели, тот ответил:

— Не знаю. Они очень старые. И мы так не строим. Может, боги.

И большего от него Вирранд не дождался. Стены были гладкими, камни были словно сплавлены. Маллен рассказывал, что в гнездах стрекотунов есть такие ходы — совсем гладкие, но стрекотуны склеивают слюной песок, и он становится ровным как стекло. А в древних логовах драконов камни оплавлены. Может, драконы?

Вирранд поежился. Хорошо, что их почти не осталось. Правда, кто знает, времена сейчас дикие, все может быть.

Они ночевали — или дневали? — в больших нишах, словно нарочно сделанных для отдыха. В них имелись очаги, запас угля, и везде был источник воды. Они ехали мимо арок, открывавшихся в непонятную пустоту, по краю обрывающихся в бездну пропастей, мимо уходящих куда-то каменных лестниц и гладких пандусов. Подземелья были полны звуков. Спутники Вирранда были спокойны, постепенно и Вирранд привык к вечному голосу пещер. Но иногда привычную ткань звуков глубины нарушало нечто иное, и тогда Ночные останавливались или ехали медленнее, от отряда отделялся маг и пара воинов, и уходили вперед или в сторону, откуда шел звук. Несколько раз Хатейя приказывал двигаться с чрезвычайной осторожностью. Маг, видимо, заговаривал лошадей, затем им заматывали тряпьем копыта, и животные шли очень-очень тихо.

Два иди три раза гулкое пещерное эхо приносило человеческие голоса, искаженные настолько, что невозможно было понять, откуда идет звук и что говорят. Запах факельного чада говорил о том, что это Дневные, но кто именно — проверять никто не спешил. Может, рудокопы, может, вовсе не рудокопы.

Порой вдруг ощущалось движение воздуха и откуда-то приходили странные запахи — порой отвратительные и вызывающие невольный страх. А один раз, когда туннель некоторое время спускался вниз — Вирранду казалось, что спуск этот бесконечен — на него внезапно, как приступ тошноты, накатило непонятное. Странная слабость. Как в детстве, от внезапного страха, тошнота, пронизывающий холод и бессилие. И шепот, чужой шепот в голове. Вирранд вцепился в гриву коня, одурев и валясь вниз.

Когда он снова начал соображать, ему было худо как после перепоя. Холодная желчь подступала к горлу, голова болела и кружилась, его всего трясло. Они остановились, двое спешенных Ночных поддерживали его. Ночные тоже не очень хорошо выглядели, но все равно куда лучше него. Кони были спокойны — маг поработал хорошо.

— Выпей, господин, — говорил участливо коренастый, тот самый, что рассказывал тогда про пиявки и болота, Тагера звали его, как успел усвоить Вирранд. — Бездна шепчет. Вам. Дневным, непривычно, а мы что, мы у Провала с юности стоим. Ты, господин, еще хорошо держишься.

Вирранд, не отвечая, присосался к фляге — пить хотелось жутко. Питье явно было наговоренным, потому как полегчало очень быстро.

— Бездна шепчет, — морщась, проговорил Хантейя. — Провал близко.

Маг, молодой человек с широким лицом и жесткими, торчащими в стороны черными волосами, ничего не говорил. Он просто посмотрел на Вирранда, пожевал губами, и снова поехал вперед вместе с двумя воинами.

Наконец, через много часов, или дней, или недель бесконечной тьмы, когда Вирранд уже почти забыл, что есть еще какой-то мир, кроме мира темноты, холода, странных звков пещер и подземелий, и даже что-то начал видеть во мраке, их встретил дозор Ночных. Через несколько часов они проехали заставы, и Хантейя с видимым облегчением сказал:

— Ты в Холмах, господин. И моя голова останется при мне.

Это был один из малых Холмов, чьи хозяева были прямыми вассалами королевского дома Полной Луны. Гонцы в Королевский холм были отправлены сразу же, и хозяин — пожилой и худой, с длинным лицом — сказал, что не пройдет и пяти дней, как прибудет почетная свита, а пока он будет рад принять у себя гостя.

Радушие Ночных казалось Вирранду скорее холодной вежливостью. Но они вообще были сдержаннее Дневных, не поймешь, о чем думают.

Хозяин, высокородный Ирэйя Эрвинельт, был вдовец. Есть ли у него сыновья или дочери — об этом Вирранд не спрашивал, а хозяин не считал нужным говорить. Хотя они и встречались за ранней и поздней трапезой — хозяин и гость старались приспособиться к распорядку жизни друг друга — но это ничуть не сближало. Хозяин был вежлив и предупредителен, но предпочитал не расспрашивать и сам не говорил лишнего.

Двое пажей — юноши лет пятнадцати — следовали за Виррандом повсюду. Они не спали днем, таскаясь за ним по полупустому холму, зевая, но не сдаваясь. А когда он желал выйти из холма днем — сопровождали его, прикрывая глаза капюшонами. Бедняги.

Темноволосого, широкоплечего с желтыми кошачьими глазами звали Берайя, хрупкого, похожего на девочку зеленоглазого — Йерна. Йерна, похоже, очень страдал от своей внешности и сложения, потому в нем таился какой-то вызов и желание доказать всем, что он не хуже других. Лучше других.

"Делать нечего, так ты начал людей читать, Тианальт, — невесело усмехнулся себе самому Вирранд. — Единственное, что тебе осталось сделать — послать птицу, когда настанет пора выступать". Перед отъездом Вирранд был настолько в заботах, что сейчас, когда цель путешествия была достигнута, и все теперь было не в его руках, он не знал, куда деваться. В голову лезли мысли и воспоминания.

Вот что значит чувствовать себя заложником. С тобой обращаются как с дорогим гостем, но это гостеванье, это безделье, эта тревога при невозможности хоть что-то изменить, на что-то повлиять, сводила с ума.

Ты сделал, что мог и должен был сделать, Тианальт. Тебе не под силу сделать все одному. Признайся себе в этом. Теперь очередь других.

Но, боги, как же тяжко это, когда всегда привык все решать и делать сам!

Еще утомляла пустота в холме в светлые часы — разве что кое-кто из слуг и дневная стража попадались в коридорах холма. Вирранд пытался как можно дольше спать и как можно позже ложиться, но пока удавалось не очень. Так что дни тянулись долго и тоскливо. Скорее бы прибыли за ним из Королевского холма. А пока он выходил и сидел под тусклым осенним небом, под мелким холодным дождем, а порой и мокрым снегом. Настоящие холода еще не пришли, все было мерзко, мокро и серо. Гулять вокруг холма в условном одиночестве скоро надоедало — за ним следили всегда, и вряд ли из-за недоверия. Просто опасались, что вдруг какие-нибудь твари набегут, и конец заложнику. Тогда мокрый, продрогший, злой и усталый Вирранд уходил в библиотеку. Еще дома он себе постоянно обещал — вот расквитаюсь с делами, вот приведу все в порядок и прочту все, что не успел. Часто в беседах даже обычные люди — ну, из знающих грамоту, конечно — разговаривали о записках или путевых заметках, или стихах, или рассказах о чудесах, или повестях о странном, или о романах такого-то и такого-то, и Вирранд чувствовал себя полным мужланом и дурнем необразованным. А ведь он из знатной семьи, и пусть папаша у них с Анье был неважный, все же у них были хорошие учителя. Особенно, у Анье, он сам их нанимал для сестры, чтобы была под стать столичным дамам.

Но читать толком Вирранд не мог — сразу набегали тяжелые думы о том, как справятся Энниельт и Маллен, Лис и Деанта, как они без него.

— Ты что тут сидишь? — послышался суровый детский голос. Вирранд вздрогнул и поднял голову. — Ты Дневной, да?

"Умеют эти Ночные появляться из ниоткуда", — подумал Виранд, разглядывая вошедшую в библиотеку девочку.

— А ты чего не спишь? Ведь день, — ответил вопросом на вопрос Вирранд.

— Не хочу, — сказала девочка. — Ты не думай, я умылась!

— А ты кто?

— Я Тилье, — гордо сказала она. — Тилье Эрвинель.

Вирранд усмехнулся. Забавная девчушка. Вирранд не очень разбирался в детях, так что не мог сказать, сколько ей лет. Может, шесть, может, восемь. Черные волосы девочки были опрятно подстрижены надо лбом, а по вискам и на спине едва доходили до плеч. Бледная, как все Ночные. Только бледность у них нездоровой не назовешь, не кажется она такой. И румянец у них загорается быстро и во всю щеку. Девочка была в темно-синем льняном платьице, поверх которого был надет пестрый запан с множеством карманов. Ноги в толстых носках были всунуты в растоптанные красные кожаные башмачки. В розовых ушах сверкали сережки с маленькими голубыми камушками, и такая же голубая бусина висела на шее на кожаном шнурке.

"Ты не раз пахал чужое поле, Тианальт, — с внезапной грустью подумал он. — Ты даже не знаешь, каков урожай. Есть ли у тебя дети, и сколько их. Разве что про сына Аранте из Уэльты тебе известно. Да и видел ты его всего раза три… Надо будет, как вернусь, поехать к ней. Хотя она и замужем за добрым человеком, все ж ребенок это мой…"

— Ты хочешь есть? — сказала Тилье тоном хозяйки. — Хочешь, угощу?

— А что у тебя есть?

Тилье подошла ближе, устроилась в соседнем кресле за тяжелым столом. Сунула руки в карманы, и из одного вытащила лепешку.

— Это ореховая! Вкууусная! Я, — сказала она с заговорщическим видом, — умылась и пошла на кухню. И стащила! Вот!

Вирранд взял лепешку. Ореховые лепешки быстро черствеют и крошатся. Он отломил кусочек.

— Ты не думай, она даже когда грызная вкусная!

— Грызная?

— Ну, да! Я больше грызные люблю, а не мягкие! Грызные вкуснее, они хрустят!

Вирранд засмеялся.

— Давай погрызем.

Они сидели и грызли зачерствелые ореховые лепешки, а потом пошли к источнику, стекавшему по каменному желобу в большую глубокую чашу, и стали оттуда пить. А потом ходили угощать грызной лепешкой Виррандова коня. А потом пошли на кухню, и тут на них набежала нянька, вся растопыренная, даже рот у нее был какой-то растопыренный, и она начала ахать и охать, и ругать Тилье, а Вирранд смеялся и говорил, что очень доволен маленькой хозяйкой. Тилье отказалась идти спать, потому что еще не показала гостю всех самых чудесных местечек в холме, а потом еще надо было посмотреть игрушки и рукоделие, а потом все проснулись, и хозяин позвал гостя к столу. На сей раз дозволили и Тилье. И она была страшно благодарна Вирранду. Между ними был теперь тайный союз, скрепленный грызной лепешкой. И это был их самый-самый страшный секрет.

Хотя уже настала глубокая ночь, Вирранду не хотелось спать. Он думал о хорошем и улыбался. Думал о девочке из холма, о своем сыне в Уэльте, о маленькой Анье, с которой они вместе прятались под дырявой крышей Знаменной башни или в подземельях Тианы, рассказывая друг другу страшилки, подъедая поджаренный на костре хлеб.

Он думал о Деанте.

— Господин, — оторвал его от размышлений нежный голос Йерны. — Господин Ирэйя велел спросить, не угодно ли вам поразвлечься охотой? Его люди нашли гнездо шилохвостов. Не желаете ли?

Вирранд желал. Чтобы думать поменьше.

Стояла на диво тихая для этого времени ночь, земля и опалая листва схватились ледком. Луна истаяла до узкого серпика, но ее пронзительного расплавленного алого света было достаточно, чтобы видеть. Лес был прозрачен, но игра теней обманывала зрение. Ночным, видимо, все это было привычно, а Вирранд вдруг понял, что если он отстанет от охотников, то вряд ли выберется сам. А ночные твари ему незнакомы, и на что он тут нарвется — неведомо. Хорошо, что оба пажа держались рядом с ним. Глаза у Ночных были огромны и совершенно темны. Он понимал, что это из-за расширенных до предела зрачков, но все же было непривычно и страшно.

Когда-то у его стремени ехал Фарна. Капитан погиб двенадцать лет назад, когда беженцы в Эннише возле Уэльты взбунтовались. Людей не хватало, война с Западной четвертью и Королевским уделом шла упорная, и Вирранд велел забирать мужчин в войско. Тогда беженцы были еще сытые и не очень пуганые, но Правда среди них уже пошатнулась.

Фарну они просто растерзали. Труп еле узнали потом. Айса приказал тогда перевешать всех мужчин в мятежном поселении. А женщин выгнать назад, через реку, в Королевскую четверть, под стрелы и мечи королевской конницы. Жестоко, но Вирранд не видел иного выхода.

Больше бунтов не было. Те, кто приходили позже, были готовы служить как прикажут, только бы подальше от Королевского удела.

Они спустились к неширокой бурной речке. Копыта коней глухо ударяли по каменным плитам на дне. Кони шли осторожно — будь их воля, никогда не пошли бы в воду. Белые псы мчались вперед, перемахивая через поваленные стволы и камни, перепрыгивая через ручьи. Но они не лаяли.

На противоположной стороне глубокого оврага чернели кедры. Полоса мертвых деревьев с голыми ветвями, прозрачная, напоминала заросшую старинную дорогу. Но, как понял Вирранд, здесь лет десять назад прошел пожар. А кедры — они крепкие, они даже мертвые держатся за землю, торчат среди молодой поросли.

Они выехали из ущелья в широкую долину. Глава охоты приказал остановиться у маленького мелкого озерка, образовавшегося после того, как камни запрудили выходивший из оврага ручей. Озерко разлилось, охватив полумесяцем небольшой пригорок, поросший кедрами. Впереди тускло светились голые холмы, широким кольцом охватывая долину с лесами, и озером, и рекой.

— Как красиво это озеро, — тихо вздохнул кто-то рядом. Вирранд посмотрел на сияющее в алых лучах ущербной луны молодое лицо. Глаза Ночного ярко блестели. Почти светились. Красным.

— Там, — резко указал на круглый полуостров глава охоты. Откуда-то подъехали еще четверо. Как понял Вирранд, они следили за гнездом шилохвостов.

— Какие они? — шепнул он Йерне.

— Они похожи на огромных крыс, господин, — ответил тот. — Ростом с хорошего кабана. Мех у них жесткий и колючий, и если ударишь мечом, то и не рассечешь. Лучше всего копьем или стрелами.

— Ну, впотьмах я все равно промахнусь.

Йерна не сразу понял, потом брови его весело округлились, и он кивнул.

— У нас хватит хороших лучников.

Вирранд хорошим лучником никогда не был. Он был хорошим мечником и копейщиком, и дракона в свое время уложил именно копьем. Хотя дракон был недоросток, да еще и после спячки, недокормленный и слабый.

— А почему шилохвост? Я таких в наших краях не припомню, хотя тварей знаю многих.

— У них хвост с ядовитым шипом. Берегись, господин.

Вирранд кивнул. Подъехал Берайя и молча встал на своем коне по левое плечо Вирранда. Хорошо, пусть прикрывают, он этих тварей отродясь не видел, а юноши наверняка с ними уже дело имели.

Охотники разделились. Основная часть отряда отправилась перекрыть тварям путь отступления по суше, оставшиеся пятеро, среди которых был и Вирранд, должны были приканчивать тех, кто бросится в озеро. Вирранд, Йерна, Берайя, еще двое. Рядом прыгали, потявкивая от азарта, три пса. Охотники готовили луки, Вирранд взял в руку копье.

Напряжение нарастало. Потом послышался яростный собачий лай, три пса ответили. Крики, визг, какой-то низкий не то рык, не то хрип доносился по воде.

— Держи! Уйдет!

— А, сволочь! Отрезай, отрезай!

— Сейчас по воде пойдут, — прошептал Йерна чуть дрожащим голосом. Вирранд вглядывался в заросли. Озерко блестело под луной. И вот — какие-то четыре черных сгустка плюхнулись в воду и быстро поплыли к берегу. Просвистели две стрелы, один из сгустков завизжал и повернул назад, но еще трое упорно плыли вперед.

Вирранд двинул коня в сторону ближайшего. Им двигал азарт и, признавался он сам себе, желание показать Ночным свою удаль. Он спешился, поджидая тварь, как на кабаньей охоте. Шилохвост тяжело фыркал, сверкая рубиново-красными светящимися глазами. "Тварь, как она есть", — подумал Тианальт. Двое крупных шилохвостов нерешительно заметались у берега, опасаясь охотников и в то же время желая прорваться за вожаком.

Тварь ощетинилась — точь-в-точь кабан — и, видимо, нащупав лапами дно, рванулась на берег, разинув клыкастую пасть. Мокрый голый хвост взметнулся вверх, извиваясь над спиной твари. Это осложняло дело, но Вирранд не испугался. И не такое встречалось.

"Мастерство не пропивается", — внутренне усмехнулся он, уворачиваясь в последний момент и всаживая в холку твари копье. Налег на древко, удерживая разогнавшегося шилохвоста. Йерна мигом оказался рядом, отбивая беспорядочные удары ядовитого хвоста. Берайя подскочил, и с яростью всадил свое копье два раза твари в пасть.

— Кончено, — выдохнул Вирранд, поворачиваясь к озеру, откуда как раз выбрались еще две твари. — Еще добыча!

Одна тварь была утыкана стрелами как еж, но, похоже, это не очень-то ей мешало. Тварь хотела жить, и любое препятствие готова была снести. Препятствием оказался спешенный Берайя. Он чуть замешкался, и шилохвост опрокинул его на землю. Берайя заорал!

— Он ему горло! — взвизгнул Йерна, и они с Виррандом бросились на помощь.

И все было бы хорошо, если бы не ночь и не обманчивая луна, и не мокрые гладкие камни. Если бы Вирранд был Ночным — он не споткнулся бы. Он упал вперед, на руки, а потом ощутил мощный толчок в плечо и такую боль, которой в жизни не знал. Он успел еще услышать собственный крик прежде, чем рухнул во тьму.

Вирранд очнулся в уютной теплой темноте. Он ощущал необычную бодрость и почти радость — как после доброго сна, даже если и не помнишь, что именно привиделось. Он попробовал пошевелить левой рукой. Боли не было, но рука не чувствовалась совсем. Он быстро пощупал ее правой рукой, выдохнул с облегчением. Левая рука была на месте, теплая, хотя совершенно бесчувственная. Он попробовал пошевелить пальцами. Они не слушались. Вирранд провел по плечу и груди, ощутил плотную повязку. Рука была перебинтована от плеча до запястья.

— Ой, ты проснулся! — тихо пискнул кто-то в темноте у него над головой. Темнота была пушистая и сухая. Вирранд запрокинул голову, чтобы увидеть, кто там.

— Грызная…, - пробормотал он и рассмеялся. — Грызная лепешка.

— Нет, — грустно вздохнула темнота. — Не пекли еще.

Послышались шаги.

— Ой, ой. Ой, спрячь меня!

— Где?

— Я под твое одеяло залезу. Тут, в ногах, я маленькая, свернусь.

Вирранда прошиб пот, потому, что он понял, что совсем голый.

— Нет! — шепотом крикнул он, но было поздно, потому, что ноги уже придавило что-то теплое и маленькое.

Возникла полоса тусклого света, затем она расширилась до прямоугольника. Три силуэта.

Вирранд приподнялся на локте здоровой руки.

— О, — сказал незнакомый голос. Справа вспыхнул маленький желтый огонек. Светильник на столе. Из темноты выступили лица. Хозяин холма, Эрвинельт. Второго он тоже видел, но как звали его — не знал. А третий был зрелый мужчина изумительной красоты, в лице которого было что-то неприятное. Может, еле заметная презрительная усмешка или какая-то надменность движений. Или взгляд — холодный и настырно-изучающий.

— Я рад. Иначе государь потерял бы заложника, а господин Эрвинельт — честь и голову. По счастью, в холме хороший лекарь и недурной маг, — он кивнул в сторону третьего. — Свита ваша прибыла, господин мой. Хотя вы еще и слабы, но мы должны выезжать не позже завтрашнего вечера. Мы приготовим для вас повозку, господин, — это звучало как приказ. Он повернулся к Эрвинельту. — Прикажите, господин, приготовить еду и питье для нашего гостя, сейчас он совсем оклемается и захочет есть, как зимний волк.

— И одежду, — добавил Вирранд, понимая, что он и правда страшно хочет есть.

Красавец холодно рассмеялся, и все трое вышли. Огонек продолжал гореть. Тилье выбралась из-под одеяла.

— Ну, я побегу! — сказала она. — Я скажу, чтобы тебе принесли побольше еды!

— И лепешку грызную, — тихо засмеялся Тианальт.

Девочка остановилась у дверей.

— Жалко, что ты уедешь, — сказала она. — А то со мной никто не играет. Все большие, а я маленькая. — Вирранд уже знал, что ее мать умерла родами. — А теперь совсем будет некому. Йерна-то умер…

— Как? — только и сумел выдавить Вирранд.

— Когда тебя шилохвост ударил. Он тебя так ударил, так ударил! Прямо в плечо, сверху вниз, как ножом! А Йерна стал тебя оттаскивать, когда зверюга тебя загрызть хотела. Ну, вот, его и покусали. Он кровью истек.

Девочка вздохнула.

— Берайя потом добил шилохвоста, ты не бойся, он за Йерну отомстил. — Девочка помолчала. — А Берайя так плакал, так плакал. И я тоже плакала, очень — очень…

— Ты иди, — сказал Вирранд. — Тебя уже, наверное, ищут, а мне надо одеться.

— Я потом приду, когда лепешек испекут. Я тебе принесу, чтобы в дорогу.

— Они подсохнут и будут грызные.

Оба засмеялись.

На третью ночь пути пошел снег. Легкий и нежный. Крупные редкие снежинки медленно опускались на рукав и некоторое время лежали там, пронзительно прекрасные и столь же пронзительно недолговечные. Чувствительность руки потихоньку восстанавливалась. Иногда это было крайне неприятно — приступы острой горячей пульсирующей боли пронизывали тело от шеи до кончиков пальцев. Хорошо, что приступы были нечасты и коротки. Но накатывали внезапно, и Вирранд не всегда успевал взять себя в руки. Потому пока он не мог ехать верхом, а лежал в повозке, облокотившись на здоровую руку и зарывшись в мех. Смотрел сквозь откинутый кожаный полог в ночное небо — то снежное, то прозрачно-звездное, но всегда оттененное красным. И все равно оно было прекрасным. Вирранд впервые после долгих лет просто смотрел в небо и ощущал его бесконечную глубину и огромность мира под этим небом. И все его заботы, и думы, и дела этого мира казались такими ничтожными и суетными, что ему становилось жутко. "Неужели мы так мелки в снах богов? И нам нечего надеяться на их помощь? И все эти древние легенды — просто сказки, не более, и барды ошибаются?" Ему вспомнилась госпожа Мирьенде. Хорошо, что растерзали уже мертвое тело, такое прекрасное тело. "Хорошо". Как страшно, что такое — хорошо. А она была так красива, так умна, так обольстительна… Может, стоило послушаться ее? Стоило объявить свою власть до прихода короля?

И госпожа Мирьенде была бы жива. Или все кончилось бы еще хуже?

Да что гадать. Делай, что должно, и будь что будет.

Приступ боли снова прорезал руку, Вирранд стиснул зубы, чтобы не зарычать, и лег, охваченный слабостью. Когда боль отпустила, и он снова смог видеть, его взгляд сам собой вернулся к ночному небу, ввысь, к спокойствию.

***

Тийе продрогла до костей. Вряд ли ее видно с дороги, но страх тяжелой лапой вдавливал в ледяную грязь, в мокрый снег. Она прислушивалась к страху. Когда он вдруг прыгал ей на спину, она пряталась. Может, потому и оставалась жива до сих пор. По дороге идти было страшно. По дороге ходили Белые, Юные, все с тенями. Или просто отряды из столицы, но при них всегда бывал слухач. Правда, в таких отядах были лишь взрослые люди.

И тварям, и зверям хватало падали, так что ее, скорее всего, не сожрут. А падали было много. Тийе сама чувствовала себя падальщицей. Потому, что шла следом за отрядами, а отряды выискивали оставшиеся поселки, не ответившие на призыв принцессы. А когда их вырезали, там можно было найти еду.

И еще она дорезала тех, кого оставляли за собой Белые. Это было правильно. Потому, что им перебивали руки и ноги и бросали так у дороги.

И к ним выходили твари. Твари почему-то не ходили по Королевскому кольцу и старым дорогам.

В первый раз посмотрев на пир тварей, Тийе вышла и дорезала тех, кто еще подавал признаки жизни. Так было правильно. А теперь она не дожидалась тварей. Как только Белые уходили, она выбиралась из своего укрытия, дорезала живых — быстро набила руку — находила еду, если она оставалась. И быстро уходила.

Те, кого она добивала, иногда даже благодарили ее.

Тийе старалась об этом не думать.

***

— Покажи-ка мне свою руку, господин хранитель Юга, — как всегда пугающе насмешливо говорил Науринья.

Они останавливались на ночевку — для Вирранда дневку — то под отрытым небом, то в укрытиях у охотников и пастухов, два раза гостили в малых холмах. В таком холме они остановились и сейчас. Здесь было людно, тепло, шумно и тесно. Для самых почетных гостей выделили комнаты, а простым воинам пришлось спать где попало. Зато угощение было обильным и сытным, а вино — густым и крепким.

— Знаешь, что это такое? — сказал Науринья, разворачивая кожаный сверток. Внутри лежало что-то похожее на костяную острогу.

— Нет.

— Это ядовитый шип. — Науринья взял длинную, острую плоскую кость с пилообразными краями. — Вот так шилохвост тебя ударил, сверху вниз. Между ключицами, вышло через подмышку. Повезло тебе. Мог вспороть легкое. Или сердце. Страшненькая штука? — Он осклабился.

У Вирранда от одного воспоминания мороз по коже прошел.

— Страшная.

Науринья осмотрел руку.

— Хорошо… Позволь, я еще немного ускорю дело.

Вирранд уже через такое лечение проходил. Науринья сначала сидел, сосредотачиваясь, а потом быстро прижимал ладонь к плечу Тианальта, и руку пронзала боль — не такая, как во время приступов, это была хорошая, целительная боль.

— Подвигай пальцами. Дай руку.

Науринья потыкал в кончики пальцев серебряной булавкой.

— Чувствуешь?

— Не очень.

— Ничего, скоро восстановится.

— А ты разве не можешь сразу исцелить мне руку?

Науринья уставился на Тианальта своим неприятным взглядом. Осклабился. Вирранд мог бы поспорить, что мага развлекают страдания болящего, и он просто растягивает удовольствие.

— Могу. Но тебе это не понравится.

— Почему?

— Потому, что будет больно. Гораздо больнее, чем твои приступы. И постоянно. Хочешь?

— Нет.

Науринья встал.

— Ешь, пей и спи, Тианальт. Лунный сокол прилетел. Завтра нас встретит свита Королевского холма.

Они уже несколько ночей ехали по обжитым местам. Всюду виднелись каменистые дороги, попадалось больше людей, пару раз дорогу переходили стада белых красноухих коров и овец, внизу, в долине паслись кони.

— Королевский холм, — указал вперед Науринья, и Вирранд посмотрел туда, где вдалеке чернела поросшая лиственным лесом круглая вершина. Наверное, летом тут невероятно красиво. Внизу открывалась пологая широкая долина, прошитая реками, а к северу от них спокойно светилось большое черное озеро.

— Мы будем ждать здесь, — приказал Науринья. — У Горького озера.

Вирранд сидел у костра на большой кожаной подушке, укутавшись в мех. Это был костер для него и предводителей отряда — Науриньи и молчаливого, всегда остававшегося в тени Адахьи. Воины расположились у костров чуть поодаль, слуги подносили старшим вино и мясо.

Вирранд смотрел на отражавшиеся в озере звезды. Небо расчистилось, хотя и ненадолго. Науринья, свободно развалившись на подушках, смотрел куда-то вдаль, за еле различимые черные на черном горбы холмов.

У воинского костра весело переговаривались и пели. Вирранд еще не слышал песен Ночных, а ведь про Ночных певцов среди народа Дня ходили невероятные легенды. Даже барды-певцы, от песен которых перед глазами рождались живые картины, с почтительным придыханием говорили о певческом искусстве Ночных. Но певец у костра либо был не из певческого цеха, а так, либо песня была не из тех, которые приносят волшебство. По крайней мере, эту песенку Вирранд при дамах петь не стал бы.

— Госпожа! — вдруг прошептал Науринья и вскочил. Вирранд проследил его взгляд. Никто не заметил, как подъехали всадники. Женщина с лунно-белыми волосами сидела верхом на белой кобыле и слушала песню. Медленно падали снежинки со вновь затянувшегося облаками неба. За ней неподвижно стояли воины. Свита, понял Тианальт. Науринья подошел к женщине, поклонился, и та медленно повернула лицо в сторону Тианальта.

***

Королевский Объезд приближался к Мертвому холму. Это был необычный объезд, потому, что король спешил. Он велел оповестить, что не будет останавливаться ради долгого гостеванья, и да простят его хозяева. Недолго они побыли в холме Ущербной Луны — всего две ночи, одна ночь была отдана пиру, а вторая — беседам со стражами, охотниками, магами и разведчиками, ходившими в земли Дневных. Арнайя Тэриньяльт был в далеком походе — по королевскому приказу. Ринтэ не хотел думать об этом — он тосковал по Арнайе. И еще его мучила совесть.

Такой же короткой будет встреча и в Закатном холме. А с хозяевами Мертвого холма лучше никому не встречаться.

Мертвый Холм сейчас был настолько мертв, что это становилось подозрительным. Выработанное веками, наследное чутье стражей говорило о том, что эта пустота страшнее лезущих из Провала тварей.

— Что-то будет, — говорили они. — Что-то будет.

Только вот что? Это было невыносимее всего.

Ринтэ спустился в пустые коридоры в корнях холма. Пасть Провала здесь давно была мертва, как и сам холм. Твари не появлялись здесь, сколько он себя помнил. Даже твари знают смерть и боятся ее.

Ринтэ обходил холм посолонь изнутри. И казалось ему, что тот, погребенный в старину в холме, его нечестивый хозяин, которому вогнала заговоренный меч в сердце его собственная сестра, следит за ним, слушает его шаги и дыхание.

"Я здесь владыка", — повторял в душе Ринтэ.

Они вышли из-под холма, и Ринтэ объехал холм еще поверху, на белом королевском коне, с обнаженным мечом в руке. Шестнадцать лет назад он после такого упал в обморок. А теперь — теперь он выдержал. Ринтэ усмехнулся. Загордиться, что ли? Сейчас времена уж никак не лучше, а он объехал холм дважды — и ничего.

Или это тоже дурное предзнаменование?

Или правда, что все меняется? Что расползается основа и рвется узор?

Но ведь это гибель всего. Значит, надо найти хоть какую-то постоянную опору. Те простые, самые начальные основы бытия… Но кто их знает? Разве что боги. Но кто спросит богов?

— Делай свое дело и не гадай, — пробормотал он себе под нос. — Настанет беда — будем драться.

Он поднял взгляд к затянутому облаками небу. Сейчас было новолуние, в разрывах облаков были видны тусклые, стылые звезды. Но небо было черным, без примеси крови. Прежнее небо. Когда снова появится и начнет прибывать луна, она будет красной. Он это знал, но все же надеялся, что снова увидит серебряную стружечку, как двадцать лет назад.

"Ты дурак, Ринтэ. Прямо как трусливый больной думаешь, что само собой пройдет, без лекаря. Не пройдет. Только вот лекаря я не знаю…"

Глава 7

ПУСТЫНЯ

Ночи в пустыне становились невыносимо лютыми. Райта закрывал лицо меховой маской Пустынных. Ее сделала мать из черной кожи, расшила бисером, расписала особыми красками и подбила мехом. Маска оставляла открытыми только щелки для глаз, носа и рта.

Самое неприятное было в том, что палящий жар дня ничуть не ослабевал — только день становился короче, и жар держался не так долго. Райта говорил, что лучше мороз, чем жар.

— Этак мы к ночной жизни перейдем, — жаловалась Льенде. — Совсем как Ночные станем.

Это заставило Райту вспомнить, что скоро, совсем скоро настанет пора Деанте уходить. Он все больше времени проводил с Малленом и Сатьей, а также непонятными людьми, прибывавшими с севера. Райта умирал от любопытства, но задавать вопросы считал ниже своего достоинства.

Райта молчал до конца их стражи. Льенде даже обиделась. Или почти обиделась, но Райте было не до того. Они вернулись в шерг на заре, в тот самый ничейный час, когда наступающая жара и уходящий холод смягчают друг друга.

Эти минуты нежны, свежи и прекрасны, и кажется, действительно слышно дыхание богов, спокойное дыхание глубокого сна.

Райта нашел Деанту ближе к вечеру, когда, отоспавшись, пошел в кухни поесть чего-нибудь. Они столкнулись на пороге — один выходил, другой входил.

— Ты скоро уходишь, — сказал Райта.

— Да, — ответил Деанта. — Я всегда это знал, вот и пора.

— Ты этого хочешь?

— Я даже и не думал, хочу или нет. Я должен, и все. Я поеду, сделаю то, что должен сделать, и вернусь.

— Я хочу ехать с тобой.

— Твой отец не позволяет. Я не вправе менять его решение.

— Ты король, ты можешь!

— Я еще не король, Райта. Да Пустынные и не подчиняются королям.

— А я вот сейчас дам тебе клятву! Что, не примешь? Хочешь оскорбить?

— Райта, — Деанта взял его за руку, — давай-ка сядь. Давай-ка поешь. — Райта покорно сел. Никогда он никому так не был готов подчиняться, как Деанте. — А зачем ты хочешь туда пойти?

Райта набрал в грудь побольше воздуху, чтобы заорать:

— Да потому, что я хочу! Потому, что ты мне нравишься, ты мой брат, потому, что я хочу участвовать в великом деле и совершить такой подвиг, чтобы отец, наконец, сказал — Райта, я тобой горжусь!

— Боюсь, не будет там подвига никакого, — покачал головой Деанта. — Если хочешь знать, мы сидим, карты рассматриваем, чтобы найти лучший путь под землей и по земле, чтобы как можно меньше встречаться с кем бы то ни было, пройти незаметнее и быстрее. Чтобы встать на Камень — и все. Какие уж тут подвиги. — Он сел, облокотившись на стол и подперев щеку ладонью. Смотрел, как угрюмо ест Райта. — Я вот не знаю, — негромко добавил он, — что потом будет. Может, я даже умру.

Райта резко вскинул голову. Сглотнул похлебку.

— Как это?

— Да понимаешь, я не могу представить, что будет дальше. Я знаю, что живу, чтобы встать на Камень. А дальше — ничего не могу представить и ничего не вижу.

— Ну ты… ведь все должно исправиться? Пустыня расцветет, уйдет хьяшта, люди станут добрыми…

— Вот ты знаешь и видишь. А я не знаю. Значит, ты живешь для большего. Для потом. А я не вижу этого самого потом.

Деанта встал и ушел.

Райта остался сидеть над миской с похлебкой. Есть хотелось, но он просто не мог.

ХОЛМЫ

Асиль остановила белую кобылицу над невысоким обрывом. Снег еще не улегся и был полон воды. Настоящий мороз не приходил еще даже по ночам, и, проламывая хрупкую корочку нежного ледка, копыта коней проваливались в желтоватую глинистую жижу. Вирранд Тианальт ненавидел это неопределенное время, но над погодами и временами человек не властен. Остается только перетерпеть и дождаться хрустальной прозрачности настоящего мороза и ясного неба.

И кровавой луны. Она раскрывалась в небе как незаживающая рана. И над этим Вирранд тоже не был властен. Оставалось ждать. Только вот что будет после Кровавой луны, он думать не хотел.

Асиль Альдьенне смотрела вниз, на речку, гортанно журчавшую в каменистом русле. Вирранд тихонько подъехал и остановился рядом.

— Здесь я встретилась с Эринтом, — тихонько проговорила госпожа Холмов. — Луна тогда была яркая и белая. — Она подняла голову. — Скажи мне, господин Тианальт, неужели правда близится конец времен?

Вирранду хотелось бы успокоить ее, но врать он не мог, потому постарался смягчить ответ.

— Времена с самого начала идут к концу.

Асиль чуть улыбнулась и покачала головой.

— Ты же понимаешь, господин Блюститель Юга, что я не об этом.

Вирранд помолчал.

— Я помню белую луну, как и ты, госпожа. Родись я под Кровавой, может, и не задумывался бы. Но я помню белую луну. И…, - он снова замолчал, подбирая слова, — я никогда, никогда не думал, что так быстро рухнет то, что казалось незыблемым. Что мы, Дневные, лишимся короля, что четверти пойдут войной друг на друга, что снова появятся ойха, что нельзя будет никому доверять, что я сам начну вешать людей. У меня до сих пор это в голове не умещается. Я порой не верю тому, что вижу. — Он повернулся к госпоже. — И я не уверен даже в том, что если День снова обретет короля, что-то исправится.

— Но ведь надо что-то делать, — тихо покачала головой Асиль. — Мы помним белую луну.

— Но я не знаю, что делать, и не знаю, правильно ли то, что я делаю.

— Но ведь ты все же что-то делаешь? Так делай, что должно, и будь что будет.

Вирранд хмыкнул.

— Ты прямо читаешь мои мысли, госпожа.

— Значит, это верная мысль.

Асиль подняла голову и посмотрела, наконец, на Тианальта.

— Знаешь, почему вон то озеро называется Горьким?

Вирранд посмотрел вдаль.

— Темно, а я Дневной. Я не вижу озера. Там тень, в долине.

— Прости, господин. Я невежлива.

— Я начинаю привыкать к Ночи, — усмехнулся Вирранд. — Так почему оно Горькое?

— Это связано с древним соперничеством наших домов. Ущербной и Полной Луны. Теайна Тэриньяльт и племянница восьмого короля Даэссе полюбили друг друга, и он просил ее руки.

— Король отказал?

— И король, и тогдашний глава дома Ущербной Луны, Шьясса. Тогда они сбежали в леса, заключили "брак без уговора" и долго скрывались. Их объявили вне закона. Потом наступила зима. Ни один великий холм им не давал приюта, но им были рады в малых холмах, в охотничьих убежищах, в пастушьих укрытиях. Много написано песен и сказаний о преследовании Теайны и Даэссе. Они прожили в изгнании несколько лет. У Теайны в лесах была своя дружина вольных молодцов, а дом его, — Асиль показала куда-то на северо-восток, — был вон там, в скалах посреди лесов. То место в сказаниях так и называют Лесной крепостью. О, про эту вольницу много легенд сложено. Их любили. Как бы то ни было, они прожили в диких краях много лет, у них родились двое сыновей.

— И как же это кончилось?

— Плохо, как всегда в легендах. Они были как некоронованные короли, но кто же такое позволит? Особенно когда пошли раздоры внутри вольницы, когда на них ополчились великие холмы, когда, наконец, их сыновья похитили двух знатных девушек себе в жены. Тогда на них началась настоящая охота. Их сыновья погибли, их соратники были либо перебиты, либо покинули их. Они остались вдвоем, как и в самом начале. Их загнали к озеру, и тут они поняли, что им конец. Им предлагали сдаться, но тогда им пришлось бы разлучиться, а Теайне грозила бы жизнь в вечном заточении. Они не захотели такого. Теайна сказал, что они слишком хорошо жили, чтобы так дурно доживать. Он убил жену, потом взял ее на руки и бросился с обрыва в озеро. Разбился насмерть о валуны внизу. С тех пор озеро называют Горьким.

— После этого была вражда? Война?

— Да, — кивнула Асиль. — Шьясса обвинил короля в убийстве сына. Многие погибли тогда в Холмах. Восьмой король тоже был убит. И тогда-то впервые и было Королевское испытание, чтобы прекратить вражду. И Девятый король вернулся, а Тэриньяльт нет. Но зато вражды больше не было. Хотя и приязни тоже.

Вирранд понял то, что осталось недосказанным. Именно тогда король Лунного дома заключил сделку с Жадным. И это проклятье лежало на Холмах, пока Ринтэ Злоязычный не вернул благость королей. Значит, и Дневной король сможет все исправить? И луна снова станет белой? И мир вовсе не погибнет?

— И любовь и предательство — всему причиной, — негромко сказала Асиль.

— Забавная штука, — усмехнулся Тианальт. Асиль, нахмурив брови, посмотрела на него. — Забавно, что в легендах причиной великим событиям почти всегда становится любовь. Но наяву никто не верит, что она вообще может хоть что-то. Мы ищем более великих причин для великих дел. Мы не верим, что страсть какой-то женщины и какого-то мужчины может что-то значить в этом мире.

— Хотя все великие рождаются всего-навсего от страсти какой-то женщины и какого-то мужчины, — еле заметно улыбнулась Асиль.

— Более того, сейчас все вдруг бросились искать истину в старых преданиях. А там любовь — причина почти всего. Странные мы, люди, правда, госпожа?

— Я ведь тоже человек, господин Тианальт, — улыбалась Асиль.

Вирранд кивнул и замолчал. А ведь давно уже Дневные считают Ночных совсем иными. Почти не людьми. Они и живут почти вдвое дольше Дневных, и маги у них…

— Госпожа, а у вас тоже есть сказки о том, что Ночной, положим, попал к Дневным? Как у нас — про то, как охотник попал в Холм и провел там триста лет?

— Есть, — удивленно вскинула брови Асиль. — Конечно, есть.

Вирранд засмеялся.

— Стало быть, когда я вернусь, мир Дня изменится так, что никто уже не будет помнить не то чтобы обо мне, но и о наших временах. Я несуществующий человек, госпожа.

Госпожа Асиль чуть двинула поводом, и белая кобылица переступила стройными ногами.

— Даже если впереди нас ждет конец всего, — тихо сказала она, — я не могу не надеяться. Я не могу проводить ночи, думая только о том, что все кончится. — Нахмурилась, словно сдерживая слезы. Тряхнула головой. — Я хочу, чтобы нынешняя ночь была полна музыки, и веселья, и пированья. Я так желаю.

Вирранд не сразу решился заговорить.

— Я надеюсь. Не спрашивай — на что. Просто надеюсь.

— На то, что твой племянник спасет Дневных?

— Я не могу сказать. Даже если этому миру и суждена гибель, что-то говорит мне, что это не конец, и мы еще увидим белую луну.

Асиль посмотрела на него странно.

ЗЕМЛИ ДНЯ. СТОЛИЦА.

Люди Дня боятся ночи. Они запирают двери и окна, зажигают свечи и прячутся под перинами в холодную пору — у кого есть дом, а в доме есть двери, чтобы их запереть, и перина, под которой можно спрятаться от темноты и того, что ходит вокруг дома. А если нет ни стен, ни того, чем укрыться, человек прячется в сокровенном убежище сна — пьяного, дурманного, сна глухого, непробудного.

Айрим уже давно боялся ночи, потому что не мог заснуть. А если засыпал, то просыпался в самый глухой час. И тогда приходили мысли.

Уже некоторое время он чувствовал себя обманутым. Это унижало и раздражало. Айрим всегда стремился сделать мир лучше. Справедливее. Избавить его от неправильности. Он твердо знал, к чему стремится и как он это сделает, потому, что нашел единственного бога, который выиграл игру у всех и не погрузился в сон. Он играл с этим богом. Он выиграл. По крайней мере, Айрим так считал.

И теперь он все неотвязнее ощущал, что обманут. Он не мог понять, в чем, где, как, и это бесило.

Подземелье было старым, как Камень, как шепчущая бездна. Может, вовсе не люди вытесали эти гладкие, закругленные ступени, может, странный безглазый червь точил чрево красных скал, поднимаясь наверх, на запах жизни и крови, чтобы погибнуть под копьем Силлаты.

Айрим спускался сюда столько раз, что мог бы пройти сюда даже будь он слепым. Он знал запахи и шорохи этого подземелья, знал камни его на ощупь босыми ногами, кожей тела знал все мгновения его холода и тепла, сырости и сухости.

Здесь не был слышен шепот бога. Почему-то под землей было тихо.

Айрим вспоминал тот ясный, сияющий день, когда в их дом пришел страж болот и сказал, что отца сожрали болотные черви. Он помнил, как кричала мать. Но хуже всего — он представлял, как черви жрут отца, а тот еще живой, а острые зубы-иглы уже вошли в плечо, и кровь заливает грудь, и отец понимает, что с ним будет, и он не хочет, не хочет умирать…!

Это было чудовищно неправильно. Именно тогда он выкрикнул в лицо стражу — почему твари еще существуют, если у нас истинный король? Правильный? Настоящий?

Мать перестала кричать и пыталась заткнуть ему рот, но Айрим вспал в истерику. Страж хмуро посмотрел на него и, вздохнув, ушел. Им ничего не было.

После этого дня он поймал себя на том, что видит черные зерна в людях. Он даже не сомневался, что и в нем такое есть. Только в одних людях зерна так и не прорастали никогда, а в других вырастали во вторую тень. Айрим это видел.

Теперь он уже знает, что не он один видит такое, но тогда-то он считал себя особенным. Забавно узнать, что ты — выродок.

Он усмехнулся.

Айрим спустился еще на несколько ступенек вниз. Сел на каменную скамью. Когда-то в этом подвале под Домом бардов его держали накануне казни. И где теперь этот Дом? Нет его. А он жив.

К бардам Айрим не испытывал ненависти — он вообще ни к кому не питал ненависти. Враги — лишь препятствия к высшей цели, к лучшему миру. А препятствия надо устранять, на них нельзя гневаться. Смысла нет. А бардам он был даже благодарен. По крайней мере, бардам Даррамы. Да, у него не было способностей. Но первые три года бардов учат еще и грамоте, истории, поэтике, литературе, теории. Айрим учился прилежно. При его целеустремленности, усердии, великолепной памяти он скоро стал помощником архивариуса, а это доступ к книгам. К самым древним записям, сделанным лет через восемьдесят после битвы на поле Энорэг. К записям древних песен и преданий, которые уже более чем наполовину были непонятны. Кроме прочего, это был доступ в другие архивы по всем землям Дня. Он был одержим мечтой найти, где и когда что стало неправильно, почему твари продолжают существовать, почему люди не обрели той земли, о которой говорили самые старые предания — текущей млеком и медом, земле вечного лета, неизменного счастья? Где протяни руку — и возьмешь с дерева все, что нужно, где нет ревности и зависти, ибо все равны и равно оделены?

Не было такой земли.

Была земля "солнца бледного как глаз рыбы и луны обагренной. Не пей там воды, ибо не утолит жажды. Не ешь ничего, ибо не утолит голод. Не дыши там воздухом, ибо не даст жизни". Вот что получили люди, придя сюда. И тварей. Боги обманули…

Он бы понял, если бы со временем становилось лучше. Но твари оставались, и меньше их не становилось. Значит, короли не могут распространить Правду на всю землю.

Или нет у них Правды?

Но почему тогда их признает земля?

Айрим не искал Неспящего бога. Все боги были лживы. Он просто был самым мудрым среди них. Айрим уважал его, но не искал. Он просто знал, что Неспящий сам его найдет, как находил многих до него. Вернее, те, кто был до него, искал Неспящего. А Айрима он найдет сам. Если у бога будет в нем нужда. А тот, кто нужен, всегда сильнее того, кому он нужен.

То, что по его следу идут, он понял тогда, когда стал чувствовать на себе взгляды. Это было уже в Столице, куда его прислали из архива Даррамы. Когда он познакомился с принцессой. Несчастной, испуганной… Айрим улыбнулся от нежности. Она была жертвой несправедливости, и потому Айрим сразу полюбил ее, и еще за то, что ее он мог спасти и справить несправедливость…

Взгляды были ощутимыми. Сначала он просто их чувствовал. Потом начал перехватывать. Потом предугадывать. Он видел этих людей. Мужчин, женщин, старых, молодых, белых северян и черных жителей Закатных островов. Их лица были одинаково застывшими, а взгляды одинаково пугающими — словно кто-то смотрел сквозь них, двигал ими, и все они истекали тенями.

Черный всадник, Жадный, Могильный плясун, Поводырь теней. У него было много имен.

Он пришел в Ночь Ночей. Айрим был почти готов — он уже успел понять, что это любимое время его появления, самая долгая ночь в году. Не зря во всех селениях Дневных в эту ночь не гасят огня до рассвета. Не выходят за порог и не спят. А кого эта ночь застала в пути, тот холодным железом обведет посолонь круг вокруг костра и не даст ему погаснуть до зари, и не будет спать. И не заговорит с пришельцем, который не посмеет перешагнуть круга.

Как он шел, как прекрасно, торжественно, осознавая свое величие он шел! Он двигался, размываясь и снова становясь определенным, мазками волоча за собой тени. Черты лица его были подобны текучей воде, запомнить которые было невозможно.

— Ты можешь гордиться, Айрим, сын Эрва. Обычно приходят ко мне, но к тебе я пришел сам.

Бог медленно кивнул — почти склоняя голову.

Голос его звучал странно в этом гулком пространстве — без эха. Так он мог бы звучать в голове у Айрима.

— Ты приложил много усилий, чтобы я нашел тебя. Зачем? Чего ты желаешь? — в голосе бога чудилась еле уловимая насмешка. Айрим внутренне улыбнулся.

"Смейся. Не я пришел к тебе, а ты ко мне". Айрим понимал, что перед ним не человек, а существо гораздо более могущественное и древнее. Но — он пришел к Айриму.

— Я желаю спросить.

— Многие просят, но ты первый, кто хочет спросить. Это любопытно. — В голосе бога послышались насмешливые нотки, хотя он продолжаль звучать так же плоско. — Спрашивай.

Айрим ответил не сразу. И слова, и мысли вдруг разбежались, как перепуганные овцы, и пришлось сгонять их.

— Спрашивай! — в голосе уже звучало раздражение.

Айрим даже удивился, хотя, наверное, следовало испугаться. Но изумление и любопытство было все же сильнее в ту ночь.

— Я хочу спросить, почему этот мир так неправилен.

— Да? — Изумление и даже какое-то одобрение. — И в чем же?

— Если короли праведны, то почему до сих пор не исчезли твари? Почему люди погибают и болеют? Почему земля не течет млеком и медом, как было обещано? Скажи мне!

— Зачем? Ты ведь не просто так спрашиваешь?

"Ну, как и ты не просто так пришел". В Айриме все сильнее разгорались азарт и гордость. Бог оказался совсем не так пугающ и всесилен, как Айрим представлял себе. Иначе он давно раздавил бы его как муравья.

— Я хочу исправить этот мир.

Смех. Бесцветный и пугающий.

— Неет, ты хочешь власти, как и все.

— Это не так.

— А как ты иначе исправишь этот мир? Если у тебя не будет ни сил, ни власти?

— Если я пойму, я сумею убедить других.

— Ты наивен и глуп. Но я расскажу тебе. Ты развеселил меня. Мир этот крив потому, что он изначально построен на обмане. Братья и сестры обманом лишили меня моей доли в этом мире.

— Но …

— Я знаю, что ты скажешь. Не ты первый говоришь со мной об этом.

Бог попал в точку. Айриму стало неприятно. Он уже не казался себе единственным и великим.

— Все ли предания правдивы? — продолжал Неспящий. — И даже если правдивы — то до конца ли? Они обманули меня, я обыграл их. Это разве не справедливо? И разве управлять должен не тот, кто умнее? Это правильно.

— Но когда нас, людей, дети богов призвали в этот мир, он был полон тварей. Получается, что ты наполнил ими мир, когда боги уснули. Ты ведь уже завладел миром.

Лицо бога пошло рябью, как вода под ветром, но на кратчайший миг оно застыло в раздраженной маске.

— Вы пришли со своей Правдой, чтобы сделать этот мир лучше, как ты говоришь. В вашей Правде нет ни моей части, ни их, — Айрим понял, что Неспящий имел в виду своих братьев. — Она чужая этому миру. А те, кого вы называете тварями, всегда жили здесь. Вы лишь орудие моих сестер и братьев, которые просто хотели отнять у меня то, что мое по праву. Твари не стали бы убивать вас, если бы вы не пришли сюда. Разве ты не вырвешь из тела щепку? Вы — та самая щепка. Заноза. Вы одним своим существованием переделали этот мир. Перекосили.

— Ты хочешь уничтожить нас? — Айрим впервые испугался, хотя быстро взял себя в руки. если бы мог — давно уничтожил бы.

— Да почему вы все такие идиоты? — расхохотался Неспящий. — Нет же! Я хочу исправить перекос! И все!

— Чтобы вернуть власть тварей?

— Зачем? Мир уже изменился, им не выжить и так, в конце концов. — В его голосе звучала спокойная задумчивая печаль. — Но в мире не будет справедливости, пока не изменятся люди.

Айрим молчал. Это были его мысли. Вот теперь ему действительно стало страшно. Бог ЗНАЛ.

— Ты хочешь знать, как?

Айрим молчал.

— Хочешь. Ты ради этого и пришел.

Он приблизился к Айриму, и тот ощутил странное оцепенение. Тело не повиновалось ему. Паника.

— Не бойся. Я не намерен тебя убивать. Я скажу тебе, как надо… ты никогда не сможешь переделать людей, если не оторвать их от всего, к чему они привыкли. Воспитывать с самого начала иначе. Нового человека. Которому будет мерзостна неправда этого мира. Взрослых трудно переделать, даже если они и будут преданными. Нужны дети. Дети, которых будут воспитывать без влияния их тупых родителей, привыкших бояться, вцепившихся мертвой хваткой в старые традиции, старые ценности, неспособных переступить через старые устои. Дети, которые не будут знать ничего этого, которые отвернутся и перешагнут… Ни о чем не жалея. И мир будет меняться. Они смогут пить его воду, есть его пищу, дышать его воздухом — а те, прежние, не смогут. И не надо. Ради высшей справедливости и исправления всего надо отсечь корни. Отсечь! Безжалостно. — Айрим ощутил на своем лице текучий взгляд бога. — И я готов стать твоим союзником.

"Он не пытается у меня ничего требовать?" — Айрим растерялся. Он прекрасно помнил старинные предания.

— А что взамен?

— Я хочу лишь вернуть свое. Я хочу землю. А живущих на земле возьмешь ты. И когда я получу землю, я заставлю ее течь млеком и медом для нового человека.

— Но ведь ты и так владыка мира сего?

Лицо бога снова на кратчайший миг застыло, и такой ненависти Айрим в жизни не видел.

— Они отдали мир людям. Камень кричит под королями Дня, и земля служит ему. Короли Ночи объезжают Холмы, и земля повинуется им. Это месть моих братьев и сестер. Я владею миром, но я в нем не волен. Я не могу покинуть Холмы, ибо в землях Дня у меня нет уговора с королями. Даже в Холмах моя власть ограничена, ибо короли не повинуются мне, хотя и пошли на… уступки. Но у меня много времени, — почти прошипел он. Он снова посмотрел в глаза Айриму. — Ты не единственный. Многие приходили и многие вступали в союз со мной. Даже владетели земель.

"Тевара, — вспомнил Айрим. — От меня ты такого не дождешься".

— Но мне нужны короли… Сделай как я сказал. Найди детей, воспитай их. Воспитай короля. Для нового мира. И земля потечет млеком и медом, и свершится древнее обещание, и люди не будут болет и умирать, и мир исправится… Что ты дашь земле, тем она и воздаст тебе…

Айрим стиснул зубы. Он воспитал Детей. Но короля он не воспитал. Он даже не сумел его убить.

Он кормил землю, и она воздавала всем, что только можно было вообразить. И Дети ели ее пищу и пили ее воду, которая не годилась людям вчерашнего дня. Что за дело, им все равно не жить в новом, сраведливом мире, они заранее испорчены.

Он вырастил и воспитал Детей. Дети становились Юными. Но еще ни разу Юные не родили детей. Детей рождали лишь люди прошлого дня. И в этом был обман Жадного!

И двое Юных, самых старших, самых любимых, сделались ойха. Это было самое большое горе Айрима. Ярость охватила его.

— Думаешь, я пойду умолять? — выкрикнул Айрим. — сам справлюсь! Сам! Я ничем тебе обязан не буду! Да! — Он сткунул себя кулаком по колену.

"Если король жив, он придет. И я его встречу. И… Да. Он сделает так, как будет нужно мне."

Айрим в это верил. Он не воспитал короля. Но он сумеет его убедить.

… - Тебе ведь может просто не хватить на все времени, Айрим. Ты ведь хочешь увидеть мир будущего дня? Грядущего века?

— Я не стремлюсь к бессмертию.

Смех.

— Ты очень честен, Айрим. И ты смел. Так будь честен до конца. Если ты погибнешь, не успев сделать ничего, то к чему все это? Просто возвращайся назад и живи как жил. Но если ты перестанешь бояться меня, бояться обмана, то позови меня. Я дам тебе долгую жизнь. Не бессмертие. Ты умрешь, когда пожелаешь, когда свершишь свое дело. Я помогу твоим Детям стать новыми людьми. Я знаю. Я умею. Но я не буду понуждать тебя. Тебе будет достаточно сказать — согласен.

С того момента он слышал шепот бога всегда. Но двадцать лет назад голос бога перестал слышаться под землей. И он так и не появился в землях Дня.

Айрим усмехнулся. Он уже знал. Великий бог, Жадный, Черный всадник, Могильный плясун проиграл — и кому? Смертному, королю Ночи! Он был заперт в Холмах, как жалкий преступник! И у него просить помощи ему, Айриму? Нет. Человек справился с ним, а Айрим справится с человеком.

Удручало лишь то, что без принуждения не получалось. В этом Могильный плясун оказался прав.

ПУСТЫНЯ. ШЕРГ МАЛЛЕНА

— Отец, почему я не могу ехать с ним?

Райта не мог усидеть на месте. Он то вскакивал, то садился, то принимался вдруг бегать вокруг комнаты, то останавливался и бил кулаками по стене.

— Почему я не могу ехать? Разве я плохой воин? Или трус? Или слово держать не умею?

Маллен молча смотрел на Райту, ожидая, пока тот успокоится. Можно было бы рявкнуть на него, как всегда, и этот рыжий бесенок мигом послушается. Но не хотелось кричать на него.

Райта стоял теперь, уперевшись лбом в стену. Он выдохся. Он устал. Ему хотелось плакать.

— Сядь, сын, — негромко проговорил Маллен. — Сядь. Мне давно надо было с тобой поговорить по душам. Ты уже взрослый.

Райта вздрогнул, медленно повернул голову и удивленно посмотрел на отца.

— Сядь передо мной, сын, — повторил Маллен, особо подчеркнув последнее слово.

Райта осторожно приблизился, недоверчиво глядя на отца.

— Садись, я сказал. — Райта сел. — Я знаю, ты уже пил вино, и не раз, хотя я запретил тебе.

Райта поджал губы и уставился в пол.

— Я взрослый, — наконец, выдавил он.

— Телом, но не головой, — ответил Маллен. — Пей. Я разрешаю.

Райта покраснел.

— Не хочу, — совсем тихо проговорил он.

— Запретный плод сладок, а дозволили — так и не хочется? — усмехнулся Маллен. — Вино, сын, надо не просто хлебать, а толк понимать в нем. А этому надо учиться. Как и жизни. Дело не в дозволенности, а вот в этом, — он постучал Райту по лбу. Тот отдернул голову, рыжие волосы упали на лоб, он откинул их рукой, и снова они встали дыбом. — Это лунное вино. Настоящая драгоценность. Теперь редко его найдешь, потому как на ярмарку в Холмы в нынешние времена никто, почитай, и не ездит. Некому. Так что вино это теперь на вес золота. Я хочу, чтобы ты попробовал и сказал, что думаешь о нем.

В руке Маллена был стеклянный кубок — само по себе редкость. Райта осторожно взял его обеими руками и поднес было к губам, чтобы выпить одним глотком

— Не так. Сначала вдохни запах. Что скажешь?

Райта повиновался. Сначала ничего особенного он в этом запахе не нашел, а затем в носу легонько, мягко защекотало, словно в короткие часы цветения Пустыни с плоскогорья ветер принес розоватую пыльцу пламенеющих цветов. Райта вдохнул запах еще раз. По спине прошла легкая дрожь.

— Ничейным часом пахнет, — сипло проговорил Райта.

— Теперь немного возьми в рот.

Райте уже было интересно.

— Запах изменился. Горький немного.

Маллен ждал.

— И вкус горчит… а теперь наоборот, сладковатый…

— Вино меняет вкус, в зависимости от того, что положишь на язык, — усмехнулся Маллен. — Потому и говорят, что одно вино хорошо под мясо, другое под сыр, третье под сладости, и так без конца. Не для того, чтобы надраться, учти. Надраться ты можешь любым пойлом, для этого нечего славное вино тратить.

— А лунное?

— Лунное, — поднял стеклянный бокал Маллен, глядя на игру света в гранях и в прозрачной, чуть опалесцирующей жидкости, — лунное хорошо под размышления. И вот сейчас я хочу поразмышлять, сын. Вот скажи мне — ты зачем хочешь идти с Деантой? Ты не торопись, ты сам подумай прежде.

Райта уже все давно обдумал. Или так ему казалось.

— Он… про него потом будут слагать песни! Он должен все изменить, он будет великим! Он пойдет в великий поход! И я тоже хочу быть там! Про меня тоже будут слагать песни! И тогда, — он вскочил, — тогда я не буду полукровкой! Я буду великим! И все будут почитать меня!

— Как спутника, — негромко добавил Маллен. — Не как главного.

— И что? — крикнул Райта. — Деанта лучший! Честь быть его спутником!

Маллен засмеялся. Подошел к сундуку, сгреб на пол спальные меха, поднял расписную плоскую крышку и достал оттуда длинный сверток. Развязал бечевку и развернул у огня карту.

— Поди сюда. Вот это что, знаешь?

— Меня учили! — оскорбленно крикнул он. — Я знаю карты!

— Вот и хорошо, — спокойно ответил Маллен. Мало кто из Шенальин умел читать, но он настоял, чтобы парня этому обучили. Сдается, Пустынные презирали умения остальных людей и пользовались не письменами, а особыми знаками. И историю, и песни заучивали на память. Но Райта все же умел читать. И понимал знаки Пустынных.

— Скажи мне, что это такое?

— Это дорога богов. Белая дорога.

— Отлично. Начало ее в Средоточии, как видишь, а конец упирается в Стену.

— Я знаю.

— А если знаешь, сын, так скажи мне, можно ли дойти до Стены?

— Там же хьяшта!

— А прежде хьяшты?

Райта не сразу ответил.

— Многие пытались пройти по дороге до Стены.

— И что?

— Никто наверняка не знает. Никто не возвращался. Может, их кости истлевают где-то у Стены.

— Никто не знает? А почему?

— Никто не возвращался.

— Хорошо. А ты можешь указать место, куда точно кто-нибудь доходил?

— Могу! — гордо выпрямился Райта. Он сел на корточки у карты, показал. — Вот досюда доходили люди моей матери. Вот здесь, — он снова ткнул пальцем, — в старину в пещерах стояли наши, они сторожили дорогу.

— Зачем?

Райта пожал плечами.

— Не знаю. Так надо было.

Маллен тихо выругался, пробормотал что-то про бардов. Райта не расслышал.

— А теперь?

— Что теперь?

— Я про дорогу спрашивал.

Райта пожал плечами.

— Теперь там хьяшта.

— Можно пройти через хьяшту?

Райта выкатил глаза.

— Это же хьяшта!

— А барды могут пройти хьяшту?

— Я не бард, — фыркнул Райта. — У нас нет бардов.

— А обойти хьяшту можно?

Райта удивленно посмотрел на Маллена.

— Но никто не пытался…, - он замолчал, пораженный внезапной мыслью. А мысль привела за собой внезапный страх неизвестности.

— Вот я и хочу, чтобы ты, наполовину сын пустыни, наполовину мой, пошел туда и выяснил, насколько далеко можно пройти по дороге. Можно ли обойти хьяшту. Как ты думаешь, велика будет твоя слава, если ты совершишь этот поход?

— Я… я не про славу…

— То-то и оно. Слушать сказки про великих героев все любят, а как в настоящий поход — так страшно.

— Мне не страшно!

— А мне страшно. У вас нет Правды. У вас много мелких правд, и все эти правды враждуют, а одной Правды у вас нет. — Это Райта знал. За каждым из родов тянулась долгая история, полная крови, вражды, обмана и мести. — И потому земля вас не держит и не защищает. Потому у вас мало детей, потому вымирает скот и плодятся твари. Потому день вас испепеляет, а ночь вымораживает. — Маллен говорил спокойно, как бы между прочим, а у Райты волосы вставали дыбом. — Знаешь, почему мать тебя привезла сюда?

Райта не сразу ответил. Ему было тяжело говорить об этом.

— Потому… что я… полукровка…, - он вскинул голову. — Потому, что все мне всегда так говорили!

— А ты что?

— Я дрался!

— И как?

Райта прищурился.

— Ты не думай, они меня один на один боялись бить! Я и четверых мог! А еще у меня есть нож!

— Ну, так что же, ты показал им, что один стоишь четверых. Значит, ты вчетверо лучше любого из них. Так что половина твоей крови покрепче будет, чем вся их чистая.

Райта просто расцвел от таких слов.

— Мать привезла тебя, — спустил его на землю Маллен, — потому, что хочет, чтобы ты выжил. Ты там ел так, как здесь? Спал так? Носил такую одежду? Племя умеет лечить такие раны, как мы?

Райта помотал головой. Шерг Маллена напоминал шерги из сказок, где по одному слову появлялось все, что хочешь. Другое дело, что он даже и не знал многих вещей, чтобы их захотеть. И этот волшебный, богатейший шерг тоже был ему не чужой — ведь половина крови у него была здешняя.

— Так вот, Райта. Ты уже видел и знаешь больше, чем любой из твоих соплеменников. Вам нужна Правда и единый вождь. И когда настанет время Круга, мы поедем туда вместе. И ты бросишь вызов всем, и станешь вождем.

— Но почему я? — внезапно осипшим голосом проговорил Райта.

— Потому, что ты родился в Ничейный час, потому, что ты сын Пустыни и сын Дня.

— Но почему не ты? Ты великий, тебя знают наши племена, ты…

— Я зарубил брата. Великий Тианальт повесил брата. Я не могу стать опорой Правды. А ты можешь. — Маллен подался к сыну, стиснул плечо. — Но ты придешь на Круг не просто так. Я не могу ждать, пока ты возмужаешь, не будет у тебя великих учителей, как у героев в легендах. Но героем ты станешь. Ты придешь туда героем, чтобы все сказали — вот наш вождь, и мы пойдем за ним.

— Но…

— Ты пойдешь в Потерянный шерг, ты добудешь Копье и вернешься живым.

Райта разинул рот, закрыл. Потом опять открыл.

— Но… Копье…

— Если оно не там, то больше его нигде нет.

Райта сглотнул. То самое копье Торамайи, сына Огня. Легенды говорили, что тот, кто добудет его, станет вождем всех Пустынных.

— Но Копье…

— Ты второй раз уже это говоришь.

— Я хотел сказать, что Копье сможет взять лишь избранный…

— А ты не считаешь себя таковым?

— Нет… я просто Райта.

— Ты сын сильного клана Раштанальтов, и их узлом украшен твой пояс. Ты мой сын.

— Великого Маллена…

Маллен кивнул.

— Так и думай всегда. Ты сын великого Маллена и внук могучего Йирема Раштанальта, которого я убил в честном поединке. У избранного на лбу не написано, что он избранный. Избранным становится тот, кто оказывается в нужном месте, в нужное время и кто сделает все как нужно. Иди, попытай судьбу.

Райта упал на колени и ударил лбом в каменный пол.

— Я слышал тебя, отец. Я сделаю, как ты сказал.

ХОЛМЫ. СЕВЕРНАЯ ГРАНИЦА

Тэриньяльт обернулся, и Диэле вздрогнула — она ощутила его взгляд. Она знала, что Тэриньяльт не видит — то есть, видит не так, как обычные люди и даже маги. Об особом зрении Тэриньяльтов знали все Холмы, только мало кто был тому свидетелем. Диэле чувствовала какое-то еле заметное давление воздуха, чуть ощутимый холодок.

— Ты ведь тоже почуяла, госпожа? — негромко спросил он.

— Да, — кивнула Диэле. — Ты прикажи своим людям отойти. Пусть лучше стоят позади. Там, где еще течет сила короля.

— Отдохнем, — скорее, приказал, чем предложил Тэриньяльт.

Диэле не стала противиться. Идти дальше ей отчаянно не хотелось. Она просто боялась.

Северные подземелья выходили далеко за кольцо Холмов. Когда-то по ним можно было выйти к морским гротам. Старинные песни рассказывали о ночном море, светящихся волнах и странных рыбах, поднимающихся в лунные ночи к поверхности воды. О деве Кеньалле, песней одолевшей сирен и усыпившей морского змея, о золотой ладье Берны, который отправился искать Остров женщин, и теперь вечно скитается в ночи по волнам.

Здесь сохранились лестницы и ниши для отдыха, колодцы, порой старинные лампы, в которых масло почернело и стало вязким. В нескольких пещерах на стенах были выложены мозаичные рисунки, в которые были встроены свеьтильыне камни, а в сталагмитах можно было разглядеть очертания статуй. Провал здесь был далеко, и Бездна не шептала. Это казалось странным, поскольку силы короля она тоже не чувствовала. Здесь была ничейная земля. Диэле порой посещала крамольная мысль, что Провал — нечто живое, охотящееся за людьми. А здесь людей не было. И потому Провалу здесь нечего было делать. И эта пустота была непривычна и пугала хуже любого воя Бездны.

Еще через одну ночь под землей почувствовалось мощное движение воздуха, холодного, влажного. И они поняли, что впереди море.

Широкие ступени спускались вниз, сверху сиял крошечными искрами кристаллов высокий круглый свод. Шума моря они не слышали. Диэле почи бежала вперед, и Тэриньяльт хватал ее за руку, чтобы не убежала в опасную неизвестность и подозрительную тишину. Так, держась за руки, они и вышли к сиянию заледеневшего моря в свете кровавой луны. Льды переливались красным. Лед горбился волнами, словно море замерзло в один миг, в движении. Вода прозрачным языком лежала на смерзшемся песке у входа в высокий грот. Пол его был круглым и вогнутым, словно неглубокая чаша, в которой осадком лежала тень.

У Диэле было четкое ощущение, что это не просто тень. Она была более густой, непроглядной, тяжкой. Диэле подняла взгляд — Тэриньяльт стоял, насторожившись, и глядел незрячими глазами в эту чашу. Лицо его было напряженным. Диэле обошла чашу по краю и вышла из грота. Чаша ощущалась затылком, холдно, тяжело и свербяще.

Диэле помотала головой, стряхивая наваждение, и посмотрела на застывшие волны. Лучше бы она не смотрела. Лед был красным не только снаружи, от света полной луны. Он был красным внутри. Там, где застыли во льду тела людей. Мужчин, женщин, детей. Лед сохранил их последние движения. Выпученные глаза. Разинутые рты. Жуткие раззявленные раны, вокруг которых застыли клубы крови. Прижатые к ледяной корке ладони, словно человек пытался выдавить стекло в окне. Голова ребенка. Девочки. С золотыми волосами, вставшими ореолом вокруг спокойного личика над обрубком — точнее, обрывком шеи. Диэле села на землю. Свернулась клубком. Голова ее мутилась, из носу шла кровь. Ее била дрожь.

— Вставай! Вставай! — услышала она над ухом яростный, страшный голос Тэриньяльта. — Вставай! Оно там, оно идет!

Он слепой. Он не видит…

Или видит? Иначе почему у него такой голос?

Она встала на четвереньки, Тэриньяльт рывком поставил ее на ноги и развернул лицом от моря. Перед ней была чаша, до краев полная мрака.

— Это. Надо. Уничтожить.

Диэле смотрела во мрак. Мрак тянулся в душу, дергал за какие-то тоненькие ниточки.

"Ты слабая. Ты никому не нужна. Науринья не любит тебя, ты же сама знаешь. Вступи в чашу. Прими питье мое, и стань сильной. Ты получишь все. Ты сможешь все. Прекраснейшая, могущественнейшая, владычица Диэле!"

— Помоги мне! — отчаянно крикнул над ней Тэриньяльт.

Диэле словно стекалась внутри своего тела к сердцу. Оставалась одна оболочка. Она собиралась в тяжелое, мрачное, жестокое ядро, только не слушать.

"Науринья меня не любит. Но я его люблю. Я его отчаянно люблю. Я люблю!"

Диэле толкнула вперед тот пылающий тяжелый комок, что образовался в ее сердце, направила туда, где стоял на колене, занеся кинжал над полной тьмы впадиной Арнайя Тэриньяльт. Ровно в тот момент, когда полетели в стороны куски льда и из моря вынырнула серебряная голова морского змея и устремилась на них, Арнайя Тэриньяльт всадил кинжал в дно чаши. Он весь вспыхнул, очерченный синевато-белым светом, подобным молнии, и глаза его были полны молний.

— Здесь власть моего государя, — почти прошипел он сквозь стиснутые, пламенеющие зубы, и молния по кинжалу ушла в землю, выплескивая из нее маслянистую тьму. Змей разинул пасть, огромную, в рост человека, запрокинув голову и крича от боли, пронзительно, скрежещуще. Он бился перед гротом, свиваясь и развиваясь, охваченный молнией, и не мог ворваться внутрь.

Арнайя подхватил Диэле и почти бросил в руки стоявшим позади воинам.

— В подземелья! — крикнул он. — Уходим! Быстро отсюда, не останавливаться!

Они бежали, бежали, бежали, навстречу потоку силы короля, устремившейся в пустоту, оставшуюся после тьмы.

Далеко в Холмах Ринтэ Злой язык сполз с коня, чтобы не упасть, и лег на землю, свернувшись клубком.

— Не трогайте меня, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Сейчас мне только земля поможет…

***

Ринтэ Злоязычный, король Ночи, владыка Холмов, держал путь к Медвежьему холму, к дому своего детства. Объезд давался тяжело. Прежде земля давала ему силы щедро, теперь ему казалось, что она сама ждет от него опоры. А какому герою, какому великану под силу держать землю? Разве что Великое Дерево, что на картинках… Да где оно? В Средоточии он его не видел. Там — Дом. Но Древа нет…

Он уставал после объезда каждого очередного холма, и после этого ему становились понятны древние обряды подношения королю плодов земли. Так земля воздавала ему, возвращала ему силы. Но все это было тревожно. Земля не отвергала его — земля слабела. И Ринтэ понимал, почему. Нельзя сохранить Холмы, будь он хоть трижды благ. А теперь еще земля отяжелела от того, что в Холмах нашли прибежище люди Дня. И все люди — дети земли, все берут ее силу, и она в конце концов иссякнет, а земля — иссохнет. И кто тогда захватит над ней власть? И откуда взять силу, чтобы этому помешать? У кого просить? У богов? Но, будь они прокляты, они спят. Где? Кто разбудит их? И что стрясется тогда?

И с такими мрачными мыслями он ехал под кровавой луной по северным снегам. Племянник, будущий король, ехал чуть сзади за правым плечом, как и подобало, за левым плечом — верный Адахья, а за ним главы Холмов, уже получивших благословение короля. А впереди был холм, где короля ждали дед и мать.

Когда настанет Ночь Ночей, король вернется в Королевский холм, где будут ждать дочь, жена и сестра. И пусть он провалится в Бездну, если на сей раз там, в праздник окончания Объезда, не все его женщины не будут при нем. Он король. Он это сделает. На сей раз так и будет. И жена, и дочь, и сестра, и мать. Так надо.

В Холме его детства и детства его дочери его встретили с почетом, но Ринтэ чувствовал себя здесь мальчишкой — не королем. Королевой была его мать, Нежная Госпожа, и его дед, Тарья Медведь. Дед, не уступая молодым, кутил и пировал до рассвета. Огромный, седой, погрузневший — и все равно могучий и страшный.

Это Ринтэ пришлось уйти и лечь спать. Это он устал. Это его высасывала земля.

Проснувшись следующим вечером, Ринтэ знакомыми коридорами пошел к деду. Дед его ждал.

— Я знал, что ты придешь. Чуял. У нас, Медведей, чутье сам знаешь какое.

Дед, в длинной белой рубахе, босой, сидел у огня, набросив на плечи меховой плащ.

— Тепло в последнее время полюбил, — сказал он. — Садись, ешь, пей.

Ринтэ устроился рядом. Как в детстве, когда дед рассказывал любимому внуку истории, похожие на сказки, а ведь это были вовсе не сказки. Или разъяснял что-нибудь в магических сплетениях или книгах, а то просто вспоминал всякие байки времен своей юности.

— Вид у тебя, медвежонок, нехороший, прямо скажу. Ты сдал за последние полгода.

Ринтэ кивнул.

— Сам знаешь, почему, — сказал он, отпивая горячего вина со специями. — Земля слабеет. Теперь порой она сама у меня берет силы.

Старик кивнул.

— Предсказывала мне моя покойная супружница, бабка твоя, что я буду так долго жить, что переживу конец мира. Похоже, права была покойница.

Ринтэ резко поднял голову, болезненно скривившись.

— Я бы хотел, чтобы ты меня разуверил. Чтобы сказал что-то хорошее, чтобы дал надежду.

Медведь развел лапищами.

— Кто бы мне самому хорошее сказал! Ты же сам видишь все. Северянин этот, Йара-Деста Айаньельт, — тщательно и с какой-то злостью выговорил дед, — он же пошел походом на столицу, чтобы встать на Камень.

— Не встал.

— Верно. Не встал, и вернулся жив-здоров, видать, договорился. Объявил себя королем севера. Недолго прокоролевствовал, началась свара за власть, потом пришли войска из Королевской четверти. Короче, голову нашего северного королька увезли в столицу. Посадили наместника. Через полгода наместника прирезали и перебили гарнизон в Ньессе. Но войска из столицы уже не пришли… Теперь на севере каждый за себя. Ньесу штурмовали несколько раз, то одни, то другие. Теперь от города одни развалины остались, и по ним бродят твари. Я даже не знаю, что в других городах, можно ли жить не за каменными стенами. Да и остались ли вообще на севере люди. Как бы то ни было, мои ребята никогда столько тварей на границах не видели.

Недосказанное повисло в воздухе. Твари извне пока не лезли в Холмы. Потому, что король еще держал землю.

— Мне кажется, — заговорил Ринтэ, — что вся земля сейчас как вот это блюдо. — Он взял ломоть хлеба и мяса. — Один край задрался, второй идет вниз, и все скоро перевернется. А мы посередине. Жадный нас разъединяет, — говорил Ринтэ. — Загоняет каждого в ловушку и не выпускает. И пожирает поодиночке. Я хочу убить его.

— Этого не получится.

— Я знаю. — Ринтэ поднял голову. — Дед, может, ты все же скажешь что-нибудь доброе?

— Ну, если я переживу конец мира, — хохотнул Медведь, — то, значит, дальше что-то да есть? И кто сказал, что это что-то непременно дурное?

Ринтэ покачал головой.

— Никогда не думал об этом так… Возможно, ты все же сказал мне хорошее… — Он поднял взгляд. — Я решился. Я блюду Уговор. Поход будет. Все, как условлено. Делай, что должно, и…, - он махнул рукой.

— Все будет так, как должно быть, — неожиданно весомо сказал дед. — Я чую. А у нас, Медведей, чутье сам знаешь какое.

Ринтэ улыбнулся.

Глава 8

Дневных в Холмах было не так чтобы много, но и немало. Им нужен был кров и еда. Если Дневные начнут бежать из своих земель, то в Холмах не хватит ни крова, ни еды. Это была серая, будничная забота, но важная. Адиэ Воинственная согласилась принять Дневных. Пока. Но что дальше с ними делать? Этот вопрос висел в воздухе, но пока никто его не задал. Значит, Ринтэ задаст его сам. А сейчас он слушал человека, которого Дневные, видимо, признавали своим главным.

Когда-то первый Дневной, которого они встретили в своей жизни, пах железом и чесноком. Эти люди пахли смертельной усталостью и тупым страхом. Человек, которого они признавали старшим, был простого рода и говорил просто. Речь его была путаной и пересыпанной ругательствами, а иногда он начинал плакать. Потому Ринтэ решил выслушать его почти наедине. С ним был супруг госпожи Адиэ, хозяин Ветрового холма Сиэнья, бард Нельрун и маг Ветрового холма, Тейя Полурукий. Его так называли из-за высохшей левой руки, покалеченной во время схватки у Провала. Твари чуть не утащили его вниз, его выдернули как рыбину из глубины, но рука с тех пор стала сохнуть. Тейя оставался человеком живым и веселым. Ринтэ он понравился.

Дневной — Риама — говорил и говорил, то прикладываясь к горячей чаше, то вытирая слезу рукавом, то размахивая руками.

— Господин, я был кузнецом в Дарраме. Мне двенадцать лет было, когда госпожа Ланье Адданалиль вернулась из столицы и сказала, что короля больше нет. А потом луна стала красной. А короля больше не было. И Королевская дорога вдруг сразу стала ненадежной. И вести перестали доходить, а те, что доходили, были одна другой страшнее. Будто Юг отложился, и северянин Айаньельт пошел на столицу, чтобы встать на Камень. А потом владетели поменьше стали сами по себе, и начали говорить, что ойха появились в лесах, да только я сам не видел, так что думаю я, что это враки. А госпожа Ланье сказала, что отныне сама будет держать землю, потому как никому не верит. Тогда к моему дяде, а он златокузнец… был, наверное. Наверное, он уже умер, — дрожащим голосом проговорил Риама. — Вот. К нему пришли от госпожи и велели сделать венец.

— Она назвала себя королевой? — тихо спросил Сиэнья.

Риама кивнул.

— Был большой праздник… Потом земля взбесилась…

Он долго молчал, тупо глядя в пространство.

— Ну, вот… У нас много болот. Мы кузнецы. Мы знаем ценность болот. Мы оттуда берем железо, мы там выдерживаем железные пруты, чтобы вода выела плохой металл и остался бы самый лучший, а потом куем мечи. У нас лучшие мечи были, господин.

— Я видел тот, что при тебе, — кивнул Ринтэ. — Это и правда добрый меч.

Риама кивнул.

— Я про болота. Мы скоро заметили, что болота начали расти. Сначала медленно, а потом земля просто начала проваливаться под ногами, и на ее месте возникало болото, а в нем твари… Вот и все. Сначала люди стали бежать в города, подальше от болот, от Стены. Потом стали бежать из мелких городов в большие, потому как земля начала проваливаться даже там, где были скалы. Потом… потом госпожа отправилась на болота одна. Когда она вернулась, она сказала, что теперь болота больше не будут наступать, потому, что она заключила новый уговор с богами.

— Боги спят!

Риама закивал.

— Да! Да, она сказала, что только одному из богов есть до нас дело, и что с ним она и заключила уговор!

— Цена?

— Цена, господин… Мерзкая была цена. Мы отдавали тварям людей в великие праздники. Но зато болота не наступали… Господин, понимаешь, когда тебя не трогают, твоих родных, знакомых, как-то еще терпишь. Но когда твоих… Да, сволочь я, надо было сразу, сразу уходить, а мы все сидели — а вдруг пронесет, вдруг все не так плохо? А тогда уж и уходить стало трудно — отлавливали таких, и в болото… Мы, господин, как в ловушке оказались. Ну, когда наших коснулось, пришел совсем край. Либо смириться, глаза-уши заткнуть, либо что-то сделать. Наш Карран болота почти совсем окружили, еще немного — и уж не уйдешь. И мы собрались, перерезали людей королевы и пошли. А болота словно побежали за нами…, - мужчина зажмурился, замотал головой и стиснул зубы, пытаясь не разрыдаться. Ринтэ молчал.

— И вот мы сюда пришли. Тут земля стоит крепко.

Ринтэ кивнул.

— Благодарю тебя, Риама кузнец, вождь своих людей. Скажи всем — вы в Холмах, значит, будете жить по закону Холмов.

Заметив, как напрягся кузнец и как в глазах его мелькнул страх, Ринтэ добавил:

— Мы не приносим жертв тварям. Мы их убиваем. И тебе с твоими людьми придется защищать Холмы и жить там, где я скажу, если ты хочешь моего покровительства и защиты.

Риама выдохнул.

— Это мы всегда, господин, разве не понимаем? Тут все люди работящие, и драться с тварями мы готовы. — Он снова зажмурился и поджал губы, вспоминая свой страшный поход. Из-под опущенных ресниц покатились слезы, он зло выругался и вытер глаза рукавом. — Мы их будем бить везде, как сможем. А я кузнец, я оружие могу делать, и не только оружие…

— Я видел. Ты хороший кузнец, — улыбнулся Ринтэ. — Иди. И передай своим людям мои слова. Я подтверждаю обещания госпожи Адиэ.

Риама неуклюже поклонился и вышел, Один из стражей пошел проводить его.

— Сдается, в Холмах будет дневная стража, — задумчиво проговорил принц.

— С языка снял, — усмехнулся Ринтэ.

***

Так случилось, что к перелому зимы в Королевском холме замкнулся круг Объезда. Асиль поймала себя на том, что жалеет о тех днях, когда Холм был наполовину пуст. Это было какое-то иное время, вырванное из круга бытия. Время, когда было возможно все.

Давным-давно, когда луна была еще белой, в одну такую ночь она вела белую кобылицу по ручью. Тогда она встретила Младшего, и вместе они пережили ужас той ночи, ночи черного всадника на скале. Сейчас ей нужно было вернуться к тому ручью. Почему-то отчаянно нужно было вернуться туда.

Она не взяла с собой никого и не сказала, куда уезжает. Она не боялась тварей — их сейчас почти не бывает вблизи жилья, потому, что король Ринтэ Злоязычный крепко держит землю, а земля держит его.

Асиль ехала сначала медленно, погрузившись в думы, потом все быстрее, потому, что хотелось плакать, а вокруг не было никого и некого было стесняться. Она гнала кобылицу и рыдала, а ветер сразу слизывал слезы с лица. Облака разошлись, и вниз глянула кровавая луна. Ручей был красным, и зловеще-розовым был снег. И ее кобылица, и белые ее волосы казались окровавленными.

— Отпусти меня, — прошептала она. — Милый мой, отпусти меня. Прости и отпусти, пожалуйста. Я уже не хочу умирать. Отпусти меня.

Она плакала и плакала, а кобылица медленно шла по ручью, глухо цокая копытами по камням. Там, где она когда-то подняла глаза и увидела всадника на скале, она остановилась.

Всадник стоял там. В первый момент она вздрогнула, затем с облегчением поняла — не тот. А потом поняла, кто это, и закрыла лицо руками, потому, что не знала, что думать, что делать и как быть.

Они вернулись в Холм вместе. По дороге между ними не было сказано ни единого слова.

Под утро, когда они вернулись, примчался гонец и сообщил, что король будет через два дня. Асиль и так это знала, вестовые соколы прилетали из каждого холма. Она знала, что приедут все — все главы Холмов, и ее сын, и свекровь, и Лебединая Госпожа, а, стало быть, опять придется пытаться успокоить ее гордую душу и поддерживать мир.

А еще придется открыться перед государем и братом. И это пугало больше всего. Он не простит, не поймет. Как она смела забыть Эринта, всеми любимого короля?

А она и не забыла. И никогда не забудет. Но это совсем другое, совсем другое. Это поздняя, осенняя, почти безнадежная любовь. Последнее красное яблоко на голой ветви в пору глубокой осени.

"Это мое яблоко, — с мрачной решимостью подумала она. — Я не отдам его ни за что. Я, Асиль, Ледяной Цветок".

Королевский Холм готовился к празднику. На нижнем уровне украшали фонариками сады, тянулись в Холм подводы со снедью, купцы вытаскивали из кладовых ткани, одежду, обувь — попроще и побогаче, златокузнецы выставляли на прилавках кольца, серьги, пряжки, всевозможные украшения для жен и мужей, на любой вкус. Портные продыху не знали от заказов. В Школах не смолкала музыка и голоса — певцы и музыканты готовились к празднику, а для танцоров у златокузнецов заказали сотни серебряных и медных колокольчиков. В Нижних садах готовили помост для представлений.

Никогда еще на памяти нынешнего поколения Холм не готовился к празднику так истово. И у всех где-то в закоулках сознания таилась черная мысль — это в последний раз. Никто не говорил об этом. Никто не знал, почему, отчего завелась эта мысль. Но думали так все. И потому веселье было таким безудержным. И отчаянным.

Госпожа Асиль сама выехала из Холма с пышной свитой для встречи государя. А как оделась для встречи королева Холмов?

Черным было ее платье, отороченное соболем. Расшито оно все было хрустальными бусинками и сверкало, как звездное небо прежних времен, когда луна была еще белой, словно очищенный орех. По подолу и рукавам вышит был мелким речным жемчугом затейливый узор. Плащ, белый, словно снег, покрывал ее плечи, и подбит он был мехом белого зимнего волка. Застежка светлого серебра скрепляла его у ворота, и на черной эмали сверкала Ущербная Луна.

Ожерелье из сапфиров, хрусталя и лунных камней, соединенных серебряными звеньями, лежало на ее высокой груди, и хрустальные граненые шарики на длинных серебряных цепочках дрожали в ее ушах.

А что за венец надела на свои белые волосы госпожа Асиль?

Из тонкой серебряной проволоки сплетен был он, и серебряные листочки блестели в нем, а цветы сделаны были из сапфиров и хрусталя.

На белой кобылице ехала она, и звенели колокольчики в молочно-белой гриве благородного животного.

Такова была госпожа Асиль.

По правую руку ее ехали Науринья Прекрасный, старший маг Королевского холма, и Дева Зеленых рукавов — Майвэ, румяная, красивая, с длинной черной косой и глазами цвета весенней травы. А следом за ними — Адахья Верный, начальник Стражей.

А по левую руку ее ехал господин Тианальт, Блюститель Юга, королевский гость и заложник. Конь его был вороной, огромный, таких разводят на Юге, в землях Дневных. В красном, праздничном был он, в дорогой сбруе был его конь, золотыми гвоздиками было обито седло. Тяжелый багряный плащ закрывал его до пят, черные перчатки были искусно расшиты цветной и золотой нитью, свободно падали по плечам светлые волосы. И все, кто видел его, говорили — воистину, сам День едет почтить государя Ночи.

А каков был государь Ринтэ?

Ночные и без того бледнокожи, но таким бледным и усталым Асиль никогда не видела брата-государя. Но он хорошо держался. Он был в белых королевских одеждах, из украшений на нем были лишь драгоценный пояс, застежка у горла и венец.

За ним ехала толпа гостей — все главы Холмов были здесь. И, конечно, по правую руку от супруга ехала Лебединая госпожа, Сэйдире Дневная, золотокосая и зеленоглазая, строптивая и гордая. Она выехала навстречу королю еще неделю назад, чтобы встретиться с ним в Холмах-Близнецах.

И была там еще Нежная Госпожа Диальде, в своем любимом зеленом бархате. А вот и Тарья Медведь, седой, огромный — все с некоторым опасением сторонятся его.

Асиль еле заметно усмехнулась.

Вот и ее сын, наследник Холмов. Он так похож на отца — если бы не белые волосы Тэриньяльтов. Сердце болезненно дрогнуло. Это уже не ее маленький мальчик, скоро он совсем уйдет от нее…

Но Майвэ, Майвэ! Может, все-таки сбудется ее желание, и они станут мужем и женой? Может, они образумились, пока тянулся Объезд? Ах, если бы было так!

***

Отряд Тэриньяльта вышел к подземельям Медвежьего холма вскоре после того, как королевский Объезд покинул его. Тэриньяльта — человека короля — и его отряд приняли радушно. Трое суток отсыпались, затем, взяв припасов, снова спустились в подземелья, держа путь на восток, следом за Объездом. До Рассветного холма они добрались быстро — здесь подземелья охраняла стража Холмов. Но настал час, когда они повернули на восток, туда, где угасала власть короля и начинались неизведанные и страшные места.

Они уже знали, что найдут там, среди подземных озер, полных черной вонючей жижи. И знали, что сделают. И что это потребует от них всех сил и всей отвагию

— Крепись духом, госпожа, — сказал Тэриньяльт, когда они миновали последний пост Холмов.

Диэле благодарно улыбнулась, хотя он не мог этого увидеть.

***

Весь Королевский Холм звенел от празднованья. Вокруг холма мерцали и двигались фонарики — если бы сейчас Дневные увидели эти блуждающие огоньки, голубые и расплывчатые, они дивились бы и дрожали от любопытства и страха. Музыка звучала повсюду, и на много полетов стрелы разносился дивный, чарующий запах жареного мяса и свежего хлеба. Зимние звери, невзирая на страх, тянулись к холму, и, на удивление, находили себе пищу. Король сказал, что и зверье тоже под его покровительством.

Гуляли в садах нижнего уровня и в Королевских садах, музыка была везде, и песни, и танцы, и неистовство, и все говорили — ведь король держит землю, ведь так? Все знали, что творится в землях Дня, но это не здесь, это там! А Холмы будут стоять как стояли. И могущественный Дневной, держатель Юга приехал дать клятву верности королю! И король, конечно же, объедет и земли Дня, и все вернется на круги своя, ведь иначе быть не может!

И продолжался праздник.

— Ты правда считаешь, что все кончится? — спросила Асиль.

— Все когда-то кончается, — ответил Ринтэ.

— Но не мир же.

— Где есть начало, там есть и конец.

Ринтэ сказал слово, и стена холма стала прозрачной. Асиль невольно поежилась, увидев снег. Ночь стояла пасмурная, кровавой луны не было видно, но и в облаках, и в тенях, и в самой тьме таился сукровичный оттенок.

— Ты веришь старым сказкам.

— Я в них был, сестра.

Асиль помолчала.

— Сколько нам осталось?

— Не знаю. Наверное, недолго.

— И ничто, никто нам не поможет?

На этот вопрос было труднее всего ответить.

— Не знаю.

— Тогда к чему пытаться что-то делать?

— Потому, что не могу ждать конца, сложа руки.

— Ты не все сказал.

— И потому, что, будь оно все проклято, я надеюсь! — выкрикнул Ринтэ, вскакивая и подходя к прозрачной стене. Уперся в нее ладонями — странный получился вид. — Я не безумен, Асиль. И надеюсь не потому, что просто верю. Не во что верить — сказки кончаются, и предания ясно говорят о том, что миру придет конец. И я не надеюсь, что до этого часа далеко. Хотя мне страшно, я трушу, я хочу умереть до того, как это случится.

— Тогда на что ты надеешься?

Ринтэ обернулся к ней.

— Послушай. Когда двадцать лет назад я отвозил Сэйдире в Медвежий холм, с нами кое-что случилось.

— Я знаю.

— Да… Пойми, сестра, я не восторженный мальчик. Я не поэт, потому никогда не смог бы стать бардом ни здесь, ни у Дневных. Я был там, — он кивнул в направлении Средоточия, — и знаю, что сказки — чистая правда. А если это так, то боги спят, и никак иначе! Тогда, — он наклонился к ней, глядя в упор ей в глаза, — кто тогда говорил с нами, в Ничейный час? Боги? Но они не могут ни помогать, ни вмешиваться. Даже в Ничейный час. Он потому и Ничейный. А детей богов уже много веков никто не видел…

Он замолчал, уставившись в пустоту. Асиль молчала, словно опасаясь нарушить ход его мыслей.

— Мне кажется, — мучительно выговорил он, — мне думается, что есть еще кто-то.

— Жадный? — прошептала Асиль.

— Ах, да нет, сестра! — досадливо воскликнул он. — Кто-то выше, больше, что ли… Над всеми ими и нами… Не знаю, как сказать.

— Я понимаю, но… нет же никого. В преданиях нет никого…

— Но мне нужно подтверждение, — продолжал он, не слыша ее. — Нужно! Мне нужна основа для моей надежды. Нужна! — выкрикнул он.

Он словно ожидал ответа, слова — но его не было. В комнате стояла тишина, хотя там, за прозрачной стеной, поднялся ветер и по снегу зазмеилась поземка.

— Господин блюститель Юга рассказывал, что один раз, когда он был в сомнениях, на грани сна и яви, с ним говорило что-то… кто-то такой. Или ему так показалось.

Ринтэ посмотрел на нее странно. Усмехнулся.

— Вы уже о таких сокровенных вещах говорите?

Асиль медленно поднялась, бледнея от ярости.

— Нет-нет, сестра, — поспешил сказать Ринтэ. — Я рад. Тебе еще рано…

— Умирать? Ты сам говорил, что времени не осталось.

— Я не знаю, сестра. Ничего не знаю. Сколько бы нам ни осталось — будем жить.

В Нижних садах пахло жареным мясом, пирожками, пряностями и прочими вкуснейшими вкусностями. Майвэ с братом удрали из Королевских садов, потому, что внизу было веселее. Принца узнавали по белым волосам, да ему было все равно.

Здесь пели и плясали, здесь было чудесно. К Майвэ пытались пару раз приставать, но она ловко отбрехивалась, а принц делал мрачную физиономию и смотрел внушительно. Однако, кошелек у него все же срезали. Обидно.

Веселье было безудержным.

— Я никогда не думала, что отца так любят! — выдохнула Майвэ, прыгая в очередном танце.

— Есть за что! — повернулся принц.

— И что тебя так любят!

— А меня не за что!

Майвэ внезапно помрачнела и закончила танец уже молча.

— Что? Подумала о плохом?

— Да, — неохотно отозвалась Майвэ. — Они боятся. И надеются только на отца.

Принц неопределенно помотал головой.

— Они боятся потому, что не знают, что будет дальше. Если бы они знали — не боялись бы. Даже если бы мир завтра погиб, но они знали бы об этом, было бы не так страшно. Нет ничего страшнее неизвестности.

— Тебе тоже страшно?

Он пожал плечами.

— Страшно. Но почему-то я надеюсь. А когда я прислушиваюсь к своей надежде, я чуть ли не радуюсь, словно впереди что-то хорошее. Я пытался понять — почему, а потом решил, что не буду задумываться. Просто буду верить в хорошее.

Майвэ увидела, как позади музыкантов вдоль стены проскользнули несколько стражей.

— Сдается, у Провала неладно, брат.

Принц посмотрел туда, куда указала Майвэ. Они оба тихонько подошли к солдатам.

— Мы не хотим поднимать тревогу в праздник, мой принц, — говорил усталый сержант, — но шепот больно назойлив. Люди устают, капитан велел вызвать смену раньше срока.

Майвэ посмотрела на брата.

— Ты иди, скажи отцу, — велела она. Повернулась к сержанту. — Я маг, я могу помочь.

— Я принц, и я тебе запрещаю, — ответил принц. — Я пришлю мага.

Майвэ не стала спорить при сержанте. Она подождала, пока стражи уйдут, но только собралась было наброситься на брата, как тот сказал:

— Я знаю все, что ты хочешь сказать. Но тебе идти в большой поход, сестрица. Я знаю, дядя запретил, но ты ведь все равно пойдешь. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, и твое дело пропало бы. Найдется, кому постоять нынче у Провала.

И Майвэ устыдилась и отступила.

Девушка в ярко-синем платье с широкими меховыми рукавами по северной моде низко поклонилась Асиль.

— Моя королева, госпожа Лебединого холма просит вас пожаловать к ней в покои. — Девушка опять низко поклонилась, и длинная темная коса коснулась пола. — Лебединая госпожа просит вас почтить своим присутствием ее скромный ужин.

Асиль кивнула. Ей не очень хотелось видеться сейчас с Сэйдире. Но вежливость требовала согласиться на приглашение, и Асиль ответила:

— Я благодарю Лебединую госпожу. Я приду.

Девушка снова поклонилась, пряча кисти рук в рукавах.

— Госпожа ждет вас на галерее над Королевскими садами.

Асиль еще раз кивнула.

— Скоро я прибуду.

***

— Мне очень не хочется умирать, господин Тэриньяльт, — прошептала Диэле. — Мы не сможем пройти здесь. Разве ты не чувствуешь?

— Чувствую.

— Я не могу, не могу идти туда! Там душно от тьмы, там все забито тенями, я не могу! Они ждут нас там, где кончается власть короля. И живыми мы отсюда не вернемся.

Тэриньяльт молчал. Здесь приказывал он. Если он велит — люди пойдут. Они уже два раза уходили от смерти, но нигде не было так тяжко и страшно, как здесь. Никогда они не чувствовали соседства со смертью так близко и остро.

"Может, он и хочет моей смерти, мой король. Может, он узнал о том, что Майвэ… — он сжал мешочек с камнем, улыбнулся. — Нет. Он благородный человек. Он поступил бы прямо и убил бы меня открыто".

Арнайя Тэриньяльт открыл глаза и увидел мир теней. Оглянулся, посмотрел на тени своих людей и голубой ореол, окружавший усталую фигурку госпожи Диэле. Он протянул руку.

— Дайте кто-нибудь веревку. — Один из его людей шагнул вперед, нимая с пояса свернутую веревку. Арнайя обвязал один конец вокруг пояса. — Ждите здесь.

— Не надо, господин, — через силу прошептала Диэле. — Не надо… Не ходи туда.

— Что? — вдруг спросил он, к чему-то прислушиваясь

— Не ходи туда, Тэриньяльт! Не ходи туда, Тэриньяльт.

Он помотал головой и шагнул вперед.

Она смотрела ему вслед. Он погрузился в тени, словно в черную воду, и тьма сомкнулась за ним.

…И он оказался в нигде. Он чувствовал неровный пол под ногами, но не слышал шагов. Звуки не давали эха и тут же тонули во тьме. Здесь было полное молчание, такое, что шум крови в ушах казался громоподобным, словно водопад. Ни тепло, ни холодно, ни запахов, ни шевеления воздуха. Ничего. И все же здесь ощущалось чье-то присуствие. Тэриньяльт не видел ничего — зрение Тэриньяльтов было бессильно. Он ничего здесь не сможет сделать. Надо уходить. Он попятился, нашупывая рукой стену — она же дожна здесь быть, дожна быть обязательно, он ведь всего пару шагов сделал. Рука не ощущала ничего. Он лихорадочно схватился за веревку на поясе. Она висела свободно. Он потянул. Потянул еще. Лихорадочно, с нарастающим страхом тянул и тяну, но она никак не натягивалась. Она же не может быть такой длинной! Или они бросили его? Или с ними что-то случилось?

Он позвал — пока тихо, еще опасаясь, что его сочтут трусом. Эха не было. Ответа не было.

Он потерял направление.

Он крикнул. Ничего нет позорного в том, чтобы позвать на помощь.

Звуки гасли в темноте.

Арнайя остановился, осознавая, что потерялся во тьме.

Точно так же было, когда он умирал…

"Я умираю?"

Ответа не было.

И в душе Арнайи Тэриньяльта пробился ужас, потому, что вряд ли второй раз смерть отпустит его. Ужас хлынул в душу как сорвавшая плотину вода и начал пожирать его изнутри, проглатывая частичку за частичкой. И скоро от гордого Тэриньяльта не останется ничего. Ни мысли, ни искры сознания.

Он упал на колени — пол был единственным, что еще связывало с реальностью. Он был холодный, шероховатый, пыльный под ладонями. Настоящий.

Тебе же говорили — не ходи сюда.

— Кто это? — Своего голоса он не услышал.

Зачем ты сюда пришел?

— Какое тебе дело? Кто ты?

Я могу замолчать. Насовсем. Ты этого хочешь?

— Нет…

Уже хорошо. Тебе страшно?

— Я не боюсь тебя!

С чего ты взял, что бояться надо меня?

— Я не боюсь тебя!

Раз ответил — значит, боишься. Чего боишься?

— Кто ты такой, чтобы спрашивать?

Я тот, кто тебе нужен. Ведь если я замолчу — ты останешься один. Гневаешься, Тэриньяльт, гневаешься. Итак? Зачем ты здесь?

Он читал Арнайю, как открытую книгу. Даже страх не был так силен, как унизительное бессилие и гнев.

— Я пришел по приказу короля.

Нет, Тэриньяльт. Зачем ты вошел сюда? Король не приказывал тебе умирать.

— Я хотел пройти дальше!

Зачем?

— Король приказал мне.

Нет. Это ты захотел идти дальше. Ты оскорблен. Ты рискуешь, чтобы доказать — что? Что ты — лучше всех, сильнее, отважнее, даже будучи слепым? Разве ты не носишь свою слепоту, Тэриньяльт, как награду? Как знак своей особенности? Разве ты не гордишься, что ты Тэриньяльт — не такой как все? Даже свою принадлежность к отверженному роду поднимаешь как знамя. Старые обиды носишь как знак на щите. Славы ты хочешь, ущербный Тэриньяльт.

— Нет!

Здесь незачем лгать. Здесь никого нет.

— А …ты?

Может, и меня нет. Но есть ты. И ты попал сюда не по чьей-то воле, а по своей. Разве не так? Тебе трудно признаться даже себе? Бедный, бедный Арнайя Тэриньяльт. Бедный слепой Арнайя Тэриньяльт.

— Чего ты хочешь от меня???

А чего ты хочешь?

— Да будь ты проклят, я хочу выйти отсюда! Я хочу жить!

Выходи и живи.

— Как, куда? Ты же сам знаешь — я слеп!

Тогда почему ты не просишь помощи? К чему все эти "не боюсь тебя", "кто ты такой"? Почему ты не скажешь — я просто слепец. Я хочу выйти отсюда. Почему ты так слеп и горд? Почему ты так боишься быть честным?

— Я не могу быть слабым!

Разве сила в отрицании собственной слабости, Арнайя Тэриньяльт?

Арнайя Тэриньяльт тяжело дышал, слезы катились по щекам.

— Я не могу быть слабым. Мои люди надеются на меня!

Как думаешь, что они делают сейчас? Ты велел им уходить — но ведь они не уйдут. Они верны тебе так же, как ты королю. О котором ты, однако, все же подумал плохо, разве не так?

— Да…

Вот. Они не уйдут. Они полезут во тьму, один за другим, и умрут. Как и ты умрешь, если не выйдешь. Еще раз — ты хочешь выйти?

Арнайя Тэриньяльт уткнулся лбом в пол.

— Да, — простонал он.

Так выходи.

— Куда мне идти?

Выход везде. Просто осмелься сделать пару шагов. И поймешь, что я не лгу и мне ничего от тебя не надо. Но вот что ты с этим будешь делать, Арнайя Тэриньяльт.

Ощущение присутствия исчезло. Арнайя остался во тьме. Он был раздавлен. Ложь или правда? Если правда — то как же он жалок, если выход был везде, и он просто ползал по камню, как тупая муха! И какое это унижение будет — принять такую милостыню!

Или все ложь? Тогда… выхода нет?

Тогда он мертв.

Ведь всего лишь надо — поверить и сделать шаг. Шагни, Арнайя Тэриньяльт. Просто шагни…

Он стиснул зубы, сделал шаг, упал вперед…

…и влетел прямо в живот Фагерне.

— Господин! Вы живы! Вы живы! — в голосе юноши звучала неподдельная радость.

Арнайя Тэяриньяльт упал и заплакал, стиснув зубы.

Диэле подбежала к нему.

— Ты не ранен, господин?

Она осеклась, увидев магическим зрением его ауру. Обычно она была спокойно-голубой, но с каким-то красноватым отливом. Сейчас красное ушло, но по краю шла еле заметная золотистая кайма. Диэле не могла понять, что это.

— Мы возвращаемся, — прошептал Арнайя Тэриньяльт.

— Ты… ты что-то видел?

— Нет. И мы не будем больше ничего искать. Поставим здесь границу, как и везде. И возвращаемся.

***

Королевский холм праздновал окончание Объезда. Сила короля снова текла в земле, уговор с ней был подтвержден, впереди еще год радости и безопасности, так почему не ликовать?

Две королевы сидели на галерее над Королевскими садами. Внизу мерцали разноцветные огоньки. Некоторые двигались, потому, что это были праздничные фонарики в руках у гуляющих. Другие огоньки плыли по ручьям и исчезали в гроте, уходя куда-то в недра горы. Может, они доплывают до самого Провала. Или до шахт Дневных.

Журчания фонтанчиков слышно не было из-за музыки. Красивый низкий мужской голос вел мелодию, которую то подхватывали, то отпускали лететь вольно, то переплетали изысканными украшениями две лютни, виола, флейта, маленький барабанчик и колокольчики.

Это был просто певец, не бард Дневных, которые вызывают песней зримые образы. Образы возникали сами по себе, в душе. Может, он пел вовсе не об этом, но от песни щемило сердце, и невыразимая печаль охватывала душу.

— Воистину, это последний раз, — тихо прошептала Асиль.

Сэйдире украдкой рассматривала ее. Годы не очень изменили Альденне Асиль. Она всегда была тоненькой, такой же тонкой оставалась и теперь. В белых волосах седина не заметна. Но темных теней вокруг глаз не скроешь, да и лицо потеряло округлость и стало острым, складки залегли возле губ. Асиль слушала песню. Слова отсюда трудно было разобрать, только голос, чудесный голос долетал до самых высот.

— Я не верю в "последний раз", — ответила Сэйдире.

— Ты что-то знаешь? — по-птичьи повернула голову Асиль. — Скажи мне!

— Я не знаю ничего. Просто не верю.

Асиль сложила ладони, склонила голову набок.

— Я завидую тебе.

Сэйдире подняла брови.

— И я хочу, чтобы ты знала, Лебединая госпожа — брат моего покойного мужа, а потому и мой брат, твой супруг тебя любит. И я завидую тебе, потому, что меня некому любить и мне любить некого.

Лицо Сэйдире стало странным. Она опустила взгляд, потом вдруг потянулась к Асиль и обняла ее. Асиль ощутила внезапное огромное облегчение, прилив тепла. Веки отяжелели, нос и губы мгновенно распухли, глаза наполнились слезами. В плечо тоже уткнулось что-то мокрое. А потом обе женщины постыдно разревелись на глазах у служанок, щебетавших в уголке у столика со сладостями.

— Ты такая красивая, я все время тебе завидовала! — хлюп.

— Да чему завидовать! Таких золотых волос ни у кого нет, и глаза, как у кошки! Драгоценной лунной кошки! И у тебя такая красивая грудь, все мужчины только на тебя и смотрят! — Шмыганье носом.

Служанки с опаской смотрели на дам, застыв над полными кубками. У кого-то изо рта выкатился орешек в меду.

— Что уставились? — рявкнула по-львиному Сэйдире. — Несите еще вина, сороки!

Асиль, размазывая по лицу тушь и белила, бросила взгляд вниз и вскочила.

— Ты только посмотри! — ахнула она. Сэйдире тоже подошла к перилам. — Она с моим Тианальтом! А ведь говорили, что она с моим братом!

— Это что такое? — закричала Сэйдире. — Майвэ, ах, мерзавка! Сколько же интересного я узнаю, оказывается! Аште, быстро вниз, тащи сюда мою дочь и Тианальта… пригласи к столу. Быстро!!!

Это была безумная ночь, ночь вне закона, и возможно было все. Майвэ не ожидала увидеть Тэриньяльта в садах. Она не знала, что он вернулся. Но сейчас он шел прямо к ней, словно видел ее. Вирранд Тианальт замедлил шаг, мгновенно осознав, что здесь и сейчас случится что-то только для этих двоих. Внезапный жар прокатился по телу Майвэ, от головы к ногам, кончики пальцев засвербило, словно из них вот-вот готовы были вырваться язычки пламени. Она, словно подхваченная ветром, легкая-легкая, полетела к главе дома Ущербной Луны, а тот раскинул руки, широко улыбаясь. И было это на глазах у всех, а им было все равно. Такая это была ночь, замыкавшая годовой круг.

— Что ты скажешь мне? — еле пискнула Майвэ, когда Тэриньяльт крепко-накрепко прижал ее к себе.

— Я скажу — забирай меня, госпожа. Я больше не могу и не хочу бежать и сопротивляться, и будь что будет.

— Да что ж это такое! — ахнула, глядя сверху, Лебединая госпожа Сэйдире. Надо сказать, не так много гнева было в ее голосе.

— Такая ночь, сестра, — всхлипнула Асиль Альдьенне, Ледяной Цветок Тэриньяльтов.

В галерею скользнула Аште, поклонилась, сложив руки в коленях, пропуская Вирранда Тианальта. Воцарилось странное, неуютное молчание. Сэйдире тяжело дышала, ее распирало от гнева непонятно на что и на кого, и эта самая неопределенность злила еще больше. Она понимала, в ужасе понимала, что все неправильно, что она сейчас сделает что-то непоправимое, но это было сильнее ее.

— Нет тебе здесь привета, Тианальт! — выкрикнула она. — Ты блюститель Юга. Мы были твоими подданными. Но ты не помог, когда мой брат пришел убивать меня!

— Твоя правда, — ответил держатель Юга. — Требуй, чего желаешь в возмещение урона и обиды.

И вот что на это сказать? Чего требовать? Прыгни с галереи? Ох, как же она сейчас его ненавидела за собственную дурость!

— Я…

— Сестра! — испуганно ахнула Асиль. — Молчи!

Сэйдире ожгла ее взглядом. Ну почему она здесь, зачем она все это видит! Сэйдире стиснула зубы и зажмурилась. Это неправильно. Что-то с ней творится. Почему она так разгневана, откуда эта обида?

"Да потому, что ты лишняя здесь, Лебединая госпожа. Ты только посмотри, посмотри — они же не видят тебя. Твоя дочь не видит тебя, твоя новообретенная сестра не видит тебя".

Сэйдире всхлипнула, топнула ногой и выбежала с галереи. Ей никто не посмотрел вслед. Она побежала прочь. Бежала, рыдая, по дороге расталкивая попадавшихся под руку людей, то выкрикивая что-то, то тихо шепча, как сумасшедшая.

— Значит, ты все решил, сын? — сказала Нежная Госпожа.

Ринтэ наклонился вперед и коснулся лбом пола перед матерью. Та положила ему на голову худую бледную руку, тронутую старческой "гречкой".

— Я верю, что ты делаешь все правильно.

— Благодарю тебя, матушка. — Ринтэ поднял глаза. — Теперь я буду увереннее.

— Сомневаешься?

— Сомневаюсь.

Диальде покивала головой.

— Делай, что считаешь нужным. Люди пойдут за тобой. Они верят в тебя и в тебе одном видят защиту.

— Не могу сказать, чтобы я был в восторге.

— Понимаю, но вот так все сложилось. Налей мне еще, здесь холодно.

Ринтэ снял с жаровни кувшин и налил матери в обливную чашечку напиток. Запахло пряностями.

— Когда все начнется?

— Я не знаю.

Диальде подняла голову и посмотрела на мерцавший над их головами Королевский узор.

— Наверное, будет знак?

— Я не знаю, что может быть знаком. Сейчас его можно найти в чем угодно, было бы желание. Потому как только все будет готово, так и начнем.

— Ты не боишься за Майвэ?

— Лучше бы тебе не спрашивать, матушка.

— Я поняла. — Она помолчала. — Иногда я думаю, чтобы остаться здесь, когда все… начнет кончаться. С мужем и сыном.

— Я тоже твой сын. И твой отец уйдет со мной. И твои внуки. Мать, не оставляй меня.

Диальде не успела ответить, потому, что послышался быстрый топот ног по коридору, невнятные всхлипывания, бормотание испуганного стража, и в зал влетела Сэйдире, вся зареванная и встрепанная.

И Нежная Госпожа поняла, что сейчас ей надо уйти.

Она встала, поцеловала сына в лоб.

— Делай, что решил, сын.

Кивнула Сэйдире. Лебединая Госпожа села на ковры и коснулась лбом пола.

— Матушка.

Госпожа Диальде вышла из Узорного покоя. За дверьми обернулась к Адахье — ну как его может не быть там, где находится король?

— Сопроводи меня в усыпальницы, — приказала она и пошла прочь, даже не проверив, следует ли за ней верный страж сына.

Госпожа Диэле вошла в свой дом. Холм гудел от праздника, и возвращение отряда прошло почти незамеченным, да и вернулись они не торжественно, сквозь главные врата, а через нижние коридоры, где были только стражи да выходы из горных разработок.

Госпожа Диэле не сразу рассталась со спутниками. Все же они вернулись домой, и хоть крошку веселья хотелось урвать. Холм был беспечен — а они пришли из тревоги, и потому не было в них той легкой беззаботной радости, что кружила всем голову. Они не могли раствориться в толпе, они дежались друг за друга, потому, что понимали больше других. Но поход кончился, привычная опасность исчезла, и от легкости было неуютно и непривычно.

Они сидели за столом в трактире на нижнем уровне, среди простонародья, стражей, ремесленников. Они были одеты в дорожную одежду, и еще усталость выделяла их из общего веселья. Арнайя Тэриньяльт покинул их, отправившись к королю с донесением. А они были предоставлены сами себе. Его беловолосый отряд тоже удалился, потому как Тэриньяльтов не очень любили, так зачем нарываться?

— Ну что, выпьем? — нарушил молчание Фагерна. — Выпьешь с нами, госпожа?

Диэле посмотрела на усталые, темные заросшие рожи. Такие дорогие рожи. Почти родные.

— И выпьем, и поедим на славу. В конце концов, мы заслужили.

Ответом ей были улыбки и облегченные вздохи.

— Ты славная женщина, госпожа!

"Ты славная женщина"…

…Дома было тихо, темно. Бархатно.

Две служанки, что оставались дома, весело сидели за графинчиком вина, и неожиданный приход хозяйки их даже на миг напугал. Диэле была в благодушном настроении. Вино разогрело сердце и расслабило тело.

— Я так рада! — воскликнула она, расцеловав обеих женщин. — Я дома!

Служанки переглянулись — хозяйку такой радостной они никогда не видели. Видать, что-то такое, совсем хорошее она узнала в своем походе.

— Ой, а мы-то какие радые! — затараторила пухленькая матушка Асме. — Сейчас в мыльню, быстренько, а мы с Миале и ужин приготовим, чтобы когда хозяин вернется… вы ведь нам много расскажете? Да?

Диэле засмеялась и пошла вниз, туда, где из недр земли била горячая вода. Легла в теплую проточную воду. Асме принесла вина и сладостей, сказала, что скоро принесет чистое белье и платье.

Диэле блаженно парИла в воде, положив голову на край каменного бассейна.

"Он вернется — а я тут. Боги, только бы он посмотрел на меня так же, как в день нашего ухода… И больше ничего, ничего не надо! Конечно же, Тэриньяльт уже явился к королю и все сказал, и Науринья уже спешит сюда… Нет, не спешит, он же человек дела, он сначала все выспросит… И у меня будет спрашивать… Только бы посмотрел так, как тогда…"

Она улыбалась, закрыв глаза. Сон медленно обволакивал ее, тяжелил тело, качал на волнах, затягивал вниз…

Когда служанки пришли с полотенцами и свежим бельем, госпожа с блаженной улыбкой лежала на дне, и ее длинные волосы медленно шевелились в воде.

Глава 9

ЧЕТЫРЕ ПОХОДАРАЙТА

Райта смотрел вслед всадникам, уходившим на север. Стоял предрассветный час, скоро начнется самое хорошее время, когда солнце начнет потихоньку нагревать ледяной ночной воздух. Им надо идти как можно быстрее, пока солнце не раскалит пустыню до невыносимого, смертоносного жара. Насколько знал Райта, в той стороне, куда они уходят, есть скалы, в которых можно будет хоть как-то переждать самый жар.

— Удачи и тени, — он нарисовал в воздухе охранный знак Пустынных. Показалось ему или вправду один из всадников — в темно-синем плаще — обернулся и помахал ему рукой? Он поднял руку в ответ. — Удачи, тени и воды, Дин.

Солнце медленно поднималось над краем мира, из-за Стены. Райта почувствовал, как к глазам подступают слезы, сердито нахмурился и сбежал вниз. Скоро ему самому в поход.

Он вернулся к себе, в нишу в круглом зале Маллена. Тут лежали его немногочисленные пожитки, меховой мешок для сна. Прижиться еще не успел здесь, а уже уходить. Он не тосковал — мужчина не должен прирастать к месту. Мужчина должен воевать и умирать в бою, завоевывать женщин и убивать врагов, держать землю и зачинать женам сыновей.

Он бы взял в жены Льенде, она такая красивая, такая добрая, такая белая. Но она хочет отца, и тут с ней он спорить не мог. Маллен велик, его признал вождем родной клан Райты. Эх, если бы еще он бросил всем вызов на Круге! И победил бы! И в Пустыне стал бы свой король!

Райта мыслью был уже далеко, в Пустыне. Завтра он выйдет с наступлением ночи — так сказал великий Маллен. Отец. Райта усмехнулся. Он найдет Потерянный шерг. Он увидит, что за хьяштой. Он всем покажет!

На четвертый день местность начала повышаться. Как ни странно, но пустыня словно вымерла. Ни днем, ни ночью никакие твари не попадались на пути. Можно был испугаться, а можно было и решить, что ему покровительствует судьба. А еще можно было подумать, что хьяшта слишком близко, и твари сами ее боятся. Райта решил не бояться ничего.

Передвигался он по ночам, потому как терпеть холод, пусть самый лютый, было легче, чем опаляющий зной. А лучшие часы были на рассвете и на закате. Ночью из воздуха вымораживалась влага, и на рассвете шилорог слизывал воду с камней, и Райта тоже находил на свою долю немного. А на закате из земли выныривали, словно змеи, колючие стебли, расцветавшие бледными мелкими цветами. Шилорог съедал вершки, а Райта выкапывал сизые клубни, горьковатые, но сочные. На закате и рассвете выбирались из камней ящерицы и мелкие зверьки — тоже еда. Райта знал, что не пропадет, если только не собьется с пути и не зайдет в какие-то неведомые края. Туда, куда он направлялся, люди предпочитали не захаживать, но места эти все же были известны. Плато Аншара. Там есть источник. И где-то там — Потерянный шерг.

А дальше он поедет на юго-восток, к Дороге и хъяште. Говорят, на плато есть высокая скала, откуда можно увидеть Стену. Может, он и увидит ее.

На восьмой день подул ветер, который с каждым часом все усиливался. Небо затянули черные тучи, от чего к жаре прибавилась еще и страшная духота. Шилорог беспокойно принюхивался и порой гортанно кричал. Они пережидали жару в небольшом гроте под обрывом. Правее начиналось ущелье, прорезавшее плато, но Райта туда не собирался, потому как нормального подъема тут видно не было, и звери тут не ходили. Так что и ему туда незачем. Но теперь он начал подумывать, не спрятаться ли в этом ущелье. Там точно найдется укрытие от ветра и песчаной бури.

Черные жгуты смерчей уже прошивали горизонт. Райта натянул маску, чтобы сберечь глаза. Шилорог вдруг вскочил. Райта едва успел взгромоздиться ему на спину, как животное быстро помчалось в каменный разлом. Ветер выл где-то над головой, тучи песка летели вверху, закрывая небо. Дышать было нечем. Райта положился на чутье зверя. Ничего, переждут. Ну, потеряет пару дней, а потом он двинется в путь снова. Он ведь не будет заходить далеко. Только переждет бурю.

Райта проснулся ночью. Проснулся от тишины. Над головой, высоко в небе, светились колючие звезды. Райта осмотрелся — вроде, все было спокойно — и поднялся, стряхивая с себя песок. Он двинулся к выходу из ущелья, но очень скоро увидел, что выхода нет. Видимо, ветер стронул какой-то небольшой камень, а там пошло-поехало. Оползень завалил выход, так что теперь придется выбираться на плато, а потом спускаться где-то еще.

Шилорог неохотно поднялся, встряхнулся, вытряхая песок и мелкий щебень из длинной густой шерсти. Райта взялся за повод и пошел впереди.

Подъем был долгим и тяжелым, зато Райта хорошо разогрелся. Правда, есть тоже захотелось, но он привык терпеть голод. Надо найти спуск. И воду.

Наверху стояла какая-то живая тишина. Словно что-то или кто-то прислушивалось и присматривалось к нему. Райта очертил себя охранным знаком и тихо, под нос запел охранную песню. Шилорог трусил сзади, пофыркивал и урчал, но не особо беспокоился, однако, у Райты мурашки по спине бежали. Луна заливала красным светом каменные громады, отбрасывая черно-багровые тени. И Райта остановился, изумленный. Он попал в место, которого даже не мог себе представить. Это был огромный шерг. Тут могли бы жить сразу три или четыре племени. Причудливые колонны и площади, испещренные пещерами скалы, глубокие провалы колодцев и русла, огромные русла рек, шире любых вади, которые видел в своей недолгой жизни Райта. Если бы здесь текла вода… Он облизнул губы. Вода еще плескалась в бурдюке, но надо было найти источник, если он хотел ехать дальше.

Райта медленно шел, отпустив шилорога. Животное найдет воду, если она тут есть. Место странно очаровывало, страх уступал место любопытству и восхищению. Райта осторожно ступал по камням, словно боялся потревожить шумом шагов это место. Дажелютый холод ночи не пробирал его — так от возбуждения горела кровь. Однако, шилорога он из виду не упускал — если потерять животное, то Райте придется умереть здесь.

Под ногами каменные плиты сложились в подобие низких широких ступеней. Он поднялся к плоско срезанной каменной скале и застыл, наткнувшись на взгляд.

Со скалы смотрела женщина. Кто-то нарисовал белой краской гибкий контур и огромные глаза. Больше ничего. Но женщина смотрела на Райту из камня, и юноша дрожал. Он с трудом отвел взгляд — и увидел другие изображения. Все скалы вокруг были покрыты рисунками. Райта ахнул. По скалам скакали звери, которых они никогда не видел в жизни, но слышал о них в сказках. Он шел по шергу, касаясь рукой выбитых на камне или нарисованных козлов и лошадей, пустынных кошек и собак, быков и журавлей, колесниц и повозок. Он видел крылатых дев и крылатых барсов и коней, он видел мужчин и женщин в непривычных одеждах, видел странных чудовищ, которых никогда в жизни не встречал. Огромные нетопыри с человеческими головами, горбатые волосатые двуногие твари с длинными, до земли, когтистыми лапами, шестиногие, покрытые панцирем твари с хоботом — у Райты аж мороз по коже прошел, он почему-то был твердо уверен, что этот хобот для того, чтобы высасывать кровь. Смотреть на череду уродливых тварей, похожих на те тени, что рождаются в мозгу, если посидеть в курильном шатре, было тошно. Но ни стрекотунов, ни червей, ни прыгающих змей, ни черных ос, ни гигантских сороконожек, ни каменных ящеров ни, упаси боги, драконов — ничего такого он не видел на этих рисунках.

Потом он увидел совершенно непонятный рисунок — круг, вписанный в другой, большего размера. Белая полоса рассекала оба круга снизу до самой середины, а там, где эта полоса отходила от внешнего круга, красным была нарисована дуга. А ниже изображались какие-то битвы, над людьми летели крылатые фигуры, а под их ногами лежали чудовища и похожие на людей существа с круглыми головами и круглыми глазами. Особенно подчеркнуто неведомый художник изобразил их рты — красной охрой, словно засохшей кровью.

Райта шел дальше, забыв обо всем — о ночи, о холоде, о шилороге, об опасной славе места. Он не задумывался, почему здесь нет песка — словно над плато Аншара никогда не пролетают песчаные бури. Камень был чист, как вылизанная временем кость. Буря словно бы проплясала вокруг плато, но не посмела ступить на эти камни.

Или это и есть Потерянный шерг?

Кровь ударила в голову так внезапно, что он на мгновение ослеп.

Но тогда здесь должно быть озеро! И надо взять отсюда что-нибудь, чтобы доказать — он был здесь. Он должен вернуться героем. И вот тогда никто, никто не посмеет ничего ему сказать! Герою все можно!

И тут он увидел озеро.

Оно было изображено на скале. Черными волнистыми линиями изображалась вода, и в ней плавали неведомые существа. Райта предположил, что это и есть рыбы. А вот это точно деревья, он видел такие в оазисах, где были шерги племен. Только деревья выглядели по-другому, а таких, как сейчас, тут не было. Вот это реки — он вдруг застыл, вспомнив вади на этом плато, которые он видел сверху, вон с той скалы… Это были они, бывшие реки! А вот и источник нарисован… Он есть? Он высох? Это должно быть вон там… Рисунки были понятны, настолько понятны, словно бы их оставили нарочно для того дурня, что придет сюда со стороны и ничего не будет ни знать, ни понимать.

"Это для меня, для меня", — думал Райта, идя все дальше и не выпуская из виду шилорога.

Картинки уводили все дальше. А вот уже совсем другие рисунки. Это явно рисовал кто-то совсем другой. Это была целая история, как рисуют на бубнах Шенальин. Вот всадник — уже на шилороге — увозит женщину. У всадника волосы прокрашены яркой охрой, и в руках его красное копье. Красное копье!

А вот шерг, нарисованный как круг, и в нем распростерта женщина, а над ней сидит, склонившись, мужчина с огненными волосами, и в руках его ребенок. Райта невольно коснулся собственных волос. Он подошел к следующему рисунку. На нем был странный рисунок — тройной круг, синий, красный и белый. Белый, как силуэт той женщины, что смотрела на него с дальнего конца прохода между плоскими скалами с рисунками. И из середины синего круга шла красная полоса, словно вонзившаяся стрела.

Райта оглянулся на женщину на первой скале и двинулся дальше, ощущая затылком ее белый взгляд. А потом увидел под ногами тело. Вернее, мумию. Когда-то это был рыжеволосый мужчина, крупный, в боевой одежде и золотом тяжелом поясе. Золотые серьги, браслеты и гривна говорили, что это знатный воин, может, даже вождь. Райта наклонился ближе. По гривне тянулась замысловатая плетенка узора. Райта узнал узлы Хаальтов. Когда-то это было сильное племя, они жили западнее… В руке мертвеца был намертво зажат боевой нож, горло распялилось в усмешке от уха до уха. Сам? Почему? Обезумел от жажды? Как он сюда попал? Зачем?

Да тоже Копье искал, — сам собой пришел ответ.

Сколько он здесь пролежал? Пустыня быстро высасывала воду из трупов и высушивала их. Так что он мог умереть и пару дней назад, и неделю, и год. Зверей тут не было, сожрать свежее мясо было некому.

Райта коснулся кинжала, и труп рассыпался. Как пепел. В груде праха тускло блестели золотые украшения. Райта не стал их трогать. Нечестно брать чужое. Он повертел в руках кинжал. Наверное, если показать кинжал Хаальтам на Круге, они признают, что их родич был в Потерянном шерге. Нет, вряд ли. Мало ли, где он мог найти этот кинжал. Но его надо вернуть племени. Пусть знают, как и где сгинул их родич, чтобы не остался он без оплакивания и чести. Райта сказал слово почета и прощания над останками и пошел дальше. Сердце колотилось. Сейчас откроется какая-то тайна, все не просто так… Он снова обернулся. Женщина смотрела на него. Он кивнул ей и медленно повернул голову. И наткнулся на охранный знак.

У Пустынных нет магов и нет бардов. Но каждый Пустынный умеет петь охранительные песни и рисовать знаки-обереги. Так здесь был именно такой. Колесо с ходом противусолонь. Запирающий знак. Что-то было внутри. И оно было заперто.

Райта остановился. Женщина смотрела ему в спину.

Райта постоял — и сделал еще один шаг.

И шагнул в тишину. Даже не в тишину, а какую-то вязкую глухоту, которой было трудно дышать. Она была полна такой тяжелой, сокрушающей, всеобъемлющей тоски, что у Райты стянуло грудь. Несколько секунд он стоял, разевая рот, пытаясь вздохнуть затем услышал не то шепот, не то стон. Шепот шел откуда-то из его головы, полз по позвоночнику, пощипывал жилы крохотными когтистыми пальчиками, общупывал его всего, словно оценивал. Хотелось вывернуться из собственного тела. Райта стиснул зубы зажмурил, завертел кулаками. Попятился.

Вывалился под ночное небо.

Тишина стояла обычная. Прямо перед ним был охранный камень с запирающим знаком. Он посмотрел чуть дальше. Ничего особенного, круглая каменная площадка, шагов двадцать в поперечнике. За ней, вне круга, виднелись закругляющиеся стены с галереями и лес не то выветрившихся колоннообразных скал, не то действительно колонн. Райта пошел вокруг площадки. Наткнулся на второй запирающий знак. Всего их оказалось восемь. Райта вернулся к прежнему месту и снова посмотрел на женщину на скале.

— Ну скажи же что-нибудь!

День в Потерянном шерге не был испепеляюще-знойным, как в Пустыне. Здесь было как в Ничейный час. Но ничего не вырастало, чтобы взахлеб пробиться вверх, расцвести, вызреть, дать плоды и новую жизнь. И воды тооже не было. Райта начинал думать, что его шилорог тут умрет. И он тоже. Отчаяние и безнадежность накрывали его. Он не знал, что делать.

Райта весь день просидел в тени черного камня у ног нарисованной женщины, прижимаясь к нему, как ребенок к материной юбке. Госпожа на камне молчала, хотя Райта был готов поручиться, что она слышала его перепуганные, совсем детские слова. Стыдно было, но уж очень он боялся.

А, может, зря он боится? Настоящий мужчина не сидел бы вот так, он пошел бы вперед без страха, и всех победил…

И этот, Хаальт… У них лет восемь назад была вражда с Файнуальтами, после чего от обоих кланов остались почти одни дети да калеки, потому друг друга и не дорезали. Круг пытался их замирить, но Уэшва Хаальт дал клятву окончательной мести. Видать, это тот самый Уэшва и есть. Поклялся мстить, пока не дорежет всех Файнуальтов вплоть до младенцев. Говорили, он ушел искать большую силу, а то, что осталось от его клана, вымирало в нищем шерге. Если бы они не отдались в клан Имарайальтов, вымерли бы совсем… И хорошо еще, что Имарайальты приняли к себе лишние рты…

И что же тут Уэшва такое узнал и увидел, что сам себе глотку распорол? Он вспомнил о той мучительной, вытягивающей душу безнадежной тоске, которая обрушилась на него внутри охранного круга. И безнадежность до сих пор не выветрилась из него. Может, пробудь он там подольше, он тоже не захотел бы жить и распорол себе глотку?

Нет, не надо нам такого…

Он обошел круг и обошел весь шерг. Тут не было ничего — ни озера, о котором говорил отец, великий Маллен, и тем более, копья.

Ты подвел отца, Райта. И Деанту. И всех. Тебе нельзя возвращаться, Райта. Ты опозорен. Ты должен умереть.

Он заплакал. Потом посмотрел на Белую Госпожу — так он назвал ее. Она смотрела на него. Это было странно — куда бы он ни отошел, она смотрела всегда на него.

— Что же мне делать-то? — вытирая нос, спросил Райта. — А?

Он ни к кому в особенности не обращался, но все же думал о Белой Госпоже. И снова посмотрел на нее. И ее взгляд на сей раз был устремлен прямо на круг охранных камней. Райта судорожно вздохнул, покорно кивнул и шагнул туда. Он был Пустынным. Он верил в знаки.

…Голова закружилась, затошнило. Никогда ему не было так худо. В глазах вспыхивали огненные круги, шепот в голове говорил — умри. Нет надежды. Нет справедливости. Все умрет. Умри и ты.

Райта страстно не хочел умирать. Он попятился, шлепнулся на задницу, упал на бок, на каменную ступеньку. Огненные круги перед глазами погасли. Теперь он мог видеть.

Прямо перед носом торчал охранный камень.

Не сон.

Стояла ночь. Тихая. Холодная — но совсем не такая лютая, как теперь всегда бывало в Пустыне.

Он обернулся. Женщина на скале опять смотрела на него. Он задрожал, глубоко вздохнул, осторожно, пытаясь прочувствовать свое тело — все ли в порядке. Ему стало холодно, но не так, как обычно бывает в пустыне ночью. Дыхание выходило белым парком, но было вполне терпимо.

Райта, боком, на полусогнутых запрыгал прочь, как длиннорукий пустынный оборотень, опасливо оглядываясь. Остановился у скалы с Белой Госпожой, привалился к ней плечом. Камень казался теплым. Почему-то он тут ощущал себя в безопасности.

— Я тут переночую, Госпожа? — Женщина смотрела на него. — Ну, и ладно. Все равно ж переночую…

Он улегся под скалой, завернувшись в меховой плащ. Лег носом к скале, опасаясь, что если посмотрит на охранные камни, то его опять потянет в круг. Здесь было очень спокойно, почти ощутимо спокойно. Он незаметно задремал, а проснулся от тепла, странного будоражащего запаха и звука текущей воды. И шагов.

Он открыл глаза и увидел Госпожу со Скалы.

Она была светло-прозрачная. Она переливалась золотистым, зеленым и голубым, струилась, как вода. И на черных камнях шерга оставались еще более черные — влажные следы босых ног.

Райта приподнялся на руках.

Прозрачная женщина шла через шерг, касаясь рукой камней, и изображения зверей оживали и сходили с черных скал, такие же прозрачные и струящиеся. Они шли за ней, шли к охранным камням. Райта поднялся, плача от странного ощущения счастья, и побрел следом. Сейчас он нутром понимал, что сила Госпожи такова, что никакая дрянь, засевшая в кругу камней, его не достанет.

Мокрые следы госпожи, мокрые отпечатки копыт и лап становились все гуще, скоро их уже нельзя было различить — сплошная темная влажная полоса тянулась по дну высохшего русла. Потом она превратилась в тонкий слой воды, почти пленку, и с каждым шагом Госпожи вода становилась глубже, текла быстрее, радостнее. Госпожа шла по шергу посолонь, камни раскалывались, из них тянулись к рассветному небу ветви, а на них распускались листья, расцветали цветы, набухали плоды. Райта сходил с ума, идя по колено в драгоценной воде, и вода текла по его лицу — он плакал и не стеснялся слез, хотя и был воином Пустынных, огнеголовым.

Райта протянул к ней руки.

— Госпожа…!

Она обернулась. Лицо ее было прозрачным — и в то же время определенным, словно отлитым из стекла, и по этому стеклу струилась вода, мерцая в предрассветных сумерках.

— Госпожа!

Женщина улыбнулась и пошла по воде к Райте.

— Это здесь то самое озеро, да? — задыхаясь, проговорил Райта. Душа его была полна восторга и слез.

"Не всем дано его увидеть".

— А он… Хаальт? Он что…?

"Он совершил ошибку".

— И потому умер?

"Да".

Райту пробрала дрожь.

— Он туда, внутрь ходил?

"Да".

— Это была ошибка?

"Нет".

— А что тогда?

"Пока не пойдешь туда — не узнаешь".

— Нет уж, Госпожа, я не пойду! А то вдруг ошибусь? Нет уж!

"Тогда ты не пройдешь через хьяшту".

— А… А он тоже хотел пройти через хьяшту?

"Каждый приходит за своим великим желанием. Ты ведь тоже?".

— Скажи, госпожа воды, ну что ж мне делать? Я не хочу, как он!

"Тогда иди".

— Но если я ошибусь?

"Думай не об этом".

— Ну подскажи хоть немного, ну… Не пойду я!

Госпожа вдруг стала невыразимо печальной, и у Райты даже сердце обмерло от жалости и раскаяния — а вдруг это из-за него?

— Я иду! Иду! Только не плачь! — крикнул Райта, испугавшись, что она заплачет, и бросился в круг.

И проснулся. Начинался день. Не было ни озера, ни деревьев, ни зверей. Были только рисунки на камнях. И шилорог, выглядевший вполне удовлетворенным и сытым. Зверь спал.

Райта втянул воздух и двинулся вперед. Остановился перед охранным камнем. Оглянулся — не подумает ли Госпожа, что он струсил? А ведь струсил. Потому, что охранный камень истекал тягучим холодом и жутью. Но он сказал слово. Он мужчина, он должен!

Райта вытянул руку и осторожно, словно ступая по краю воронки с песчаным заглотом внизу, скользнул ногой в круг. Отпрянул, глотая воздух. Только сейчас понял, что не дышал там, в кругу.

Взгляд женщины со скалы почти жег между лопаток. Райта побагровел, щеки запылали от стыда и злости. Еще чего, будет он бояться!

— Я только посмотрю сначала, — сказал он себе, и шагнул вперед, к камню. И пошел против солнца, касаясь рукой каждого охранного камня. А потом набрал побольше воздуха в грудь, мотнул головой, шагнул внутрь круга и исчез.

Какое-то мгновение было ощущение, что он продавливает собой взкую стену тоски и боли. Он сделал еще шаг — и прорвал непонятную преграду. Уши заложило от неестественной тишины.

Райта оказался внутри какого-то круглого помещения, словно отлитого из камня — швов он не видел. Стены уходили вверх и сходились в темноте идеальным куполом. Внизу было светлее, но откуда шел свет — было непонятно. Когда Райта смотрел на стены, они казались прочными, настоящими. Когда отводил взгляд, на грани зрения клубился и колыхался серый туман.

А на полу лежали двое. Мужчина обнимал свернувшуюся калачиком женщину, словно оберегал ее от лютого холода пустынной ночи и смертоносного зноя пустынного дня. Его очень длинные, густые, сияющие волнистые волосы темно-медного цвета раскинулись ореолом, окружая их обоих и закрывая лицо и мужчины, и женщины.

А прямо в изголовье этого невероятного ложа светилось красным вонзенное в камень копье.

И все это окружала невыносимая тоска и безнадежность, которая теперь не просто шептала, она кричала — умри. Ничто не может жить, ничего не исправить. Потеря. Великая потеря.

Райта помнил легенду.

Райта видел рисунки на скалах.

Райта стоял в этом коконе тоски и смерти, и внутри него теплым родником, потом потоком забилась жалость. Райта заплакал. Здесь некому было видеть, и здесь было правильно жалеть и плакать. Он оплакивал великую любовь и великую несправедливость мира, оплакивал чужую, такую далекую и древнюю потерю, потому что в нем, потомке Шенаэль, текла их кровь, потому что не мог исправить уже свершившегося.

Даже Деанта не сможет.

Райта даже не понимал, что страшная тоска уже не гнетет его, и нет шепота в голове. Жалость и сочувствие окружали его незримым щитом.

Райта присел на корточки, заливаясь слезами, и осторожно отвел волосы с лиц мужчины и женщины. И вздрогнул. Лицо мужчины было живым. Женщина же была иссохшим скелетом.

— Как же вы друг друга любили, — сквозь слезы поговорил Райта. — Зачем же так случилось, что она умерла? Праотец, Торамайя сын Огня, как бы я хотел помочь тебе, но я не могу. Прими мои сожаления, прими мое сердце, праотец. — Слезы текли по его щекам, оставляя солноватые стянутые дорожки. — Дай мне свое копье, праотец. Я хочу…, - "хочу все исправить" хотел сказать он, но ведь нельзя исправить то, что уже случилось, — …хочу, чтобы было не так. Чтобы… чтобы правильно.

Он помолчал, ожидая хоть какого-то ответа. Но не услышал и не увидел, и не почувствовал ничего. Тоска затаилась, и никто больше не шептал — умри, нет надежды.

Райта встал, затаил дыхание. Шагнул к копью, зажмурился, сжал древко. Дрожь прошла по телу, и голова закружилась от предчувствия неизведанного. Он закрыл глаза и рванул копье. Оно вышло неожиданно плавно, хотя и не то чтобы легко. Райта отскочил, сжимая в руке алый луч.

"Аххх…".

Райта заозирался, но кроме этого вздоха абсолютную тишину этого места больше н нарушало ничего.

Мужчина по-прежнему лежал на полу. Женщины не было. Даже легкого праха. Только длинная темная прядь осталась в руке мужчины, той, которая лежала на ее волосах.

В руке. ТОРАМАЙЯ СЖАЛ ЛАДОНЬ.

Райта застыл, вцепившись в копье. И почти не дрогнул, встретив пронзительно-лазурный взгляд, который буквльно вытолкнул его из круга.

Он упал на четвереньки, задыхаясь и дрожа, как щенок. Поднял голову — над пустыней бледнело небо, начинался Ничейный час. Сколько он пробыл в круге? Он заплакал. А копье гудело и вибрировало в его руке.

Госпожа стекла с камня, как вода. Вода заструилась по высохшим руслам, со скал сходили звери, в воду прыгали рыбы, взлетали птицы, и зацветали травы, а на месте охранного круга разливалось озеро.

— Он…? — дрожащим тоненьким голосом спросил Райта.

"Этот шерг цвел, когда он привез сюда женщину. Они любили друг друга. Но любовь детей богов может оказаться чересчур большой для смертных".

— Ой, — изумленно сказал Райта, охваченный озарением. — А я-то думал, почему в легендах всегда кто-то да умирает… но это же неправильно! Когда все друг друга любят, это должно кончаться хорошо! Это НЕПРАВИЛЬНО! — выкрикнул он, стукнув копьем о камень шерга. Копье загудело в его руке.

"Да. Этот мир, увы, с изъяном. Брат думал, что всесилен. Но не смог разбудить ее от смертного сна. Он уснул вместе с ней в великой тоске и скорби, надеясь, что пойдет вместе с ней по тем дорогам, которые за Снами Богов".

— И он пошел?

"Если вместо надежды пришла безнадежность, то…, - она не закончила. — Его тоска, безнадежность и боль убили этот шерг".

— И что теперь будет? Пустыня расцветет? Все будет как тут? — он показал на стекшие со скал живые рисунки.

"Нет".

— А как? — сказал Райта, вдруг ощущая дикую усталость и опускаясь на колени, опираясь на копье.

"Не знаю".

— Ты же дочь богов? Так что же не знаешь?

"Я знаю только то, что если ушла безнадежность, то пришла надежда".

Госпожа подошла к нему по воде. Провела рукой по его рыжим непокорным волосам. Струйки воды потекли за ворот, Райта вздрогнул.

"Пей вволю. Ты сделал так, как надо. Пей, спи. А потом ты возьмешь копье и поедешь к хьяште. Копье теперь твое, Райта. И моя вода всегда будет с тобой".

Райта стоял на коленях, разинув рот. Голова раскалывалась от мыслей, восторгов и страхов.

— Госпожа, а ты пошла бы со мной, а? А ты вышла бы из этого проклятого шерга, раз уж сторожить никого не надо, а? И в пустыне будет вода, и все будет хорошо!

"Я не могу уйти".

— Ну почему? Почему же?! Тебе же больше не надо его стеречь! Идем со мной!

"Я привязана к этому месту, Райта".

— Да почему?

"Слово и долг, Райта".

Райта чуть не плакал. Это было несправедливо, чудовищно. Он опять один, опять всего лишь мальчишка, пусть и с божественным копьем.

— И мы… мы больше не увидимся? Да?

Госпожа улыбнулась.

"Ты пей воду и спи, Райта. Набирайся сил. Тебе еще долго идти и много сражаться. Мы увидимся — моя вода с тобой".

— Подожди, — отстранил ее полные воды ладони Райта. — Уэшва, — он показал на перемешанное с прахом золото. — Он почему умер?

"Он хотел Копье".

— Я тоже за ним пришел. Я объединю племена, я рассеку хьяшту, и все будет хорошо, и вот такого, — он мотнул головой в сторону бывшего охранного круга, — больше не будет.

"Ты сам все сказал. Твоя жалость и доброта для всех стала тебе защитой. А у него ее не было, потому он и умер. Теперь прими мою воду".

Райта послушался. Смиренно, как детеныш шилорога, он выпил воды из сложенных ладоней госпожи. Затем лег на землю, свернулся калачиком и сразу уснул.

Так начался долгий, целительный сон Райты. Проснулся он именно тогда, когда пришла пора.

А Госпожа Воды сидела в шерге возле озера и пела песни воды, и звери плясали вокруг нее, а птицы летали над шергом, а рыбы плескались в озере. И огненноволосый ее брат, Торамайя сын Огня, юноша с глазами, полными лазури, сидел рядом с ней на берегу, печальный и спокойный.

АНДЕАНТА. Девочка с вилами

Тийе лежала в зарослях, не смея пошевелиться или поднять голову — с отрядом был белый страж. За ним клубились тени. Отряд был, похоже, не из столицы. Юных в нем не было. Даже белый был взрослым. Видимо, из какого-то городка, присягнувшего принцессе и Айриму. Но дело они выполняли одно — искали и вычищали поселения, такие же, как то, в котором жила Тийе, и забирали детей, подростков и способных рожать женщин. Взрослых не брали больше.

Эти были взрослые. Значит, отслуживают свою жизнь. Им все равно придется в конце концов умереть. Тийе не было жалко их. Она даже не ненавидела их. Возможно, если кого-то из них за провинность оставят привязанным у дороги, она его дорежет. Все ж человек.

— Эй, Ишья, ты куда поперся?

— Да до ветру ему захотелось!

— Дурак, тебе ж говорят — не суйся с дороги в лес, ссы тут!

— А ему стремно! Вдруг все хозяйство увидят?

— А у него что, как черенок от лопаты? — заржал кто-то. — Прям испугаемся!

— Да нет, — загоготал другой, — у него как стручок! Стыдится, небось!

— Ага, вдруг все поймут, что баба евойная с другим нагуляла!

— Не, он полудницу искать пошел!

— Дык она сама его трахнет!

Гогот.

Они боятся. Все это страх. Это страх гогочет и ржет. Она чуяла их страх. Твари тоже такое чуют. Скоро они придут.

— Да посрать он пошел.

— Жопу береги, а то полудница тяпнет!

— Или Ночной подкрадется да трахнет!

Опять гогот.

Коротенький солдат, плача от злости и ругаясь, проламывался через заросли, развязывая на ходу штаны. Он остановился прямо перед кустами, за которыми спряталась Тийе. Повернулся лицом к дороге и сел.

Тийе даже не поняла, что толкнуло ее под руку, но когда она спохватилась — что ж я делаю? — вилы уже сладострастно вошли в солдатскую растопыренную задницу. Это было мгновение злорадного, сладостного торжества.

Солдат дико, надсадно заорал. Гогот на дороге мгновенно прекратился, затем завопили все и сразу.

— Твари! Твари в лесу!

— Держи его!

— Ссукаааа!

С дороги было ломанулись в лес, затем приостановились, растерянно озираясь и переговариваясь, двое подхватили истекающего кровью и подвывающего собрата, который выбирался на дорогу. Штаны с бедолаги сползли окончательно.

— Надо глянуть, что там.

— Да ну, пусть слухач смотрит, я не полезу… ААААА!!!

— АААА!!! — взвизгнула Тийе, вдруг оказавшись нос к носу с веснушчатым ушастым парнем, вонявшим грязным телом и чесночной колбасой. Наверное, она тоже воняла после всех этих долгих неприкаянных дней.

— Полудницаааа! Полудницааа!!! — орал он, улепетывая к дороге, а Тийе ломилась напрямик через лес, мертвой хваткой вцепившись в вилы.

Невысокий крепкий чернобородый мужчина в грязном белом одеянии подошел к краю дороги и остановился, вглядываясь. Затем подошел к месту, откуда шел к дороге широкий кровавый след. Посмотрел, подергивая носом, словно принюхивался. Тени за его спиной подрагивали, словно вытягивали носы-хоботы.

— Это человек, — сказал он, наконец. — Мелкий пацаненок, скорее всего.

— Послать людей, господин? — спросил, робея нутром, десятник. Ему было очень неуютно, хотя дорога была рядом, рукой подать.

— Незачем, — он посмотрел на темнеющее небо и ухмыльнулся. — Без нас разберутся.

Тийе не помнила, сколько она бежала. Споткнулась. Упала. Несколько минут она лежала ничком, переводя дух и глотая осколки наста. Сердце колотилось в ушах, глаза заволакивала розоватая пелена, во рту стоял привкус крови. Она полежала еще немного, пока не начала чувствовать холод. Надо было вставать и идти куда-нибудь. Она поднялась на колени, опираясь на вилы. Огляделась вокруг. Она стояла на каком-то голом пологом склоне. Снег на южной стороне днем, видимо, уже подтаивал, превращаясь в стеклянистый режущий наст. За спиной высился лес, впереди, на той стороне оврага, тоже вставали деревья. Правее открывалась не то большая поляна, не то вообще опушка. Небо расчистилось, пошло вечерними ярко-розовыми и золотистыми полосами, от леса подползали длинные тени и сырой холод ночи ранней весны. А в небе уже проступал полукруг кровавой луны.

Тийе стояла, дрожа от холода, усталости и внезапного страха. Потому, что она не знала, где она. Можно, конечно, по собственным следам вернуться к дороге, там хоть понятно, как выживать, но идти-то придется через лес… А тут оставаться, на открытом месте, еще хуже. Она крепче стиснула вилы, словно так можно было заставить хоть немного утихнуть тот мутный ужас, что холодно ворочался в животе и поднимался по позвоночнику.

Полудницы уже не придут. Зато самое время для кровожорок, волколюдов и тенеловок. Тийе заозиралась, невольно всхлипывая от страха и отчаяния. Она не успеет выйти на дорогу. Она не пройдет через лес засветло. Она вообще через него не пройдет.

В лесном полумраке сверкали — или так ей казалось — красные и желтые точки. И не то действительно кто-то хихикал и выл вдалеке, не то просто падал с веток намерзший лед и ветер проводил тяжелой ладонью по верхушкам деревьев. Или кто-то лез на дерево, раскачивая ствол?

Хрусть. Хрусть. Хрусть.

Это был уже совершенно отчетливый звук.

Хрусть. Хрусть.

Кто-то шел, тяжело проламывая наст. Тийе обернулась на звук, чувствуя, как слабеет живот, и как горячая волна ударяет в руки, ноги и голову, лишая способности думать и действовать.

Хрусть. Хрусть.

Следы в насте возникали сами собой.

Хрусть. Хрусть.

Тийе закрыла глаза и заорала.

— Что орешь? — зло прошептал мужской голос над самым ухом. — Тварей накличешь, дура.

Тийе, подвывая и дрожа челюстью, открыла глаза. Мужчина словно из воздуха возник, его ведь не было, только следы появлялись сами собой!

Незнакомец был не слишком высокий, крепкий и широкий, из-за меховой одежды казался еще массивнее. В руке его была рогатина, за плечом лук, на поясе висел увесистый тесак. Лицо было слишком бледно, а глаза казались совершенно лишенными белков.

— Ты Ночной? — икнула Тийе.

— Догадалась, — буркнул человек. — Не бойся. Лучше пошли отсюда, место нехорошее.

— Мне надо к дороге, — тихо пискнула Тийе.

— Вечер, не успеешь дойти. Да и что ты там забыла? Все твари туда сползаются кормиться. Тебе повезло, что ты сейчас не там. Ночью там будет большой пир.

Он как-то странно произнес эти слова, чуть ли не злорадно.

— Ты откуда знаешь?

— Слежу, — ответил он. — Пошли.

Тийе сама не поняла, почему она сразу вдруг поверила этому человеку. Ее с детства учили не верить никому, а она взяла и поверила. В любом случае, мужчина вряд ли считает ее опасной, она ведь девочка. Так что можно будет его заколоть вилами, если что. Он ведь не будет такого ожидать.

Они нашли себе убежище под корнями вывороченного дерева. Ночной натаскал туда лапника, несколько раз обошел вокруг пещерки, что-то бормоча под нос. Затем заполз внутрь, к Тийе.

— До утра никто не придет. А если и придет, то не сунется. — Помолчал. — А если сунется, то не прорвется…

Тийе сжалась в комок, готовая в любой момент кусаться, царапаться и отбиваться. Ночной словно почуял ее страх и хмыкнул в темноте.

— Тебе сколько лет?

— Ттт… четырна…дцать…

— Мелковата ты для четырнадцати. Не трясись. Не трону.

Он снял шубу.

— Подползай ближе. Да не трясись, дуреха. Я что, по-твоему, ушел из Холмов и бегаю от твраей только ради того чтобы переспать с тощим грязным недоростком вроде тебя? Ночь на носу, твари полезут, а я с тобой буду развлекаться… Возомнила… Иди сюда, не бойся, так теплее. Как ты вообще ночевала, цыпленок тощий? — Тийе опасливо придвинулась, на всякий случай сжав рукоятку ножика. Ночной хмыкнул. Тийе сообразила, что Ночные видят в темноте, но ножа не выпустила. — Рассказывай, откуда ты, куда. — Он повозился в темноте и сунул что-то в руку Тийе. — Ешь.

Она осторожно поднесла еду к носу — пахло кислым хлебом. В животе мгновенно заурчало, и Тийе вгрызлась в черствый кусок.

После еды внутри заметно потеплело, голова стала тяжелеть.

— Ну, рассказывай.

Тийе начала говорить, сначала с трудом, а потом словно само хлынуло. Она рассказала и про деревню, и про Иму, и про кота, и про вилы, и про солдата, и про то, что она идет на юг.

Ночной рассмеялся.

— Ты смелый цыпленок!

Тийе тихонько хихикнула.

Ночной вдруг насторожился. Тийе мгновенно подобралась.

— Ходит, сволочь, — прошептал он. — Сиди тихо.

Что-то тяжело дыша, сопя и похлюпывая, ходило вокруг убежища. Хрустели ветки. В нос Тийе ударила жуткая ледяная вонь, тень закрыла черно-багровый неровный кружок ночного неба. Мужчина до боли стиснул ее плечо.

"Сиди тихо", — поняла она. И она сидела тихо, неподвижно, почти не дыша.

Что-то глухо заворчало, Тийе прямо ощутила его досаду на то, что вот, где-то тут живая кровь, еда, а где — не видно, не поймешь и не поймаешь. Топот, хруст и хрюканье еще долго раздавалось вокруг их убежища, тварь пару раз наваливалась на дерево, крыша их пещерки обвалилась им на головы, но больше ничего не произошло. Потом вдали послышался не то прерывистый вой, не то плач, и тварь, взрыкнув, быстро потрусила туда.

Тийе выдохнула.

— Это кто был? — еле слышно прошептала она.

— Тебе очень хочется знать, как это выглядит?

Тийе помотала голвой и прижалась к Ночному. С ним она ощущала себя в безопасности. Тварь ушла. Тийе была сыта. Тийе было тепло. Она уснула.

Они шли уже третьи сутки. Даже если бы Тийе хотела удрать от своего спутника, она не знала, где они находятся. Он, наверное, тоже это понимал, и потому не очень опасался, что она вдруг возьмет да перережет ему ночью глотку. Он умел выживать в диких местах, она — нет. Он явно знал местность — ну не случайно же они каждый раз находили себе укрытие на ночь и на день? Он умел добывать еду. Но, главное, он знал, куда идет. Тийе решила, что пока им по пути. А там видно будет.

Выходили они как правило незадолго до рассвета и шли, пока солнце не поднималось слишком высоко. Тогда Ночной находил укрытие, ставил защиту и заваливался спать. А когда солнце опускалось низко над лесом, они снова выходили и шли до середины ночи, пока не начинала валиться от усталости с ног Тийе. А если день выдавался пасмурным, или шли они по лесу, дневной переход бывал и дольше. Но Ничейный час Ночной считал самым спокойным для похода. Так оно и было. И Тийе покорно шла за ним, не расставаясь со своими вилами, послушно выполняя все его приказы. Ночной не особенно с ней цацкался. Но с Тийе вообще никто никогда не цацкался. Разве что Има, но он вообще был жалостливый, за то и погиб. Тийе не жаловалась, что он быстро идет, и ей постоянно приходится его догонять, не жаловалась, что не получается выспаться. Он ее защищал и кормил, разве мало? Не мало, можно сказать, даже много. Даже больше чем много. И еще он ничего от нее не хотел. Вот это было удивительнее всего.

Как родители померли, тетка Майе забрала ее к себе, говорила, что из жалости. На деле-то лишние руки в хозяйстве были нужны. Может, потому ее и прятали, когда порой из Столицы приезжали забирать сирот. Кормили плохо, одежонку тоже давали худую, куском попрекали. Тийе не жаловалась, другие жили не лучше. Зато в Столицу не забрали. Да еще братец Има, теткин сын, хороший был… А вот дядька чуть не с самого начала в углу прижать пытался. Тетка, как узнала, наорала на мужа, а ее побежала бить. Тийе укусила тетку за руку, вырвалась и спряталась. Има ей два дня еду носил, а потом, когда тетка остыла, привел домой.

К ней много кто лез. А что, девка-сирота, ничейная. Тийе знала, что мать с отцом были из Столицы, что они ушли оттуда, когда еще выпускали. Тийе тогда была совсем маленькая, родители про Столицу мало что рассказывали. А если и говорили что — она уж и не помнила по малолетству. Родители хотели скопить денег и уйти дальше, на юг. Но не сложилось. Отец умер через пару лет. Тетка сразу же начала и ее, и мать попрекать куском, потом и мать тоже померла…

А теперь все померли. И Има тоже.

Они шли уже не по лесам-перелескам-буреломам. Из земли полезли камни, по оврагам лежали валуны, а раз попалась целая каменная река, холмы подросли, и на их вершинах среди черных елей возвышались серо-коричневые слоистые останцы, похожие на развалины стен.

Погода испортилась. Холодный и сырой порывистый ветер принес с запада мокрый снег. Сначала с низкого, набухшего сырого неба падали отдельные снежинки, потом повалило так, что в десяти шагах видно ничего не было. Ночной еще с вечера сказал, что погода будет дурная.

— Тут место есть хорошее, сутки пересидим. А то сумряки такую погоду очень любят, эта сволочь стаями всегда ходит.

Тийе даже не стала спрашивать, кто такие сумряки.

Место и правда было хорошее, даже обустроенное и обжитое, что почему-то испугало Тийе. Людей она боялась больше, чем тварей. Но Ночной, как видно, бывал тут не впервые. Это не слишком успокоило Тийе — ее Ночной-то хороший, а кто знает, каковы другие будут?

Это была расщелина в крутом склоне холма. Между скальными высокими стенками застрял большой кусок камня, со временем его затянуло землей, и на ней выросла молодая елка. Внутри места хватило бы и на пять человек. Земляной пол выровняли и утоптали, в дальнем углу был сложен очаг, а возле него кучей навалены дрова. Чугунный котелок стоял на каменном выступе, на полу у стены валялся осыпавшийся уже лапник, а поверх него — несколько старых духовитых овчин. Ночной как всегда походил вокруг убежища. На земле поправил какие-то фигуры из камней, потом углем начертил непонятные закорючки по обе стороны от входа и над ним. Запалил костерок и велел Тийе натопить снега. Когда котелок был полон, он достал нож, провел перед входом черту и воткнул нож по самую рукоятку в землю.

— Теперь сидим тут и не выходим, — спокойно сказал он, завешивая низкий вход самой большой овчиной.

Внутри было уютно. Свист ветра снаружи придавал этому покою и теплу еще больше значимости. Тийе было хорошо. Вот так бы сидеть в этом тихом углу, отгородившись от всего мира, и ничего больше не надо.

Вчера им повезло, и теперь Ночной нанизывал на прутики куски мяса какой-то твари. Тийе не запомнила какой, но вчера ела мясо — ничего так. Ночной достал из своего мешка соль и какую-то траву. Траву бросил в котелок, и убежище наполнилось приятным травяным запахом.

— Это что? — спросила Тийе.

— Да разные травки. Лучше спится, и потом бодрее идешь.

Тийе взяла у Ночного уже нанизанные прутики и стала вертеть мясо над огнем.

— А почему ты ко мне не пристаешь? — спросила она и почувствовала, что краснеет. Вот уж никогда не подумала бы.

— А надо? — ответил он, не глядя на нее.

— Нет!

— Тогда что спрашиваешь?

— Все мужики лезут, — уверенно сказала она.

Он посмотрел на нее.

— Если у вас все мужики лезут к сопливкам, у которых еще и кровей не было, и если эти сопливки считают это обычным, то и правда конец землям Дня.

— А у вас что, не лезут?

— Если ты о том, тянет ли меня на женщин, то да, тянет. Но я не полезу к женщине, если она не хочет. И нашим и в голову не придет портить недозревших девчонок.

Тийе покачала головой, уставившись на Ночного.

— Прям как в сказке… Как в книжках…

— Ты что, читать умеешь?

Тийе молча кивнула. У них была одна книжка с картинками. Мама по ней учила ее читать. Сказки были красивые и хорошие. Потом книжка рассыпалась, как Тийе ее ни берегла, а потом вообще пропала. Очень захотелось заплакать.

Он снова помолчал.

— Если у вас все мужики такие, то вам и правда конец, — сказал он и больше ничего в этот день не говорил. А снаружи выл ветер. И не только ветер. Но никто не попытался войти в их убежище. А когда ветер утих, и они осмелились вылезти наружу по нужде, то увидели, что нож у порога весь пошел ржавчиной, а снег истоптан следами, от одного взгляда на которые становилось не по себе.

Глава 10

МАЙВЭ

— Расскажи мне о ней, Арнайя Тэриньяльт, — говорил Науринья Прекрасный. Так тихо и спокойно говорят, когда человек еле сдерживает крик, рыдание, отчаянье. Арнайя Тэриньяльт ждал разговора с Науриньей с того самого мгновения, как холм потрясло известие о гибели госпожи Диэле. Такой глупой, такой нелепой гибели — после тяжелого похода, из которого их возвращения почти не ждали, а они вернулись, и стражи рассказывали о своих похождениях и отваге маленькой госпожи Диэле. И вот — нету ее.

— Я мог бы прийти раньше, — сказал Науринья. — Если бы я думал больше о ней, а не о том, что я — королевский маг, истребитель зла, она бы не умерла. Я бы бросил все и побежал к ней. Всех встречали родные, а она пришла в пустой дом, и ее встретила смерть. И отомстить мне некому.

— Она была отважной, — заговорил Тэриньяльт. Он больше не носил повязки на глазах, и все видели его глаза, лишенные белков из-за расширенных навеки зрачков. Он смотрел на собеседника — но непонятно было, куда он смотрит в точности. — Она иногда плакала, я слышал. От страха плакала. Мы все боялись, но мы-то мужчины, а она — женщина, такая маленькая, словно птичка. И я тогда обнимал ее и утешал, как брат. Поверь, мы все полюбили ее. А она все говорила о тебе, вспоминала, как ты прощался с ней, и говорила, что это знак исцеления, что ты снова становишься прежним. Науринья, ты был ей нужен. И нужен был как опора. Если бы она не надеялась, она не выдержала бы, поверь мне.

— Мне тяжело тебя слушать.

— А разве ты сам сказал бы себе другое? Я скажу, ты сам скажешь — ничего же не изменится. Но сам с собой ты будешь еще жесточе, чем я с тобой. Потому — пей, Науринья.

Науринья послушно кивал и пил.

— Государь уже жалел меня. Все меня жалеют. И я себя жалею. — Он поднял голову. — Я что-то должен сделать, Тэриньяльт. Иначе я… перестану… быть.

Арнайя Тэриньяльт не ответил.

***

— Я уже один раз сказал тебе — нет. И другого ответа не будет.

— Погоди. Погоди, пожалуйста, — еще раз попыталась Майвэ. — Она говорила спокойно, насколько могла, она долго готовилась к этому разговору, хотя почти не надеялась на то, что все ее разумные доводы, такие взвешенные, подготовленные, хоть чем-то помогут убедить отца. — Выслушай меня. Только не как отец. Как государь, как маг, в конце концов!

— Я не могу, не хочу и не буду слушать тебя не как отец. Ты моя дочь, единственный мой ребенок, и я тебя никуда и никогда не отпущу. Я сказал.

— Даже если это будет против Правды? — Майвэ едва сдерживалась, чтобы не закричать или расплакаться.

— Даже если так.

Майвэ встала и поклонилась. Говорить больше было не о чем. Она пошла было к двери, где бесстрастно стоял верный Адахья. Может, ей показалось, но он смотрел на нее сочувственно.

— Постой, — голос отца был уже мягче и глуше. — Майвэ, ты ведь сама себя обманываешь. Подумай хорошенько. Ты просто хочешь подвига. Хочешь славы. Подумай — в Холмах есть маги лучше тебя. Госпожа Диэле была гораздо сильнее тебя. И я до конца жизни буду чувствовать себя виноватым, что послал в поход ее, а не кого-то другого. Но она действительно была лучшей. Самой лучшей… И воин ты не просто неважный, никакой. Ты не привыкла спать на земле, есть что попало. Ты не привыкла долго не мыться. Ты даже труда-то никакого не знаешь. Подумай вот об этом. Не о себе, великой и славной, а о том, что ты есть на самом деле, и чего тебе на самом деле хочется. Вот когда ты это обдумаешь и придешь ко мне, и ответишь на все мои вопросы так, что я поверю тебе — тогда я дам тебе волю делать что угодно.

— Твой поход, — выпалила Майвэ, уже не сдерживаясь, сквозь злые слезы, — был пустой! Зряшный! Ты их туда зря послал, зря! Ты просто Тэриньяльта ненавидишь из-за меня! — она выскочила прочь. Она бежала по коридорам дворца, ревмя ревя, но никто не осмелился остановить ее или задать вопрос. Все делали вид, что ничего не случилось. Ее словно бы не видели.

Она вернулась к себе, в свою уютную комнату в крыле Королев. Горничная, Кейше-Ласка всполохнулась было, вскочила с подушек, но Майвэ покачала головой.

— Уйди.

Ласка встревоженно посмотрела на госпожу.

— Уйди, прошу.

Ласка осторожно прикрыла двери, удалившись в переднюю, где был и славный диванчик, и сладости.

Майвэ сначала заставила себя собраться, направить силу и заглушить все звуки в комнате хотя бы на время. А вот потом уже разревелась в голос. Никто не услышит, можно.

Потом она уснула. А когда проснулась, оказалось, что Ласка или кто еще прикрыл ее покрывалом, теплым синим покрывалом с вышитыми белыми конями.

Майвэ села.

Надо успокоиться и понять, почему, почему эта тревога. Сейчас она уже была почти спокойна.

Отец прав. Она не годится для похода. И пойдет, значит, Науринья Прекрасный. Который, как говорят, с трудом заставляет себя жить. И что он сделает? Что может маг, который и с собой-то не справляется?

У Майвэ перед глазами снова возникла картина переворачивающегося в бездну, полную тварей, земного диска. Она скривилась, ударила себя кулаком по колену.

"Вот этого я боюсь больше всего. Вот этого. Я боюсь, что ничего не получится".

А следующий маг после Науриньи — отец. Он не покинет Холмы. А кто после него самый лучший маг холмов? Все говорят — что госпожа Зеленых рукавов, госпожа Майвэ.

Но она не пойдет. Потому, что она просто не годится в поход. И пойдут отец, и слепой Тэриньяльт и ущербный Науринья. И они не вернутся. Они. Не. Вернутся.

Майвэ почувствовала, что проваливается в бездну. В Провал.

"Я не хочу. Я не пойду!".

Но ведь больше некому? Да? Неужели некому, а?

Боги, ну почему, почему вы спите? Ну зачем вы такие глупые? Ну почему, почему Жадный вас так просто, как дурачков обманул?

Они же не читали сказок. И тогда все было в первый раз.

— А?

Это было странное ощущение. Кто-то огромный был здесь, перед которым Майвэ была ничтожной, как муравей под башмаком. Она сжалась, плача от необъяснимого ужаса. Но ведь никого же нет…!

Ты не пойдешь?

— Нет! Нет!

Почему?

— Я… я не смогу. Я не смею.

Ты боишься?

— Боюсь, — тихо призналась себе Майвэ. — Я очень боюсь, что погибну. И ничего не сделаю.

Ну тогда зачем плакать. Оставайся дома, другие сделают все.

— Я… я боюсь того, что я все же могу это сделать, и если откажусь, то никто не сделает.

Ты считаешь, что нет героев, настоящих героев? Ты считаешь, что ты избрана?

— Я не знаю! Если бы я точно знала, что это сделает кто-то другой, я бы никогда не думала о походе. Но я же знаю, что я хороший маг. Это правда! И я королевской крови. Вдруг Дневного убьют? Я могу пригодиться… на всякий случай… Но я не пойду. Нет!

И кто же тогда сделает дело, если нет других?

— А разве нет…? Ведь кто-то есть, правда? Кто-то есть, он всех спасет?

А если нет?

— Но ведь ты знаешь? Так скажи! Ты ведь знаешь?

Ответа ей не было. Никого не было. Да ведь и прежде не было никого. Просто собственный страх. Собственное воображение.

Майвэ всхлипнула.

— Значит, мне надо идти… Я пойду… наверное. Потому, что никто не знает, есть ли другой, кто точно это сделает. Я просто червяк, да. Поползу, раз я червяк.

Ощущение тепла. Тяжесть, приятная, ласковая тяжесть, как в детстве, когда дед гладил по голове.

Майвэ заплакала. Вылезла из-под одеяла. Растрепанная, в мятом синем платье, с распухшим от слез носом. Она подошла к стене, сказала слово — и пошла по тайным проходам туда, где ждал ее — она была в этом уверена — Арнайя Тэриньяльт. И вышла из стены как раз в тот момент, когда Науринья заплакал. Майвэ остановилась как вкопанная. Такого она не ожидала. Она-то думала, что сейчас ее будут утешать, а тут готов был заплакать человек, которого она считала непробиваемым. Это было ужасающее зрелище, Майвэ готова была уже крикнуть "не надо!", только бы не видеть, но сумела взять себя в руки. Нет, это делается не так.

Арнайя Тэриньяльт повернул голову в ее сторону, словно видел ее. Майвэ подняла руку — опять же, словно он мог увидеть этот жест. Она заставила себя успокоиться. Науринья сейчас был беззащитен. Он даже не знает, что она здесь.

"Ну, вот сейчас и посмотрим, кто сильнее, — невесело усмехнулась она. — Ты смертельно хочешь спать, Науринья. Спи. Крепко спи".

Науринья, наверное, успел что-то ощутить, он поднял голову и поискал туманным взглядом Майвэ, но глаза его закатились, и он повалился на пол.

— Ты хорошо сделала, — негромко сказал Тэриньяльт, накрывая мага покрывалом из толстой шерсти и подкладывая ему под голову и бок кожаные подушки.

Майвэ почти побежала к нему.

— Обними меня крепко, — шепнула на ухо.

— Когда ты его разбудишь?

— Он сам проснется. Он хотел спать, я просто подтолкнула. Обними меня крепко!

— Ты вся замерзла…

Майвэ кивнула и ткнулась ему в плечо. Не заплакала — слезы куда-то ушли. Просто сидела так и мелко-мелко-дрожала, слушая спокойный тяжелый стук сердца мужчины, которого выбрала.

— Что случилось?

— Как ты думаешь, — она говорила быстро, почти захлебываясь тихими словами. — Как ты думаешь, кто из нашей семьи пойдет к Камню?

Тэриньяльт улыбнулся.

— Отец не отпустит тебя, если ты об этом.

— Да, я знаю. Я зззнаю, — как зубы-то стучат… — Но кто тогда?

— Холмы не могут оставаться без короля. Так что твой отец не пойдет. Только твой брат.

— Или… отеццццссс…подожди. Сейчас. Или отец отдаст ему престол и пойдет сам, — выпалила она, пока снова не застучали зубы.

Тэриньяльт напрягся.

— Такое может быть, — сказал он, после недолгого молчания. — Такое может быть, насколько я знаю твоего отца.

— И ты пойдешь с ним.

— Я его человек.

— Я зззнаю. З-н-а-ю. Но есссли… е-с-л-и б-р-а-т н-е сможет… ну, так случтттттссся…

— Ты что-то знаешь? Ты что-то знаешь!?

— Я не знаю. Я чувствую… Ты пойдешь ли со мной, Тэриньяльт?

— Я пойду с тобой.

— И я, — послышался тихий, хрипловатый голос Науриньи. Майвэ посмотрела на него. Он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на них. У него было странное лицо, и Майвэ вздрогнула.

— Тогда, Науринья, — она высвободилась из рук Тэрирьяльта и подошла к магу. Ей по-прежнему было холодно, но уже не трясло. Села на колени рядом с ним. — Тогда я прошу тебя — будь свидетелем наших брачных обетов прежде, чем мы уйдем. Если нам не придется вернуться, я хочу, чтобы мы были мужем и женой. Говорят, за снами Богов супруги не разлучаются. Науринья, ведь ты сам знаешь, что госпожа Диэле ждет тебя.

Науринья посмотрел ей в глаза, отвел взгляд и кивнул.

— Я не буду торопиться, — сказал он почти прежним голосом. — Я еще должен тут кое-что кое-кому.

Он поднял глаза. В них плавала красная искра. Майвэ вдрогнула.

Над Холмами небо набухало весенними тучами. Но птицы не возвращались из-за Стены.

Днем встал туман. Потом, ближе к вечеру, подул ветер из-за Стены, и он был теплым и влажным. Ночью же пошел дождь. Он не застывал коркой на земле, деревьях и снегу, и к утру снег заметно осел и посерел.

Но ни капли дождя не выпало на границе с Пустыней. Не будет вешнего буйства маков, не раскроются к солнцу тюльпаны, не полетит к северу благоуханный ветер.

И еще ближе подполз к Холмам с севера сверкающий голубой лед. А далеко на востоке протянулась странная серая тусклая полоса, от края до края. Расползалась, словно парша или проказа по телу, медленно и неотвратимо.

Ринтэ стискивал зубы — земной диск кренился, и край его медленно опрокидывался в Бездну. И ему его не удержать. Все соскользнет туда…

Но все же из-за Стены пришел весенний ветер, и пах он надеждой.

ПРИНЦ БЕЗ ИМЕНИ. Лань

"Наш государь благословен", — это принц слышал постоянно, даже в самых обычных разговорах слуг. Это звучало словно заклинание. Невысказанным оставалось одно — что будет, когда король умрет. Но никто не хотел, не осмеливался говорить об этом вслух.

Отряд повернул к югу. Сегодня выдалась спокойная ночь. Последнее время ночи были спокойны, и даже Провал затаился. Страшно это было.

Вот то самое озеро, где когда-то инха чуть не сожрал дядю и отца. Отца он не знал, и потому привык думать о дяде как об отце, хотя мать с детства отучала его так думать и говорить. Что скрывать, он ревновал дядю и к госпоже Сэйдире, и к Майвэ. Но все же дядя и правда был велик и благословен, раз сумел в конце концов примирить всех. Все просто любили его, и в этом был мир.

Они спускались по южным склонам, к границе Холмов и Южной четверти. Оттуда пришел весенний ветер. Ветер, лишенный птиц, но полный надежды. Отсюда в тумане, далеко внизу тускло виднелась Белая дорога, пронзавшая Холмы до самого Средточия. Где-то там, слева, далеко высятся два холма-Близнеца…

— Кто-то идет, — почти беззвучно, одними губами произнес воин рядом.

Принц кивнул. Человек.

Старший отряда поднял руку, и все замерли в неподвижной незримости. Это был Дневной. Высокий, жилистый человек неопределенного возраста. Тускло-рыжие с сильной проседью волосы сосульками падали на лицо, щербатый рот склабился среди пыльно-рыжей неопрятной бороды. Он был одет как охотник, и на плече его сидел ворон. Он огляделся по сторонам, затем ухмыльнулся.

— Я не вижу вас и ваших теней, но мой Тешийя видит. Вот это мне было подарено вашим королем. — Он снял с левой руки щиток лучника.

— Я помню, Ирвадья, — ответил старший отряда. — Что ты ищешь в Холмах?

— Ха. Защиты и крова, — криво усмехнулся Ирвадья. — Я отслужу.

Старший отрядил двоих проводить Дневного, а остальным еще надо было дойти до пограничного камня. День переждут в сторожевом укрытии в малом холме, и через две ночи вернутся домой. Принц готов был уже повернуть коня, когда краем глаза заметил какое-то белое пятно, стремительно мелькнувшее в зарослях. Сердце подпрыгнуло, гулко ударив в ребра. Золотистый взгляд лани, горячий, как расплавленный воск. Белой, как только что выпаший снег лани. Мир стремительно исчезал, оставляя лишь этот взгляд и золотой прозрачный след, узкую тропку тянувшуюся за ланью.

"Я правда должен идти"?

Лань начала отворачивать прочь златоглазую голову.

"Прямо сейчас"?

Лань почти скрылась в зарослях.

"Я иду за тобой".

Не оборачивайся же, что бы ни случилось.

Принц пришпорил коня. Не слушая криков телохранителей, вломился в заросли, следуя за белым пятном.

— Не ходите за мной! — крикнул он, и заросли, как живые, сомкнулись за ним.

Майвэ

И только когда они проехали полпути от холма Ущербной луны до Мертвого холма, Майвэ вдруг задумалась и растерянно спросила Тэриняльта:

— А что же мы будем есть? А что будут есть лошади?

— Об этом надо было думать до похода, — засмеялся ее нареченный. — Я подумал.

— Главное, что об этом подумал я, — послышался голос из густой темноты впереди.

Майвэ вздрогнула, когда отец выступил навстречу им словно из пустоты. "Краткий Путь? Неужели?" Она лишь слышала о таком, но никогда и никто на ее памяти не решался на этот путь. Ей не говорили, как это делать. Она ощутила себя такой маленькой, такой ничего не знающей… Она бросила затравленный взгляд на Тэриньяльта. Судя по его лицу, он тоже был ошарашен. Как и Науринья.

Тэриньяльт, опомнившись, спешился и упал на колено, опустив голову. Ринтэ словно не замечал его, глядя на Науринью.

— Ты великий маг, лучший в Холмах. Но я тоже непрост, верно?

Науринья, наконец, словно очнулся, спешился и преклонил колено.

— Вот так.

Он поднял взгляд на Майвэ.

Она медленно сползла с седла, парализованная страхом. Она не чувствовала себя, во рту пересохло, язык не слушался.

— Я все объясню, отец…

— Замолчи. Твои слова сейчас ничего не значат. — Он посмотрел на согбенного, совершенно раздавленного Тэриньяльта. — Я доверял тебе, а ты предал меня. — Он сел на корточки рядом с Тэриньяльтом, пытаясь посмотреть ему в лицо. — Ты дурак. Но я вынужден доверять тебе, потому, что ты, как ни жаль, лучший. Но когда ты вернешься, я спрошу за все. А ты вернешься, непременно вернешься и привезешь мою дочь обратно. Это приказ. Ну? Я жду.

— Я даю слово…, - с трудом, умирая от стыда, прошептал Арнайя Тэриньяльт.

Ринтэ встал.

— Теперь ты, дочь. — Майвэ зажмурилась. — Все решилось без тебя и без меня. Твой брат ушел.

— Куда ушел? — онемевшими губами проговорила она, действительно не понимая — кто ушел, куда ушел?

— Мне сказали, что он ушел за белой ланью, — голос короля был неестественно ровным. — Вы все уходите, не спросив меня. И я решил отпустить тебя. Молчать! На колени!

Майвэ прижала бы уши, если бы могла.

— Ты пойдешь, потому, что я обещал отправить в отряд человека королевской крови, а твой брат тоже предал меня. А вот я, дурак, не могу предать Холмы… Тебя отвезут туда, как… мешок и привезут назад. Все.

Он отвернулся от дочери.

— Науринья, я знаю тебя хорошо. И ты тоже, надеюсь. Я не буду брать с тебя слова, потому, что ты его не сдержишь.

Науринья встал, глядя в лицо королю.

— Я не позволял тебе вставать, — тихо, очень четко сказал Ринтэ, и Науринья, сам себе удивляясь, снова опустился на колено. — Ты хочешь умереть, я понял. Мне надоело тебя спасать и уговаривать. Слишком много от тебя беды. Умри, если хочешь. Но я налагаю на тебя долг. Моя дочь должна вернуться ко мне живой. Пока она не вернется и не встанет передо мной, ее должен защищать маг. Это будешь ты. Потом я не буду тебе мешать свести счеты с жизнью.

Науринья поднял взгляд.

— А если я погибну в походе?

— Я сказал.

Воцарилось молчание. Потом государь вздохнул тихо-тихо и выпрямился.

— Адахья.

Майвэ подняла взгляд. Под аркой стоял Адахья и еще несколько человек.

— Тэриньяльт, я даю тебе еще семерых. Пойдет больше людей — корма для коней на стоянках не хватит. Даю тебе лучших. Адахья. Нельрун. Эдеанна из Рассветного холма. Тьясса. — При этом имени Арнайя резко поднял голову. Это был человек его сестры. — Инрешта, мой друг детства, из Медведей. Орна и Шиасса, из Королевского холма и Закатного. Науринья?

— Да, мой государь, — неожиданно смиренно проговорил маг.

— Ты великий маг. Никого нет равного тебе в Холмах. Но это не значит, что все остальные ни на что не годны. Хотя ты уже не можешь никого учить, и давно. — Он снова обвел всех взглядом. — Адахья, ты знаешь, где и когда встретиться с отрядом Дневных.

— Да, государь. Все будет исполнено.

Ринтэ дал знак, и один из его свиты принес две переметных сумы, чем-то туго набитых.

— Открой, Науринья.

Маг повиновался. Достал из сумы какой-то бурый комок размером с два кулака. Нахмурившись, посмотрел, затем тихо охнул и закусил губу.

— Ты понял.

— Да, государь. Ты мудр. Госпожа Майвэ, наши лошади не будут голодать, твой отец и правда обо всем позаботился.

— Папа…

Ринтэ не смотрел на нее и не говорил с ней.

— Возвращайтесь живыми, — сказал он, взлетел в золоченое седло своего белого коня и, повернувшись, поехал мимо них в сторону Холмов со своей невеликой свитой.

— Папа!!!

— Возвращайтесь живыми! — крикнул он еще раз, не обернувшись, и в голосе его была такая ярость и боль, что Майвэ готова была бросить все и побежать за ним. Ей было страшно и стыдно.

Когда затих цокот копыт, Тэриньяльт встал.

— Мы отправляемся? — не то спросил, не то приказал Адахья, сурово глядя на брата королевы и оскорбителя его господина. Мог бы — зарубил бы.

— Да, едем, — хрипло промолвил Тэриньяльт.

Вирранд Тианальт, блюститель Юга, сразу понял, что случилось что-то огромное и, скорее всего, плохое. Это было понятно по тому, как растерян и испуган был присланный за ним юноша-паж с гербом Полной Луны на рукаве. Он прочел это по каменным лицам и затравленным взглядам стражей. Вирранда поперек всех обычаев и правил вежества оторвали от игры в "четыре провинции" с госпожой Асиль как раз в тот момент, когда госпожа начала одолевать.

И госпожа Асиль, увидев посланца, дернулась, как подстреленная птица, и застыла, а в ее зрачках, мгновенно ставших черными, во весь глаз, плеснулся ужас.

Он уже много раз видел короля Холмов в разном настроении и в разной обстановке, но никогда у него не было такого лица. Тианальт, властитель, командир, человек, которому никто не смел перечить — испугался. Потому, что перед ним сидел старик. Вроде ничего не изменилось — но это был смертельно усталый и какой-то выцветший человек. Как будто он потерпел поражение в битве, в которую бросил все свои силы, и на которую поставил все.

— Ты свободен от слова, Вирранд Тианальт, блюститель Юга, держащий Уговор, — надтреснутым, скрежещущим голосом проговорил Ринтэ, знаком показывая Вирранду садиться. В круглом покое горели жаровни, но Ринтэ было холодно.

— Что случилось, государь?

— Я выполню свое слово. Дам провожатых, чтобы твой племянник прошел и по земле, и под землей и встал на Камень. Ты требовал человека королевской крови в отряд. Ты получишь его. Ее.

Вирранд продолжал смотреть на короля, чувствуя, как по спине ползет неприятный холодок. Слуга налил вина, подал гостю. Вирранд принял чашу почти бессознательно.

— Мой наследник, сын моего брата — исчез. Ушел за белой ланью, и никто не смог найти его. — Ринтэ поднял голову. Глаза его светились красным. — Я никогда… Никогда не отправил бы свою дочь. Никогда! Я бы скорее сам отправился. Но она решила сама, и судьба сыграла против меня. Мне хочется разорватьтебя в клочья, Тианальт. Это ты привел в Холмы судьбу. Ты. Твоя вина.

Вирранд не знал, что сказать. Все было верно — но несправедливо.

— Ты опять не смог убежать от судьбы, брат, — послышался сзади голос.

— Я не звал тебя, Асиль.

— Я пока еще королева Холмов, брат. Как думаешь, мой сын мне не так дорог, как тебе дочь?

Ринтэ встал. Он казался страшно худым, одежды болтались на нем как на скелете из сказок лохмотья.

— И что?! Что ты хочешь сказать?

— Судьба вступила в игру, ты сам сказал.

Асиль обошла жаровню и села на подушки между Ринтэ и Виррандом. Ее лицо казалось острым и прозрачным.

— Я пойду к Сэйдире, — сказала она, немного помолчав. Ее голос стал тоненьким и тихим. — Нам надо вместе поплакать.

Она выскользнула прочь, взметнулись черные рукава и белые волосы — оромная ночная бабочка. Исчезла.

Воцарилось молчание. Затем Вирранд осмелился заговорить.

— Что бы там ни было, слово остается словом. Я сказал — я здесь, пока не вернутся те из Холмов, кто ушел к Камню. И я остаюсь, как бы мне ни хотелось вернуться.

Ринтэ ничего не ответил.

Вирранд поклонился и вышел. Остановился за порогом, не зная, куда идти дальше.

Все рушилось.

Судьба вступила в игру.

АНДЕАНТА

Андеанта, сколько бы ему ни рассказывали о мире за пределами Пустыни, никак не мог привыкнуть к тому, насколько милосердны здесь дни и ночи. Ни лютой стужи, ни испепеляющей жары, от которой начинают дымиться волосы. И сколько угодно воды. И пусть тварей здесь и днем, и ночью куда больше, чем в Пустыне, пусть говорят, что земля теряет силу, что урожаи все скуднее, а времена года и день с ночью перемешиваются, все-таки жизнь здесь была в сотни раз легче. Земля Южной четверти была милосердна к людям. Все говорили — потому, что Тианальт блюдет Уговор и Правду. "Великий Тианальт, — повторял про себя Деанта. — Мой дядя".

Деанта покинул шерг не один. С ним был королевский бард Сатья. Трое людей его дяди великого Маллена — Шанта, Эренна и Руа. Позже, в Тиане, к ним присоединились еще десять человек, заранее назначенных великим дядей Тианальтом. Предводительствовал ими молодой человек, очень серьезный и замкнутый — Юэйра из дома Лантельтов. Он смотрел на Деанту настороженно и хмуро, и юноша решил поговорить с ним. Ему не хотелось, чтобы в походе с ним был человек, который так на него смотрит.

В Тиане они остались на несколько дней, чтобы и кони, и люди получили передышку, так что у Деанты было достаточно времени, чтобы увидеть замок, в котором выросла его мать.

Он узнавал те места, о которых она рассказывала, хотя давно уже в большей части замка никто не жил, и комната матери стояла, продумваемая ветром, с голыми стенами. Он спустился в подвалы — но их Тианальт приказал заложить после того самого случая. Он поднимался на стену, глядя на восток, на тот лес в котором мать когда-то наткнулась на Ночного. Но о каком белом облачке на башне она говорила — он так и не понял. На флагштоке сейчас мокро хлопало оранжевое знамя Юга.

Он увидел Юэйру. Молодой человек стоял, заложив руки за спину, и ветер трепал его черные волосы. Он был похож на взъерошенного зимнего ворона — худой, с острым лицом, в кольчуге поверх длинного кафтана из толстой черной шерстяной ткани. Юэйра неотрывно смотрел на северо-запад, куда им предстояло ехать, словно просчитывал путь.

— Ты тревожишься?

Юэйра резко обернулся.

— С чего ты взял?

— У тебя такое лицо.

— А ты что, провидец? Или бард? — Юэйра криво усмехнулся и отвернулся.

— Нет. Но говорят, что я неплохо понимаю тревоги людей.

— Да уж, великое достоинство… В любом случае, я не собираюсь плакаться тебе в плечико.

— Ты боишься. За кого?

Юэйра резко повернулся к нему.

— С чего ты взял? А?

— Значит, я угадал. Я могу помочь?

Юэйра расхохотался.

— Да, ты же будущий король. Ты же все исправишь!

— Что смогу. У тебя там кто-то из близких? — показал он головой.

— В отличие от твоей матушки, моих никто увозить подальше от опасности никто не стал.

— Это несправедливо, — кивнул Деанта. — Скажи, что я могу сделать.

Юэйра несколько мгновений смотрел на него.

— Ничего, — ответил он и пошел вниз с башни. Но Деанте показалось, что говорил он уже не так зло.

***

Одноглазый Лис Анральт сверлил Деанту единственным глазом так, словно пытался что-то в нем высмотреть. Он был не первым, кто смотрел на Деанту так. Всегда, когда в шерг к Маллену приезжали люди, он призывал Деанту, и те вот так на него смотрели. Деанта привык, потому не отводил взгляда. А что они высматривали — Деанта не задумывался.

Анральт был на голову ниже Деанты, худой, легкий, с длинными рыжими с проседью волосами, стоявшими вокруг головы жестким ореолом. Он держал Дина за локоть — хватка была ястребиной, когтистой.

— Похож, — наконец, выпалил он отывисто. — Что ж, добро пожаловать.

Форт Лиса стоял на далеко выдававшемся к северу каменистом и высоком мысу над Анфьяром. Река огибала мыс стремительной широкой дугой, подмывая корни леса на противоположном берегу. Деревья, высокие, вековые, клонились вперед, словно тянулись кривыми посеревшими пальцами к землям Юга. С башни форта было видно далеко — лес, лес и лес, сквозь который виднелась порой серая полоса старой, полузаросшей дороги, обрывавшейся напротив мыса, там, где еще недавно был мост. Его обрушили по приказу Анральта, когда люди перестали приходить. Довольно было того, что на том берегу были припрятаны две лодки. Кто знает — тот найдет, если что.

Здесь предстояло ждать Ночных. Оставалось два дня до срока.

За стенами выл холодный ветер. Наступала ночь, и в небо восходила алая луна. Сквсь ставни пробивался ее жидкий кровавый свет. Анральт настоял на том, чтобы все, кому придется идти за реку, проводили вместе как можно больше времени. Но два дня — слишком мало. Однако, Деанта все же кое-что сумел увидеть.

Юэйра был ненадежен. В нем было слишком много горя и гнева на несправедливость, и выплеснуться это могло в любую сторону. Он ненавидел всех и вся.

Но Анральт доверил ему командовать людьми. А многие из этих людей были гораздо старше его — вроде Сохоры, который казался ровесником Анральту. Или чернобородого, с изуродованным лицом, Хьярны.

Анральт посылал за реку именно Юэйру — и, наверное, не просто так. Значит, следовало доверять ему.

Шанта, Эренна и Руа были надежны — это люди шерга, проверенные Пустыней, почти родня. В них он был уверен, все трое были, как люди пустыни, молчаливы и спокойны внешне, одинаковы с лица для тех, кто впервые их видел. Но в шерге Шанту знали как великого любителя розыгрышей, а Руа расписывал внутренние стены жилищ замысловатыми узорами из переплетенных разноцветных линий. Если выбрать одну линию и следить за ее причудливым ходом, то мысли постепенно упокаиваются и выстраиваются в четкую последовательность, и приходит ответ. Наверное, потому Руа почти всегда находил верный выход из трудного положения. Эренна был наблюдательнее остальных — как говорится, опасность чуял задницей. Даже если кругом была сплошная опасность, он все равно чуял, откуда сейчас полезет самая жуть. Не ошибался ни разу. Недостаток у него был один, хотя и понятный — слишком верил себе и обижался, когда кто-то осмеливался усомниться.

Но за всех троих Деанта мог поручиться.

Еще с ними был Сатья. Они с Анральтом были не только ровесниками. Их связывало большее — они видели белую луну и начало истории Деанты. И теперь они ждали того, ради чего эта история была начата. Может, даже разговор, который вроде сам собой завязался нынешним вечером в большой зале башни, был об этом. Наверное, только сами Сатья и Маллен знали, что такое настоящая большая зала. Никто из здешних не бывал в больших городах, даже в Дарде. Они ходили за реку не раз, они ходили в Лес, они знали опасности и тайные тропы — но не знали городов. И потому эта убогая комната, холодная и темная, казалась им огромной.

А разговор шел странный. Сатья сказал бы, что снова мелется уже смолотое зерно. Разговор этот начал Юэйра, злой стремительный Юэйра.

— Если для того, чтобы все исправить, нам нужно через полмира протащить короля, — он даже не смотрел в сторону Деанты, — и поставить его на Камень, то зачем нам все эти барды, маги? Или почему бы вам не встать всем кучей, да и не перенести вашим волшебством его прямо на Камень? А?

— Ты мудр, Юэйра, очень мудр, — сказал Сатья. — Именно так и следует поступить. Теперь расскажи мне, как ты это сделал бы, будь ты бардом, и я поступлю точно так, как ты скажешь.

— Это ты мне должен сказать, Сатья премудрый, — осклабился Юэйра.

— А я не могу, потому, что не знаю, как это сделать. Если ты говоришь — значит, знаешь. Я тебя слушаю.

— Так на кой ты такой нужен?

— Ну, для чего-то, видимо, нужен. Наверное, для того, чтобы спасти задницу Юэйры мудрого, который все знает и все умеет.

— Я свое дело знаю.

— Вот и не суди о деле других, Юэйра, — встрял Анральт. — А ты, Сатья, расскажди, чтобы вопросов больше не было.

— О чем?

— О том, потому ты не можешь всего.

— Даже чтобы горшок слепить, надо знать, как копать глину, как ее сушить, какую глину лучше брать, что в нее и когда добавить, как этот горшок лепить, как сушить, как обжигать. — Руа молча кивал, он умел работать с глиной. — А мне, чтобы смочь все, надо и знать все. Вообще все. Даже твое устройство, Юэйра, — бард постучал пальцем по лбу Юэйры. Тот отдернулся. — Все знают только боги. Да, мы, барды, стараемся узнать больше об устройстве мира, но человек смертен, и даже будь у меня книга, в которой было бы написано все обо всем, я даже прочесть ее не успел бы. Потому каждый из нас умеет делать то, что умеет. Маг, возможно, умеет даже меньше. Они полагаются лишь на свои знания, а мы, барды, еще пытаемся призвать помощь богов из их снов.

— И получается? — усмехнулся Юэйра, уже более миролюбиво.

— Бывает, — ответил Сатья. — Бывает… Возможно, ты и прав Юэйра. Если бы задаться целью, и каждого мага учить тому, что не знает другой, то так и получилось бы у нас собрание знающих обо всем. Беда в одном — кто будет судить о полноте знаний? Боги спят, а человека такого не будет никогда.

— А как тогда с королями? — послышался негромкий голос Руа.

Тишина повисла в зале.

— Я не отвечу тебе на этот вопрос, Руа, — негромко, почти извиняясь, ответил Сатья. — Только то скажу, что ты сам знаешь. Наш мир основан на Слове и Уговоре, и поддерживают это короли. Когда нет королей — порядок гибнет и начинается то, что мы имеем сейчас. И выжить в таком мире люди не могут. Опасаюсь, здесь не место даже ойха… — Сатья осекся, словно эта мысль пришла ему в голову только что. — Даже Жадному, — почти шепотом прошелестел он. Никто не услышал этих слов, потому, что послышался топот на лестнице. Влетел встрепанный солдат.

— Лес, — выдохнул он. — Лес.

Анральт вцепился взглядом в лицо вбежавшего. Потом вскочил и бросился наружу. Следом повскакали, грохоча лавками, остальные, и побежали за ним.

На месте остался один Сатья. Он не мог упустить мысль.

"Даже ойха и Жадный… значит, есть что-то сильнее их… страшнее… что не подчиняется им… и боги не…"

Сатье стало жутко.

Если есть что-то сильнее и страшнее Жадного, то есть и кто-то сильнее и выше Богов? Тот, кто сможет усмирить хаос.

— Даритель порядка… Порядка, которому подчиняются даже Боги…

Ты настоящий бард, Сатья.

В беззвучном голосе, звучавшем только в душе Сатьи, слышался ласковый смех.

— Кто ты?

Ответа Сатье не было. Оставалось лишь ощущение чьего-то огромного присуствия. От него рождалась надежда — но она так же быстро угасла, как миновало ощущение.

"Хорошо, что у человека есть память. Я запомню, что такое — было. И что надежда есть. Знать бы еще, на что надеяться".

А наверху, стоя на парапете, над разрушенным мостом, люди форта видели катящуюся по лесу странную волну. Даже ночью было видно, как дико меняется цвет деревьев — на мертвенно-серый. Деревья склонялись словно под ветром — только ветер дул в другую сторону — и не поднимались после этого, и не шевелились, а застывали странными изломанными скелетами. Волна дошла до берега реки, хлынув в нее потоком перепуганных до смерти животных, что еще оставались за рекой. Звери бежали по обрывавшейся в реку дороге, струились сквозь деревья, кричали, бросались в воду, их сносило течением, кто-то добирался до берега, кто-то тонул в темной холодной воде. Но люди смотрели не на них, а на темный силуэт лодки, вынырнувшей из тени уцелевших на той стороне быков моста. В лодке было двое — мужчина и кто-то маленький — маленькая женщина или ребенок. Маленький прижимал к себе бьющегося от страха зверя. Судя по ору, это была кошка.

Лодка шла к их берегу. Люди побежали вниз. Анральт остался на месте, не в силах оторвать взгляда от противоположного берега. Под красной луной все было жутким, но он уже привык к такому, однако, застыший лес заставил содрогнуться даже его. "Скорее бы утро", — подумал он, в душе понимая, что утром ничего не изменится. Но человек всегда надеется на утро.

Сверху, крича, словно плача от ужаса, прямо в руки Анральту упал встрепанный ворон. Лис посмотрел на птицу.

— Привет тебе, Тешийя. Как все не ко времени сошлось…

Он снял с лапы маленький костяной цилиндрик. Развернул послание.

Внезапно в затылок подул ветер. Холодный ветер, хоть и с юга. А затем небо затянуло, и повалил тяжелый мокрый снег.

"Надо же, — усмехнулся Лис. — Снег — а весна все же идет. Пахнет весной. А гуси не вернулись…"

Он пошел вниз, прихрамывая и морщась — ныли кости.

Вокруг форта все было полно топота, и шорохов, и криков, и звериного запаха. Звери выкарабкивались на берег, бежали, как темная, горячая меховая река, сбивая с ног попадавшихсчя по дотроге людей. Потом у берега в темноте кто-то заорал не своим голосом, послышались удары, визг, знакомый плаксивый вой, и Анральт ахнул — полудница. Тварь спасалась бегством. От чего? Что там такое, раз даже твари спасаются бегством? Он вгляделся в темноту, где корчилось на земле белое пятно, а двое солдат с хеканьем и руганью били, били, и били, пока вой не прекратился.

— Лодку тяни! — крикнули чуть ниже по течению, перекрывая перепуганное рваное дыхание и крики звериного потока.

Анральт нашел Юэйру, какого-то потерянного, ошеломленного.

— Приведешь их ко мне, — кивнул он на лодку. — Я пойду вниз, в кухню. Все болит, — словно извиняясь, сказал он. — Погреюсь.

В ставни бился порывистый сырой ветер. У Анральта ныли кости и болела пустая глазница, словно в нее напихали льда. А ведь еще совсем не старик. Все жизнь эта дикая, неприютная. Анральт поплотнее запахнул меховой плащ. Даже очаг не спасал — бок, который к огню, прямо дымится, а другой ледяной. Так вот и не пропечешься ровно, а подгоришь, да все равно полусырым останешься. Анральт усмехнулся. Огонек свечи на столе постоянно гнулся и трепетал от ветра, проникавшего во все щели, даже сквозь закрытые ставни. Одна отрада — сверху не сыплет и не льет, и над очагом кипит котелок с горячим питьем. За дверью послышались знакомые шаги, и Анральт крикнул "Входи!" прежде, чем постучали.

Дверь распахнулась, сначала вошел рыжебородый молодой здоровяк Ория, за ним в комнату шагнул незнакомый человек, за которым пряталась девочка-подросток, замотанная в тряпье, прижимая к себе уже успокоившуюся кошку. Кошка была драная, одноглазая. "Прямо как я, — подумал Анральт. — Старый драный одноглазый кот".

Пришелец был из Ночных. Взгляд у него был цепкий и спокойно-оценивающий. Он степенно кивнул, здороваясь с хозяином, но ничего не сказал. За его спиной в кухню просочились Деанта, Сатья и Юэйра.

— Садись, — показал на табурет Анральт. Встал, взял оловянную кружку, наклонил котелок и налил темно-коричневого варева. — Пей. Ночной кивнул, подтолкнул вперед девочку.

У девочки было красное обветренное веснушчатое личико, прямые рыжие волосы, лоснящиеся от грязи, из рукавов торчали красные тощие грязные руки, похожие на птичьи лапки. Она цеплялась за Ночного, как за соломинку. Анральт усмехнулся.

— И ты садись и пей.

Девочка торопливо и послушно села на лавку, схватив в обе руки кружку. Опасливо покосилась на Деанту и отодвинулась от него подальше.

— Иди, Ория. Позову, если что.

Ория кивнул и затворил дверь.

— Я блюду Уговор, — сказал Анральт.

— Я блюду Уговор, — ответил Ночной, с любопытством рассматривая Одноглазого Лиса.

За ставнями стоял день, пусть и пасмурный, сквозь щели проникал серый тусклый свет. Свеча не очень помогала. Но она была хотя бы теплая.

— Что же, говори, — начал Анральт. — Ты ведь сюда не случайно пришел. Ночной выпрямился, отодвинул кружку.

Ночной помолчал, видимо, раздумывая, сколько можно сказать.

— Я Хелья из дома Тейельтов.

— А какой у вас великий род?

Ночной усмехнулся, оценив попытку Дневного поразить его своим знанием.

— У нас нет великого рода и великого холма. Прежде был. Теперь это Мертвый холм.

Анральт кивнул, словно знал. Ночной опять усмехнулся.

— Я был здесь по праву. По договору нашего государя и вашего блюстителя Юга.

— Я знаю о договоре.

— Я, не скрою, разведывал места и пути.

— Зачем?

— О чем бы ты хотел услышать прежде всего, господин Анральт?

Одноглазый Лис отодвинулся от стола и покачался на табурете.

— Я хочу узнать, что произошло на том берегу.

Хелья вытянул ноги. Девочка спрятала руки в коленях, тревожно водя взглядом между Лисом и Ночным.

— Буду говорить с тобой откровенно, господин.

— Очень разумно.

Хелья Ночной пожал плечами.

— Мое дело было следить, получать известия от других, таких же как я…

"Так их тут и не один", — подумал Анральт, и почему-то эта мысль приносила успокоение.

— … и сообщать в Холмы.

— Я не буду спрашивать, каким образом.

— Я видел твоего ворона, господин.

"Сравнял счет", — продумал Анральт.

— Так что произошло?

— Вот не скажу я тебе, что произошло и почему.

— Ты понял, что я хочу знать.

Хелья кивнул.

— Конечно. Там, за рекой все вдруг взяло и умерло. Не так, как умирает дерево, как умирает трава, зверь. Это умерло по-другому. Совсем. Дерево превратилось не в умершее дерево, а в нечто неживое вообще. Совсем. Я не могу лучше сказать.

— Я понял, понял.

— Если бы у деревьев были ноги, они бы убежали. Как звери. Они подались к реке, наклонились, но они без ног…

Девочка ссутулилась, сжавшись в комочек. Кошка пискнула — та ее слишком сильно прижала к себе.

Юэйра подался вперед.

— А люди? Люди могут там прожить хоть еще немного? Чтобы дойти досюда?

Хелья посмотрел на него.

— Человек может не пить три дня.

Юэйра часто закивал.

— Да, да, еще могут… три дня…

— Там нет воды? — спросил Сатья.

— Я не думаю, чтобы это была вода живых, — ответил Хелья.

— Еще три дня…

— Юэйра, очнись…

Хелья болезненно поморщился, глянув на него.

— Из земли словно вдруг в одно мгновение ушла вся жизнь. Как вода иногда уходит из колодца за ночь. В бездну. В Провал.

Деанта помотал головой — на мгновение представил себе бездну. Бесконечную бездну, куда валится все живое.

— Это город.

Анральт не сразу понял, кто это пискнул. На него смотрела исподлобья рыжая девочка.

— Ты что сказала?

— Это город. Там вокруг сады. Они все родят. Еду, одежду. Все. Это из-за них.

Анральт с Сатьей переглянулись.

— А там люди могли укрыться? Могли? — бросился к девочке Юэйра.

— Если вошли в город — то не выйдут, — ответила девочка. — Там только Юные выходят. Или ловцы. Но их там никто не жалеет, они не Юные.

Больше девочка ничего не сказала, потому, что сначала ее начало трясти в сухих рыданиях, а потом она повалилась на стол и уснула. Кошка улеглась ей на голову и зло смотрела единственным оранжевым глазом.

— Боюсь, — сказал Хелья, — земля умерла, и власти короля там нет.

— Значит, только путями Ночных, — сказал Анральт, сверля глазом Хелью.

Хелья ответил таким же пристальным взглядом — в два глаза.

— Назови место, и я проведу вас. Я блюду Уговор.

***

Тийе очнулась, но сидела тихо, как мышка. О ней все забыли, а мысли бешено скакали в ее несчастной голове. Вот сейчас они договорятся. А потом Хелья уйдет. И у нее больше никого не останется. А тут все чужие. И будет она опять ничья, то есть, всехная…

И Тийе заревела в голос, повалившись в ноги Ночному.

— Ой, ой, не бросай меняааа! Не оставляй, господиииин! Я работать могу, я все тебе делать буду, стирать, шить, готовить, хочешь, палец себе отрежу, только не бросай! Я одна буду, я никому не нужнааааа!

— Девушка, тебе не будет дурного! — раздраженно сказал Лис. — Да уведите ее, кто-нибудь!

Тийе продолжала выть.

— Девушка, послушай меня, — к ней подошел высокий худой молодой человек. — Когда я вернусь, я буду королем. Я говорю — никто тебе здесь не причинит зла.

Тийе перестала выть, и уставилась на юношу, так и не закрыв раззявленный рот. Колени ее не держали, и она села на пол, обнимая покорную уже кошку.

— Тебя никто не обидит, пока я жив. Иначе пусть не крикнет подо мной Камень.

Тийе обомлела. Она поняла, кто этот юноша. Медленно подняла руки к лицу и прикрыла ими рот. Голова закружилась, и кровь прилила к щекам.

— Я все для тебя сделаю, господин, — прошептала Тийе, чувствуя, как против воли расплывается в дурацкой улыбке.

— Хорошо, — сказал Прекрасный Принц из сказки. — Мне надо пойти и встать на Камень. Потом я вернусь и возьму тебя с собой.

Тийе кивала и улыбалась. Анральт позвал Орию и велел ему увести девчонку.

— Пристрой ее на кухне, что ли. Там дела хватит. Я потом ее еще расспрошу, — сказал он негромко.

— Я буду тебя ждать, господин! Я очень — очень буду тебя ждать! И ты возвернешся, да?

Юэйра прикусил губу. Он очень ждал и долго ждал. Только ни мать, ни сестры так и не вернулись.

Глава 11

Столица

— Собирайтесь! Собирайтесь!

Пришло время воздать земле!

Дарительнице всего!

За щедрость ее!

За великую милость ее!

Мощный голос лавиной катился с горы по всему городу, по огромной толпе, затопившей все площади и улицы верхнего города и колыхавшейся вокруг стен. Сверху непокрытые людские головы были похожи на шевелящийся ковер ползающих друг по другу крыс. За спинами крысиного ковра прямо и неподвижно высились копья стражи. Жала серо мерцали в скудном свете пасмурного дня. Порой начинал идти мокрый снег, порой ветер сметал с неба облака, и на миг выглядывало вешнее голубое небо, но потом снова наползали серые сырые тучи, и солнце смотрело сквозь них бледным рыбьим глазом.

За щетиной копий по улицам, от внешних стен к верхнему городу поднимались тройки — один Юный и два Белых стража — методично проверяя все дома. Иногда из домов слышались крики. Иногда выскакивали какие-то человечки и бежали скорее наверх, но окружавшая толпу стража опускала копья, и человечки смешно падали. Те, кто не мог или не хотел идти, был не нужен городу.

Сиэнде вцепилась в руку Иште. Та стояла, белая, как мел, закусив краешек платка. Дед остался дома, он уже был стар и не мог ходить. Тепло, еда и вода города медленно отнимали у него жизнь. Айне тоже осталась дома. Она тоже заболела тоской от даров города. Иште еле слышно подвывала, все больше забирая в рот платок.

— Возлюбленные дети мои! Братья и сестры мои! Возрадуйтесь!

Грузная немолодая женщина, словно облитая золотом наряда, прижимала руки к огромной груди, взирая на белого, высокого, похожего на острое копье, Айрима. Женщина была старой. Но ее не убьют Юные. Она Мать всех Детей.

Иште стиснула руку так крепко, что Сиэнде чуть не закричала. Но кричать было нельзя. Потому, что сзади стояли Юные и Белая стража с копьями. А когда они наклоняют копья, люди умирают. Люди все время умирают. И тела их лежат, и никто их не смеет трогать, пока Юные не унесут их и не отдадут Садам, чтобы земля давала свои дары. А когда приходит вечер, на улицах становится слишком много теней. И домой тоже приходят тени слушать речи и следить…

— Знайте, что вы избраны! Вам дан этот город, и деревья Садов приносят плоды только для вас. Все, что ни пожелаете, дается вам и будет даваться! Земля щедра к вам!

Сегодня был тот самый день, значит, кто-то будет избран ради скрепления уговора с землей. Земля должна получать не только смерть, но и жизнь. Иште сжалась, как могла, чтобы ее только не заметили. Она знала, что ее время настанет скоро. Она еще помнила белую луну. Все, кто помнил белую луну, умирали. Когда она не сможет рожать — а это будет скоро, поскольку вода и еда и тепло города не для тех, у кого одна тень — тогда она станет пищей для земли. И тогда Сиэнде заберут. И уже она станет рожать Детей, а Дети станут Юными.

Сиэнде помнила, как к ним во двор вбежал какой-то мужчина, бегал, тычась по углам, как собака, рыдая, пытался забиться хоть в какую-то щель. За ним спокойно, деловитым шагом вошли двое Юных и человек в белом с тремя тенями, неторопливо загнали мужчину в угол и выволокли наружу. Иште не оторвалась от шитья, даже тогда, когда мужчина тряс ее за плечи, дергал за юбку и умолял помочь. Его словно никто не видел.

— Гряди, избранник! — провозгласили, наконец, прекрасными, стройными ровными голосами Дети, стоявшие где-то там, у Камня. Значит, сегодня еще не очередь Иште.

Значит, она будет жить по крайней мере еще месяц.

Кто сегодня скрепил уговор с землей, она не знала, да и не хотела знать. Они с Сиэнде шли домой.

На улице прямо у ворот Иште, глядя прямо перед собой, перешагнула через деда. Вокруг головы его уже начала застывать черная лужа. Айне закололи в постели. Но она и так умирала. Жизнь священна в городе — но не успевшие откликнуться на зов подлежали выбраковке. В городе должны жить самые совершенные — даже из людей прошлого, как их называли. Будущее было для Детей и Юных.

За телами пришли вечером, когда над гордом поднялся кровавый коготь луны. Их отдадут земле в Садах, и деревья дадут хлеб, и мясо, и сладости, и одежду, и все, что угодно, и вода потечет вином и медом.

Наутро, когда Иште отворила дверь на улицу, там, как всегда, стояла корзина с едой для нее и Сиэнде. Иште внесла корзину во двор, задвинула засов, и только тогда страх отпустил. Она заплакала. Страх в последнее время стал почти невыносим, Иште не понимала, почему. Наверное, потому, что вдруг вспомнилась старая сказка. О молодом правителе, который не хотел видеть вокруг себя уродства и старости и приказал перебить всех стариков.

"Наверное, они тоже помнили другой цвет луны", — подумала Иште. Она еще помнила, хотя ей было не так много лет. Но она помнила луну, белую луну, и все чаще она вспоминала ее.

А ведь помнящих луну оставалось все меньше. Те человечки, которые так смешно накалывались на пики — почти все они были старше трех, а то и четырех десятков лет. Они выросли в другое время, они не могли привыкнуть. Зачем, зачем они тогда не ушли? Надо было спросить деда и Анье, но они как раз оказались среди тех человечков… Иште встала.

А ведь в этом доме прежде жил кто-то другой. Они переселились сюда, когда хозяев не стало. Или они ушли, или… как те человечки. В городе теперь было много свободных домов. И всем хватало еды. Надо было только пойти и собрать урожай, а он созревал каждый день. Они с Сиэнде через день работали за стенами в Садах.

Сердце бешено запрыгало в груди.

ЗА стенами.

От одной мысли скрутило живот, и тошнота подступила к горлу.

Из города не уходят.

Она вспомнила, как лет семь назад попытался бежать какой-то человек, он был старый, он еще помнил белую луну.

Они не увидели, что случилось с ним там, за деревьями.

Но как он кричал! Как долго, страшно он кричал! Человек не может так кричать, не может кричать так долго!

Иште зажмурила глаза. Ворота открывают только чтобы впустить. Выходят из него только Юные, люди с тенями и Белая стража. Старым можно было служить в страже — они все равно погибнут, пусть принесут пользу. Да и людей с тенями становилось все меньше — они тоже помнили белую луну. Но служили они истово и радостно принимали свою смерть ради Детей и Юных.

На дорогу можно попасть только через главные ворота. Но Сады — вокруг всего города, можно ведь и туда, где нет дорог. Могут и не заметить. Твари ведь не везде? Ведь ее пока никто не заметил в этом городе, а она помнит белую луну. Не заметят, почему должны заметить? Иште знала, что выглядит моложе своих лет, она же никому не скажет, и Сиэнде не скажет. И они спрячутся в свой уголок, и будут жить долго-долго и счастливо.

Если, конечно, в следующий раз ей не выпадет честь…

Это бывало всегда в день благодарности, а день благодарности случался всего раз в месяц. Тогда надо было отдать одного человека — всего одного человечка — за очередной месяц благополучия города. Все равно какого человечка. Можно было даже человечка не из города, любого, какой придет в город… Или Юные пригонят…

…боги, город как тварь, засевшая на дороге, сожрет любого, кто вошел и никого не выпустит…

А когда человечек умрет, своей кровью скрепив договор с землей, настает время чести. Потому, что если одно умерло, должно родиться другое. И тогда Айрим выберет женщину, и даст ей испить напитка с каплей крови человечка, и на ее лице расплывется безмятежная улыбка. А потом Айрим даст ей Юного, и женщина забеременеет, и через тринадцать дней родит. Потому, что Юные могут иметь детей лишь от обычных людей.

И женщина умрет в родах. А Дитя станет Юным.

Иште закусила губу. В городе еще было много обычных людей, и они рождали детей. И их забирали. Потому, что дети — для будущего века. Они должны стать Детьми, а потом Юными. У Иште уже забрали двоих…

А скоро настанет время Сиэнде. Ей дадут простого человека, и она будет рожать, пока сможет рожать, а потом, когда она нарожает достаточно, ей дадут Юного. Айрим все пытался добиться, чтобы Юные сами рожали детей. Но Юные женщины были бесплодны. Пока не получалось.

Иште сидела на корточках, прислонившись к каменной стене и обхватив голову руками.

Тени. Тени. Они были только у некоторых старших. И эти старшие тоже были избранными. В том же недосягаемом кругу, что и Айрим. Ходили слухи, что они не старятся и не умирают, и не умрут никогда.

Иште стиснула зубы. Теней давно уже больше чем людей. А у нее нет лишних теней. И у Сиэнде нет. А в благодарность земле всегда отдавали человека с одной тенью…

Иште закусила губу и закачалась, тихо подвывая.

Послышались тихие шаги. Надо встать, сделать обычное лицо, Сиэнде маленькая, ей не надо думать о таком.

— Иште…

— Да. Еду принесли.

— Я не буду, — прошептала девочка.

— И почему это? — удивленно замурлыкала Иште. Притворяться не очень получилось.

— Я не хочу есть эту еду, — она особенно подчеркнула — "эту". — От нее тени растут.

Иште обняла девочку. Как ей удалось в этом городе вырасти такой, словно бы она помнила белую луну? Иште не знала ее матери, она просто пришла жить в пустой дом, а там уже были были ничейный дед, Анье и эта девочка.

Сиэнде подняла лицо.

— Иште, давай умрем?

— Ты с ума сошла?

— Нас все равно убьют… Давай убежим от них, из снов богов, а? Сны у них очень страшные, Иште, давай умрем?

— Мы не умрем, — стиснула зубы Иште. — Мы убежим. Мы убежим.

"И пусть лучше нас сожрут твари".

Холмы

Люди занимались своими обыденными делами. Люди почти не обращали внимания на возвратившийся отряд короля. Мало ли, какие у государя дела. Он держит власть в Холмах, и слава ему. Холмы стоят и будут стоять, и слава государю.

Они поднялись на верхний уровень, проехали над садами, въехали под арку дворцовых врат. Ринтэ спешился и, не глядя ни на кого, зашагал к себе.

Они ждали его там, в круглой комнате, все три его женщины. Вот чего он желал меньше всего. Они сидели и молчали, глядя на него. Три пары ожидающих, испуганных, отчаянных глаз. Осуждающих глаз. Он остановился перед ними.

"Я устал. Я больше ничего не хочу и не могу".

Женщины смотрели на него.

— Ну? — сказал он. — Обвиняйте. Обвиняйте.

Женщины молчали. Белая Асиль, Ледяной Цветок Холмов. Золотая Сэйдире, Лебединая Госпожа, и темная Нежная Госпожа Диальде. У одной он не сохранил сына, у другой — дочь, а третья по его вине лишилась и мужа, и младшего сына.

— Ну что вы молчите? — крикнул он, чувствуя, как срывается голос, и подламываются колени. Он повалился на пол, закрывая руками лицо. Из его груди вырывался глухой, прерывистый вой, похожий на лай. Король Холмов плакал.

Женщины не плакали. Они обнимали его, они успокаивали его.

— Они вернутся, верь мне, — говорила Сэйдире. — Обязательно!

— Я ничего, ничего не смог сделать…

— И не надо, — говорила Асиль, — это судьба. Так должно быть. Все будет правильно, верь мне!

Нежная госпожа растолкала обеих невесток.

— Идите, — сказала она. — Идите. Мать лучше знает, как утешить сына.

Сэйдире долгим взглядом посмотрела на свекровь, прикусила губу и вышла. Асиль коротко поклонилась и почти выбежала за ней. И разрыдалась. Сэйдире обняла ее. Она не плакала.

— Да что ж ты, — всхлипывала Ледяной Цветок, — за каменная… такая? Твоя дочь… она же… ну что ты молчишь-то?

Сэйдире тихо гладила ее по белым волосам.

— Он плачет. Нежная Госпожа плачет. Ты плачешь. Хоть кто-то должен не плакать.

На другой день о подножья холмов разбилась Мертвая волна.

Майвэ

Майвэ не могла не испытывать невольной гордости за предков, выстроивших эту дорогу. Даже сейчас, после двадцати лет запустения, она была прекрасна и величественна. Широкий и высокий коридор, по которому могли пройти в ряд четыре груженых телеги, заговоренные светильные камни, медленно загоравшиеся впереди и гаснувшие за спиной, полные проточной воды чаши на каждой стоянке и, главное, запасы "конского гороха" в каменных заговоренных коробах. Лошади прежде всего, это понимали все.

Бронзовые высокие двери с каждой стороны были отмечены условными знаками, по которым было понятно, что находится за ними — съезд к руднику, боковая дорога к какому-нибудь холму или выход на поверхность, в мир Дня, к какому-нибудь торжищу.

Первые ночи пути были тяжелыми. Люди почти не разговаривали. Майвэ ощущала себя страшно одинокой. Даже Тэриньяльт, словно чувствуя свою вину перед королем, держался с ней почтительно, не позволяя ничего сверх. "А ведь мы помолвлены, — горестно думала Майвэ. — Или он решил отказаться от меня?" И муторно, и тошно было ей, и хотелось лишь одного — чтобы все скорее кончилось.

На очередной стоянке Тэриньяльт велел Тьяссе подняться наверх. Дверь отворили с трудом — засов приржавел к скобам.

Коней расседлали и устроили в стойле. Для Майвэ, как всегда, расстелили теплые циновки на нарах в закуте. Мужчины не осмеливались спать там же, где дочь короля. Майвэ действительно чувствовала себя мешком. Ее увезут и привезут.

"И правильно. Ты это заслужила, дрянь. Терпи"

Тьясса вернулся к рассвету. Его белое лицо с огромными муравьиными глазами было бесстрастно.

— Говори, — сказал ему Тэриньяльт.

— Там все неживое.

— То есть?

Воин раскрыл ладонь

— Вот. Это даже не пыль, не земля, не песок. Такое там везде.

Науринья схватил его за руку, долго смотрел на рассыпающуюся кучку… праха, просто другого слова найти нельзя было. Маг принюхался.

— Там нет запахов, господин, — бесстрастно ответил воин с Ущербной Луной на груди.

— Чего еще там нет?

— Ветра нет. Звуков нет. Движения нет. Все не то чтобы умерло — все как будто и не было живым. И воду тамошнюю я бы не стал пить.

Науринья отпустил руку воина. Улыбнулся. Потом улыбнулся еще шире. Улыбка превращалась в оскал.

— Он следит за нами. Он чуууует…

Майвэ почти ощущала общий страх. Науринья, безумный маг, зачем, почему именно сейчас?! Да ей самой было так страшно, что голова закружилась и живот ослабел.

— Он не властен здесь! — пискнула она, почти теряя зрение. — Тут власть моего отца! Не смейте бояться!

Первым нарушил молчание Эдеанна. Старик захохотал.

— Ну хоть один отважный человек нашелся! Эх, госпожа, хоть ты реши, что делать. Мы, понимаешь, готовы были пойти, умереть и уйти из снов богов во славе, а вляпались в дерьмо. Вытаскивай, госпожа.

Вот тут уже хохот стоял общий. Не смеялся один Науринья.

— Я хочу, чтобы вы выслушали меня, — сказала Майвэ. — Пожалуйста. — Голос ее был пронзителен и звонок от волнения и страха. — Я хочу сказать вам, что я очень боюсь. Я боюсь, что Дневные не придут. Или их принц погибнет. А если все наверху так плохо, то кто-то обязательно должен встать на Камень, чтобы все исправилось… Ну, вот и все… Надо идти.

Науринья дернул плечом и отвернулся.

— Да ты посмелее нас всех будешь, дев… госпожа! — хлопнул себя по бедру Эдеанна. — Я — твой человек!

— Я твой человек, — изумленно распахнул глаза Адахья.

— Ты наша, а мы твои! — выкрикнул еще кто-то. Страх уходил, на глаза Майвэ накатили слезы.

А потом Эдеанна запел, радостно, от всей души, и песня эта, простая, не такая, как у Дневных бардов, что-то сделала с ними всеми. Они начинали петь, незаметно для себя, подхватывали слова, и словно прорастали друг другом. Они ощущали мысли и слова, чувства и биение сердца, словно были чем-то одним.

"Если кто-то из нас умрет, эти корни, эти узы не порвутся, и даже из-за грани сна богов мы будем слышать друг друга", — подумал кто-то, и Майвэ поняла, что она слышит чужие мысли, и остальные тоже.

А Науринья отвернулся к стене и, кусая в кровь губы, плакал.

— Выступаем! — резко отдал команду Тэриньяльт. — Время не ждет!

***

— Выступать утром, — сказал Анральт Одноглазый Лис после прилета ворона Тешийи.

Сборы были недолгими. До темноты время еще было, к тому же тревожное предчувствие дороги, и неизвестность в конце долго не дадут заснуть. Люди сидели молча на кухне, или говорили о чем-то пустячном, и у всех в глазах была одна и та же тревога. Одноглазый Лис Анральт спустился к ним. Ему налили горячего вина в оловянную кружку, и он сел, глядя куда-то в пустоту. Его присутствие тяготило, и все по одному стали расходиться. Когда Деанта собрался откланяться, Маранельт его остановил. Они остались вдвоем.

Лис заговорил не сразу, словно собираясь с духом.

— Расскажи мне о матери, — сказал он глухо и отрывисто, не глядя на Деанту. — Расскажи.

— Вы знали ее?

— Конечно, знал. Ну, можно так сказать. Я сопровождал ее на юг из столицы. Она… сильно постарела? — он посмотрел на Деанту.

— Я не знаю. Я же не видел ее юной.

— Ну да, ну да, — торопливо пробормотал Лис. — Ну хоть какая она?

Деанта покачал головой.

— Лучше вы расскажите, какой она была, когда вы знали ее.

Лис улыбнулся. В его единственном глазу плясал огонь очага.

— Она была красивая. Как принцесса из сказки. Нежная, такая хрупкая. И очень любила твоего отца, хотя видела его только один день и одну ночь, — он закашлялся. Посмотрел на Деанту. — И я тоже видел ее недолго. Только пока сопровождал. И мы почти не говорили. Какая она сейчас?

"Она безумна".

— Она красивая до сих пор. Стройная. — "Худая, она почти не ест". — И много говорит об отце.

— Она не вспоминает… меня?

— Простите, господин, но нет.

Лис усмехнулся.

— А я вот не могу забыть. Ладно, — он хлопнул по колену, вставая. — Иди-ка спать. Завтра в путь.

Дорога Ночи

До места встречи оставалось две ночи пути. И две ночи до момента встречи с Дневными.

— Я очень надеюсь, что кто-то придет, — говорил Адахье Тэриньяльт. — Может быть, мертвая волна не затронула Юг?

— Я надеюсь на это, — отвечал вместо Адахьи Нельрун. — Там осталась Правда владыки.

— Только владыка сам в заложниках в Холмах.

Нельрун кивнул.

— Это верно. Но он жив, и земля это знает.

— Будем надеяться, — повторил Тэриньяльт.

На стоянках Майвэ развлекалась, читая надписи на стенах — обрывки чужих жизней. Что думали они, оставляя эти надписи и рисунки? Было им весело или грустно? Майвэ улыбнулась, поймав себя на мысли, что ей тоже хочется оставить что-то на стене. Она воровато оглянулась, чтобы в закут никто не зашел, и нацарапала камешком "Арнайя Тэриньяльт, я тебя люблю".

За этим занятием она не услышала, как тот самый Тэриньяльт и вошел. Майвэ заслонила спиной надпись, хотя почти сразу же вспомнила, что он все равно не прочтет.

— Еда готова, госпожа, — как обычно, сказал он. После разговора с королем он старался держаться на расстоянии от нее. Майвэ не выдержала. Уж лучше все узнать и решить сразу.

— Ты хочешь оставить меня, Тэриньяльт? — негромко спросила она.

Он покачал головой.

— Я никогда не оставлю тебя.

— Тогда почему ты совсем не говоришь со мной? Мне очень одиноко, Арнайя Тэриньяльт.

Тэриньяльт опустил голову, потом снова поднял.

— Я дурно поступил. Но когда мы вернемся, я буду отстаивать свое право. Между нашими родами еще не улажена та старая вражда, вира не выплачена.

— Это буду я?

— Это тебя оскорбляет?

— Не очень. Нет. — Майвэ улыбалась. — Раз это ради того, чтобы быть со мной — то даже радует. Скорее бы все закончилось. Мы вернемся, и отец не будет вправе нам отказать. Мы будем героями.

— Если выживем, — сказал Тэриньяльт, — то будем. Идем, еда готова, госпожа. Люди ждут, они не станут есть без тебя.

***

Это был вход в старый медный рудник над Тианой. Отсюда громадный замок у черного зимнего леса казался игрушечным, а длинная белая дорога — узкой ленточкой.

Полукруглый черный вход виднелся над отвалом, по которому в свое время спускали тележки с рудой. День был пасмурный и ветреный, и лохмотья облаков волокло почти по земле. Полуразвалившиеся останки домов, складов, плавилен были унылы и тоскливы, словно и их задела Мертвая волна. На самом деле рудник забросили из-за смуты, потому как некому было защищать рабочих от тварей. "Сейчас никто бы их не тронул, — подумал Деанта. — Твари сами бежали от Мертвой волны. Опрометью. И здесь сейчас совсем тихо…" Он поймал себя на мысли, что уж лучше твари остались бы, только не было бы этой Мервой волны.

— Не хочется мне туда идти, — проворчал Сохора.

— И все же надо, — ответил Руа. — Нас ждут, и Уговор мы блюдем.

— Это если ждут, — протянул Сохора.

— Вот и посмотрим.

Юэйра не сказал ничего. Просто погнал коня ко входу.

— Ишь ты, лихой какой, — хмыкнул Руа. — Мы-то не будем торопиться. Это незачем. Торопыги погибают скоро.

— А вот рассказывали мне, — заговорил Сатья Королевский бард, — что рудокопам в этих местах являлась Хозяйка.

— Это еще кто? — тяжело пыхтя, спросил Руа. Слова барда отвлекли людей от мыслей о темноте и неизвестности.

Они въезжали на отвал.

— Рудокопы рассказывали, что появлялась перед ними красивая женщина в зеленом платье и с рыжими волосами. Тем, кто был человеком хорошим и славным работником, кто не был жаден, она помогала. Выводила из завалов, показывала слои хорошего малахита, а то и медный изумруд. А появлялась внезапно — вот не было ее, а вот она уже здесь.

— А звали ее Мелите, — добавил Хелья Ночной, снимая глубокий капюшон. Они входили в его мир. — Она была из малого холма, звонкого. У них вся семья рудознатцы, и все рыжие. У нас рассказывают, что она ушла с каким-то Дневным.

— А у нас рассказывают, что одного мастера-малахитчика, Иранту, она забрала с собой в свое медное царство. Будто там он вырезает каменные цветы из дорогих камней, а они оживают.

— Похоже на сады в Королевском Холме. Но не рассказывают, чтобы там трудились мастера Дня…

Время под землей течет совсем иначе, чем наверху. Так часто говорили, но сейчас Деанта это понял на своей шкуре. Отмечать его можно было только по тому, как выгорали факелы. Искажалось чувство времени, искажались звуки, обманное глухое эхо заставляло останавливаться и прислушиваться. Темнота давила.

Вход давно остался позади, и Деанта вряд ли нашел бы дорогу назад один. Но с ними шел Хелья Ночной и Сатья-бард. И все воины, молча, как послушные дети, следовали за ними, потому что боялись. Шли по дороге, по которой катали тележки с рудой. Шли и вели коней в шорах в поводу.

Хелья Ночной остановился, прикрыв глаза от света факела.

— Если я верно помню, то скоро будет проход налево, к вратам на Королевскую дорогу. И там нас должны будут ждать.

"Если будут ждать". Общая невысказанная мысль была почти ощутима.

— Нас будут ждать, — еще раз повторил Хелья.

Их ждали. И гораздо ближе, чем предполагал Хелья. Наверное, он-то сразу заметил собрата, а вот для остальных он просто выступил из камня. Беловолосый, бледный как слепой червь, с огромными темными глазами, похожими на глаза насекомого. Сложением он не походил на насекомое совершенно — он был выше среднего роста, крепкий, с длинными сильными руками. Кожаный кафтан был подпоясан широким поясом с бронзовыми бляхами, как у знатного, и наручи, как и перевязь, были украшены знаком ущербной луны. Черные рубаха и штаны, сапоги до середины голени. При нем был короткий меч и несколько метательных ножей. Он стоял, бесстрастно глядя своими муравьиными глазами на Дневных.

С Хельей они обменялись короткими кивками, но Ночной дал знак говорить Сатье-барду и отступил.

— Привет тебе. Я Сатья, бард короля, Я блюду Уговор.

— Я Тьясса из холма Ущербной луны. Я блюду Уговор. Кто должен встать на Камень?

— Я, Деанта, — сказал Деанта, выступая вперед. — Я блюду Уговор.

Ночной Тьясса кивнул.

— Тогда идем.

И нырнул во тьму.

— Я Деанта, — сказал Дневной, остановившись перед Тэриньяльтом и Адахьей. — Я блюду Уговор.

Майвэ не сразу поняла, почему так застыл, открыв рот, Адахья и выругался Эдеанна. А потом, присмотревшись, ойкнула сама. Дневной был невероятно похож на ее брата. Если бы волосы у него были не черные, а белые, и лицо не такое смуглое, то просто двойники. "А брат очень походит на своего покойного отца, моего дядю. А отец рассказывал, что когда государь Эринт ходил на поле Энорэг подтверждать Уговор, ему показалось, когда он увидел короля Дневных, что он видит свое отражение… Значит, этот юноша должен встать на Камень… Они же видели моего дядю Эринта, они тоже узнали…"

Майвэ вышла на свет факела.

— Я Майвэ, дочь государя Холмов. Я блюду Уговор, — сказала она, протягивая ему руку. — Теперь, наверное, я не нужна, и можно меня отправить домой. Но ты не думай, я не боюсь и не уеду.

"Какая же красивая, какая чудесная девушка", — подумал Дента, ощущая, как невольно расплывается в улыбке и краснеет.

— Я не думал так, — проговорил он. — Вовсе не думал!

— Я могла бы уехать, но, наверное, лучше останусь пока.

Деанта понял, о чем она не хочет говорить вслух. Это они с Малленом и Сатьей обсуждали не раз. На Камень должен стать человек королевской крови, крови Близнецов… Теперь он просто обязан сделать это. Чтобы ей не пришлось.

ХОЛМЫ

Страшнее тварей Провала оказалось молчание Провала. Никогда еще такого ощущения беды не было в Холмах. Стража Провала и маги были издерганы ожиданием до предела, люди не могли спать. Все ждали. Это тягостное ощущение передавалось всем жителям Холмов. Твари, жившие на поверхности, тоже затаились — словно сами опасались грядущего.

Ожидание убивало. Убивало по-настоящему. Уже несколько человек в Королевском холме покончили с собой. Это были совершенно разные люди — молодые и старые, мужчины и женщины, знатные и простые. Ни в чем не схожие — кроме смерти.

И все чаще король Холмов, Ринтэ Злой Язык становился молчалив. И бледнел порой так, что даже бледнокожие Ночные ужасались — даже Тэриньяльты, бледные, как подземные черви. Госпожа Асиль казалась рядом с братом своего супруга румяной как Дневная. И когда накатывала на него это слабость, сгонявшая все краски с его лица и покрывавшая холодным потом его лоб, глаза его становились темными и огромными.

Тогда Сэйдире, Лебединая Госпожа, словно обретала силу. Она была нужна ему. Жизнь жаром вспыхивала в ней, и король, глядя на нее, улыбался, и румянец снова появлялся на его щеках. Недаром, видимо, говорили в старину — нет земли без короля, нет короля без супруги.

С востока люди Дня больше не приходили, как сообщала госпожа Адиэ. Те, что жили возле ее Холма, исправно стояли на страже вместе с Ночными, но в них было отчаяние и ярость, какие бывают только у людей, потерявших все. Они не пели песен. Иногда Ночные видели, как они плачут или молча смотрят под кровавой луной на восток, туда, где когда-то была их земля. Но с востока больше никто не приходил. Риама, которого они избрали своим предводителем, говорил:

— Я не хочу думать. Потому, что тогда мне полезут в голову, — он стучал при этом себя по темечку, — видения. Они сразу хлынут, ничем не остановишь. Не то я сам придумываю, не то… кто-то насылает? Не знаю.

— Что ты видишь? — спрашивала госпожа Адиэ Воинственная, утирая слезы — все же была она женщина, а женщины нежны и чувствительны.

Риама мотал головой и говорил через силу, жмуря глаза, полные слез:

— Ты видела, госпожа, как на озере по весне лед проваливается? Вот и вся наша земля так. Города стоят как льдины, а вокруг земля проваливается, и провал заполняет черное болото, а в нем кишат черви, и чешуйчатые змеезубы, и белоглазые кровожабы. И из города не выйти. Не спастись. — Он поднимал незрячий взгляд на госпожу Адиэ и говорил: — И я представляю, как они там… внутри. Умирают от голода и безнадежности. Или выводят кого-то одного, чтобы его сожрали твари и дали еще день, еще день жизни…

— Я бы лучше пошла и погибла в бою, — шептала госпожа Адиэ.

— Все, кому хватило духу умереть в бою, либо умерли, либо прорвались сюда.

— Тогда остальные умерли еще до смерти.

Риама не отвечал. Он даже не плакал. Плакала госпожа Адиэ, а потом вставала, собирала своих охотников и добровольцев из Дневных и шла из Холмов на восток, убивать тварей. Последнее время она заметила — или ей показалось — что болото на какие-то три-четыре шага приблизились к Холмам. Она проверила. Так и было. Ей не хотелось думать, почему так.

А потом с восхода пришла Мертвая волна.

Ринтэ даже порой улыбался. Но улыбка надолго не задерживалась на губах. Слишком много мыслей. Слишком тяжелое ожидание. Слишком мучительное неведение. И слишком тяжкая ноша.

Когда-то, давным-давно он приехал в родной холм со страшной мыслью — как легко он мог бы вырезать весь холм. И вот, наступает неведомое. И вряд ли это остановит его королевская сила. Он еле держался. Все кончалось, уходило, как уходит кровь из раны. Что-то обязано, просто непременно должно случиться — иначе зачем он живет? Зачем умер отец и погиб брат? Зачем он вырывал власть из рук Жадного, если все кончится вот так?

Они с дедом сидели над Королевскими садами на галерее, когда вдруг на мгновение словно бы замолкли шумы водопадиков и ручьев, звон колокольчиков и разговоры. Дед с внуком переглянулись.

Бездна зашептала.

И Ринтэ вдруг посерел и согнулся, падая вперед.

Дед подхватил его.

— Ты что? — испуганно зачастил он. — Ты что? Тебе воды? Я сейчас, я лекаря…

— Ннннет, — провыл Ринтэ. — Никого не зови… Нельзя, чтобы знали. — Он поднял белые мутные глаза. — Земля пошатнулась, — выдохнул он. Сглотнул, переводя дыхание. — Она оперлась на меня, — выдохнул он. — Тяжело…

Его вырвало.

Сэйдире хлопотала вокруг мужа. Ринтэ лежал на тахте, глядя в потолок.

— Ты почти не спишь.

— Бездна шепчет.

— Ты ничего не ешь.

— Бездна… Где Майвэ…

Сэйдире отвернулась, стиснув зубы. Яростно вытерла глаза.

— Я знаю — с ней все хорошо.

Ринтэ повернул голову и остановил на ней мутный взгляд.

— Я мать. Я чувствую. С ней все хорошо!!

— Ты меня прощаешь? Я же отпустил ее.

— Кто бы ее удержал, — прошептала Сэйдире. На глаза накатили слезы, веки отяжелели. Она услышала всхлип. В ужасе посмотрела на мужа.

Ринтэ молча рыдал, отвернувшись к стене. Жалко, как слабый ребенок.

Сэйдире, скривившись от жалости к нему и себе самой, легла рядом и обняла его за плечи.

Но она не плакала. Кто-то должен не плакать. Было тихо. Совсем тихо, Ринтэ затих, и она уже подумала, что муж уснул. Постепенно сон пришел и к ней.

Но Ринтэ, король Холмов, не спал.

Он лежал, не ощущая тела, придавленный к ложу непонятной тяжестью. Или это было отчаянье, лишавшее воли? Он не хотел двигаться. Он слушал свою боль и ужасался своей слабости. Он медленно тонул в безнадежности.

"Как это может быть… почему? Что случилось? Почему ничего не происходит, почему боги не проснутся? Это же неправильно, это несправедливо! Разве я сделал что-то не так? Тогда почему земля не помогает мне, а высасывает меня? Или что-то в мире настолько изменилось? Но если законы больше не действуют, то почему же боги спят, как прежде?"

Он приподнялся. Осторожно встал, чтобы не потревожить Сэйдире.

"Но ведь так не может быть. Должно быть что-то еще. Иначе все бесполезно, и Жадный победил. И если не я, так другой король пойдет к нему с поклоном умолять о пощаде. Но я не пойду. Нет. Должен быть иной путь! Должен!!!"

Он стиснул кулаки. Ему казалось, что у него сейчас лопнут глаза от дикого напряжения. Лопнут, и кровь забрызгает белое лебединое платье Сэйдире.

"Да помоги же хоть кто-нибудь!"

Ему казалось, что он проваливается в глухую бездну. Бездну без отклика, бездну без надежды. Шепчущую множеством холодных голосов на грани сознания. Его охватил животный ужас небытия, он таял, распадался на части, и оставался от него только один огромный, отчаянный безмолвный крик о помощи. Чья-то рука возникла перед ним и открылась, и он вцепился в ладонь.

Бездна шептала — но ее голоса не вызывали этой тянущей тошноты, слабости и отчаяния. Да, Бездна была — но она утрачивала власть.

— Кто ты? — прошептал Ринтэ.

Ты выдержишь, — ответил бесплотный голос. — Если не будешь оглядываться назад. Ты не один.

— Что? Что это значит?

Ответа не было. Он вынырнул из бреда.

Но шепот Бездны уже не убивал его.

***

Вирранд Тианальт медленно и сосредоточенно точил меч. Это успокаивало.

Госпожа Асиль своей волей разрешила королевскому заложнику выбрать себе оружие. Тианальт хотел защищать Холмы. У Закатного холма поселили беженцев-Дневных из Королевской четверти, они могли знать его, Тианальта. И Асиль позволила ему идти. Потому, что это был повод отпустить его и сохранить хотя бы видимость верности мертвому мужу.

Она плакала у себя в покоях, кусала кулаки — и ничего не могла с собой поделать. Пусть идет. Пусть! Он умеет сражаться. Дневные будут повиноваться ему. Пусть идет!

Она не спросила Ринтэ — пусть гневается, пусть.

Вирранд Тианальт медленно точил меч. У него теперь было дело. Он знал, что сможет его выполнить. Он умел.

Когда он явился, вооруженный, в Узорный покой, государь Ринтэ Злой Язык уже был там, и был он бледен, но улыбался.

— Можешь не спрашивать. Я дозволяю.

Вирранд преклонил колено.

— Я бы стал твоим человеком, государь, — сказал он. — Но не могу. Но я могу дать клятву — я буду сражаться за Холмы так, как за свою землю.

Ринтэ кивнул.

— Я буду держать эту землю, пока смогу. Может, это поможет удержать и твою. Иди же.

Вирранд вышел. Оглянулся на пороге — Ринтэ улыбался. Вирранду показалось, что его лицо немного светится в полумраке.

"Каждый человек — ключ. У каждого своя дверь".

И пришла Мертвая волна с заката.

Тианальт не был похож на Эринта. Совершенно не был похож. Асиль Тэриньяль сидела, зажав руки в коленях, в круглой комнате, красной и черной, шелковой и меховой комнате. На низком столике на жаровне стоял кувшинчик с горячим вином, лунным вином, приправленным пряностями, на серебряном подносе лежал белый хлеб. Хлеб из лучшего зерна Холмов, который Дневные называли лунным зерном. Или жемчужным.

Госпожа Асиль была в черном платье тяжелого шелка, расшитом серебряной нитью и мелкими красными и хрустальными бусинками. Накидка была из темно-красной шерсти, широкие рукава оторочены мехом. Она склонила голову, и прямые длинные волосы падали ей на плечи, на руки, на колени.

А Вирранд Тианальт, глядя на нее, почему-то вспоминал ту девочку из малого холма, Тилье с "грызной" лепешкой, и его затопляла странная нежность, от которой на его лице проступала улыбка. Асиль настороженно посмотрела на него.

— Я впомнил девочку, — честно сказал Тианальт. — Девочку из Холмов, которая угостила незнакомого дядьку, Дневного, лепешкой. Она стянула ее с кухни, и мы вдвоем ее втайне разъели. И мне кажется, я должен Холмам за эту лепешку.

Асиль тоже улыбнулась.

— Госпожа Асиль, прежде, чем уйду — а я вернусь, я намерен вернуться — я прошу тебя подумать, просто подумать. Я знаю, что с твоим супругом, который погиб, мне не сравниться. Я много о нем слышал и рассказов, и песен. Но я все же прошу тебя — подумай и обо мне. Большего не прошу. Когда вернусь, тогда я еще раз спрошу тебя. А я вернусь. Думай обо мне, госпожа.

Асиль медленно кивнула.

— Я подумаю о тебе, блюститель Юга. Мой сын последовал на охоте за белой ланью. У меня больше никого не осталось. Возвращайся.

МАЙВЭ И ДЕАНТА

— Я не понимаю, — сказал Науринья Прекрасный.

— Чего ты не понимаешь? — отозвался Тэриньяльт, как всегда спокойно. Это раздражало. Науринья обычно с трудом сдерживался от злого крика, но последние несколько недель, после того, как госпожа Майвэ отпустила их всех, а они взяли и не ушли, ему стало легче. Он перестал искать врага. В жажде боя появился смысл. И даже появилась надежда на то, что можно будет жить, и что у него впереди есть что-то лучшее, кроме смерти и крови врага на зубах. И вот тогда он проплакал два бессонных дня. Он оплакивал себя прежнего, который доверял всем и любил всех. Оплакивал себя другого, ненавидяшего любую тень в человеке и потому полного презрения ко всем и лишенного жалости. И оплакивал Диэле и просил у ней прощения. А теперь он успокоился. Если Тэриньяльт не понимает, то его следует пожалеть. Он же не маг, он просто воин и слепец.

— Я не понимаю, почему твари не преследуют нас. Почему мы вообще не видим их всю дорогу.

— Но это же хорошо.

— Для нас здесь и сейчас — да. Но они ведут себя не так, как обычно. Ты ведь ожидал нападений?

— Да.

— И тебя не тревожит, что они ведут себя не так, как надо?

Тэриньяльт пожал плечами. Потом подался к Науринье.

— Не говори так громко, пусть она не слышит, пусть не тревожится.

Науринья посмотрел на Тэриньяльта. Да, он ведь не видит лиц, он видит по-другому, к чему твои взгляды, Науринья? Маг усмехнулся.

— Так ты не ответил.

— Непонятное тревожит меня, как и тебя. Но я не маг, потому предпочитаю не думать о причинах, а разбираться с тем, что есть.

— Воооин, — ядовито протянул Науринья.

— Да. Ты мудр. Ты маг, так поделись своими догадками. Иначе зачем ты со мной заговорил?

Науринья поймал себя на том, что ему стыдно. Ему? Стыдно? Что ж творится-то в мире?

— Я поделюсь, Арнайя.

Тэриньяльт чуть заметно вздрогнул. Науринья никогда не называл его по имени.

— Я поделюсь… Это только мои предположения, я ничего не знаю. Либо Жадному не до нас, тогда, значит, где-то свершается что-то куда более важное и страшное, и наш поход так, пустяк. Ничего не решает. Либо она… госпожа Майвэ, то есть.

— Что?

— Либо в ней, в госпоже Майвэ есть нечто, что не дает тварям приблизиться к ней и ее людям. Не королевская благость, она же не королева… Арнайя, когда она тогда вышла к нам и отпустила, у меня дрожь прошла по спине. Она была иная.

— Я видел.

— Как это?

— Как свет. Она всегда была светом, но сейчас в ней что-то новое. Науринья, нет ли у тебя ощущения, словно кто-то стоит за тобой и держит руку на твоем плече?

— Нет. Но подожди, не сбивай с мысли… Что еще…, - Науринья схватил Тэриньяльта за плечо, и тот увидел всплеск золотого и красного, неровный, болезненный. Тревожный, безумный цвет. Маг приблизил к нему лицо. — Что если вообще все не так? Что, если эти твари не повинуются Жадному? Что если они сами по себе? Будь я Жадным, будь эти твари в моей воле, я бы…

— Ты не Жадный, Науринья. Ты не бог, каким бы ты великим ни был. А ты велик, я знаю. Может, ты и прав. Может, твари сами по себе. Может, есть кто-то много выше Жадного. Но тогда и на другой стороне должен быть кто-то столь же великий. Кто-то выше богов.

— Мне страшно, Тэриньяльт. Даже если этот кто-то великий — на нашей стороне.

Тэриньяльт помолчал.

— Или твари просто не лезут на нас потому, что здесь — Подземелья. И власть короля Ринтэ.

— Может быть и так, Арнайя Тэриньяльт…

***

Это был день или ночь, когда Юэйра упал на колени перед Деантой. Никто не ожидал такого от злого, вызывающе-дерзкого, надменного Юэйры. Но в этот день — или в эту ночь — личина слетела.

Он все чаще спрашивал, где сейчас проходит отряд, что сейчас наверху. Хелья, знавший пути под землей и наверху, говорил. Юэйра коротко кивал и отходил. Говорил он все меньше и короче, и все меньше спал. И вот настал день — или ночь — когда он бросился в ноги Деанте.

— Господин! — сдавленным голосом, сбивчиво, словно сдерживая рыдания, лаял он короткими фразами. — Господин! Позволь выйти! Позволь! Может, они еще живые… как-то выжили… закрылись, заперлись… ведь это недавно… может, не везде…человек же может долго не есть… не пить…вдруг у них вода… есть… может, живые…

Он заплакал.

Деанта стоял, как вкопанный, боясь пошевелиться. Он никогда такого не видел. Он не знал, что делать.

— Позволь выйти! Ты мой король, позволь выйти. Позволь. Я умру за тебя, я все сделаю ради тебя, только позволь узнать, живы ли они.

Тэриньяльт подошел к ним, сел на корточки возле упавшего на пол Юэйры. Подошел Адахья и встал позади. Деанта тоже опустился на колени рядом с плачущим воином.

— Там твои родные? — проговорил он. Голос противно дрожал.

— Мать и сестра, — прошептал тот. — Я ждал их, ждал, они не пришли. Вдруг они живы? — Он поднял голову. — Мы уже почти у Столицы, они тут, рядом жили! Позволь мне выйти!

Деанта проглотил комок. Вокруг стояли люди и смотрели на него. Они ждали от него решений. От короля, пусть будущего. И эта девушка, принцесса, тоже ждала.

А вдруг он ошибется?

Вот так и отец боялся ошибиться. И пришла Мертвая волна.

Воину нельзя так унижаться.

— Мы вместе пойдем, Юэйра. Вставай, прямо сейчас и пойдем.

— Мой государь, — Юэйра поднял заплаканное лицо. — Я умру за тебя.

***

Наверху было странно.

Солнце стояло высоко, но было тусклым, как если бы светило сквозь дымку. Хелья Ночной даже не щурился.

Было не зябко и не тепло. Но в тело проникал странный тягучий холод.

Ни звука. Ни ветра. Ничего.

Далеко-далеко на западе, на тускло-красных скалах белел, как мертвая кость, город. И красным тупым клыком торчала над грязно-белым дворцом, похожим издали на дряхлый жибленький гриб, башня Эльсеана.

Столица. Наверное, в былые времена путники с востока с этого каменистого холма любовались Столицей и радостно предвкушали отдых после долгого пути. К вечеру они уже были бы в городе. На этом холме они впервые вдыхали тугой, ровный ветер с привкусом морской соли.

Больше не будет ветра.

Деанта наклонился к грязноватой кучке снега. Она беззвучно рассыпалась от его прикосновения. Снежинки не таяли на руке. Деанта быстро стряхнул их, как ядовитых мошек.

— Куда дальше? — сказал он. Звуки падали тускло и плоско.

Юэйра, нервно дернув головой, как птица, показал на запад.

— Там. По дороге. За холмом справа.

Юэйра тронул повод. Конь пошел, как деревянная машинка, которые делали в Уэльте. Если бы не барды, кони просто не вышли бы наверх. Животные закатывали глаза, прижимали уши, дрожали, храпели и упирались. Сейчас они двигались слово в трансе.

Направо от тракта дорога сворачивала в холмы, к небольшой белой усадьбе. Юэйра стоял, не в силах двинуться туда. Он был бледен, губы его дрожали, руки были сжаты до белых костяшек.

— Идем, — сказал Деанта. — Идем.

— Я боюсь увидеть, что там…

— Но это нужно тебе. Идем.

Глава 12

Иште медленно выпрямилась и опустила руки. Сиэнде подняла голову, тоже поднялась и, не сводя взгляда с лица Иште, отряхнула руки от земли и вытерла о подол. Никто не обращал на них внимания. Люди молча, спокойно собирали плоды, выросшие за ночь — хлеб, мясо, одежду. Завтра вырастут новые.

Солнце светило сквозь тонкую неприятную дымку, похожую на подцвеченную кровью мутную воду. Неестественно яркая зеленая листва Садов резко обрывалась мертвой чертой леса. Он был близко, очень близко.

Люди не разговаривали и не пели. Юные и Дети работали вместе со всеми. У них были гладкие красивые лица с бесстрастными улыбками и пустые муравьиные глаза.

Иште закусила губу, вспомнив, как в детстве пели за работой. И мама, и отец. Но тогда луна была белой. Теперь не пели.

Сиэнде шагнула к лесу. Остановилась. Потом сделала еще несколько шагов. Иште не сразу пошла за ней, но когда сделала первый шаг, стало легче, и страх смешался с совершенно непонятной отчаянной радостью и ощущением свободы.

— Будь что будет, — прошептала Иште и побежала следом. Люди поднимали головы, бесстрастно, муравьиными глазами смотрели им вслед. Затем снова принимались за работу.

***

Это было хорошее место. Тут прежде жил гордый человек, довольный и собой, и своим хозяйством, и своим положением. Не бедный человек.

Стены были сложены не так давно — прежде здесь была бы обычная ограда от мелкого зверья. Но теперь усадьбу окружала грубая, тяжелая стена, такая чуждая здесь, возле легкого, красивого белого дома.

Ворота усадьбы тоже были тяжелыми. Все угрюмо говорило об опасности и страхе.

Когда они подъехали ближе, стало видно, что окна дома заложены кирпичом, и лишь наверху зияли узкие проемы, из которых удобно было отстреливаться.

Эта усадьба могла быть прибежищем многих и обороняться долго.

У всех в голове была лишь одна мысль — что же тут произошло?

Сатья с Юэйрой и Деантой стояли перед воротами.

Хелья Ночной, Руа из шерга и Сохора, человек Анральта, остались внизу.

Адахья остался на страже у входа в Подземелья вместе с Тэриньяльтом и ночными, охраняя Майвэ, еще одного человека королевской крови, если вдруг что-то случится с Андеантой.

Юэйра спешился. Конь замер, как статуя. Юэйра толкнул ворота. Деанта вздрогнул, когда тяжелая ржаво-черная створка с омерзительным скрипом поехала внутрь. Застыл.

Деанта подошел, тронул его за плечо.

— Идем. — Юэйра резко повернул к нему голову. — Если ты сам не увидишь, ты до смерти будешь мучиться. Идем. — Он пошел внутрь первым, потянув за собой Юэйру, серого и безвольного. И сразу же остановился, потому, что ступать было почти некуда.

Двор был завален телами. Умерли они недавно — или просто тление в этом мертвом мире не касалось тел. Умирали они тоже по-разному. Некоторые сидели, прижавшись друг к другу, словно пытались найти друг у друга защиту и так уснули и ушли в смерть. Некоторые покончили с собой, другие лежали рядом, убив друг друга. И все они были страшно истощены.

Ворота закрыли перед чем-то страшным, но не перед врагом с руками-ногами копьями-мечами. Перед ЧЕМ-ТО.

Они спрятались, чтобы долго, много дней умирать от отчаяния, жажды и голода, не смея выйти. Это были смелые люди, наверное. Они долго держались, прямо в виду у города, выживали, отбивались от врага. Упрямо не покидали свой дом. И умерли.

Блеклое солнце, как мертвый рыбий глаз, смотрело сквозь сукровичную дымку на неподвижный и безжизненный мир. Деанта тоже смотрел.

На ветке яблони в безветренном мертвом воздухе неподвижно висел труп девочки со сломанной петлей шеей. Внизу лежала женщина с перерезанным горлом, зажимая в тощей руке нож. Кровь была ржаво-черной, как металл ворот. Она, похоже, умерла последней. У девочки было спокойное грустное лицо. Видимо, мать сильно дернула ее за ноги, чтобы сломать шею и убить девочку быстро и без мучений.

Деанта поражался своему тупому спокойствию. Или это было за пределом ужаса? Он помотал головой, не давая чувствам вырваться на волю. Нельзя. Нельзя.

Но Юэйре было можно. Юэйра столя несколько мгновений, застыв, оцепенев, а потом подбежал к повешенной девочке и стал дергать, дергать эту проклятую веревку, лающе рыдая без слез и выстанывая какое-то имя. Деанта сорвался с места. Рванул Юэйру за плечи, полоснул ножом по веревке, и девочка упала на Юэйру, он отшатнулся, заьем рухнул на колени перед ее тельцем и женщиной с ножом в руке. Он медленно раскачивался из стороны в сторону, зажмурив глаза и оскалившись, словно пытался выжать из себя слезы. Но их не было, и облегчения не приходило. Юэйра сунул кулак в рот. Потом повалился на мертвые тела, обнимая их, и тут его пробило, и он заплакал.

Деанта встал. Пусть поплачет. Пусть. Так надо. Он продолжал всматриваться в неподвижные тела. Вот воин сидит, опустив голову на грудь. Лицо его хмуро, тусклые мертвые глаза смотрят куда-то на землю. В грудь по рукоятку всажен нож. Худой старик. Глаза закрыты. Можно подумать, что спит, если бы не перерезанное горло. К его плечу привалился юноша с седыми волосами. Как у Тэриньяльта. Одна прядь чуть дрогнула. Деанта не сразу понял, что такого не может быть. Здесь нет ветра.

Через мгновение он уже поднимал к себе лицо юноши. Тот был еще жив — умирал. В черном рту дергался распухший сухой язык.

— Что здесь было? — крикнул Деанта. — Ты можешь говорить?

В побелевших, тусклых глазах юноши блеснуло сознание.

— Ыиоооххх… — прохрипел он. — Иииххх…

Деанта нашарил дрожащей рукой на поясе флягу. Юноша просто наделся на горлышко, но глотать не мог. Уже ничего не мог.

— Ооохь…, - снова простонал он. — Ыаеееаааххх…

И умер. Деанта замер. Голова юноши упала.

"Я поздно пришел. Я не успел их спасти".

От ворот негромко позвал Сатья.

— На дороге двое. Женщина и девочка.

Юэйра вскочил, раскрыв рот, и бросился наружу, размахивая руками. Деанта кинулся было за ним, но Сатья задержал его.

— Деанта, господин. Хочу, чтобы ты знал. Земля мертва. Нам неоткуда взять сил, кроме как из себя. На много не хватит, и мы, скорее всего, умрем, и я, и Нельрун, и Науринья. Знай и не очень надейся.

Деанта вздрогнул. Сатья говорил спокойно, буднично.

— Я понял, Сатья. Благодарю тебя.

Женщина и девочка-подросток на бледно-желтой дороге. Они шли странно — почти бежали. Похоже, так было уже долго. Потом появились еще люди. Они шли за женщинами на некотором расстоянии, охватывая их полукругом, не нагоняли и не отставали. Но когда женщины остановились, люди останавливаться не стали. Они опустили копья и так же неспешно, не убыстряя и не замедляя шага, продолжали двигаться. Женщины снова побежали. Люди продолжали идти за ними. Люди были в белом. Их было восемь. Двое были очень молоды. Почти дети. И лица у них были спокойны — ни радости, ни ужаса. Просто спокойствие. У тех, что постарше, была хотя бы злоба, хотя бы ухмылки.

У Деанты вся кровь словно собралась в середине груди и оттуда с жаркой силой ударила в руки и ноги.

Порой из шерга выгоняли преступника в Пустыню, гнали, не давая останавливаться, пока он не падал. Гнали на шилорогах. И оставляли там. Он помнил, как сам гнал в пустыню Шаарху. Ему было не больше лет, чем этим, белым. Но он уже прошел обряд и потому был мужчиной. А мужчина должен отвечать за свои проступки. Мать Шаархи выла и волоклась следом за Малленом, хватая его за ноги. Но великий Маллен не слушал. Если хочешь выжить в шерге — блюди его закон. И если изнасиловал десятилетнюю девчонку — отвечай за свою мерзость по полной.

Но они гнали преступника, пока он не падал, и оставляли там. А эти просто загоняли женщин. Поднимали и гнали, не удосуживаясь прикончить…

А Юэйра уже несся вниз с воплем. Оставалось только рвануть за ним — своих не бросают.

***

Майвэ проснулась от какой-то шумной, тревожной возни и суеты. Вылезла из мехового мешка, пригладила волосы и пошла к невысокой арке. Там шумели. Тревожно, суетливо. Короткие фразы, чей-то плач. Глухие, сдерживаемые стоны. Майвэ на всякий случай нащупала нож на поясе.

На земле лежали тела. Она быстро подошла. Нельрун, Сатья. Оба бледны, словно из них выпустили всю кровь, неподвижны. Руа и Сохора.

— Они живы… госпожа…, - выдохнул почти беззвучно Науринья. Он сидел, его поддерживал кто-то из Дневных. Голова его падала, он не был ранен, но терял сознание на глазах.

Юэйра тоже был ранен. Он дико дергался, куда-то рвался, лицо его было в крови, глаза белые и безумные. Полуголый, растерзанный, словно побывал в клыках у огромного хищника. "Тварь, наверное", — рассеянно подумала Майвэ. Над ним нависал Тэриньяльт, а Юэйра цеплялся за него, что-то сбивчиво бормотал и рыдал.

Адахья молча, скрестив руки, стоял у стены и мрачно смотрел на все это вместе с хмурым старым Эдеанной. Дневные окружали кого-то, сидевшего у стены. Это были девушка лет тринадцати и молодая женщина, обе в странных просторных белых одеждах. Грязных белых одеждах, запятнанных кровью. Еще двое в белом, двое мужчин, связанные, сидели в дальнем углу, и на них молча смотрел Деанта.

— В чем дело? — прохрипела Майвэ. Закашлялась.

Никто не отвечал ей. Все о чем-то говорили — она не понимала слов, возились с ранеными — она не могла понять, кого видит. Деанта, словно ощутил ее взгляд, подошел к ней.

— Сестрица, — сказал он, — давай поговорим с этими женщинами. Ты женщина, идем к ним, им легче будет при тебе.

Они подошли к женщинам.

— Не бойтесь, — сказал Деанта. — Теперь вам никто не причинит зла. Я — Деанта, сын короля и Анье Тианаль, пришел чтобы встать на Камень. А это госпожа Майвэ, дочь короля Ночи, моя сестра. Если мне не удастся, она встанет на Камень.

Девушки смотрели на них в каком-то помутнении. Они словно не могли поверить в то, что живы, что вот это все — на самом деле.

— Ты король? — сказала младшая. — Ты правда король?

Деанта сел на корточки, глядя ей в глаза.

— А ты что-то знаешь о короле?

Девочка-подросток закивала головой, не сводя с него темных распахнутых глаз. Старшая обняла ее и прижала к себе, молча глядя на Деанту.

— Да, в сказках говорят, что он должен прийти и встать на Камень. Но это же сказки. Кто им верит?

— Никто не верит?

— Почти не надеются, — хрипло ответила старшая, прижимая к себе девочку.

Деанта кивнул.

— А эту воду можно пить? — вдруг тихо-тихо сказала младшая, глядя на подземный ручеек в каменном желобе. Майвэ улыбнулась.

— Ты можешь без опаски пить эту воду. Здесь течет сила моего отца, короля Ночи, а он блюдет Уговор. Пей без опаски, сколько угодно пей!

Девушки переглянулись, и старшая осторожно зачерпнула воды горстью и сделала глоток. Застыла, прислушиваясь к себе. затем улыбнулась младшей.

— Пей.

Они пили так, как будто каждая из них была самой иссохшей пустынной землей. Майвэ смотрела на них и с радостью, и с жалостью. А Деанта подошел к раненому Юэйре.

Юэйра стонал и мычал сквозь зубы, еле сдерживая боль, как телесную, так и душевную. Майвэ видела, как он мотает головой, зажмурив глаза, пока из его плеча вырезали обломок зазубренного копья. Деанта стоял над ним вместе с Арнайей, суровый и неподвижный, но Майвэ почти физически ощущала исходящую от него ярость.

— Мне жаль твоих родных, Юэйра, — отрывисто, сухо говорил Деанта. — Но ты ослушался приказа. Из-за тебя погибли двое воинов, а барды, считай, еле живы. А нам нужна их сила завтра. Как ты возместишь урон?

Юэйра снова застонал, потом вскрикнул и обмяк. Деанта отвернулся от него к сидящим у стены двоим. Один был юношей с чистым, жертвенно-бесстрастным лицом. Второй — мужчина в годах, затравленно крутивший головой. Оба были в бригантинах поверх кольчуг, оба в белом, оба связаны. Юноша сидел неподвижно, равнодушный к своей судьбе, мужчина часто, неглубоко дышал и от него пахло страхом.

Деанта молча смотрел на них. Науринья, пошатываясь, подошел и встал чуть позади него и Арнайи, который тоже смотрел на пленных. Он явно видел что-то незримое другим.

— Почему вы гнали этих женщин? — спроси Деанта.

Юноша даже не пошевелился. Он словно не слышал ничего и вообще не осознавал, что происходит. Один из воинов пнул его, но тот лишь шатнулся как кукла, по-прежнему глядя широко раскрытыми глазами неведомо куда.

Науринья хмыкнул.

— Он не ответит, государь Дня. Он пустой. Шелуха. И наполнить ее нечем.

Деанта коротко глянул на него и кивнул.

— Говори ты, — бросил он мужчине в белом.

Мужчина сглотнул, облизнув сухие губы.

— А я что? Мне было приказано! Я не могу ослушаться, я служилый человек… а они нарушили!

— Но почему вы их просто не убили?

Глаза мужчины забегали, он глянул на соседа, но тот не реагировал.

— Они убили бы меня, — кивнул он на него. — Юных все боятся. Они не люди! Они хуже тварей! А мне некуда было идти!

— И что сделали эти женщины?

Пленный посмотрел на беглянок. Долго мялся.

— Они молодые. Им запрещено уходить.

— Почему?

Он лишь дернул плечом. А потом его прорвало.

— А почему, почему они должны уйти? Другие не могут, а они, видишь ли, сбежали! Неет, пусть все терпят, все! Я старый, мне только подохнуть, а эти суки — они для нового мира! Им все! Все им! А они бегут! Меня из жалости, как пса! Когда буду сдавать, лапы ослабнут — просто прирежут, добренькие! Такие же, как они и прирежут! Пусть сдохнут! Пусть, пусть! Ты им даже воды дал, а мне — нет! Я и для тебя дрянь! — орал он, багровея, и жилы на его лбу и шее вставали буграми. — А я жить хочу! Жить! — его вопль переполнял пещеру.

— То есть, вы загоняли их потому, что они сделали то, чего не посмели сделать вы, — тихо сказал Деанта. Майвэ уже научилась понимать его. Деанта был в бешенстве. — Что ты скажешь, если я тебе скажу, что пришел встать на Камень и все исправить?

Мужчина сначала застыл, затем его брови изумленно полезли на лоб, и он как-то глухо заухал, а потом стало понятно, что он хохочет.

— Ты? Ты? Это ты тот самый королевский выблядок, которого все ждали-ждали, а потом уже и перестали? Ты где был-то? А? Чего ж тебя мамаша-сучка сразу не предъявила-то? Поставила бы на Камень-то, и все! Кому ты нахрен нужен, теперь-то кому ты нужен, не осталось никого! Ни моих не осталось, никаких других не осталось, все, все кончено! — он рвался и скалился, рычал и выл, словно пытался дотянуться до глотки Деанты, бился, словно в припадке, пуская пену.

Науринья шагнул к нему, схватив его за волосы. Присел, глядя прямо в бешеные и смертельно испуганные глаза пленника. Оскалился.

— Говоришь, воды не даем. Ну, пей, — почти шепотом произнес он. Пленник внезапно затих. — Пей. Ну? Ты же жить хочешь? А не будешь пить — убью, — с улыбкой сказал он.

Пленник прижался к стене. Науринья поднес к его губам флягу.

— Пей.

Пленник сделал несколько глотков. Потом задергался, отплевываясь и выкатив глаза на лоб.

— Ну, я так и думал, — выдохнул Науринья и прежде, чем кто-то что-то успел сделать, вогнал ему в глаз стилет. — Он не может уже пить воду людей. Боюсь, и еду тоже не сможет есть. Он все равно что мертв.

— И зачем ты это сделал? — воскликнул Деанта. — Теперь мы ничего не узнаем!

— Узнаем, — спокойно сказал Науринья, вытирая клинок о белую грязную котту покойника. — Эти женщины могут пить воду людей. Они расскажут.

Майвэ вместе с девушками из города омыла лица Руа и Сохоры, расчесала их волосы. Воины уложили их в спальной нише, сложили их руки на груди и положили на грудь их мечи. Деанта стоял над ними, и желваки на его скулах бешено плясали, когда он пытался загнать назад слезы. Это добавит ему горечи, добавит ему гнева и решимости.

— Прощайте, братья мои. Мы встретимся за снами богов. Пусть дорога ваша будет чиста, и вас не терзает ни жара, ни стужа, и всегда будет сладка ваша вода. Да не будут забыты ваши имена.

Они постояли возле мертвых и отошли, остались только Науринья и Майвэ. Майвэ сосредоточилась, ловя нити силы. Земля, вода и ночь были рядом, и она потянулась к ним, и они ответили, струясь через нее и забирая свое. Прах ушел к праху, вода ушла к воде, и ночь окутала темнотой нишу. Это было нетрудно — здесь была сила отца. Она слышала его далекий-далекий отзвук, как еле слышное эхо.

"Папа. Папочка. Прости. Я вернусь. Я обязательно вернусь"…

Науринья криво улыбался, по левой его скуле катилась слеза. Майвэ знала, о ком думает он и у кого просит прощения. Он смотрел своим магическим зрением вслед этим двоим, уходящим из мира, той дорогой, куда собрался идти и он.

"Он не вернется со мной", — окончательно осознала Майвэ, и ее сердечко сжалось, и она посмотрела на Арнайю Тэриньяльта. Тот медленно повернул к ней незрячее лицо.

"Я вернусь с тобой, госпожа моя".

— Мы жили в Амре. Это небольшой город, к северо-востоку от Столицы. Когда все случилось, — говорила Иште, — мне было около года. — Она помолчала. — Смуту я толком и не помню. Все время была война, понимаете. Потом, когда все как-то утихомирилось, Амра подчинилась принцессе, да… Много народу погибло, был голод. Кто-то ушел на юг, к Тианальту, кто-то остался, ну, как везде. Много было сирот. И принцесса собирала их к себе, многие и просто отдавали детей, чтобы с голоду не померли. Ну, и лишние рты тоже… Знаете, они брали охотнее тех, кому было не больше пяти или семи лет, остальных не очень, не всех. Айрим сказал, что в Столицу возьмут всех, кто захочет строить новое. Тогда-то земля и начала умирать. И мы пошли. Мне тогда двенадцать было. Мы были готовы все делать, — она замолчала, словно ей было стыдно.

— Говори, девушка, не бойся, — сел рядом с ней на корточки Деанта. — Мне надо знать, чтобы все исправить.

Иште кивнула.

— Принцесса всех принимала. Все Юные — ее дети. Но самых младших забирали в Дома Детей, и оттуда они выходят вот такими, — она показала на второго, бесстрастного, пустого пленника. — Айрим говорит, что лишь они чисты. У них нет привязанностей, и они могут стать Юными, которые будут жить в Городе Грядущего века, он так говорит. — Она помотала головой. — Всех детей, таких вот маленьких, собирали по всем землям, где могли. Дети принцессы, да. — Сиэнде прижалась к ней, словно утешая, погладила по руке. — Кто постарше, вот как она, тоже брали, но мало кто из них становился Юным… Айрим говорит…

— Кто такой Айрим? — спросил Деанта. Он хотел знать, кто для Столицы этот человек.

— Айрим? Он муж принцессы, он просто Айрим. Наставник всех. Да. Юные понимают его без слов, они любимые Дети его и принцессы, да.

— А остальные?

Иште не сразу ответила.

— В город принимают всех. Всем есть еда и вода, и одежда, и кров. Но избранные — только Дети и Юные. Новый мир принадлежит им, да. Остальные недостойны, они просто доживают. Служат Новому миру как могут. Все должны служить Новому. Есть такие, кто добровольно отдает себя новому миру и становится боговнимателем. — Ее передернуло. Майвэ чувствовала, что за этими словами стоит нечто большее, чем ей уже известно.

— Как становятся? — мягко сказала она.

Иште опустила глаза, видимо, собираясь с мыслями.

— Айрим говорит, что все имеет свою цену, и ее надо заплатить.

— И?

— У каждого своя цена. Они становятся почти как Юные. Только не перестают стареть, просто медленнее стареют. Для этого им приходится…занимать жизнь у кого-нибудь.

Это было настолько тошнотворно-очевидно, что Майвэ даже не удивилась. Она помнила рассказ матери, когда ее готов был убить родной брат.

— Они правда слышат богов?

— Так говорят. Но лет двадцать уже боги молчат, и боговниматели сходят с ума… Айрим велит Юным их убивать, когда так случается.

Двадцать лет. Майвэ переглянулась с Науриньей. Тогда отец запер Жадного…

— Еще старших берут в Белую стражу. Как вот этого, — она кивнула на мертвого.

— Войско?

— Ну, те, кому дозволено убивать.

— Другим не дозволено?

— Нет, что вы, жизнь в городе священна, — в ее голосе прозвучала странная горечь, почти насмешка. — Но жизнь — это когда служишь.

— А чем служили вы? — тихо спросила Майвэ.

Иште глубоко вздохнула. Помолчала.

— Мы… Я молодая. Сиэнде тоже. Мы можем рожать детей. Они будут Юными. Потом мы постареем. Мы будем собирать урожай и жить, жить, жить, пока не станем бесполезны. Вот тогда нас скормят земле, да. И земля будет давать воду, вино, хлеб, всякую еду, и одежду, и оружие, и вообще все, и все мы это соберем в Садах. И воспоем земле, и восславим Новый мир, — нараспев сказала она и подавилась словами. — А из города никто уйти не может, да. Мы славим Новый мир каждое утро и вечер, и кормим землю бесполезными, а раз в месяц — по жребию. А у меня двоих детей взяли в Юные. И скоро меня должны были спарить с Юным, и я умерла бы в родах. И Сиэнде скоро забрали бы спариваться. Да.

Иште больше не говорила. В подземном зале воцарилась почти полная тишина, нарушаемая лишь журчанием воды и затаенным дыханием людей.

— Скажи мне, — наконец, заговорил Деанта. — Есть ли в городе те, кто еще ждет короля? Кто верит в… исправление?

Иште ответила не сразу.

— Все боятся. Но ведь нужна же надежда! — почти крикнула она. — Многие придут к тебе, если ты… объявишься.

Деанта кивнул.

— Девушка, я клянусь — я встану на Камень.

Майвэ смотрела на него, и в ее сердце загоралась странная гордость. Это юноша странным образом стал дорог ей как брат, тот, что ушел за белой ланью. Она улыбалась.

— Тогда нам надо найти способ тайком пробраться к Камню, — сказал Эренна из дружины Маллена.

— Нет, — решительно ответил Деанта. Он сжал губы, глядя куда-то в темноту. Снова желваки плясали на его скулах. — Я должен явиться туда открыто, громко, чтобы все знали. Чтобы те, кто боится, но еще верит, получили надежду. Если я встану на Камень тайком, в чем мой смысл в этом мире? Если все изменится, но никто не будет знать, почему, то никто даже не поймет, что именно случилось. И они будут продолжать бояться и подчиняться. — Он помолчал. — А если Камень крикнет подло мной, но ничего не изменится, то… то я уведу тех, кто захочет пойти со мной. На юг, в Холмы, куда угодно… Но я обязан явить себя, громко. Это мой город. Это мой народ. Короли не прячутся.

— Тебя убьют, — просто и свинцово ответил Хелья Ночной.

— Мы пойдем с ним, — сказала Майвэ, обмирая от страха и в то же время ощущая какой-то радостный трепет правильности своего выбора. — Магов же нет в городе? Бардов?

Иште покачала головой.

— Вырезали давно, как и выродков. Почему-то боговниматели и Юные их не переносят.

— Ну вот. А мы есть.

Деанта не стал спорить. В нем снова горел гнев решимости.

— Науринья, прошу, скажи мне, почему ты сказал, что он пуст? — он кивнул на Юного.

— Потому, что в нем нет ничего. Нет своей воли. Может, там, наверху в нем что-то и было, но здесь сила моего господина. Все, что в нем было, изгнано.

— Скажи мне, почтенный маг, а могу ли я вложить ему в голову мою волю?

Науринья скривился.

— Это нехорошее дело. Но такое возможно.

— Науринья! — воскликнула Майвэ.

— Прости, госпожа, но это необходимо. Мне уже все равно, я не вернусь, и это я сделаю. — Он посмотрел на Деанту. — Что ты хочешь, чтобы он сделал?

СТОЛИЦА

Рассвет был блеклым, как все рассветы теперь. Как блеклы были и дни. Возможно, такими и должны быть дни нового мира. Хорошо это или плохо? Для детей нового мира это должно быть хорошо.

"А мы? Мы люди старого мира. Как бы нам ни хотелось, мы должны уйти. Нам придется уйти. Пища и вода нового мира не для нас, и это не трагедия, это закон. Новое приходит, старое умирает".

Айрим повернулся к спящей принцессе. Щемящая нежность, та самая, что поразила его при первой их встрече, когда он приехал в Столицу совсем юным архивариусом даррамского Дома бардов, снова нахлынула на него.

Тогда она была такой красивой, такой испуганной. Несправедливость. Вот как все это называлось. Несправедливо было то, как отец раз за разом ломал ее жизнь. А ведь он был королем, держателем земли.

С ней опасались разговаривать, потому что за ней уже была недобрая слава. "Если мужчина молод, ему лучше не приближаться к принцессе. Она — смерть".

Одинокая среди толпы. Несчастная, сломленная. Она так жадно смотрела на детей — а у нее никогда не будет детей. Она сама боялась мужчин — боялась, что снова принесет смерть.

Несправедливость.

Тогда он, юнец из свиты Блюстителя Востока, чувствовал себя вторым Ала Алариньей. Он осмелился подойти к ней.

На них никто не смотрел, и она была одна. Кругом шумел пир, крутились акробаты и жонглеры, звучал смех, а она сидела в золотом платье почти рядом с отцом и братом, и вокруг нее была пустота, в которой глохли звуки и тускнел свет. И он вошел в круг этой пустоты и сказал — позвольте мне, госпожа, прислуживать вам на этом пиру.

И никто в той пустоте не заметил этой дерзости.

— Вы не должны говорить со мной, — сказала она тогда, затравленно глядя на него. — Уходите. Вы умрете. Я приношу несчастье.

— Ала Аларинья не боялся смерти. И я не боюсь.

Она робко подняла голову — как же она сутулилась тогда.

— Они же у меня вас отнимут. Они всегда отнимают, — губы ее задрожали в улыбке, она заморгала.

— Вы больше боитесь, что я умру или что у вас меня отнимут?

Она замотала головой, снова растерянная и испуганная. Губы ее задергались. Она была готова заплакать. У Айрима снова свело грудь от жалости и чувства несправедливости.

— Не плачьте. Я не знатный человек, меня нет смысла убивать. Позвольте мне просто быть при вас…

Ее отец и правда не стал мешать. Айрим был слишком ничтожным, чтобы показаться опасным. Брат же принцессы был хорошим человеком и жалел сестру. Жаль, что потом все так случилось…

Он погладил ее по темным бронзовым волосам с сильной проседью. Улыбнулся. Он по-прежнему видео в этой седой грузной женщине тогдашнюю — нежную, красивую, несчастную. Как она обвилась вокруг него, как вьюнок! Она была готова убить ради него.

И убила. Убила своего брата. Это еще больше надломило ее и так хрупкое душевное равновесие. И ее разум не хотел признавать ее вины. Когда Айрим благодарил ее тогда за спасение и сожалел, что ей пришлось убить — она кричала — нет! Нет! Нет! Это они его убили, они, они!

Кто были эти "они" он с тех пор не спрашивал. Она верила, что не убивала брата, и этого было достаточно.

Но главное, что все было несправедливо. Несправедливо было то, как с ней обходились. Несправедливо было то, что королем был человек недостойный и даже не вставший на Камень. Несправедливо было, что короли веками вроде бы держали землю, а твари все еще ходили по земле, и убивали, и плодились, и размножались. Несправедливо было, что боги… а боги спали. Боги проиграли свою игру. И лишь один, выигравший, был настоящим владыкой мира сего.

Айрим вспоминал, как Неспящий явился перед ним из теней, сам как тень. Он шел, перетекая, размазываясь в медленных движениях, волоча тени за собой. Он был ужасен и прекрасен. Как он тогда сказал? Не ты первый искал меня.

Но Айрим был первым, к кому Жадный пришел сам.

Айрим встал. Нет, он не искал ни власти, ни выгоды. Только справедливости и исправления неправды. И он научился верить сказкам и преданиям, а потому не собирался играть в игры с Неспящим, не собирался ничего просить и ничего отдавать. Но Неспящий не просил ничего и ничего не обещал. Он был насмешлив и весел. Он просто говорил. И Айрим понимал, что он прав.

Хотя он и не понимал тогда, что проиграл игру, даже не вступая в нее. Потому, что бога не обмануть и не обыграть. И шепот Неспящего навсегда остался в его голове. И тень преследовала его, насмешливо дергаясь на стене.

Ах, это отмечало всех из их маленького кружка принцессы, общества верных, готовых защитить ее и его. Тень и шепот.

А их было мало. И они погибали, когда выродки видели их. Или барды.

Айрим не питал к бардам ненависти, они просто мешали.

Неспящий был прав, как бы неприятно ни было Айриму это сознавать — справедливый мир можно построить, лишь уничтожив старый и вырастив на ровном месте новых людей. Детей.

Детей у них с принцессой не было. Боги, как она любила их, своих Детей. Как любила! Они были теми самыми, людьми нового мира, лишенными вражды, мыслящими одинаково. Один как все. И когда барды перебили самых первых из них, Айрим впервые возненавидел.

И опять Неспящий был прав — лишь только заставив всех мыслить по-новому, мыслить всех одинаково можно было создать тех, кто станет жить в новом мире. А старых людей так переделать было нельзя… Город был полон таких. Они, как и он сам, могли хотеть нового, но стать новыми уже не могли. Только детей можно было изменить так, как советовал Неспящий. Айрим боялся, даже не хотел — но отдать бесполезного человека ради рождения человека нового мира оказалось необходимым, пусть и отталкивающим условием. Бесполезные все равно не смогут измениться, не смогут пить воду нового мира и есть его пищу. Они все умрут, как и он сам. Он не роптал. Это было нестрашно. Он был готов к такой жертве.

Но он оказался не готов к тому, что получилось.

Юные-девочки не могли рожать. Даже от людей старого мира.

Юные-мальчики могли зачать ребенка женщине старого мира. Такие дети вызревали быстро, рождались, убивая мать, и быстро взрослели.

Но жили недолго. Очень недолго.

Но самым страшным было то, когда двое из его самых первых Детей, тех, кого перебили потом, изменились, став тварями. Он даже не сразу это заметил. Эту перемену можно сначала было заметить лишь если смотреть непрямым взглядом. Потом это становилось все более явным. Перемена происходила медленно, но неотвратимо.

Одного из них убили в лугах Синты. Он даже не знал, что ощущает — жалеет или радуется. Он не хотел ойха. Он хотел людей. Последнего пришлось держать на цепи и подкармливать остатками жертв. Но потом убили и его…

Айрим закусил губу. Изменяющихся придется убивать. Но откуда тогда брать новых детей? Их все равно придется рожать старым. А они не смогут пить воду и есть еду меняющейся земли!

Проклятый Неспящий. Он все же обманул и выиграл. А он, Айрим, как он мог быть настолько тупым, чтобы не вспомнить, что ойха появились не сразу после того, как люди пришли в этот мир! Сильно позже, очень сильно! И Майюхитта, названный брат Силлаты, через сотню лет уже желтыми глазами смотрел на своего ненавистного побратима.

"Я как Майюхитта теперь. Нет! Не хочу!"

А что делать теперь, когда уже сама земля изменилась? Неспящий опять же был прав — чем ты кормишь землю, тем она кормит тебя. Земля менялась. Лишенная короля, она менялась, становилась враждебной.

Ничто не подчинялось ему — ни земля, ни даже его Дети, его Юные. Их так мало в этом городе, переполненным попавшими в ловушку людьми старого мира. Среди которых и он сам.

И Неспящий уже давно не шептал ему — уже двадцать лет как шепот его прекратился. Остались только тени. И враждебная земля. И Дети, становящиеся ойха.

"Я буду бороться. Я найду способ. Я построю справедливый мир. Я смогу".

Откуда-то послышался тягучий крик. Громкий, как вязкий удар колокола, он тек по улицам, и Айрим понял, что это не просто крик — это была магия. Это было предупреждение.

— Слушайте! Слушайте все!

Айрим выскочил на балкон и увидел, что на красной старой башне стоит Юный, раскинув руки. Голос не был знаком — он вообще был чужим.

— Так говорит Андеанта, сын короля Ианты из рода Белой Птицы, потомок короля Аталы! Я гряду, чтобы встать на Камень! Завтра в полдень я явлюсь у врат города, встречайте же короля, верные!

Айрим знал, с жуткой неизбежной четкостью знал, что это слышит сейчас каждый человек в Столице.

Юный, раскинув руки, бросился вниз, как белая птица.

— Он возвращается! Мой племянник! Мое дитя! Мой милый племянник! — принцесса, дрожа и истекая слезами сквозь улыбку, обнимала его. — Он возвращается!

Айрим лишь улыбнулся, прижав к плечу ее полуседую голову.

***

Государь Холмов Ринтэ снова ощутил наплыв странной черной дурноты. Мир перед глазами стремительно выцветал и светлел, и это свет, гнойно-зеленоватый, нес слепоту и головную боль. Хорошо, что этот приступ настиг его не на глазах у всех, а в кабинете. Но… а вдруг он сейчас умрет? И та сила земли, которую он еще удерживает из последних сил, вытечет, как песок из ладони, и все распадется?

Нельзя. Нельзя умирать. Не сейчас. Пока не вернулась Майвэ — нельзя. Он должен держать этот слабый, хрупкий мостик, которым она идет над бездной. Он должен.

— Держись, милый. Держись, — услышал он над ухом. Ему стало теплее. — Обопрись на меня.

— Сэйдире, белая моя луна, золотая моя луна, — прошептал он.

— Я никому тебя не отдам. Я умею убивать, ты знаешь. Я убью ради тебя.

— Я не вижу тебя.

— Увидишь, увидишь, сейчас будет легче. Обопрись на меня.

— Сэйдире… Мы всю жизнь, всегда думали, что Жадный повелевает тварями, повелевает Провалом. Нет!

Сэйдире на мгновение замерла, пораженная его словами. Он слепо улыбался.

— Ты что-то знаешь? — наконец, спросила Лебединая госпожа

— Нет. Я… чувствую.

— То, что сильнее его — оно ведь и нас сильнее?

— Да.

— Оно нас убьет?

— Если есть тьма, есть и свет. И там тоже есть нечто большее. Я не знаю. Но я надеюсь. И то, что должно быть сделано — да будет сделано. Король Дневных пусть встанет на Камень. Пусть принц следует за ланью. Пусть моя дочь идет своим путем. Так должно быть… Каждый человек — ключ к чему-то. Все не просто так, и пусть все, что должно свершиться — свершится…

— А ты?

— А мне надо держать мою Правду. Чтобы и Дневной, и Майвэ, и принц имели опору. Помоги мне, любовь моя. Держи меня. Не дай… мне… упасть…

МАЙВЭ И АНДЕАНТА

Не то день, не то ночь. Под землей всегда одно время. Но наверху тоже ни день, ни ночь. Майвэ не могла спать, да и никто не мог. Все молчали. Каждый думал о своем. Майвэ лежала, глядя в круглый купол последнего зала перед выходом в мир Дневных. Говорят, там, наверху это называется Врата Ночных. Ей нравился это красивый зал с круглыми светильными камнями в стенах между колоннами. Вправо и влево под сводчатыми арками отходили туннели, впереди же виднелся главный, куда завтра пойдут их кони, стоявшие сейчас в стойлах справа и слева. Вдоль стены в желобе бежала вода, стекая в углубление, вполне способное вместить человека.

Это строили Ночные, предки, с гордостью думала Майвэ. Здесь власть отца.

А завтра они выйдут наверх, и она увидит город ее дневных предков. Наверняка кто-то из них строил главный город Дня в незапамятные времена, ведь тогда все были детьми Дня.

Арнайя Тэриньяльт крепко спал, отстояв свою стражу. У него было такое спокойное лицо, что у Майвэ сжималось сердце от нежности. Тихо подошел кто-то, сел рядом. Майвэ подняла голову. Андеанта.

— Не спишь? — еле слышно спросил он.

— Ты ведь тоже.

— Я не могу, — просто сказал он. Помолчал. — Ты помолвлена? — вдруг спросил он. Майвэ даже застыла ошеломленно с открытым ртом. В голове пролетела сразу целая стая мыслей, предположений, выводов — наверняка все были неверными. В сухом остатке осталось изумление, приправленное злостью.

— Я помолвлена даже дважды, — чуть ли не сквозь зубы процедила она, злясь на свое замешательство и охвативший ее жар.

Деанта тихо рассмеялся.

— Я не хотел задеть тебя. И не пытаюсь к тебе свататься. Просто… просто мне кажется, — он показал головой в сторону Тэриньяльта, — что ты никак не осмелишься сама поверить в то, что он тебя любит. А как это — помолвлена дважды?

Майвэ вздохнула, снова почувствовав себя виноватой.

— Меня хотели выдать замуж за моего двоюродного брата. Сына короля, с которым заключал уговор твой отец. Потом короля Ночи, моего дядю, убили.

— Как и моего отца, — тихо сказал Деанта.

— Мой отец дал клятву, что посадит на престол сына брата. И все очень хотели нас сосватать, чтобы обе линии сошлись. А мы с братом не хотели.

— Ты любишь отца? — словно не слушая ее сказал Деанта.

Майвэ даже поперхнулась.

— Глупый вопрос, — вздохнул Андеанта. — Извини. Просто я никогда не знал отца. У меня дядья, великие оба. Я преклоняюсь перед ними, но это же не сыновняя любовь… Расскажи мне о твоем отце. О короле. Понимаешь, сестра, прежде я думал, что мне надо просто встать на Камень, и все свершится само собой. А теперь я вижу, что все совсем не так просто. Они ждут короля. А я не знаю, что значит быть королем. Скажи мне, пожалуйста!

Майвэ медленно села. А что сказать? Она задумалась, вспоминая отца. Долго молчала. Потом посмотрела на Деанту.

— Отца любят. В него верят и идут за ним. Мне кажется, у тебя получится…братик.

Воины, уважая скоромность Майвэ и девушек, покинули зал. Майвэ потянулась к воде — живой здешней воде — нагревая ее.

"Если я завтра умру, то я умру чистой и красивой, — думала она. — Но я не умру. Потому, что тогда Арнайя не сдержит слово перед отцом. А он должен. Мы должны вернуться, оба".

…Прекрасна была дочь королевы, бела как снег, румяна как кровь и волосы ее были черны, как вороново крыло…

И глаза ее были как вешняя листва…

Она достала из седельной сумы завернутый в льняную ткань черный длинный кафтан, расшитый серебром, крохотными гранеными хрустальными бусинками и круглыми жемчужинками. Луны дома ее отца, лебеди дома ее матери, и звезды неба над Холмами были вышиты на нем.

И достала она свой венец из маленьких филигранных звездочек с хрустальными сердцевинками.

Когда она хлопнула в ладоши, позволяя всем вернуться, Арнайя Тэриньяльт вошел первым, и ей стало больно оттого, что он не может сейчас ее видеть. А в его руках была тонкая кольчуга и черная стеганка.

— Надень завтра вот это, госпожа, — сказал он. — Она тонкая и легкая, но прочная. Надень под свой кафтан.

— И это, госпожа, — сказал, не скрывая восхищения, Орна из Королевского Холма. — Голова-то ценнее всего. — Он протянул ей маленький круглый шлем с кожаным подвесом и кольчужной бармицей. — А венчик мы сейчас приладим, все будут видеть, что вы принцесса.

Вода собиралась, стекая из желоба, в каменном углублении. Светильные камни давали и небольшое тепло, дивно это было Иште и Сиэнде. Деанта, раздетый до пояса, мылся в холодной воде. Девушки смотрели на его спину — мускулистую, жилистую, без капли жира. Пустыня не позволяла нагулять лишнего. Сиэнде лила воду, Иште мыла ему длинные темные волосы. Это была великая честь — готовить короля к походу.

Рубаха, сшитая из белого шелка и вышитая несчастной Анье Тианаль, лежала на руках у Майвэ. Мужчины стояли в стороне, ибо этот обряд — облачение и омовение уходящего на смерть, принадлежит лишь женщинам.

Майвэ взяла гребень, и Андеанта опустился на колени, чтобы она могла расчесать ему чистые волосы. Затем уже мужчины облачили его в белый, расшитый золотом дублет с множеством золотых пуговиц на рукавах и опоясали золотым поясом, опустили на плечи белый плащ и застегнули у горла золотой фибулой.

Король должен блистать как солнце.

— Ала Аларинья, — завороженно прошептала Сиэнде. — Ала Аларинья! Лучший из всех!

Деанта положил руку девочке на голову и поцеловал ее в темя.

— Нет, милая, я другой. Я не умру. Но я буду любить тебя и всех, кто пойдет за мной, и жизнь за вас положу.

Иште потянула девочку к себе.

— Не мешай королю готовиться к бою, — прошептала она.

Перстень королей он снял с шнурка на шее и надел на палец.

— Я готов, — негромко сказал он.

— Готовы ли вы? — обратился Тэриньяльт к Майвэ, Науринье, Сатье и Нельруну.

— Найдешь ли ты дорогу в городе, государь? — спросила Иште.

Сатья положил ей руку на голову.

— Я спою ему дорогу, девушка. Я родился и вырос в Столице.

Сиэнде подбежала к Андеанте и обняла его колено.

— Возвращайся, король! Ала Аларинья!

— Выступаем утром, — сказал Адахья. — Хьярна и Юэйра, остаетесь с женщинами здесь.

— Нет! — закричал Юэйра. — Нет. Умоляю, господин… государь, я не останусь! Я…я не могу!

— Пусть идет, — на глядя на него сказал Андеанта. — Пусть идут все, кто желает. Так надо.

Иште и Саэнде обнялись. Им было страшно. Но они пойдут. Они это знали.

Майвэ и Арнайя Тэриньяльт поднялись к выходу из Ночных Врат на исходе ночи. Они стояли границе владений короля Ночи и мертвой земли.

— А я ведь тоже не помню белой луны, — сказала с каким-то трепетом Майвэ. — Или я тоже могу стать… Юной?

— А я не видел красной луны никогда, — ответил Тэриньяльт. — Но от этого я не стал ни лучше, ни хуже. Не в луне дело, дело в нас. И ты никогда не будешь неправильной, душа моя.

Майвэ осторожно шагнула черезх порог — просто попробовать. Надо же знать, как будет завтра.

Страх был настолько внезапным, что она пошатнулась.

Тэриньяльт подхватил ее.

— Ты что? — шептал он. — Что с тобой? А? Госпожа!

— Я… пустая. Оторвалось… все.

— Что?

Ее начала бить дрожь.

— Отец. Тут нет его силы. А я никогда… никогда… Я не знала, что так…

Тэриньяльт сел на корточки рядом с ней. Провел рукой по ее лицу — тихо, нежно. Обнял.

— Я не могу понять, — тихо проговорил он. — Я не маг, я просто не знаю, как это. Но я люблю тебя. Я знаю, что ты можешь взять силу у другого человека. Я так тебя люблю, что хочу, чтобы ты это сделала. Я не умру, не бойся. Я живучий.

Он улыбался, глядя слепыми глазами ей в лицо, и казалось ей — он видит.

— Я требую. Если ты хочешь меня своим мужем — слушайся. Сделай это.

— Тебе сражаться завтра. Я не могу.

Арнайя Тэриньяльт покачал головой.

— Тогда… если не будет иного выхода, сделай это там, наверху. Обещай.

Майвэ хотелось заплакать, закричать, но вместо этого она просто прижалась голвой к груди Арнайи и затихла.

Деанта стоял чуть поодаль, подойдя незаметно и не нарочно. Он смотрел на них и никогда больше он не любил ни одной женщины так, как в этот момент он любил Майвэ. Даже ее саму он больше никогда не любил так полно, самоотверженно и отчаянно, как в этот момент, понимая при этом, что она принадлежит Тэриньяльту так же полно, необратимо и неумолимо, как и Тэриньяльт — ей.

Много лет спустя, совсем в другом месте, под другой луной он поведает юному барду об этой любви. Но юный бард не сможет перенести того, что его король был отвергнут, и родится песня о прекрасной дочери короля Ночи, которая полюбила Дневного принца. Как она молила его, обещала прекрасный плащ, и золотую чашу, и корону, но юноша отверг ее. И она умерла с тоски.

Она действительно умерла за много лет до рождения этой песни. В один день со своим Тэриньяльтом, как и должно быть в правдивых сказках.

Они заметили его. Андеанта подошел к обоим и сказал:

— Благородный Тэриньяльт. Благородная моя сестра. Что бы сегодня ни случилось, я всем обязан вам. Но… если у меня не получится, ты знаешь, что делать.

Майвэ медленно улыбнулась. Подошла к Деанте, встала на цыпочки и поцеловала в губы. Коротко, легко. Он прикрыл глаза, затаив дыхание.

— Да. Я все сделаю, брат.

Утром над землей стояли и луна и солнце. Два бледных глаза в сгущающейся мгле — красный и белый.

Глава 13

ПРИНЦ БЕЗ ИМЕНИ

Мокрый снег превратился в дождь. Земля под копытами размокла, и конь, и принц были забрызганы грязью с ног до головы. Конь, милый, драгоценный конь словно понимал стремление хозяина и упорно следовал за ланью, а та неуловимо скользила вперед и вперед. Сколько дней они не ели и не спали? Сколько дней он не сходил с седла? Сколько дней конь лишь хватал пожухлую траву по пути или начавшие наливаться ранним соком ветки?

— Держись, милый, держись, — шептал принц.

Дни и ночи смешались в голове. Может, всего час прошел с того момента, как он увидел лань, а, может, целая неделя. Он уже не узнавал местности, да и не пытался. Он видел только белую лань. Он настолько уже привык к ней, что когда она вдруг исчезала на миг, он тосковал без нее. Во время кратких мгновений отдыха она ложилась рядом, но на расстоянии руки. Принц поил ее из ладоней, ощущая трепетню нежность. А потом она резко вставала и снова неслась, неслась вперед.

И когда раз уже стало совсем невмоготу догонять ее дальше, она остановилась. Они были в лесу. Черном лесу теней, том самом, о котором говорил дядя. Нельзя оглядываться. Он положил руку на голову коню, успокаивая испуганное животное.

— Тихо, милый, тихо, друг. Я не брошу тебя.

Ночь ползла к рассвету, но сейчас стоял самый стылый, самый тяжелый для сердца час.

Перед ним поднимался пологий склон невысокого холма, поросшего дубами. И хотя стояла лишь ранняя весна, ветви их были покрыты листвой, источая крепкий, пряный запах дубовой рощи. От него нежно трепетало сердце, наполняясь странной радостью и надеждой. Но подножие холма окружал кустарник. Темно-красные, почти черные лакированные ветви с длинными острыми шипами в ладонь длиной были намертво заплетены ежевикой. Колючая стена поднималась выше человеческого роста.

И на этой колючей стене висели наколотые на шипы как мошки сорокопутом, люди.

Тела некоторых уже истлели, распались и осыпались на землю белыми костями. Другие умерли не так давно. Кто-то совсем недавно.

Кто они были? Из каких холмов? Зачем они пришли сюда?

Или их тоже привела белая лань?

Стена кустарника пошла волной, когда белая лань остановилась перед ней, глядя на принца, словно просила помощи. С глухим стуком сорвался вниз распятый на шипах скелет и упал грудой костей и кольчужных колец.

— Нам туда? — посмотрел он на лань. Ее взгляд был напряженным и испуганным. Она оглядывалась по сторонам, словно ждала опасности.

— Значит, туда, — мгновенно осипшим голосом прошептал принц, спегшиваясь. Потрепал коня по шее. — Береги ее, ладно?

Лань забилась под бок коню.

Принц нащупал рукоять клинка — подаро дяди-государя. Редкая вещь, очень дорогая. Работа Дневных. Дядя говорил, что в целом оружие Дневные делают похуже, чем в Холмах. Хотя бы потому, что магии в них нет и не было никогда. Но даже мастер Холмов хорошо если хоть раз в жизни создавал заклятый клинок, что уж говорить о Дневных? Однако, вот эти клинки, темно-серые, тусклые, с синим отливом, сами по себе были великолепны. Их мало привозили, и даже в землях Дня они считались редкостью, так что подарок был поистине королевским. Таких было мало в мире, наперечет. Говорят, делали их еще в Грозовые годы из небесного железа, которое очень редко находили в Пустыне… Это был довольно короткий клинок, чуть изогнутый, с удобной рукоятью, приятно-тяжело лежавшей в руке. Такие клинки рубили с легкостью почти все — от тонкой ткани до железного прута, сохраняя свою остроту.

— У меня все равно ничего больше нет, — пробормотал принц. — Буду тупо рубить.

"И не буду оборачиваться", — внезапно подумал он. Это всплыло откуда-то из глубин памяти, из детских сказок. Нельзя оборачиваться.

— Держись на виду, — сказал он лани. Уверенный, что она понимает его.

Он примерился и ударил по веткам, просекая первую полосу в переплетении колючих ветвей. И еще. И еще.

Кто-то отчаянно закричал.

Не оборачиваться.

Конь дико заржал, почти взвизгнул, увидев что-то жуткое, и умчался прочь. Лань метнулась чуть ли не под ноги.

Не оборачиваться.

Ветки трещали, как сухие кости, рвали одежду, впивались в тело. "Это всего лишь царапины", — говорил он себе. Но другая часть его сознания отвечала — они глубокие, их много. Ты истечешь кровью.

Он рубил. Он продвигался.

Ночь истекала, наступил тусклый предрассветный час рассвет, а он рубил, как одержимый, ломал ветки, продавливался туда, внутрь, понукаемый страхом, потому, что сзади было это самое нечто. Или их, этих "нечто", было много?

Он рубил и рубил. Он понимал, что нельзя, нельзя останавливаться, как только остановишься, поймешь, что ты смертельно устал…

Он вдруг понял, что сзади — тишина. Никого нет. Он чуть не обернулся, но лань ткнула его в бок, и он вовремя спохватился, что это очередная ловушка.

Не оборачиваться. Осталось совсем, совсем немного. Он уже видел просвет…

Приближающийся топот копыт. Конь остановился, фыркая. Тихое "ах!", прыжок, быстрый топот ног.

— Как же ты мог! — горестно воскликнула госпожа Асиль. — Как ты мог!

Он вздрогнул — и обернулся.

Вот и все, — сказал голос у него в голове.

Стоявший перед ним человек был вроде бы живым. Принц не мог сказать, что с ним не так. Но от одного взгляда на него пробирал мерзкий, липкий страх. Он был в старинной кольчуге, пробитой на груди — но крови не было. И одет он был тоже по-старинному. Роскошные такни его одежд были тусклыми, словно выцвели от времени, но не висели лохмотьями. Его серое лицо рассекла злая улыбка.

Короленок… Ну вот и все. Скоро настанет власть Мертвого Холма.

Принц понял, кто перед ним. И кто говорит его устами.

— Ты не смеешь выходить из круга, — задыхаясь, проговорил принц. — Не смеешь!

В мертвых глазах замерцал и стал медленно разгораться алый огонек.

Не надейся на силу дядюшки. Скоро он сдохнет. И тогда я выйду из круга.

— Не выйдешь.

Выйду. Потому, что больше не будет короля. Ты обернулся.

Принц судорожно сглотнул. Он отчаянно пытался найти выход. А он был, он был, он чувствовал. Почти знал…

А воля моя может выйти в мир и сейчас. Свеженький покойничек — это хорошо… Это почти живой. Годный боец. Ты обернулся. Сражайся.

Только теперь он понял, почему все мертвецы лежали спиной на шипах. Они сражались. Сражались с тем, что сейчас смотрело на него из тусклых мертвых глаз. И проиграли. Все проиграли. И теперь они, эти мертвые, были в его воле — как та женщина, что однажды пришла увести его деда на неравный поединок.

Он тоже проиграет. Он тоже умрет здесь. Спиной на шипах.

Сражайся!

"А почему он просто не убьет меня?"

Здесь была какая-то игра. Принц даже не понял до конца, почему он сказал эти слова. И он ли сам их сказал? Или это было вложено ему душу? Кем?

— Я не буду подчиняться твоим правилам. Я не буду подчиняться твоим правилам!! Ты здесь не хозяин!!

Он изо всех сил уперся спиной в колючую стену, продавливая ее, проваливаясь в зелень, раздвигая шипы, чтобы лань чтобы лань протиснулась внутрь, когда мертвец нанес удар. И отразить его принц уже точно не успевал. Он только и успел поднять левую руку, чтобы меч не пришелся в голову.

Он провалился на ту сторону, в зелень и терпкий запах дуба, зажимая фонтанирующий кровью обрубок левой руки. Под его ногами был мох, над головой прозрачной зеленью светились сомкнувшиеся куполом ветви. Боль настигла его, и он закричал, валясь на траву и сжимаясь в комок. Лань, тяжело дыша, стояла над ним на дрожащих ногах, из ее глаз текли слезы.

Нельзя, нельзя терять сознание — а так хотелось нырнуть в темноту забытья, убежать от боли. Перед глазами плыло, звенело в ушах. Нельзя, нельзя… кровь надо остановить… Он сунул в сгиб локтя ножны, сложился пополам и навалился всем весом на обрубок руки, прижимая его к колену. Как он сумел стащить с себя пояс — он потом так и не мог вспомнить. Человек, как говорил дядя, в таких обстоятельствах способен на чудеса. Действуя зубами и правой рукой, всхлипывая от страха, он примотал согнутую руку к предплечью, перетянув так, что кровь почти совсем перестала течь. Это было плохо, неправильно, он понимал, но сейчас, пока сознание еще не ушло, надо было просто остановить кровь.

Теперь можно было сдаться. В глазах потемнело, и на какое-то время он потерял сознание.

Он очнулся от холода и пульсирующей, мучительной, какой-то тяжкой, тяжелой боли. Его била дрожь. Рука распухла и почернела. Плохо.

Лань стояла прямо перед ним, словно охраняя. Небо светлело.

— Я ссссейчас, — стуча зубами, проговорил он. Рот оказался сухим, язык деревянно терся во рту. Она подсулуна голову ему под руку, изо всех сил помогая подняться. Он поднялся, встал, пошатываясь. Переждал, пока голова перестанет кружиться. Шагнул. Еще. Еще. Идти можно.

Лань вела его, толкала, тащила за одежду. "Бедная девочка", — думал он.

Склон быстро кончился, перейдя в почти ровную верхушку. Если над мшистой тропой ветви дубов сходились аркой, то здесь они образовывали ровный купол, обступив поляну почти правильным кругом. Посередине из красноватых кремней была выложена чаша, в которой бурлил чистый, ледяной ключ. По одному виду воды было понятно, насколько она холодная. Она чуть заметно отливала студеной синевой. Лань изо всех сил толкала, толкала его туда. При взгляде на этот веселый, смеющийся ключ принц вдруг осознал, насколько он хочет пить. Он просто упал возле чаши и начал глотать, хлебать эту воду, пронзительно-ледяную. Пусть дико заломило зубы — он хотел пить.

Он умирал и понимал это.

Лань стояла над чашей, глядя на него темными влажными глазами. Ему показалось, что она плачет. Значит, и правда скоро все кончится. Совсем. Неужели все это лишь для того, чтобы умереть именно здесь, у ледяного ключа?

— Все? — спросил он у лани. — Зачем?

Лань прижалась к нему, вся дрожа, словно пыталась согреть его, поднять. Что-то еще надо было сделать, что-то еще.

Он стоял на коленях, озираясь по сторонам. Тени, зеленые, золотые, голубоватые причудливо, медленно перетекали друг в друга, складываясь в мимолетные образы, меняющиеся медленно и неудержимо, как облака. Но было нечто неизменное. Он тряхнул головой, заморгал, сгоняя с ресниц наваждение. Вокруг поляны тянулись ложа. Покрытые серебристо-зеленым мхом земляные ложа. Их было двенадцать. Он видел мерцающие лица, тонкие покрывала, струящиеся волосы. Мужчины и женщины. Он забыл обо всем — даже о том, что умирает. Он встал, медленно поворачиваясь, рассматривая спящих. Они не могли быть мертвы — иначе зачем он здесь? Мертвый среди мертвых? Они были слишком прекрасны для смерти, настолько прекрасны, что слезы наворачивались на глаза. Он шел — и почти узнавал их. Узнавание пыталось пробиться из глубины его сознания, пробиться именами, какими-то звуками, обрывками песен…

Лань смотрела на него.

— Ты?

И тут он узнал ее, хотя на гобеленах, фресках и мозаиках ее изображали по-разному, но везде у нее были эти нежные ланьи глаза. Она была — Единственная. Он опустился перед ней на колени, чувствуя, как тает, плавится и течет тяжелыми золотыми каплями его сердце — и вместе с этим тихо гаснет в нем жизнь. И сделал то единственное, что должно было сделать. Он поцеловал ее. Все. Больше он не мог сделать ничего. Теперь он был не нужен.

— Ничейный час! — почти пропела она. — Ничейный час!

Он сел на мох, глядя, на бронзовые крылья ее ресниц, на развевающиеся белые рукава. Она шагнула к нему в струящемся мерцающем белом и подхватила его, падающего с открытыми глазами. Пусть он так и умрет, глядя на нее, испивая ее образ так же жадно, взахлеб, как он глотал воду из ледяного ключа.

А с лож поднимались пробудившиеся, их лица кружили над ним как листья, они говорили друг с другом — и с ним, но он не понимал их речи. Он видел сменяющие друг друга образы, слышал музыку, шум ветра и грохот волн, и смех грозы, чувствовал запахи летнего сада, и яблок, и сена, зимнего холода и морской соли. Мужчина с грозным и прекрасным лицом цвета серой стали с голубоватым отливом и огненными глазами. Женщина с волосами, переливавшимися как морская вода, с серебряным телом, мерцающим сквозь янтарное сияние платья, высокий юноша с молнией в глазах и буйными черными волосами, подобными туче; похожий на вырезанную из кости статуэтку хрупкий в кости мужчина с тяжелым взглядом, от которого хотелось упасть на колени и закрыть лицо руками, другие, столь же прекрасные, и каждый — особенный…

И его лань.

Боги проснулись.

Лань положила его голову себе на колени и запела самую прекрасную на свете колыбельную, мать всех колыбельных.

Принц уснул. А когда он снова отрыл глаза, он чувствовал себя живым как никогда. Боли не было. Он быстро посмотрел на руку — она была холодной. Из темной тусклой стали с голубоватым отливом. И он чувствовал ее, хотя ощущение это было странным и немного пугающим.

"Господин Кузнец", — вспомнил он имя, глядя в улыбающееся стальное лицо с пламенными глазами.

— Аньяра, — как дуновение ветра в яблочном саду, прозвучало имя. — Это твое имя.

Лань улыбалась.

Аньяра. Возлюбленный.

Он задохнулся, борясь со слезами и улыбаясь.

— Теперь все будет хорошо? Все исправится?

Они собрались вокруг. Они снова заговорили образами, звуками, ощущениями и запахами, и он увидел то, что знали и видели они, и сердце его стало подобно расколотому дереву, надломившись от печали.

***

В стене когда-то было двенадцать врат, по числу братьев и сестер. Аньяра не помнил — вернее, не понял, как они оказались здесь в одно мгновение. Госпожа Яблок просто взяла его за руку, а за другую — Лань, и под их ногами словно бы возник прозрачный, слегка мерцающий мост, он сделал шаг — и задрожал от внезапного сырого холода после теплого зеленого уюта поляны сна.

Госпожа Яблок пошла к вратам, переступила через камни обрушившейся арки. На них виднелись остатки разбитой резьбы — усыпанное яблоками дерево.

— Это мои врата, — сказала Госпожа Яблок. — Это были мои врата. Это был мой дом.

Ее речь была запахом яблок и летним теплом.

У богов странная, чарующая походка — текущая, неуловимая, мерцающая. Даже могучие Господин Ветра и Господин Огня, буйная Госпожа Моря при той чудовищной мощи, которая исходила от них, струились, подобно охотящимся котам. Аньяра казался себе неуклюжим, тяжелым и слишком плотским. Но Лань держала его за руку как женщина, которой нужна помощь. Так порой хватались за его руку Майвэ или мать. Аньяра сжал ее гладкую, теплую, как крепкое летнее яблоко, ладонь.

Они вступили в дом.

Радужная мозаика не померкла, хотя и выкрошилась, и двенадцать фигур на полу стали малоузнаваемы. Но Госпожа Яблок встала у белой фигуры с крыльями и алым яблоком в руках. Круг богов сомкнулся, и в центре его оказались очаг и котел с двенадцатью пляшущими фигурами по краю, и тот, кто сидел у очага. Некто с переменчивым текущим лицом. И лишь глаза без зрачков, черные как Провал, оставались неизменными.

— Вы не можете оставить меня здесь, — сказал он.

В котле неподвижно стояла студеная до синевы вода.

— Вы не можете оставить меня здесь! — крикнул он, и в голосе его Аньяра ощутил отчаянье.

— Ты сам выбрал для себя день и ночь этого мира, — заговорил Господин Ветра. Сейчас речь богов казалась принцу обычной, только еще однозначно и четко ощущался смысл мыслей, стоявших за словами.

Жадный боялся.

— Заберите их назад!

— Мы не можем взять того, что отдали до скончания мира, — ответил Господин Ветра, шевеля гудящими синими крылами.

— Мы не можем освободить тебя, — сказала Госпожа Урожая, с золотисто-зеленой кожей и глазами цвета весенней травы. — Король заточил тебя, и только король может тебя освободить. Ты это знаешь сам. Такова Правда.

— Ты победил, брат, — сказал хрупкий бледный Господин Смерти. — Мы покидаем этот мир и отдаем его тебе наввеки.

— Вы не можете уйти, — прошептал Жадный.

— Настал ничейный час. Солнце и луна в небе вместе. Не день и не ночь. Нас пробудили — теперь мы уходим.

Текучий, неуловимый взгляд Жадного остановился на Аньяре.

— Не верь им, — лицо его перестало течь и сделалось прекрасным. — Останови их. Ты можешь. Тебе следует лишь взять этот мир себе. И ты все сделаешь так, как захочешь! Я помогу тебе!

Аньяра покачал головой. То, что он не будет слушать Жадного, он решил настолько заранее, с самого детства, что все речи его сейчас были бесполезны.

— Думаешь, они такие чистенькие и наивные?

— Что вы сделали не так, госпожа? — отвернулся от него Аньяра, глядя в раскосые бирюзовые глаза Госпожи Яблок.

— Да то же, что и все, — хохотал Жадный. — Иначе она не была бы заперта здесь, как и все они! Им не пришлось бы просить подмоги у вас, смертных, унижаться перед вами! Скажи, скажи ему, что ты молчишь, сестрица? Ну будь честной! — его смех был полон страха.

Аньяра осторожно отодвинул в сторону богиню и деву-Лань и вышел вперед.

— Говори со мной, — обратился он к Жадному. — Ты ведь очень хочешь мне что-то сказать. Так говори, я тебя слушаю.

Жадный лениво скрестил руки на груди. Только сейчас Аньяра заметил за его плечами пеньки крыльев.

— Что ты хочешь мне сказать — говори.

Жадный оперся руками на край Котла. Его губы раздвинулись в усмешке, а лицо текло, текло…

— Ты смертен. Эта — он указал на Лань, — убьет тебя своей страстью. Просто высосет досуха, и станешь ты как сморщенное гнилое яблоко. Они все, и их дети, — он кивнул головой на Господина Огня, — убивают ради своей страсти. Она не отречется ради тебя от своей божественности, нет, никогда. Ни за что! Но ты не плачь, она даст тебе яблочко. И ты останешься вечно молодым. А еще она даст тебе воды бессмертия — и ты никогда не умрешь. Ты будешь юн и полон сил. И ты увидишь, как станет дряхлой и уродливой твоя мать — и умрет. А ты будешь жить. Станет дряхлой и уродливой твоя сестра, твои друзья, все, кого ты знал — умрут. А ты будешь жить. Один. Это не у тебя будут братья и сестры — у нее. Ты чужой им. Ты им не нужен. Ты смертный.

— Ты уже это сказал. Еще что?

Жадный потянулся к нему.

— Я могу сделать так, что ты и все, кто ты пожелаешь, будут жить вечно. И править! Я знаю, что должен тебе за смерть деда и отца! Я уплачу виру, какую пожелаешь!

— Он не лжет? — спросил Аньяра.

— Он не лжет, — прошипел Господин Огня. Госпожа Яблок кивнула.

— И как это будет?

Жадный раскинул руки.

— Как пожелаешь, так и будет.

— Он не лжет?

— Он не договаривает, — сказал Господин Смерти.

— Молчи, братец! Он спросил — я ответил!

— Чего он не договорил?

— Я все сказал, как есть! Не слушай их! Все будет именно так, как ты захочешь! Только освободи меня, и мы заключим договор.

— Чего ты не договорил?

— Позволь мне, — сказал Господин Огня. — Я договорю? Позволишь? — Он повернулся к Аньяре. — Мне все равно, что ты будешь думать о нас, что ты сделаешь. Но я скажу тебе, без утайки скажу. Он сможет тебе даровать такую власть, что ты сможешь словом делать все, что пожелаешь. Но это будет в замкнутом кругу. Даже если этот круг будет до самой Стены — это будет круг, из которого ты не выйдешь. И в обмен на силу ты будешь должен давать ему кое-что. Вот уж тут я не знаю, чего он попросит, но даром ведь ничего не дашь, так, братец?

Аньяра слушал и молчал. Боги бранились. Он не хотел слушать их перебранки и погружаться в их древние распри, которых он, смертный, не мог понять. Аньяра думал о том, что рассказывал Вирранд Тианальт, заложник короля. О замкнутых кругах городов, из которых не могут выйти люди. О круге Холмов среди мертвых земель. О круге терний, в котором спали боги. Круги. Круги. Как выйти из круга?

— Я тебе нужен, чтобы выйти из круга. А тебе? Вам? — он посмотрел на Госпожу Яблок. На Господина Ветра. На Госпожу Воды. На Лань, нежную, прекрасную деву-Лань из древних песен. А боги смотрели на них — на него и Лань.

— Аньяра, возлюбленный мой. Он не лжет, когда говорит, что моя любовь убьет тебя, если ты не станешь бессмертным. И он не лжет, когда говорит, что я не стану смертной. Не потому, что не хочу. Я не смогу. Этот мир был создан для нас, детей богов. Мы не можем уйти из него и стать иными. А вы, люди, не связаны с ним, у вас есть свобода. Он не лжет, когда говорит, что сделает все так, как ты хочешь. Он даже может сделать меня такой, как хочешь ты…

Аньяра улыбнулся, подняв руку.

— Я понял. — Он посмотрел на свою металлическую руку. — Я готов платить, любовь моя. Я не буду королем, ибо я увечен. И, значит, я волен выбирать. Я останусь с тобой. — Он повернулся к Госпоже Яблок. — Давай мне твое яблоко и твой напиток. Я хочу быть с моей Ланью, а королем я быть не хочу и не смогу. Между нами не будет договора, — он отвернулся от Жадного. Больше он не хотел ничего слушать.

— Вы бросаете меня здесь, — Жадный выпрямился. — Хорошо же. Милосердные, всемогущие, благие-преблагие! А куда вы денете людей? А?

Аньяра подобрался.

— У людей есть короли. Кто пойдет за ними — тот пойдет.

— А остальных выбросите как падаль, а? Тех, кто остался в столице? Кто останется в пустыне? В Холмах? Кто не пойдет, а?

Аньяре это начинало надоедать.

— Не говори, что тебе дороги люди. Они сами решат, что им делать. Выбор есть у каждого. И у тебя был.

Жадный повернулся к нему. Лицо его менялось, но красные глаза и ухмылка оставались неизменными.

— Не ты, так другой. Я все равно выйду из круга. Все время мое!

— Но время кончается, — сказал Господин Смерти. — Однако, ты прав. Ты можешь выйти их круга. И это очень просто. Надо всего лишь кое от чего отказаться, ты сам это знаешь.

— А ты сам-то чего же не выходишь из круга? — с яростью и чуть ли не плачем произнес Жадный.

— Я, — ответил Господин Смерти, — должен исполнить свое слово. И ты это тоже знаешь. Так что мы не расстаемся, брат.

Аньяра не понимал, что происходит. Он был всего лишь человеком, всего лишь избранником дочери богов, и то, что сейчас происходило, обрушилось на него невыносимым взрывом чувств — человек не способен такого выдержать. Он снова не понимал слов богов, это был вихрь образов. Ощущений и — Присутствие, чье-то огромное присутствие, больше всего мира. И чей-то взгляд швырнул его на землю и тяжко придавил к ней. И Аньяра перестал ощущать себя и осознавать бытие.

Он не видел, как забурлил Котел.

ПУСТЫНЯ. РАЙТА

Райта гнал шилорога. Пока солнце не поднялось высоко, надо проехать как можно дальше и найти убежище. Шилорог отъелся и напился в Потерянном шерге, загривок его разбух, так что он выдержит долгий путь. Райта ехал к хьяште. Он просто знал теперь, где она, чувствовал ее жар. Копье вело его.

— Я не ошибусь, — бормотал под нос Райта. — Я не ошибусь, и великий Маллен полюбит меня и перед всеми скажет — вот мой сын! Я не подведу!

Копье подрагивало под прикосновением и еле слышно гудело.

Копье вело его.

Часы перед рассветом были самыми студеными, но он выехал затемно — копье согревало и его, и шилорога, да и в любом случае час холода они пережили бы. А как только начнет светать, настанет прекраснейший ничейный час, час жизни и цветения. Он с тоской вспоминал Потерянный шерг, его тепло и воду, и Госпожу. Но еще когда он совсем недалеко отъехал от шерга и обернулся, чтобы бросить последний взгляд на скалы — он уже не увидел их. Они словно растворились в мареве Пустыни. И осталась только память, и Копье, и ощущение взгляда в спину. Жгучего, огненного взгляда Сына Огня, Торамайи.

Они преградили ему путь на закате третьего дня. Их было семеро.

— Добро тебе, — прокаркал, выехав в перед, самый широкоплечий из них. Остальные держались поодаль, словно признавая его главенство.

— И тебе добро, — настороженно ответил Райта.

Седой шилорог нервно рыл землю копытом, раздувая ноздри. Шилорог Райты, Уру, зафыркал и прижал уши.

Голову всадника покрывала остроконечная войлочная шапка, расшитая плетеным узором красной нитью и костяными бусинами. Райта узнал знакомый узел Хаальтов. Значит, родич того самого — вероятного Уэшвы. Это был кряжистый крепкий мужчина, старый степной волк лет тридцати — тридцати пяти. Рыжие волосы уже крепко поседели, словно покрылись густой пылью, на темном выдубленном солнцем лице щурились бледно-голубые глаза, тоже словно выцветшие от солнца. Его рот чуть кривился, словно склабился, показывая щербатые зубы.

— Ты, стало быть, и есть раштанальтов выблядок? — хмыкнул он, меряя Райту наглым взглядом.

— Я законный сын Атаэ Раштаналь, — тихо, еле сдерживая мгновенно вспыхнувшую ярость, сказал Райта. — И законный сын великого Маллена.

— Полукровка — и законный? — рассмеялся Хаальт. Обернулся к остальным, словно ожидая поддержки. — Твоя мать подстилка, твой отец…

— Мой отец, — Райта ухватился за нить, — убил старого Раштанальта, который, помнится мне, тебе зубы хорошо проредил.

— Твои Раштанальты кормятся с руки чужака!

— Мои Раштанальты платят за еду честным товаром. А твоих Хаальтов в одной горсти зажать можно. Кто даст вам кров? Кто даст вам еду? Никто! Кому нужны обьедки от пира Файнуальтов?

Обмен оскорблениями всегда предшествовал вызовую Райта хотел его, Райта жаждал вызова, он был обязан доказать свое достоинство. Он забьет этому Хаальту в глотку его гнилые зубы и его гнилые слова!

— Файнуальтов нету больше! Мы сглодали их, как волки!

— Глядите-ка! Волки! Вы пещерные крысы, которые жрут детенышей, потому как боятся старших!

Кто-то хмыкнул — все знали, как Хаальты вырезали шерг Файнуальтов, когда мужчины были на охоте. Тогда-то уцелевшие отдались в чужой род. Имарайальты взяли их себе и взяли себе месть за них. Их племя увеличилось и стало сильнее, теперь Хаальты их боялись. Месть долго ждать не будет. Понятно, почему они хотели себе Копье.

— Хорошо огрызаешься! — крикнул молодой голос.

Хаальт зло глянул через плечо. Что-то странное творилось. Эти люди явно не были врагами ему, но сторонниками тоже не были. Так зачем они здесь? Что происходит?

— Чего ты хочешь от меня, Хаальт, имени которого я не знаю?

Тот сделал круг, словно оценивая Райту.

— Отдай Копье. Оно не твое, — он протянул руку

Райта приоткрыл рот от такой наглости, схватившись за древко. Копье загудело в руке.

— Оно мое. Я его добыл.

— Ты не мог. Ты выблядок. Ты чужой. Ты сопляк. Ты не имеешь права.

— А с чего ты-то на него право возымел? Может, ты его добыл?

Остальные слушали.

— Мой брат пошел на Аншара! Он был великий!

— Убийца он был, — пробурчал один из слушавших. Хаальт вздрогнул, как от удара, но не оглянулся.

— Он мог добыть Копье, но не ты! Ты его убил!

И тут Райту прорвало. Он понял, что придется драться, и почему-то успокоился.

— Хочешь знать, как погиб твой брат? — подбоченился он. — Призываю в свидетели воду, клянусь шилорогами моего шерга! — это была сильная клятва. Без воды и шилорогов не выжить. — Твой брат, Уэшва, — судя по тому, как напрягся Хаальт, он попал в точку, — не добыл Копья. Он перерезал себе глотку. А знаешь, почему? Потому, что дал слово хозяину Копья и попытался обмануть — он же Хаальт, — с нарочитым, грубым презрением сказал Райта.

Всадники зашушукались.

— Я тебе глотку перегрызу, — смрадно прошипел Хаальт.

Райта подался к нему, оскалившись.

— Зубов нету. Раштанальт выбил.

Сзади кто-то засмеялся, потом один из шестерых подъехал к ним. Судя по родовому узору, это был Айнельт.

— Молчите оба, — весомо сказал он. Айнельты были сильным племенем, их уважали. Нынешний законоговоритель Круга был из них. Райта никогда не видел его, но его вдруг осенило — Круг здесь. Хаальт привел старших Круга. Но когда успел? И, главное, как? Кто сказал им? — Скоро настанет холод. Если ты, Уэнда Хаальт, и ты, Райта, сын Атаэ, продолжаете спорить о Копье, то деритесь. Сейчас. Круг признает победителя.

— Признает? — медленно проговорил Райта. — Верно ли я слышу?

— Верно, — кивнул высокий, тощий как скелет законоговоритель.

— Эй! — крикнул Райта. — Все слышали? Круг подтверждает?

— Не задавай пустых вопросов, щенок! — крикнул, подъезжая, молодой всадник, по узору плетенки — Имарайяльт. — Круг не берет слов обратно!

— Эй-эй! — завопил Райта. — Слово сказано! Помни, вода, помни, огонь, помни, мать шилорогов!

Эхо странно звонко отдалось в скалах. Райта спешился, сбрасывая одежду, вплоть до рубахи из тонкой выделанной кожи. Он остался в одних штанах. Он стоял, пригнувшись и скалясь, держа в руке тяжелый кривой нож Пустынных. Всадники обступили кругом их и Хаальта. Холод уже начал струиться из Пустыни и кусать кожу. Но сейчас Райте не будет холодно.

Хаальт тоже разделся до пояса, ноздри его нетерпеливо подрагивали. Это был старый боец. Широкая грудь, поросшая курчавым седым волосом, была покрыта шрамами, мускулы перекатывались под жесткой задубелой кожей. Он ухмыльнулся.

— Сталь хочет крови! — крикнул хрипло Имарайяльт.

Это было знаком.

Он плясали в угасающем закате, в волнах наступающего лютого холода, от которого ломит кости, как от ледяной воды — зубы. Хаальт был опытным и сильным воином, коварным и быстрым. В нем кипела злоба и жажда выжить — а ели он не получит Копья, Хаальтам конец, все это знали. А Райта даже не знал, почему ему так весело. Не понимал, почему он так ликует. Он знал только одно — он прав. Он прав и не может проиграть. Он добыл Копье честно, он сын честного отца и честной матери, он пил воду Госпожи, и Сын Огня Торамайя отдал ему Копье…

Он плясал и прыгал, он не ощущал боли. Он радовался и орал, и Хаальт, осознав, что здесь что-то не так, на мгновение растерялся и испугался. И тогда Райта ударил. Клинок с хрустом вошел в грудь противника, взламывая ребра. Райта дернул его влево, к грудине. И вырвал.

Хаальт постоял мгновение — и упал. Кровь широко лилась из груди, дымясь и тут же застывая на холоду. Холод. Пот на теле Райты начал схватываться льдом. Кто-то накинул на него тяжелый войлочный плащ. Райта поднял руку.

— Я хозяин Копья? — жестко спросил он, сам испугавшись своего голоса.

— Ты, — ответили ему.

— Я вождь Круга и всех племен? Слово было сказано!

— Ты, — ответили ему не сразу и совсем нерадостно. — Ты добыл Копье, и будь ты хоть сыном хромой суки, все тебе подчинятся.

— Я, сын благородной Атаэ и великого Маллена, слышал ваши слова.

— И я слышал, — прозвучал знакомый голос, тот, что он слышал в Потерянном шерге. Голос Огненноокого. И исходил он из Копья.

— Я хочу собрать Круг! — срывающимся голосом выкрикнул Райта.

Глава 14

МАЙВЭ. АНДЕАНТА.

Они остановились на мосту через Тайаннар. Всякий, кто впервые приезжал в Столицу в былые дни, останавливался, чтобы посмотреть отсюда на блистающий город. Деанте был знаком этот вид сколько он себя помнил. Песни Онды вызывали перед ним образы, наполненные тем восторгом и восхищением, которые тот сам испытал еще в юности, когда приехал в Дом Бардов. Песня Сатьи звучала в нем сейчас. Но еще в душе Деанты была боль, как всегда, когда он видел нечто красивое мертвым или изуродованным. Это было несправедливо и неправильно.

Тусклый не то день, не то ночь смотрел вниз немигающими блеклыми глазами — белым и красным. Луна и солнце стояли в небе вместе. Город был не сияюще-белым, а каким-то тускло-грязным, и красная башня дворца Эльсеана казалась обломком окровавленного копья.

Ничейный час, вечный Ничейный час пришел в Столицу, и был он вовсе не таким, как все ждали. И был он страшен.

Деанта встряхнулся, прикусил губу и двинул коня вперед. На Королевской дороге кони были спокойны, и заклинания некоторое время будут держаться, тем более, что оба мага здесь. Барды после схватки вряд ли восстановились до конца, но оба отказались оставаться в подземельях. Это был их выбор. Он внутренне улыбнулся, подумав, что ведь и никто не остался в безопасности, ни эти девушки из Столицы, ни раненый Юэйра. Все были здесь.

У короля должна быть свита.

Человек, стоявший перед открытыми вратами, был высок и красив, бледен и изможден и странным образом лишен возраста. Ему могло быть как сорок, так и шестьдесят. А тучная женщина с заплаканным умиленным лицом, облаченная в широкое золотое платье, сидевшая в паланкине, стиснув руки, была, несомненно, его тетушкой. Убийцей его отца. Но он не чувствовал к ней ненависти, как и любви к отцу. Он его не знал никогда. Ему было жаль мать, любившую его.

Люди стояли вдоль дороги Процессий. Белая стража еле сдерживала волнующееся море непокрытых голов.

— Король, король пришел! — слышались голоса, сначала шепотом, потом все громче. Это становилось опасным, и белые заметно нервничали.

Андеанта, прекрасный, в золотом и белом, ехал и улыбался, и никто не трогал его — Белые из страха, Юные потому, что Айрим не решался отдать приказ. А не решался он отдать приказ, потому, что людей было слишком много, и ими владело какое-то безумие. Порядок нарушился. И — слишком много, слишком много людей старого мира в этом городе. Если что-то произойдет, вряд ли Дети и Юные уцелеют. Он помотал головой, отгоняя воспоминания о той ночи двадцать лет назад.

— Ала Аларинья! — крикнул кто-то в задних рядах. Айрим вздрогнул.

— Король! Он пришел! Он пришел!

Паланкин с принцессой держали четверо Юных — чистых, беспорочных, с бесстрастными улыбками на прекрасных юных лицах.

Науринья стискивал зубы, глядя на сочащиеся тенями прекрасные тела.

Андеанта остановился перед Айримом и теткой.

— Я, — сказал он, вздрогнув от раскатистости своего магического голоса. Его слышали все, до единого. — Я, Андеанта, сын короля…и Анье Тианаль, сестры Блюстителя Юга, пришел исполнить свой долг и завет моего отца и встать на Красный Камень.

Айрим молча рассматривал его, чуть заметно кивая головой. Принцесса часто дышала, всхлипывая, и Деанте казалось, что она искренне счастлива была видеть его.

— Я Айрим, блюститель этого города. Многие приходили встать на Камень. И все они мертвы, — медленно проговорил Айрим, не то угрожая, не то предостерегая от опрометчивого шага.

— Потому, что у них не было на то права. У меня право есть, — поднял Деанта вверх руку с королевским перстнем. Показалось то Майвэ или нет, но алмаз сверкнул, как будто солнце из последних сил послало один-единственный живой луч. Но в следующее мгновение она поняла, что это не случайность. Что-то еле заметно изменилось. Где-то далеко или близко, но изменилось. Она слышала…голос? Запах? По спине прошел холодок. Какая-то тревога, но радостная, как хорошее предчувствие.

Вода и ветер не были мертвы. Их почти не было слышно, но они — были. Майвэ чуть повернула лицо к Науринье и увидела, что у него дрожат ноздри, словно он тоже ощущает это неописуемое чувство. Науринья улыбался. Светло и грозно.

— Все говорили о своем праве, — покачал головой Айрим. Принцесса растерянно завертела головой, переводя взгляд с него на Деанту.

— Тогда зачем ты предостерегаешь меня? — вскинул брови Деанта, светло улыбаясь. — Если за мной нет Правды, Камень не крикнет подо мной. Тогда я умру, и останется лишь твоя правда в этом городе. Или ты не уверен, что твоя правда правдива?

Айрим вскинул голову. Деланно засмеялся. Похоже, Деанта попал в цель.

— Я не боюсь! Моя правда в том, что у людей города есть все, и они счастливы! У них есть все. Еда, жилье, вода, одежда, безопасность. Все, что пожелаешь. И они довольны! — последние слова он выкрикнул почти грозно — или очтаянно? — обводя толпу взглядом.

— Тогда тем более дай мне дорогу, Айрим. Если люди так счастливы, то они в любом случае останутся с тобой. Или ты не уверен?

— Но зачем тебе тогда вставать на Камень?

— Таково мое предназначение и мое право. Ну что? Ты дашь мне дорогу? Эй! — гулким голосом крикнул он, отворачиваясь от Айрима. — Люди города! Я пришел встать на Камень! Дайте мне дорогу и следуйте за мной!

Не дожидаясь ответа Айрима, он погнал вперед покорного коня, и люди расступались перед ним — кто от неожиданности, кто от страха, кто с надеждой и радостью. Возможно, их не хватит надолго, думала Майвэ, но пока есть эти мгновения, надо ими пользоваться. Тем более, что ветер и вода живы, где-то далеко, но живы!

Они ехали по Дороге Процессий, поднимаясь все выше, и Деанта узнавал дома, и улицы, узнавал по картинкам в книгах, по рассказам матери и звучавшей в груди песне Сатьи, все легенды и истории этих улиц он впитывал с самого детства, как губка, и теперь он с изумлением узнавал этот город, как давно знакомый, словно он всегда жил здесь.

Только в нем не было того цвета, и сияния, и аромата, и голосов.

И не было Дома Бардов над стеной. И Садов Верхнего города.

Айрим смотрел вслед крохотному отряду в каком-то оцепенении. Он не знал, что делать. Он видел, как потянулись вверх, за этим пришельцем, люди. Сначала робко, нерешительно, затем все смелее, он даже видел в толпе Белую стражу. И его возлюбленная, его принцесса приказала нести туда, к Камню свой золотой паланкин. И никто даже не оборачивался к нему.

"Они ели мою пищу. Они получали кров и защиту. Они все имели. Они отворачиваются. Твари. Им нет места в мире грядущего века!"

И лишь Юные и Дети, его дети, остались с ним. Верные, преданные, прекрасные. Бессмертные. Обреченные. Если Камень действительно крикнет под ним, то земля изменится? Наверное. Но тогда его Дети, его Юные не смогут пить эту воду и есть пищу, которую принесет новая земля. И умрут.

Но они и сейчас умирают. И не могут рождать потомства.

В чем он ошибся?

Гнев начал подниматься в его груди. Слезы обиды закипали на глазах.

— Я все исправлю. Мне просто нужно время! Я не могу, не могу после стольких лет сдаться! Я почти смог! Я не отдам! — прорычал он себе под нос. Потом повернулся к безмятежно окружавшим его Детям и Юным.

— Убейте его. Убейте их всех. Даже если Камень крикнет!

Они успели подняться до ворот Верхнего города, когда Майвэ спиной ощутила нарастающую опасность. Науринья тоже медленно оборачивался назад с хищной улыбкой, похожей на оскал. За спиной у них втекала в ворота толпа, уже ликующая и поющая.

— Арнайя, сзади! — крикнула Майвэ, не в силах объяснить, кто именно, что именно, но сзади настигала смерть. Тьясса тут же понял, что делать.

— Гоните к камню, господин!

Кони, одурманенные магией, были тут не в помощь.

— Бежим! — крикнул, спешиваясь, Деанта и рванулся вверх по дороге, к такой близкой и страшно далекой в этот миг дворцовой площади. Инрешта подтолкнул в спину Майвэ и вместе с Арнайей Тэриньяльтом, Науриньей и Нельруном побежал следом. Вокруг Камня наверняка будет охрана.

Деанте, воспитанному Пустыней, было легко бежать, а Майвэ, непривычная к тяжести кольчуги, скоро начала задыхаться, и Шанта с Эренной, дети шерга, подхватили ее под руки. Майвэ стиснула зубы, пытаясь сосредоточится только на силе. "Ветер. Вода. Я призываю вас. Придите, я призываю вас", — повторяла и повторяла она, не столько призывая, сколько притягивая, таща к себе эту далекую, чудовищно далекую силу, до тошноты, до слабости, до искр в глазах. Она знала, что бард поможет — ему лишь надо вытолкнуть из себя мощь заготовленного заранее песни-заклинания, тот самый крик барда. А она успеет тогда, успеет…

Они выскочили наверх, на плоскую вершину холма, занятую дворцом Эльсеана и площадью Камня. Дорога Процессий втекала на нее сквозь изящную арку с белой птицей — впрочем, ее давно уже не было, Птицы. Охраной у Камня стояли с десяток Белых. Они были испуганы, и крик барда, который смел их как кукол, лишь добавил страха, и они не помешали им добраться до Камня. Майвэ, задыхаясь, оглянулась — из арки выбежали несколько Юных, как пена на гребне людской волны в завихрениях схваток, где все убивали друг друга.

Юные умирали трудно — но умирали, и кто-то крикнул — их можно убить! Их можно убить! И не все, не сразу заметили, как некоторые из Юных стали меняться. Как ярко желтели их глаза и все сильнее алели губы, и становилась серой кожа…

Майвэ, остановилась перед Камнем, согнулась, упираясь ладонями в колени, тяжело дыша.

— Науринья, — отрывисто заговорила она. — Ты слышишь…там..

Науринья молча кивнул. Он был бледен от потери сил, но криво усмехался.

— Тебе не кажется, госпожа, что нас слышат?

Майвэ, задыхаясь, кивнула.

— Я сберегу Арнайю для тебя, — шепнул он ей. Его лицо было подобно лику каменной скульптуры. Холоден и прекрасен.

Когда мы пойдем назад… мы обязательно пойдем назад. Мы пройдем по крови. Там же убитые… Но мы вернемся. Мы выживем. Все получится.

Нельрун Полулицый сел перед Камнем, скрестив ноги и закрыв глаза, и из его груди медленно, гулко потянулась нота. Она не кончалась, шла обертонами, звенела, и постепенно в ее звук начал вплетаться голос ветра. Зрение Майвэ перетекло в магическое, и она начала быстро ловить нити силы, идущие из-под земли и из воздуха, и далекие нити воды, все приближающиеся. Не сильные, но ровные. Земля, вода и воздух отзывались.

Камень был небольшим, Деанта это знал. Всего лишь, чтобы встать. Так что не удивился — удивился цвету. Он знал, что Камень — красный, но что он настолько кровав, он все же не представлял.

Когда первые двое ойха наткнулись на клинки его отряда, Деанта шагнул на Камень, как шагают в ледяную глубокую воду с обрыва. И его голос, еще не утративший магической силы, которой напитали его накануне маги и бард, прогремел над площадью и дворцом Эльсеана:

— Я, Андеанта, сын короля Ианты и Анье Тианаль, пришел по обычаю встать на Камень и стать королем Дня!

И вот тут раздался крик Камня. Звука не было слышно. Его было видно. Было видно, как падают ойха и люди, зажимая уши и разевая рты, как бьются на мостовой упавшие, и из ушей и носа у них идет кровь. Удар воздуха, повинуясь призыву Майвэ и Науриньи, смел ближайших ойха и Юных. Майвэ отшвырнуло тоже — в обратную сторону. Удар о колонну арки был слишком сильным, шлем спас ее, но не защитил до конца. Она упала щекой на каменные плиты, мир медленно выцветал и исчезал перед ее глазами. Тела она не ощущала и не знала, убита она или просто упала. Сознание еще не погасло, но уже стало тяжелым, вялым и холодным.

Толпа, замеревшая на миг, снова протяжно ахнула, и хлынула вперед, разбиваясь опять на кровавые водовороты. Кто одолевает, было непонятно. Перед взором Майвэ мелькали ноги бегущих, где-то, как сквозь вату, слышались вопли и звон оружия, откуда-то ей в лицо плеснула кровь.

Деанта какое-то мгновение стоял в растерянности, и тут из-под камня ударил вверх столб воды. Вода застыла в воздухе и стекла, оставив перед камнем женскую фигуру. Текучую и прозрачную, и Майвэ, чуть приподнявшись на дрожащих руках, ахнула, вспомнив изображения на мозаике и фресках в родных Холмах.

Брат разбудил их! Он это сделал!

Вода потекла ручьями, смывая кровь, и ойха и Юные пытались уклониться от потоков и брызг. Но они не знали страха смерти, знали лишь приказ Айрима и рвались вперед, к ним, к Камню, убивать.

Слева возникла другая женская фигура. Она была прекрасна, румяная, смуглая, с пшеничными косами, в белом развевающемся платье, окруженная ароматом спелых, нагретых солнцем яблок. Из-под ее ног расползалась, пробиваясь по трещинам, по швам между камнями зеленая трава, оплетая ноги Юных, Детей, даже Белых, щупальца белых корней выползали из-под земли, разрывая кожу и вгрызаясь в мясо. Майвэ увидела, как двое ойха один за другим разлетелись кровавыми ошметками, но как же этих тварей было много! Они были само убийство, их было не остановить…

Деанта с криком кинулося в бой, как в воду.

Над головой Майвэ раздался громкий треск, словно раскат грома. Развернув грозовые крылья, над камнем возник Господин Ветра, ровно такой, каким она видела его на фресках и гобеленах. Порыв бешеного ветра отшвырнул от защитников Камня оставшихся ойха. Ненадолго. Но этого было достаточно, чтобы весы битвы качнулись в сторону Деанты.

Тэриньяльт бешеным смерчем шел по площади с двумя клинками, пробиваясь к Айриму, стоящему у белой стены, полубхватывавшей площадь. Айрим плакал, глядя на смерть своих Детей. Женщина в золотом обнимала его и плакала тоже. Кто-то закричал — вот он, убейте его!

Какая-то коротко стриженая женщина, стиснув зубы, бросила камень. Айрим пошатнулся, на плече его белого одеяния проступила кровь. Принцесса завизжала. Ее оттащили.

— За что вы убиваете меня? — крикнул Айрим. Сейчас его голос звучал громко, как магический голос Деанты. — Я дал вам кров! Еду! Воду! Все, что вы могли пожелать! Я люблю ваших детей! Я…

Люди сгрудились над ним, их руки поднимались и падали, сначала чистые. Потом окровавленные. Когда Тэриньяльт добрался до него, лицо Айрима представляло собой кровавое месиво с еще живыми глазами.

— За…что…

Он умер. Принцесса рухнула на его тело с громким воем простой бабы, потерявшей мужа. Она рыдала, рвала волосы, билась головой о камни, но никто уже не смотрел на нее.

Майвэ услышала голос Деанты:

— Пейте эту воду, пейте! Те, кто со мной, пейте эту воду!

От Камня во все стороны, взламывая плиты, бежала трава, из-под земли лезли корни. Деанту трясло от изнеможения, и в то же время в нем бурлило непонятное, почти невыносимое ликование на грани боли, дикая радость, когда хочется прыгать без причины, смеяться, всех обнимать. Он запрокинул голову.

— Идите ко мне! Идите ко мне, люди мои! Я ваш король, я пришел все исправить! — голос его срывался от смеха.

Трава разбегалась, и тени с визгом на грани слышимости прядали прочь, как пиявки, уползали, истекали из людей. Некоторые падали наземь и уже не шевелились, другие в зверином ужасе бежали прочь, вопя и размахивая руками, застревая в арках площади, давя друг друга. Третьи падали на колени и плакали, а потом бежали к Камню, спасаясь в зеленом круге. А иные стояли на месте тупо, как куклы, которых перестали дергать за ниточки — так стояли с ничего не выражающими лицами Юные.

Айрим лежал на траве, и корни уже проросли сквозь него, стремительно оплетая грудь, руки, ноги, и он шевелился, подрагивал, будто жизнь еще была в нем, а толстая женщина выла, царапая ногтями лицо и колотясь головой о плиты. А потом она упала на Айрима и замерла. И корни медленно, почти ласково опутали ее грузное неподвижное тело.

Ойха метались по площади с копьями, но их было слишком мало, обезумевшая толпа топтала их и сносила прочь. А потом стало твориться что-то совсем непонятное, еще сильнее перепугавшее людей. Ойха, носившиеся по площади жуткими, нечеловеческими стремительными прыжками, один за другим лопались, как налитые темно-красной краской рыбьи пузыри. Шматки серой плоти прилипали к стенам, оползали в кровавой жиже наземь. Люди орали, когда их забрызгивало с ног до головы страшным месивом. Ойха метались, озирались, не понимая, откуда идет смерть, от которой спасения не было. Он не боялись смерти, они искали врага.

Майвэ стояла на коленях среди всего кровавой круговерти, с кружащейся головой. Она ничего не могла, все падало из рук. Она ждала удара копья, но вместо этого услышала свист и звон оружия, и, приподняв голову, увидела кого-то страшного, беловолосого, который был сама смерть. Он кружился и убивал, убивал, убивал всех, кто был рядом с ней. Ойха, Юных, всех, кто пытался приблизиться к ним. Майвэ улыбнулась. Голова ее кружилась, по виску ползла кровь.

Кто-то подхватил ее под руки. Адахья и Иште. Юэйра отолкнул налетевшего на них Юного и бросился в схватку. Как в детстве, в игре, когда надо было спрятаться на "островке", Иште тащила Майвэ к зеленому кругу травы. Она тащила и тащила ее, пока не упала на зеленый живой ковер.

— Сестричка, ты держись. Ты подожди, — суетливо шептала Иште. Майвэ не отвечала. Она была странно тяжелой. Но когда она соскользнула на траву, она вдруг села, словно резко проснулась среди ночи — в тело хлынула сила. Иште встать уже не могла. Она смотрела на принцессу снизу вверх, усталая, опустошенная и легкая.

— Он все-таки стал королем, — прошептала Майвэ.

Она огляделась по сторонам. Адахья стоял над ними. Трава затягивала жирные потеки темно-красной крови — это все, что осталось от бывших на площади ойха. Тварей словно размазало. Она знала, чья это работа, и понимала, что Науринья, скорее всего, мертв. Она искала его взглядом, она заметила Тэриньяльта с окровавленным изогнутым мечом и ахнула от счастья, что он здесь и жив. Она видела Юэйру, видела Иште, Адахью, тяжело дышащего Эдеанну. Отряд собирался вокруг короля. Майвэ жадно пересчитывала их, осознавая, насколько эти люди стали ей дороги. Шанта и Эренна, оба в крови, но целые. Остальных видно не было. И Науриньи.

У Майвэ сжалось сердце. Его надо было срочно найти, срочно положить на эту живую траву, напоить этой водой…

Майвэ поднялась. Тошнота подкатила к горлу. Нельрун улыбнулся ей, глядя снизу вверх — он, бледный как полотно, лежал возле Камня.

— Пей, — сказал откуда-то возникший рядом с ними Хьярна. Он сунул флягу в руки Нельруна и встал рядом с обнаженным мечом. На его изогнутом клинке была кровь — темная, маслянистая, тягучая кровь ойха.

Зеленая волна достигла стен, охватывавших площадь, выплеснулась под арки, но дальше не ушла.

Они были в зеленом круге тишины.

Люди, стоявшие на зеленом ковре, смотрели на Деанту. Они ждали его слов. Деанта смотрел по сторонам — на небо, на тонкую мглу, на кровавый и белый глаза луны и солнца.

Ничего не изменилось.

Деанта посмотрел на богов.

— Разве вы пришли не изменить все?

— Эта земля мертва, — ответила Госпожа Урожая. И больше боги не говорили.

Он снове посмотрел на людей.

— Я уведу вас на юг, — сказал он. — Эта земля мертва. Идите со мной.

— Куда мы пойдем? — крикнул кто-то отчаянно и зло. — У нас нет воды! У нас нет еды! Мы умрем!

— Мы все умрем! — подхватили его другие перепуганные, на грани истерики голоса.

— Если останетесь здесь, вы точно умрете. Кто готов идти за мной — идите.

Как Майвэ нравилось это в Деанте! Он не умолял, не упрашивал, не сомневался — он понимал, что может сделать, и делал это.

Кто-то обхватил ее за плечи, поднял. Прижал к груди.

— Тэриньяльт, — сквозь слезы пробормотала Майвэ. — Ты смотри, что творится!

— Я вижу, — нежно усмехнулся он. "Но не так, как ты".

— Где Науринья? Где все?

— Тихо, тихо, милая. Адахья соберет всех. Он ставит людей, чтобы охраняли входы на площадь. Вдруг что. Спокойно, все хорошо. Все теперь будет как надо…

— Где Науринья?!

— Не знаю, — ответил Тэриньяльт, и Майвэ поняла, что он врет.

А Госпожа Урожая встала перед королем Дня. Коротко, но явно для всех склонила голову.

— Я пришла помочь тебе, истинный король. Не бойтесь, люди, у вас будет вода и еда. Идите за королем. — Она протянула руку и коснулась его раны на голове. Коснулась раненой руки. С каждым прикосновением Деанта ощущал, как в него иголочками вонзается сила богини, восстанавливая порванную кожу и сосуды, снимая утомление и страх.

— Госпожа, но раз ты здесь, то зачем уходить? Мы восстановим все, мы…

— Нет, — покачала головой.

— Почему? — резко спросил Деанта? — Почему? Почему вы не можете все вернуть?

— Потому, что ты поздно пришел! — вышел из ошарашенной толпы мужчина. — Если бы ты пришел раньше, ничего такого не случилось бы! Если бы твой отец не скрыл тебя, тогда не было бы смуты! Ничего этого не было бы!

Деанта подошел к нему.

— А кто воспитывал бы меня после сметри отца? — тихо и страшно спросил он. — Тетушка? Айрим? Не сомневаюсь, вы были бы рады Юному на троне! — Он кивнул на лежащего на земле мертвого Юного с бесстрастно-улыбающимся лицом.

— Мы пойдем с тобой! — крикнула женщина, которая первой бросила камень в Айрима. Мы пойдем!

Так начался исход Андеанты и его народа.

Далеко на востоке, в Холмах король Ринтэ проснулся среди глубокого дня. Уже привычная усталость была не такой тяжкой, как прежде. Он улыбнулся.

— Он все-таки встал на Камень. Майвэ, Майвэ, скорее вернись…

Далеко на юге Анье Тианаль вышла наружу. Наступала ночь, а ее мальчик не вернулся. Мальчик заблудился. Она звала. Она шла по шергу и звала. Она шла к охранным камням и звала. Стража остановила ее. Она стала кричать, плакать и отбиваться, и звать, звать, звать сына. А потом внезапно затихла и обмякла.

Ее тело быстро остывало на холоду, а открытые глаза подергивались ледянистой мутью.

Науринья сидел, привалившись к стене. Зрение уходило. Кровь текла из ушей, рта и носа. Он понимал, что вместе с силой выплеснул и жизнь, и ее уже ничем не восполнить. Даже сила короля Дня не поможет. Он умирал. Он улыбался. Криво и страшно. Блеклое солнце рыбьим глазом пялилось с тусклых небес, а рядом красным оком смотрела полная луна. Он стоял у границы и уже видел то, что не видит ни один живой.

Ну что, последний шаг.

Науринья закрыл глаза. Уже начинается бред. Конец близок.

"Я сделал в жизни, что мог. Мне надо найти ее, Диэле. Я хочу, чтобы она меня простила."

Иди же к ней.

Кто-то звал его — еще с этой стороны, кто-то схватил его за плечо. Но он только улыбался, ведь все это глупо, не пытайтесь удержать, зачем, я же иду туда, куда всегда хотел, не плачьте, так надо, так надо…

Стебли травы и белые корни оплели Науринью Прекрасного, подобно кокону, подобно савану, и медленно утянули в землю. И Деанта, сквозь которого струилась еще оставшаяся сила этой земли, вдруг ощутил в себе тень присутствия ушедшего мага — его насмешливость, его дерзость — но без горечи, без изъяна. Он словно стоял за спиной — Деанта даже обернулся, но не увидел никого даже краем глаза…

Единственное, что взял с собой из города Король Дня — Камень королей. Он был невелик и не так тяжел.

Они спускались по Дороге Процессий, покидая Верхний город. Мертвые плети винограда и плюща оплетали красные стены, сползая по плоским крышам домов знати вниз, в нижний город с его открытыми площадями и иссохшими фонтанами, мертвыми садами и мертвыми домами с распахнутыми дверьми и пустыми окнами. Воздух был мертв и неподвижен. Мертвы были и тени. Даже великая река Тайаннар застыла, не стремясь к умершему морю.

Они заходили в дома, но дома были пусты. Те, кто остался, прятались от них. Пару раз улицу перебегали какие-то люди, но на окрик они не останавливались.

Деанта знал этот город по рассказам матери и Онды, по книгам, по рисункам. И по песне Сатьи, все еще не утихавшей в нем. Он узнавал дома и площади, улицы и дворики. Наверное, в верхнем городе еще стоит дом Тэриньяльтов.

А здесь играли в мяч в Долгий День, и женщины дарили победителям сладости и тяжелые золотые дыни. Деанта не знал вкуса дыни, но, наверное, это было нечто восхитительное. А как-то Арнайя Длинная Рука метнул дыню вместо мяча, а Диса Ловец поймал ее, а вместе с ней поймал и жену, потому как девушка не простила Арнайе, что тот бросил ее дыню как мяч, а Диса был, напротив, человек обходительный.

А вон там, где широкую Дорогу Процессий перекрывает аркой крытый мостик между двумя домами из золотистого камня, некогда стояла принцесса Данрин и смотрела, как в город въезжают женихи, и среди них Ала Аларинья. И узрела она всю красу его, как гласила старинная "Повесть о яблоке". Сколько же хитростей изобрела принцесса, чтобы Ала Аларинья одержал победу на состязаниях и завоевал ее руку, потому, что сердце ее он завоевал без состязания и без боя.

Он сам не заметил, что идет и говорит, рассказывает истории и легенды города, который умер.

— А я ничего, ничего этого не знаю, — говорила Иште, которая шла рядом, словно цеплялась за него, боясь остаться одна. — А ведь я долго жила в этом городе.

— Ты жила уже в умирающем городе. В другом городе, — Деанта говорил мягко, утешая.

— Мы только по стокам лазали. Под землей, — сказал какой-то паренек из следовавших за ними. — Туда ойха не ходили.

— Там власть моего отца, — заговорила, наконец, Майвэ. Ей было горько, тяжело. Она слушала легенды мертвого города, и перед ней словно разверзалась пропасть. Ей не хотелось даже думать, что однажды вот так умрут все воспоминания Холмов, все песни и предания, все прекрасные залы и сады под землей, все-все-все! Она ненавидела эту мысль, она гнала ее — ведь отец держит Правду, ведь боги проснулись, все должно быть хорошо! Но мысль не уходила, точила душу, как те капли, что постоянно падают с потолков пещер, и им навстречу поднимаются медленные и неотвратимые сталагмиты. Она резко повернулась к Госпоже Урожая, за которой скользил шлейф зеленой травы.

— Почему? Почему мы должны все терять? Ведь ничего больше не будет — ни города, ни Ала Алариньи, ни короля-близнеца! Они вросли в этот город, а города нет, и все тает, как тени, навсегда, навсегда! — Она закусила губу, зло глядя на Госпожу Урожая. Тэриньяльт крепко стиснул ее руку, но она вырвалась. — Вы боги. Вы сделаете себе новый мир! А у нас ничего не останется!

Госпожа не посмотрела на нее.

Когда ты вернешься в Холмы, девушка, найди мать, которая только что потеряла ребенка. Подойди к ней и скажи — что ты плачешь, забудь, роди себе нового, такого же, а этого выкини в Провал, он все равно умер. Полагаю, мать тотчас утешится от твоих слов. Для нас этот мир — как дитя. Даже роди мы новое, оно не будет таким. Такого больше никогда не будет.

Слова ее звучали только в голове у Майвэ, и в них была такая беда, такое горе, вина, сожаление, что Майвэ стало стыдно.

— Я была не права перед тобой, — выдохнула она. — Но мне горько. Очень, очень горько. Я не хочу, чтобы все это погибло! Никакие книги, никакие картины и песни ничего не заменят! Они будут как сорванные цветы — под ними не будет опоры.

Я бы хотела, чтобы все было как прежде. Чтобы цвели мои поля — а они умерли. Чтобы пахли цветы — а их больше нет, и таких больше не будет. Чтобы были живы мои дети — а их нет. Девушка, нам придется пережить то, что нас ждет. Возьми в память все, что сможешь. Другого утешения я тебе не могу дать.

Деанта все-таки прошел по дворцу. Творение Эльсеана было прекрасным даже в смерти, и лишь его Деанте было жаль до боли. Было жаль текучих, почти живых мозаик и фресок, залов, похожих на лесные поляны или морское дно, лестниц, подобных спиралям раковин. Они прошли по городу и остановились у Южных врат. Они не оборачивались, покидая мертвую столицу. Иште прикусила губу — сейчас они выйдут к садам.

— Не бойся, девушка, — ласково сказал король. — Ты стоишь на зеленой траве.

Иште подняла взгляд и увидела его улыбку — простую и добрую. В короле не было тайны. Он был открыт, как открыто солнцу ясное небо. И Иште улыбнулась и храбро посмотрела на сады. Сады были черны и мертвы, и она выдохнула, успокоившись.

Они остановились еще раз — на мосту, чтобы последний раз бросить взгляд на великий город Дня. На белый город с золотыми крышами и алыми башнями, стекавший белой пеной по красным скалам. На башню Эльсеана.

Майвэ вздохнула. Город был прекрасен даже сейчас, в блеклой смертной дымке.

— Идемте, — тихо сказал король.

У них за спиной, словно медленно следуя за ними, город затягивала мгла. Съедала землю, звуки, свет. И лишь два глаза — белый и красный — смотрели им вслед.

— Как там будет с теми, кто остался? — прошептал про себя Деанта.

Никто не ответил ему. Арнайя Тэриньяльт, может, и мог бы что-то сказать, но промолчал. Нет смысла.

Они последний раз остановились на перекрестке в виду города, у высокого каменного столба. Когда-то на нем была птица из белого мрамора, с раскинутыми крыльями, готовая сорваться и улететь на восток, к полю Энорэг. Белая Птица, первый король Дня, близнец Ночного, черной Птицы. Изваяние давно уже было разбито, но мощеная дорога шла к востоку. Туда, где под высокой мраморной аркой в холме был спуск на Королевскую дорогу Ночных. Когда-то здесь было место торга и встреч. Отряд пришел этой дорогой вместе. Теперь у них разные пути.

Майвэ обняла его, улыбаясь и тихо плача. Он погладил ее по волосам и спине.

— Госпожа Майвэ, сестрица, велика моя благодарность тебе и твоему отцу-государю. Я в долгу перед вами. Я отдам долг. Может, мы встретимся еще.

Майвэ закивала. Говорить не могла — в горле колом стояли слезы.

— Если все идет так, как мне думается, — негромко проговорил Тэриньяльт, — то мы встретимся. Скоро. Но лучше бы этого не было.

И они спустились во владения Ринтэ, короля Ночи, короля Холмов и Подземелий, и отправились в обратный путь. Ехали в молчании. Тяжесть лежала на сердце у каждого. Они сделали то, что должны были сделать — но Науринья Прекрасный остался там, в мертвом городе. И слова богини не давали надежды. А из молчаливого Провала тянуло присутствием чего-то невообразимо чуждого.

Как-то ночью Майвэ проснулась от того, что нос ей кто-то щекотал. Она открыла глаза и увидела крыску. Зверек тыкался ей в лицо, стрекотал, пищал, будил. Майвэ подняла голову — и ощутила ту самую сосущую пустоту, которая была в ней там, наверху, в мертвом городе. Кровь мгновенно ударила в голову, толкнула в сердце. Сила отца исчезала. С ним что-то случилось. Она закричала, поднимая всех, ахая, охая, суетясь, как курица, она бросалась ко всем, просила спешить, скорее, скорее, в Холмы!

А в Подземельях начинала шептать Бездна. Шепот поднимался медленно, как наползает холодным осенним вечером туман с реки. И тьма густела позади них, подгоняя и отрезая дорогу назад, в земли Дня. Возврата не было. Кони тревожились и сами рвались вперед, убегая от чего-то, медленно и неотвратимо шедшего по пятам.

ХОЛМЫ

Гонец примчался в Королевский Холм под утро. Он пришел Кратким путем — этой дорогой в истории Холмов пользовались всего три раза, и знали этот путь лишь короли и Тэриньяльты, вечные соперники. Когда-то был между ними заключен уговор, чтобы лишь в крайнем случае пользоваться Кратким путем. Это была дорога, проложенная магией, и привести она могла в любое место.

В предании об Улле, ходившем в край Мертвых, говорилось, что он ступил на этом дорогу молодым, полным сил воином, а вышел седым. Он не рассказывал, что там было, а и рассказал бы — не пошло бы это никому на пользу. Ибо на Кратком пути все менялось ежечасно.

Белый красноухий конь гонца храпел и дико косил ярко-вишневыми глазами. Стража пропустила его, без слов поняв, что произошло нечто страшное. Гонец, припадая к шее коня, взлетел, будя бешеным цокотом копыт засыпающие улицы ремесленного, нижнего города, пронесся мимо Школ и казарм, и остановился лишь на самом верху, перед аркой дворцовых ворот. Он сполз, почти упал с коня и побежал вперед, словно боялся упасть, хрипло выдыхая:

— К королю… беда!

Перед ним распахнули ворота, двое стражников подхватили его под руки, а оказавшийся тут как тут телохранитель метнулся к Фарне, главному телохранителю в отсутствие Адахьи Верного.

Оставшиеся у врат стражи с каким-то суеверным ужасом смотрели в спину гонцу. Там зияла огромная рана, обугленная по краям. Как он был еще жив, как он еще был в сознании — никто представить не мог.

Гонца опустили у ног короля Ринтэ, вышедшего из своей спальной. Он стоял, запахнув темно-синий халат, и мрачно смотрел на гонца, сползшего к его ногам. Он уже предчувствовал беду.

— Мертвый… холм… проснулся…

Гонец умер.

А вокруг уже слышался топот ног, открывались двери, слышался шепот и тихие вскрики, и один Ринтэ стоял в круге какой-то странной тишины. Вирранд Тианальт отодвинул кого-то из придворных, присел, рассматривая погибшего. Поднял голову, встретился глазами с Ринтэ.

— Разреши мне.

Ринтэ помотал головой.

— Нет. Это дело короля.

— Тогда разреши мне идти с тобой.

Ринтэ молча кивнул.

— Узнайте его имя. И позаботьтесь о семье, если она у него есть. — Он уткнулся взглядом в Фарну. Рывком притянул его к себе. — Где же она? Где моя дочь? — прошептал он, почти простонал ему в лицо. — Иди, встречай ее. Найди ее! Найди!! — Он оттолкнул Фарну. Поискал кого-то взглядом. — Малый совет. Прямо сейчас. Всех, кого найдешь. В Узорный чертог. Мои доспехи. И, — снова к Фарне, — собирай людей. Не сетуй на меня, Фарна. Найди мою дочь! Это важнее меня. Найди!

Сэйдире ждала его, уже полностью одетая. Лицо ее было бледным и неподвижным от страха. Он не говорил с ней, она молчала. И молча помогала ему одеваться для боя. Ринтэ казалось, что у него руки дрожат. Ему было страшно, потому, что того, что произошло, не могло быть. Он, король, совершал Объезд каждый год. Каждый год он нарочно обходил посолонь Мертвый холм, замыкая в нем все то, что спало там. Холмы устояли против мертвой волны. Король Дня встал на Камень.

Что же должно было случиться, чтобы здесь, в Холмах, проснулся Мертвый холм?

И что теперь должен и может сделать он, король Холмов? Тот, на кого сейчас надеются все?

А он и не знает, что делать. Потому, что правила великой Игры изменились, и что сейчас за Игра ведется, и кто играет — он не знал.

Король Холмов, Ринтэ Злой Язык, ехал навстречу неизвестному.

Кратким путем.

Если бы это была сказка, то бард сказал бы "ехал он долго или коротко". Вот Ринтэ и сам не знал, долго он или коротко ехал. Этого не сказал бы никто из тех, кто следовал за ним. Они знали одно — не смотреть по сторонам, не оборачиваться, не говорить ни слова. Только следовать за государем.

И через тысячу мучительных, полных страха часов, мгновений или лет они вышли из "нигде" и на закате очутились у входа в пологую долину, в конце которой черным силуэтом на серо-розовом вечернем небе возникал Мертвый холм.

Ринтэ огляделся — и увидел справа от себя Сэйдире, одетую по-мужски, с решительным осунувшимся лицом. Он посмотрел — и увидел слева от себя отряд воинов Ущербной Луны в глубоких капюшонах, и Асиль позади всех. А впереди их был Вирранд Тианальт, блюститель Юга, князь Дня. Он оглянулся назад — и увидел своих людей под началом Рахтанны, правой руки Фарны, человек пять магов, совсем молодых юношей и двух девушек — видимо, лучшие из Королевского холма. Перепуганные, но держатся.

От заставы в начале долины к нему несся всадник, в котором король узнал хозяина Закатного холма Руминайю Каменный Глаз, железного старика.

— Что там?

Руминайя поднял голову и посмотрел на короля искоса, со стороны живого глаза, чем-то походя на хищную птицу.

— Долина пока держится, — прокаркал он. — Без Дневных не удержались бы.

— Как это выглядит?

Руминайя поджал губы и помотал головой.

— Как у Провала. Только почти постоянно и наверх.

— Маги? Барды?

— Все, кто под рукой — тут. Сделали Круг, держим пока. Ненадолго, — почти шепотом добавил он и посмотрел на короля. — Сделай, что можешь, государь.

Ринтэ не ответил, глядя поверх его головы на темнеющую долину и холм.

— Как было с гонцом? — спросил он.

Руминайя оглянулся назад, на троих подъезжающих от заставы всадников.

— Он был ранен. Он сказал, что чувствует свою смерть. Маги заговорили его коня, чтобы домчал до твоего холма. Он пал, верно?

Ринтэ кивнул.

— И гонец? Не… выжил?

— Нет.

Руминайя покачал головой.

— Едем, государь.

"Твой черед", — договорил за него Ринтэ.

Круг все же хоть немного удерживал то, что расползалось из холма. В долине шепот Бездны был очень ощутим, но внутри Круга он становился почти невыносимым. Ринтэ вступил туда пешим — кони не шли в долину. Вход Мертвого холма был так похож на ту пасть Провала, которая зияла под Королевским холмом. Пасть, поглотившая стольких людей, едва знакомых и близких друзей, такая привычная пасть, что даже и не представлялось существования без нее.

Подземные проходы были перекрыты, как сказали ему, и там шел постоянный, муторный, нудный бой. Провал выблевывал все новых тварей, не похожих одну на другую. Пока их удавалось удерживать, но люди гибли, и настанет момент, когда некому будет встать против Провала. А убитые твари истаивали, словно возвращаясь снова в плавильный котел Провала, чтобы потом восстать из него новыми мерзостями.

"Как котел с водой Бессмертия, что был там, в Средоточии. Ах, жаль, что я не сделал ни глотка… как Иринальт. Нет".

Где-то там, стиснув руки, стоит Сэйдире. И Асиль. И смотрят ему вслед. А он, король Холмов идет вперед, к пасти-входу-провалу, и не знает, что делать.

Шаг.

"Если бы я знал, что делать, я бы сделал это".

Шаг.

"Я бы все отдал, что я, Ринтэ, могу отдать. Не так много. Сейчас есть только я".

Шаг.

"А они думают, что я могу их спасти. А я не могу".

Шаг.

"Ну, значит, как в изначальные времена — король за свой народ. Может, нужно как раз это".

Ты готов отдать все?

"Все, что есть у меня. А это сейчас только я сам".

Шаг.

Тогда отдай себя.

"А разве король может иначе?".

Шаг.

В проходе затрепетало. Словно тонкая радужная пленка на поверхности спокойной воды. Она начала сворачиваться, стекаться, образуя подобие плоти, в которой запульсировал пока размытым пятном, но становясь с каждым мгновением четче, глаз, алый, с леденящей иссиня-белой точкой в центре.

Асиль беззвучно ахнула, прикрывая белыми руками рот, когда прозрачно-серые студенистые струи поползли из провала, словно перебирающие мертвую траву пальцы. Шепот Бездны стал почти невыносимым. Сэйдире раскрыла рот, глубоко вздохнула, и, закрыв уши руками, побежала в Круг.

Позже все рассказывали одно и то же — то, что медленно появлялось из холма, было гораздо бОльшим, чем любая самая страшная тварь. В ней был настоящий разум, настолько чуждый, что это ощущалось в одном ее присутствии. Разум несовместимый со всем, что хоть насколько-то понятно человеку. Нечто, от чего твари побежали бы спасаться к человеку, как они бежали от Мертвой волны. От этого присутствия отказывало сознание, переставали слушаться руки и ноги, потому, что спасения не было никакого.

И тогда король, крошечный, маленький, ничтожный человечек, поднял руку и сказал:

— Еще не твой час. Уходи.

Никто никогда не слышал такого голоса короля. От него не сотрясались холмы и не качались деревья, и не свергались в долины камни, и не останавливались воды. Просто стало пугающе тихо, и слова его услышали все, хотя и показались они совсем негромкими.

И то чуждое, чему не было ни имени, ни названия, ни образа, ни понятия, то, что сгущалось во тьме, темнее самой черной темноты пошло еле заметной рябью и исчезло. Затихло. Осталось только постоянное, смутное эхо на грани сознания, говорившее, что еще ничего, ничего не кончено. Но сейчас это ушло. А король Ринтэ пошатнулся, колени его медленно подогнулись, и он упал, свернувшись калачиком, в перемешанную с талым снегом грязь.

И тогда госпожа Сэйдире закричала, и все разом бросились в круг, обгоняя друг друга, к лежавшей в грязи перед пастью Мертвого холма маленькой фигурке.

Ринтэ лежал с открытыми глазами. Странное, неуместное ощущение мгновенного огромного, почти невыносимого счастья медленно уходило, а его место занимал мерзкий, промозглый холод, омерзительная слабость и тошнота. Он слышал как сквозь вату, почти не чувствовал прикосновений рук.

Лица всплывали и исчезали.

Слова мешались и размывались, не неся смысла.

Звуки то взлетали до пронзительной непереносимой высоты, то гасли в гулкой низкой глубине, отдаваясь эхом, как в колодце.

Откуда-то возник слабый-слабый запах нагретых солнцем яблок.

"Лето. Тепло. Как же мне холодно внутри…"

Лица.

"Сэйдире. Майвэ. Принц. Почему у меня нет никаких чувств? Я ведь так их ждал… Тэриньяльт. Прости меня".

— Дядя!

"Громко, как громко… Слишком много звуков".

— Дядя! Я вернулся! Майвэ здесь! Все здесь! У Дня есть король, все получилось!

"У Холмов тоже теперь есть король".

— Дядя, только ты, и никто иной. Не бегай от судьбы. Ты дважды пытался от нее убежать, и в третий раз не убежишь. Только ты король!

"Я не понимаю тебя".

— Дядя, мне не быть королем, — юноша поднял левую руку. — Я увечен! — он говорил с такой нескрываемой радостью, что Ринтэ почти улыбнулся.

А потом все увидели, как он резко оттолкнулся руками от земли и сел. И снова прозвучал тот самый его голос, слышный всем.

— Пусть каждый покинет свой дом и идет к холмам-Близнецам. Не думайте о пропитании. Берите лишь то, что дорого вам и уходите. Настал волчий час, основы мира пошатнулись. Идите к холмам-Близнецам, и не оборачивайтесь на свой дом. Кто не послушает моих слов — погибнет.

После этого король Холмов, король Ночи Ринтэ упал и уснул долгим тяжелым сном на руках госпожи Сэйдире, а госпожа Асиль разослала гонцов во все холмы.

И Вирранд Тианальт простился с ней.

— Мы встретимся на Дороге.

И госпожа Асиль кивнула.

— Я буду ждать встречи с тобой.

Глава 15

ИСХОД

Госпожа Урожая скользила впереди — никто не замечал ее шагов, она словно плыла по земле, и ее зеленое платье струилось за ней длинным шлейфом живой травы. И люди шли по этому широкому живому шлейфу, прошитому стежками живых ручейков воды, усыпанному бусинами ягод и грибов, а деревья, которых она касалась, осыпались орехами или яблоками, грушами и вишней.

Но за кругом силы Госпожи Урожая деревья снова умирали. И земля рассыпалась прахом.

Госпожа не торопилась, чтобы никто не отстал. Но торопился Андеанта, торопился из этих мертвых краев, торопился на юг. Народ его был невелик, и с каждым днем их становилось все меньше. Им не приходилось заботиться о еде и питье. Им не было холодно — вокруг зеленого ковра стояло влажное тепло свежевспаханной земли.

Просто люди теряли жажду жизни, впадая в отчаянье.

— Мы думали, что все будет сразу хорошо, что земля потечет молоком и медом, вернутся птицы и звери — а что вышло? Мы идем по мертвой земле. Король говорит — на юге земля не умерла, а вдруг это тоже не так? Вдруг смерть везде, до самой Стены? И некуда идти? И некуда скрыться? Госпожа дает нам пищу и воду — но разве не давал нам пищу и воду Айрим? И что же изменилось? Мы все равно умрем!

Были те, кто повернул назад, в Город. Деанта не велел их останавливать. Были те, кто сбегал тайно, в мертвые пустоши, надеясь найти там убежище. Почти все Юные, что еще оставались в живых и которых забрали с собой родичи, постепенно умирали. Тени ушли из них, но слишком мало в них осталось от них самих, чтобы хотеть жить. Это были пустые оболочки, но родные все же надеялись, ведь король пришел!

Дети были бесчувственны и покорны, но в них еще не было теней.

Хуже всего, что надежду начинали терять и обычные люди.

Были те, кто просто оставался лежать, когда поутру — или когда еще, время застыло ничейным часом — снова надо было двигаться в путь. Таких Деанта не бросал. Их везли на немногочисленных лошадях, их вели, тащили. И ко многим надежда возвращалась. Но были и такие, кто просто кончал с собой.

Каждое утро кого-то недосчитывались.

А по обе стороны дороги тянулась мертвая земля, рассыпавшаяся в серый прах в горсти. А сзади неторопливо подступала мгла, из которой смотрели два ока — тускло-белое и кроваво-красное. Она не спешила, но и не отступала.

Деанта шел вместе со всеми, стиснув зубы. Он говорил, он вел, он волок, он тормошил, он бил, ругался, он говорил, он рассказывал о Юге, он врал — лишь бы шли.

Королевский бард Сатья еще не оправился, и Деанта опасался, что он так и не выздоровеет. Бард очень похудел, осунулся, движения его были замедленными, а глаза тусклыми. Деанта даже понимал, что произошло, Сайта рассказывал им еще в шерге, когда пытался обучать его вместе с прочими. Он говорил, что бывает такое, когда бард "выворачивается наизнанку", выплескивая из себя не только взятую из окружающего Силу, но и всю свою, отнимая у себя несколько лет жизни. И тогда бард может и не восстановиться. Наверное, такое случилось и тогда. Ради него, Деанты, сделал это королевский бард Сатья, отдав последние силы в бою у врат Верхнего города.

А как сейчас пригодилось бы его искусство! Он сложил бы песню, и люди увидели бы зеленый Юг. Он вложил бы им в сердца надежду, и никто больше не умер бы. Но Сайта был болен. Может, он даже умирал сам. И у короля Андеанты оставался только гневный от горя Юэйра и горсточка его воинов.

Так они шли, ни в чем не нуждаясь и теряя людей.

Но однажды, где-то возле развалин очередного придорожного городка случилось так, когда уже никто не покинул их истаявшего отряда. А сам отряд перестал быть просто толпой, которую ведут. У людей Города словно стали проявляться лица. Только двое Юных по-прежнему были безучастны, как покорные дурачки.

Деанта видел теперь, что каждый из его людей — как камешек в большой мозаике, и нет похожих друг на друга. Одни встали под руку Юэйры, чтобы охранять остальных, другие помогали ослабевшим, как Иште, третьи заботились о том, чтобы всем досталось еды поровну, четвертые, словно барды, говорили отчаявшимся нужные слова, и однажды Деанта услышал смех, и понял, что ему не нужно больше заставлять их желать жизни. И вот тогда он сказал Госпоже Урожая:

— Госпожа, не пора ли тебе поговорить со мной?

— Ты не хочешь, чтобы я говорила со всеми твоими людьми?

— Нет. Они только что обрели надежду и захотели жить. Я не знаю, что ты скажешь. Я боюсь твоих слов. Пусть с нами будет только Сатья.

Госпожа Урожая кивнула, и семь ее тяжелых пшеничных кос растеклись по плечам.

— Ты король, тебе решать. Когда мы сегодня остановимся над Синтаром, я буду говорить с тобой. Я сделаю так, что нас никто не услышит.

Костер горел неестественно ровно в мертвом неподвижном воздухе. Небо затянуло было тускло — ни день, ни ночь. Они остановились на обрыве над Синтаром. Вода была совершено ровной. Река словно бы и не текла. И в ней не отражалось ничего. Этот костер был единственным живым во всем этом мире, лишенном цвета, запаха, звука, тепла, холода и движения. Дня и ночи.

Сатья сидел на траве Госпожи, укутанный теплым плащом, привалившись спиной к большому валуну. Глаза его были прикрыты, и Деанта даже не знал, слушает ли он.

— Знаешь ли ты сказку о двенадцати братьях и сестрах и тринадцатом их брате? — говорила Госпожа.

— Да. Это сказка о начале мира. Ты — одна из этих сестер.

— Это так. Но для меня сказка начиналась иначе.

Сатья повернул голову. Он смотрел на богиню. Деанта даже вздрогнул — так это было неожиданно.

— Для меня сказка начиналась так — жили-были Отец и Мать, и было у них много сыновей и дочерей. И мы были одними из многих. И, как все дети, онажды мы захотели своей дороги и своего дома. И мы построили наш дом. И, как и все дома, которые кто-либо строит, мы стали частью нашего дома. Трава и деревья, и цветы — это я, лес — это моя сестра, и звери лесные — тоже она, ветер — это мой брат, вода — моя сестра, и все мы — этот мир.

— А дальше начинается та сказка, которую ты знаешь. Почти с самого начала мы проиграли наш дом, и оказались в плену. А в доме уже жили наши дети, которые были созданы для этого мира. Им некуда было уйти. Если бы мы ушли за Стену, как говорят в ваших сказках, мы забрали бы с собой и воду, и ветер, и все. — Она посмотрела за пределы своего травяного шлейфа, такого огромного — и в то же время, такого маленького в этом мире. Андеанта понял — он вспомнил рассыпающуюся в прах землю. — И когда наш тринадцатый брат стал владыкой мира сего, и наши дети оказались его заложниками, в ничейный час мы призвали ваших предков.

— Как это было? — спроил Деанта. — Откуда они пришли? Почему? Что было с ними до Стены?

— Я не могу сказать тебе, о король Дня. Мы взывали в Ничейный час, и услышали ответ, и они пришли.

— Почему же вы не обратились к вашим Родителям? — изумился Андеанта.

Госпожа Урожая совсем по-человечески горестно опустила голову, как будто ей было стыдно.

— И нам свойственна гордыня, о король Дня. А когда мы преодолели свою гордыню, мы поняли свою ошибку. Мы могли лишь уничтожить этот мир, разобрав его на части, и каждый взял бы свое, чтобы снова стать могучим как прежде. И стало бы так, как там, — кивнула она снова во мглу за спиной. И мы убили бы наших детей и людей. И мы могли лишь ждать, когда настанет Ничейный час.

— Я всегда думал, — прохрипел еле слышно Сатья, — что настанет какой-то единственный, тот самый Ничейный час, когда все исправится. Но я не думал, что это будет такой Ничейный час.

— О бард, — сказала Госпожа Урожая. — И мы не ждали такого часа. Мы приняли свое бремя, мы не ушли. Наша сила утекала веками в оскверненную землю, на корм Бездне, и она стала, как слепая тварь, осознавать свою жажду и голод. Ты сам видишь, как мал круг нашей силы. Но пока еще держится Правда, которую принесли с собой люди из-за стены. Это чудо. Оно даже нам непонятно! — изумленно улыбнулась Госпожа Урожая, и ее бирюзовые глаза засияли как живой Синтар под вешним небом.

— Власть блага, если она справедлива, — хриплым голосом сказал Сатья.

Деанта судорожно вздохнул. Сатья оживает! Он промолчал, боясь спугнуть это волшебное мгновение.

— Ты прав, бард королей.

— Даже если боги совершают ошибки, что говорить о смертных, — прошептал Сатья.

— О, бард, вы не связаны с этим миром, и вы могли его менять. Отец нарушал Правду, но сын ее восстанавливал. Вы не вечны, и вы могли исправлять ошибки прежнего поколения. Ты изумишься, но я завидую вам.

Сатья криво усмехнулся.

— Я понял тебя, Госпожа. Хотя сам-то я хотел бы еще долго-долго жить… может, всегда. Значит, нам предстоит уйти за Стену, как когда-то мы пришли.

Деанта вздрогнул. Он был уверен, что они уйдут на юг, что там будут жить и, в конце концов, восстановят все. Госпожа поняла его без слов.

— Нет. Нужна наша сила. А она пожрана. Нам тоже придется уйти. Вернется ли к нам наша сила — я не знаю. Это в воле Родителей, а мы наделали столько ошибок, что заслужили кару. Но им решать.

— Что за Стеной? — резко спросил Деанта.

— Сущее. И что изменилось там с тех пор, как мы ушли, чтобы строить свой дом, я не знаю.

— Но почему вы не покинете этот мир сейчас? Зачем вы остались здесь?

Госпожа Урожая посмотрела на него тихо и светло.

— Любовь и долг не дают.

***

Когда они подошли к обрушенному мосту через Анфьяр, Госпожа Урожая взмахнула рукавом, как волшебная царевна в древней сказке, и зеленый мост протянуся над рекой, исчезнув сразу, как они перешл на другой берег. И Деанте показалось, что Госпожа стала чуть меньше ростом и как-то прозрачнее. Он понял, что это значит, и ему стало больно.

Уэльта встретила их и радостно, и настороженно, и растерянно. Потому, что мгла затянула северный берег, но пока не переползала через реку. Весна была уже в разгаре, но поля были мертвы, и не проснулись посевы, и не прилетели птицы из-за Стены. И не было зверей в полях — никто не знал, куда ушли они.

На улицах города огни горели даже днем, поскольку мгла, хотя и не переползла через реку, медленно растекалась наверху, по небу и по краям окоема, словно охватывая островок еще живой земли.

Они все были здесь — и Теона Анральт, Одноглазый Лис, и братья Онгиральты. И все ждали его слова — слова короля. Он думал до утра — если теперь можно было понять, когда утро, а когда вечер. Он стоял на балконе над белым тревожным городом и смотрел в глаза мгле — в бледный и кровавый. Он не звал Госпожу Урожая, но знал, что сейсас она сразу откликнется на его зов. А утром примчался гонец от Маллена Ньявельта, и выслушав его, Адеанта велел бить в колокол и рассылать гонцов по всем улицам и всем домам.

"Мы покидаем этот город. Берите с собой лишь то, что сможете взять и то, что сможете запомнить. Не оборачвайтесь в горечи. Наши предки пришли сюда, покинув свой мир, пришла пора и нам".

Когда те, кто пошел за ним, покинули Уэльту и направились по Королевскому Кольцу, мгла медленно затянула небо, но не коснулась ни города, ни реки, ни дороги.

***

Госпожа Диальде медленно спускалась вглубь холма. Было непривычно тихо. И тишина была не такая, не прежняя. Прежде тишина была не совсем тишиной — где-то глубоко внизу, под крутым мостом с галереей, в темноте шумела вода. Где-то размеренно спадали со сталагмита редкие капли, где-то постоянно шептал в коридорах подземный ветер.

Сейчас не было ничего. Не было далекого, почти несуществующего гула воды. Не было движения воздуха. Даже темноты не было — одна какая-то полупрозрачная тусклость, от которой исчезали цвета. Ей было страшно. Но она шла вперед, туда, где за мостом, в зале, потолок которого, подобно вековым деревьям, подпирали тысячи колонн, среди ушедших королей спали ее муж и младший сын.

Светильные камни испускали слабый, мигающий свет, умирая, как все в этом мире, когда король покинул Холмы. В какое-то мгновение ей захотелось опрометью бежать отсюда, догнать последних, уйти и жить. Но, наверное, уже поздно.

"Какая же я слабая и трусливая, — всхлипнула она. — Я ведь хотела прийти сюда и остаться с теми, кого любила. И вот — трушу. И все равно уже поздно. Я так или иначе тут умру".

Она нашла саркофаги как раз в то мгновение, когда холм еле заметно дрогнул, и по потолку прошла трещина. Сквозь нее лениво протек дневной свет, слабый, блеклый, не ранящий глаза, как прежде, своей пламенной красой.

"Может, ждать и не придется". Эта мысль принесла облегчение, и она заплакала. Она упала на колени между двумя саркофагами и, вцепившись руками в их края, заголосила.

— Милые, милые вы мои! Как же я тоскую, как я тоскую! Заберите меня, пожалуйста, я не хочу ждать и умирать, заберите меня сразу! Я не могу вас бросить, не хочу! Ойойоооооииииий, как же тошно мне, как тошноооооо!

Она понимала, что тех, кого она пришла искать, тоже нет здесь, и давно. Но это были ее Холмы, это был ее мир, и от мысли, что надо уйти, что Холмов больше не будет, ей становилось просто невыносимо. Хоть бы умереть вот сейчас, сразу, чтобы не долго в одиночестве, в ужасе, только среди своих жутких мыслей, или кто-нибудь пришел бы, вырвал отсюда насильно, спас… но все ушли. Догонять поздно.

Она бессильно легла на пол. Темные с сильной проседью косы рассыпались по пыльным плитам. Земля вздрогнула еще раз, каменная крошка зашуршала, стекая по стенам. Присыпала зеленый бархатный подол.

Лежать, не шевелиться, пока не засыплет всю.

Снова дрожь земли. Нет. Это кто-то схватил ее за плечо. Да, звук, живой звук.

— Дочка! Дочка, я знал, что ты здесь. Я пришел за тобой. Идем. Идем скорее.

Диальде обхватила отца руками и зарыдала.

— Папа! Папочка! Я так боялась! Что все ушли! Что уже некуда идти! Я так боялась, что буду долго умирать!

Он прижимал ее голову к своей широченной груди.

— Тсс, тихо, тихо, девочка. Твой папа не последний среди магов. Краткий путь я тоже знаю. Закрой, закрой глаза, дочка. А лучше и уши закрой, и вообще усни. Да, усни.

Любимый конь отца, такой же старый, как он сам, и такой же крепкий. Она, мать и бабка королей, свернулась как маленькая девочка, в огромных лапах отца. Он погладил ее по седым волосам, и Диальде почти радостно подчинилась сну. Последнее, что она слышала, цокот копыт, не вызывавший эха, и гул дрожащей земли.

***

Пустыные никогда не заходили сюда. Предания говорили, что здесь кончаются края людей, и то, что дальше — запретно. Никто не возвращался отсюда, и "увидеть белую дорогу" среди Пустынных означало — умереть.

Но сейчас они смотрели на Великую Белую Дорогу, по которой люди пришли в этот мир. Она была огромна и непохожа ни на что. Она была в три полета стрелы шириной, ровная. Буро-желтые камни и песок словно сами выравнивались и превращались в тускло-белый, ровный ковер дороги.

Они стояли над ней — Райта и трое вождей, пошедшие за ним. А чуть поодаль сгрудились их люди. Мужчины, женщины, старики, дети. Им в отличие от людей городов, было мало что собирать.

И еще чуть на отшибе ждала она, госпожа Атаэ, мать Вождя Круга. И совсем мало людей были за ней — никто не поверил полукровке. Почти никто.

Райта обвел взглядом заплывающий мглой северный окоем. Пусто. Неужели пусто?

Блеклый и кровавый, два ока смотрели вниз, словно издеваясь. Это было так горько, это переполняло Райту таким гневом и отчаянием, что он стиснл кулаки и закричал, громко, протяжно, как зверь.

И из невероятного далека, из-под мглы в ответ послышалось эхо. Нет, звук рога. Он не знал, кто это идет, но сердце его в мгновение взмыло из бездны до гаснущих небес. Гонец доскакал. Маллен знает! Он увидит подвиг сына! Он будет гордиться им! И Деанта увидит!

В этот момент Райта даже не думал, что Деанта мог погибнуть. Деанта не мог! Деата был лучшим! И Райта будет достоин его!

Каменистое плато здесь резко обрывалось вниз, в долину с Белой Дорогой. И впереди, между крутыми склонами долины студенисто колыхался, перетекал раскаленный воздух, искажая очертания предметов. А, может, и не искажал он ничего, там все само текло и ежеминутно изменялось, и так было всегда? А этим колыхающимся непонятно чем — или из него — вставала Стена. Она мерцала, то появляясь, то становясь незримой, меняясь каждый раз — но это была Стена Мира. Это не могло быть ничем другим.

Конец пути.

Шилороги пятились от обрыва. Райта оглянулся на сопровождавших его вождей Круга. Всего трое. Райта стиснул зубы от унизительного воспоминания. Круг признал его главой. Но ведь пошли за ним к хьяште всего трое. Остальные не поверили ему. Да, старейшины и вожди кивали, соглашались с ним — но когда он, глава Круга сказал — кто пойдет за мной? — всего трое выдернули из земли свои копья. Остальные остались сидеть.

Но все же мать последовала за ним. Она не имела права вождя, она не могла отвечать за весь род Раштанальтов. Но она могла поехать сама. Она не имела права быть в сопровождении вождя Круга. Но она могла ехать поодаль. И Райта был счастлив, что она здесь — и что она не одна. Пусть не все Раштанальты пошли за полукровкой, но все же с ним была не только мать.

Жар клубился внизу. А слева он вздымался огромной аркой, истаивая где-то в вышине, перекрывая широкую белую Дорогу Богов. Раскаленный воздух колебался прозрачной студенистой пеленой, и за ней возникали и исчезали, проплывая, словно в медленной пляске, неописуемые образы. Хъяшта была похожа на текучий лед — если не знать, что это хьяшта.

Стоял самый лютый час ночи — если понятия ночь и день еще существовали в этом мире — но жар пробирал даже здесь, над обрывом.

Райта обернулся на спутников. Они ждали. Они смотрели на него. Нет, он не струсит. Он все сделает. Райта покрепче стиснул копье.

— Я иду туда! — выкрикнул он позорно высоким и резким голосом.

Трое смотрели на него — молодой Айнельт, младший сын законоговорителя, Имарайальт, вождь своего племени, и Тарринельт Темный, молчаливый брат вождя. Он был старшим, но вождем не стал, потому как потерял глаз, а увечный вождем быть не может.

— Там даже жарче чем среди дня, — проговорил Айнельт. — Ты сгоришь. Мы сгорим.

— Так стойте здесь! Я призвал вас в свидетели. Вы все увидите и расскажете без утайки, без лжи! Как Райта Раштанальт, сын Маллена, прошел сквозь хъяшту!

Райта развернул шилорога и погнал вниз. Пыль и мелкие камни взлетали облаком, шилорог высоко закричал, словно захваченный отчаянной решимостью Райты. Они закружились на белом, плотном полотне дороги. Зверь дрожал, опустив голову и отводя взгляд. Райта спешился.

— Уру, друг? — провел он рукой по горячей жесткой длинной шерсти. Она скручивалась от жара и пахла паленым. Шилорог поднял голову и заплакал, косясь на Райту темно-вишневым глазом. — Уру… не плачь. Я не поведу тебя туда, нет. Ты меня жди, ладно?

Райта поднял голову и увидел высоко над крутым склоном одинокого всадника. Всадницу. Мать. Она ждала.

"У каждых врат свой ключ. Возможно, ты и есть такой ключ".

Так говорил Маллен.

"Если ты ключ — иди и открой свои врата".

Так говорила мать.

И Райта стиснул в руке Копье и пошел.

Сначала пошел, а затем побежал, потому, что одежда не должна успеть сгореть. Он перехватил Копье, как если бы бежал на врага. Хьяшта была врагом. Она должна была уйти. Он бежал все быстрее, чувствуя, как дымятся волосы, а воздух начинает обжигать ноздри, а потом и горло, и легкие, и он горит и плавится изнутри и снаружи.

Но добежать! Успеть. Всадить Копье прямо в это, пульсирующее, белое, бесформенное, текучее.

Глаза лопались. Он опустил веки. Всего несколько несчастных шагов, а боль изнутри и снаружи уже дошла до той точки, после которой сознание уже не может ничего, тело будет спасать себя. Если успеет.

Трое вождей и женщина в стороне видели, как бегущий Райта превращался в пылающий факел, а потом цвет пламени из красного стал ослепительно-белым, а Копье вспыхнуло звездой, и пылающий белый комок упал в хьяшту.

Госпожа Атаэ сунула кулак в рот, чтобы не завыть. Нельзя. Женщины Шенальин не плачут.

Хьяшта пошла мелкой рябью, помутнела, как глаз вареной рыбы, и вдруг лопнула, подобно пузырю. Жар по-прежнему клубился внизу, под обрывом слева и справа от хьяшты, но в огромной белой арке светилась черная ночь, полная звезд, и круглая луна. Белая. Не кровавая. И дорога уходила под арку куда-то в темно-синюю блистающую даль, прохладную и чистую.

А под аркой, под белой луной стоял совершенно голый Райта. Сначала он не понял, что жив. Потом изумился и обрадовался тому, что жив. А потом его затопил такой восторг, что он закричал, запрыгал и запел.

— Я умер! Я умер!

Я возродился! Я возродился!

О, копье из сердца Господина Огня!

О, реки и звери Аншары!

О, Госпожа Вод!

О великий Маллен!

О, благородная Атаэ!

Эта хьяшта — ее больше нет!

Эти врата — я стал их ключом!

Шаг вперед! Еще шаг вперед!

По белой дороге, к белой луне!

Я умер! Я воскрес!

Я, Райта, из рода Раштанальтов!

Айииии!

Мать была рядом. Она набросила ему на плечи плащ своего покойного отца — вождя, убитого Малленом. Вождь не должен быть нагим.

***

Они уходили, не оглядываясь. Они уносили с собой самое драгоценное, что можно было унести — память. Когда-нибудь они найдут место, где смогут остановиться и жить, и тогда барды, летописцы и художники запишут и нарисуют все, что можно будет записать и изобразить. И все равно это будет ничтожно мало. И все, что некогда случилось на самом деле, станет сказкой, которая была давным-давно в тридесятом царстве. И забудут, почему нельзя обходить холм против движения солнца, и почему в темном лесу нельзя сходить с тропы и оборачиваться, а в незнакомом доме нельзя называть своего имени и заговаривать с хозяином, пока тот сам не заговорит с тобой.

А реки Анфьяр и Орен станут реками мира мертвых.

Но это будет еще нескоро. А пока уходили дети Ночи, и дети Дня, и дети Пустыни. Уходили сквозь открытые Врата за вождями, которым поверили по Белой Дороге, конец которой терялся в синей ночи под белой чистой луной.

Уходил Арнайя Тэриньяльт со своими молчаливыми большеглазыми бледными воинами, ведя в поводу белую кобылицу своей невесты Майвэ. Уходила его сестра Асиль и блюститель Юга, сопровождая своего короля Андеанту Юного, среди сподвижников которого были и Маллен Ньявельт, и Онда, и королевский бард Сатья, и дева Иште со своей приемной сестрой Сиэнде, и девочка Тийе с одноглазой кошкой.

Уходил Ринтэ, которого несли на носилках. И его жена Сэйдире, Лебединая госпожа, и его вечный дед, Тарья Медведь со своей дочерью, Нежной Госпожой Диальде. А бард Нельрун молча плакал, слагая в голове строки тех песен, которые зазвучат уже в новом месте. Он будет жить, чтобы петь, чтобы перед глазами слушателей появлялись картины того, что остается в прошлом, за Вратами. И Онда был с ним, и умирающий Сатья.

— Дядя! — вдруг услышал Вирранд. — Дяденька! — детский звонкий голосок, натянутая струна, вот-вот сорвется. Он повернул голову и увидел девочку в синем плаще с белой меховой оторочкой. Черные волосы были подстрижены надо лбом, и ее детские лицо было испуганно-серьезным. Она ехала верхом, ее серую лошадку вел под узцы мрачный седой мужчина со знакомым гербом Эрвинельтов.

— Госпожа Тилье! — крикнул он, улыбаясь против воли. — Я рад видеть тебя! Где твой почтенный отец?

— Папа умер, — сдвинув брови, проговорила она, сжав губы, чтобы не заплакать. — Теперь я главная.

Вирранд не знал, что сказать. Тилье заговорила сама.

— Его убили твари. Вот я и осталась. Он велел, когда уходил к Провалу, чтобы я позаботилась обо всех. Вот, я и позаботилась…

Мужчина, державший повод ее лошадки, грозно глянул на Тианальта. Вирранд приложил руку к груди и склонил голову. Асиль подъехала к девочке и кивнула мужчине, который почтительно поклонился.

— Госпожа Эрвинель. Я Асиль Альдьенне Тэриньяль, сестра государя Ринтэ и вдова короля Эринта. Прошу тебя, окажи мне честь. Будь в моей свите и позволь оказать покровительство твоему холму.

Девочка подняла на нее серьезный взгляд.

— Мы и так вассалы Полной Луны. А холма у меня больше нет, — губы ее чуть заметно задрожали и нос начал краснеть. Госпожа Асиль быстро склонилась к ней и что-то тихо заговорила.

Вирранд смотрел на двух женщин, вдруг остро осознав, что обе они потеряли все, а впереди была неизвестность. Тилье потеряла отца, Асиль — мужа и, насколько он понимал, и сына. Аньяра пока еще был с ними, Асиль еще надеялась — или обманывала себя — что Аньяра пойдет с ними, но Вирранд понимал, что нет, такого не будет. Аньяра уже не был человеком. И сейчас Асиль цеплялась за осиротевшую девочку, как утопающий за соломинку.

Возможно, это начало истории, которая произойдет уже в ином месте. Вирранд подъезал к ним, улыбаясь.

— Я тебе ореховых лепешек задолжал, — шепнул Тианальт. — Грызных.

Девочка крепко зажмурилась, кивнула и отвернулась, низко опустив голову. Тианальт не осмелился обнять ее. Асиль осмелилась

Они уходили много дней и ночей, в застывшую ночь с неподвижной белой луной, висевшей под кипящей аркой, подобно гигантскому светильнику. Вроде тех, много меньших, что зажигали в Холмах в Ночь Ночей вокруг озер и по берегам рек, на вершинах холмов и в пастушьих домах, под открытым небом.

Ринтэ приподнялся на носилках, глядя назад. Люди выходили из Врат, и мгла медленно, неспешно затягивала ту сторону. Сэйдире поддерживала его с одной стороны, а Майвэ — с другой. Они вышли одними из последних. Народы исхода перемешались, Дневные шли рядом с Ночными, Шенальин-Пустынные, которых было мало, помогали ушедшим из Столицы. Ринтэ улыбнулся, несмотря на грызущую душу тоску и горечь во рту. Он не плакал — слезы перекипали в душе, превращаясь в горестную решимость. Люди помогали друг другу. Люди не различасли своих и чужих, все были равны, все были едины, как, наверное, и их предки в давние времена, вступая в эти самые Врата, через которые теперь они уходили. И он не опасался этой стороны. Были те, кому он доверял, они позаботятся обо всех.

А они доверяли ему.

"Не тот король, в ком королевская кровь, а тот, за кем пойдут".

Когда-то отец сказал им эти слова. Наверное, и этот юный Дневной, и этот безумный Пустынный таковы.

"И я. Не удалось мне уйти от судьбы…"

Боги вышли из Врат последними. Все, кроме одного — высокого, бледного и пугающе прекрасного Господина Смерти. И рядом с ним стояли еще четыре фигурки.

Травяной шлейф Госпржи Урожая и родниковые рукава Госпожи Вод покинули умирающий мир. И лишь копье Огня, Красное копье Силлаты оставалось вонзенным на самой границе.

— Принесите меня туда, — тихо сказал Ринте Адахье, и тот махнул воинам.

Аньяра Железная рука опустился на колени перед носилками.

— Дядя. Дядя…

Больше он ничего не мог сказать, да и что тут было говорить?

— Пусть с нами всеми останется надежда, — прохрипел Ринтэ. — Прощай, и будь счастлив, сын любимого моего брата.

Он не стал оборачиваться, когда его понесли прочь. Он не видел прощания Майвэ и расставания Асиль Ледяного цветка со своим сыном. Вирранд Тианальт тоже смотрел издали, даже не пытаясь представить слов, сказанных между ними в этот час. Когда Асиль последний раз обняла сына и Лань и повернулась спиной к вратам, все ускоряя шаг, словно убегая от неизбежного, Вирранд встал у нее на пути, как скала, и она уткнулась ему в грудь и застыла. Заплакала она намного позже. У нее и Вирранда будет еще двое прекрасных сыновей и ненаглядная дочь, но Аньяра всегда будет незримо с ней все дни и ночи. Когда она почувствовала приближение смерти, она вернулась сюда и велела оставить ее одну. Никто в мире больше не видел ее ни живой, ни мертвой.

Сатья был первым, кто умер на новой земле. Еще до того, как закрылись Врата. Он призвал к себе Онду и спел ему свою последнюю песню, и умер. Онда отнес его на руках к Вратам и положил к ногам Господина Смерти. Говорят, что песнь Сатьи открывает путь тому, кто живым идет в царство смерти. Так говорят потому, что никто не знает, как умер Онда, да и умер ди он вообще, и куда увел его путь.

Но все это истории, которым еще предстоит свершиться в новом мире.

Прощание богов со своими последними уцелевшими детьми было почти человеческим, и барды позже споют об этом так, как это поняли люди. Деанта с великой горечью и почему-то неуместным светлым ощущением смотрел на все это, а Райта откровенно плакал.

А когда настало время, и Господин Огня кивнул ему, Райта шагнул вперед и вырвал Красное копье, копье Силлаты из земли, и Врата потекли, как дрожащий воздух, и втянулись куда-то внутрь, и осталась лишь белая дорога, обрывающаяся в море и камень над обрывом с вонзенным в него копьем.

А на море под луной из ниоткуда возникли девять корабдей. Измученных, с рваными парусами. И когда они подошли к суше, где их встретил Вирранд Тианальт, он узнал под сияющей луной знакомый знак Блюстителя Запада, и сам Мейрана спрыгнул на берег и бросился к нему. Исхудавщий. Седой, худой, хромой горький Мейрана. Веселый красавец Мейрана.

Потом он расскажет, как бежал от войск из Столицы на Закатные острова, как они сражались с тварями и выживали среди жестокого страшного моря. Как однажды к нему пришел некто, истекающий тенями.

Мейрана не захотел создавать второй благостной Тевары.

Они видели, как умирал мир. Как слабели барды. Некуда было идти.

А потом мгла посмотрела на них бледным и кровавым очами. И тогда Мейрана долго не спал, и душа его пустела и погружалась во мрак. И тени стояли вокруг, готовые заполнить эту пустоту, но Мейрана говорил — нет.

— А потом я не то сам сказал, не то услышал — правь паруса. И какая-то дикая надежда была, такая, что я засмеялся! Да, я засмеялся! — так говорил потом Мейрана. И велел готовить корабли.

И барды пели песню Моря без надежды — ведь давно вода молчала — но внезапно и вода, и ветер ответили, будто бы издалека, и корабли поднялись на живой волне — Мейрана не знал, как описать то, что было дальше, а барды лишь спеть могли, чтобы каждый, кто слушает, сам видел это. И песня Волны будет звучать еще долго, пока будут те, кто помнил этот поход…

А Луна начала клонится к горизонту. Долгая ночь заканчивалась, и над окоемом начал брезжить первый рассвет. Наступал Ничейный Час.

***

На девяти кораблях пришли они из-за моря. По Белой Дороге пришли они из неведомых краев. Что же принесли они с собой из неведомого края?

Принесли они Королевский Камень, который поет, когда ступает на него тот. Кому суждено стать верховным королем.

Принесли они с собой Котел, над которым нельзя сказать слова лжи, ибо вода в нем закипает лишь от слова правды. И тот, кто выпьет этой лютой воды, исцелится от горестей и болезней, и раны его заживут.

Принесли они с собой Копье, ушедшее в камень.

Таковы имена тех великих, что пришли с ними — Вирранд Тианальт, что стал супругом Асиль Ночной, и дом их на границе великого Леса. Великий Маллен, чей дом на границе земель людей, отец Хранителя Границ, Райты Огненноволосого. И Тарья Медведь, дед Ночных королей, владыка Леса, великий оборотень. И Теона Анральт, Рыжий Лис, живущий по ту сторону Леса, Лис полей, великий оборотень.

Великий Мейрана построил свой дом у моря, и прозвали его Отцом Кораблей, и странствия его велики и славны.

И великий Онда, Бард Бардов, построил свой Дом Бардов вместе с Нельруном Полулицым. Когда настало время, Онда ушел к Вратам, и больше никто не знает его судьбы.

Так устроили они землю — король Ночи взял себе Холмы и темные леса, и ночь. А король Дня взял себе светлые луга и реки, и звонкие рощи, и день. А Шенальин взяли себе границы людских земель. А Мейрана морские берега.

И каждый из пришедших из-за моря выбрал себе вождя и пошел за ним. И ради устроения земли вожди собрались у Белой Дороги, идущей в никуда, чтобы выбрать верховного короля. И Одиннадцать Братьев и Сестер пришли к ним, чтобы быть свидетелями.

Райта с восхищением смотрел на собрание великих. Он еще не понимал до конца, что теперь и он — великий. И что его мать теперь стоит высоко среди Шенальин, и никто не скажет ему с презрением, что он полукровка! Он был счастлив как щенок, совершенно не осознавая своего подвига, он сидел и с обожанием смотрел на отца, и на дядю, и на всех-всех! Он был среди вождей! Он был достоин!

Когда поднялся со своего места Андеанта, Райта чуть не заплакал от счастья. Деанта совершил свой подвиг, но и его, Райту, будут помнить в легендах!

— Короли и вожди, барды и маги, и все вы, люди Похода. Все вы великие люди. Мы пришли из ниоткуда, и у нас нет ничего. Ни один сильный человек в одиночку ничего не сделает. Ни одно дело не сделать, если каждый будет тянуть в свою сторону. Всем вам доверяют ваши люди, раз пошли за вами. Потому скажу я — нам нужен тот, кто объединит всех. Нам нужен верховный король. Если я прав, скажите, если нет — тоже скажите.

Деанта стоял как там, в Столице, улыбаясь и с любовью глядя на людей. Он искренне любил их сейчас, прошедших страшный путь, испытанных безумным доверием. Почти верой.

— Я, Маллен Ньявельт, скажу — да, — Райта подскочил, услышав спокойный голос отца. — Мы не знаем этой земли, нам надо быть вместе.

— И я скажу — да! — быстро воскликнул он. — Шенальин говорят — да!

Майвэ вздрогнула, услышав:

— Да, говорю я, Арнайя Тэриньяльт.

Она резко повернула голову к вослюбленному — как он был спокоен и прекрасен сейчас! Как она любила его! И как она любила побратима-Деанту и этого пылкого мальчика Райту, и Онду, и Руминайю Каменный глаз, мрачного и важного. И тетю Асиль, и Тианальта, и…

И маму с отцом. Потому, что сейчас было видно, насколько они любят друг друга.

И потерянного навек брата Аньяру.

"Аньяра, Возлюбленный. Арнайя, мой аньяра. Деанта, Ала Аларинья. Как все меняется. Когда-то Ала Аларинья был просто несчастливым красавцем из древней баллады. А теперь его считают предсказанным спасителем… А что подумают о нас? А что запомним мы? А что мы оставим после себя?"

Она посмотрела на бардов. На своих магов. И в этот миг она поняла, что будет делать здесь, на этой новой земле.

— Да, говорю я, Онда-бард.

— Да, говорю я, Тилье Эрвинель! — звонко проговорила девочка в синем плаще.

Майвэ увидела, как Асиль наклонилась к девочке, тихонько обняла ее и что-то шепнула ей на ухо. Девочка сурово нахмурила личико и кивнула.

"Как же ей больно сейчас, — подумала Майвэ о своей тетке. — Я тоскую, а она… Аньяра, брат мой Аньяра…"

— И потому вот что скажу я, — говорил Андеанта, так же веря в свои слова, так же вдохновленно, как на Камне в Столице, — есть лишь один, за кем уже пошли люди и Дня и Ночи. Тот, кто принял в Холмах беженцев. Я говорю — пусть станет верховным королем государь Ночи, Ринтэ Полной Луны. Так говорю я, Андеанта, король Дня.

Ринтэ поднялся. Он был еще очень слаб, и его поддерживали Адахья и Сэйдире. Но все же он уже мог стоять. И Майвэ с иузмлением услышала тихий, а затем все более громкий смех отца.

— Несколько раз пытался я бежать от судьбы. И потерял отца, и брата, и того, кого любил как сына. Я больше не стану бежать. Если вы готовы принять меня верховным королем — пусть так будет. Я встану на Камень.

Майвэ закрыла лицо руками. Арнайя Тэриньяльт обнял ее за дрожащие плечи. Он молчал. Потому что тоже плакал — от облегчения, от того, что все кончилось, от потерь, от радости — да от того, что теперь можно было плакать.

Никто не услышал крика Камня — все увидели его. Потому, что в море встала и опала огромная волна, лизнув берег и выбросив на сушу огромную белую раковину. И Господин Моря замеялся и вступил в воду, и все увидели, как по волнам запрыгал огромный белый дельфин.

Волной прошел Лес — и Госпожа Лесов, словно подхваченный ветром лист, унеслась туда в образе большой белой птицы, и птицы, улетевшие за Стену, откликнулись драгоценной россыпью голосов.

Синий ледяной родник забил там, где стояла Госпожа Воды.

В небе громовым раскатом распахнулись крылья Господина Ветра, и рассветный дождь пролился над полями. А по полям, касаясь рукой трав, шла Госпожа Урожая, и запах спелых яблок тянулся за ней прозрачным плащом.

Заржали кони — те, что пришли из-за Стены с людьми — услышав рог Хозяина Коней, а в Лесу волчьим воем собрал к себе диких зверей Поводырь Волков.

Там, где трещиной пошла земля, шагнул в алое ее нутро, расхохотавшись, Господин Огня, стремясь к великой своей кузнечной работе.

А над окоемом растаял синий силуэт Девы Звезд, передавший солнце в руки золотой Деве Зорь.

И рассмеялся звонко, как дождь, Господин Песен, тот, кто помнит все и потому любим бардами.

И тихо, могуче вздохнула земля, осторожно, чтобы никто не упал.

А Ринтэ спустился с Камня, полный сил, голосов земли и печали.

Надо было найти людям кров. Еду. Согреть их.

Надо было начинать с самого начала.

Надо было жить.

***

"В Ничейный час остановился Ора над обрывом и сказал спутникам — здесь мы расстанемся. Не ждите меня. Если мне суждено будет вернуться, я вернусь.

И он встал между менгирами, закрыл один глаз рукой, встал на одну ногу, обернулся против солнца и исчез.

Вот что говорил он, когда вернулся через мгновение — а вид у него был такой, словно пробыл он за менгирами годы.

— Не следует живому ходить в край смерти. Сначала увидел я камень с вонзенным в него Копьем, и понял, что я в начале Дороги. Долго шел я по Белой Дороге, не зная ни дня, ни ночи, и солнце и луна мертвых стояли передо мной, глядя на меня красным и белым оком. Не было звуков, не было ветра, не ощущал я ни голода, ни жажды, лишь тоска непомерная все тяжелее давила мое сердце. Но дошел я до развилки пути, и не знал, куда идти мне. И тогда запел я песнь-онду. И явился тогда передо мной Господин Смерти, прекрасный и страшный. И сказал мне — Ора, сын Лерды и Анте, зачем ты здесь? Если твой ответ не убедит меня, ты навеки останешься в моих владениях, и не будет тебе исхода. Вечно будешь ты блуждать, и не попасть тебе в Долину Изобилия, не попасть тебе и за Анфьяр и Орен, край проклятых. Будешь ты бесцельно, бесконечно блуждать по мертвой равнине, и нигде не найдешь приюта.

Тогда пал я в ноги Господину Смерти и сказал — если бы мог я пересилисть свое горе, не пришел бы я сюда за моей возлюбленной Адикой. Когда жизнь перестает быть желанной, куда еще идти мне?

Усмехнулся он и сказал — не найдешь ты ее здесь. На Полях Изобилия, где правит огненноволосый Торамайя и его сестра Иннаэ. Нет ее и за реками мертвых. Но страж Дороги, Аньяра из Эльты Блаженных, может призвать ее оттуда, где она сейчас, если она захочет вернуться к тебе. Я даже позволю тебе уйти с ней — но помни, ты не должен оборачиваться к ней до самых Врат.

Я обернулся.

Так сказал Ора".

Эпилог

Тематический парк закрылся два часа назад, над морем догорали последние лучи заката, и в темнеющем небе проклевывались звезды.

— Ничейный час, — сказала Дана. — Дева Звезд вышла сеять.

— Предки умели говорить красиво, — усмехнулся Аран.

Он сидели на "пенках", глядя на море.

Вдали послышался гудок.

— "Мейрана", — сказал Торис.

— Откуда ты знаешь? — спросил Уэра.

— Да я же вырос в порту.

Они помолчали. Два темных менгира выделялись на черном фоне неба и моря, окаймлненные светом звезд и далекими огнями порта. Дана достала из рюкзака светильный камень и положила на землю. Аран протянул ей плед. Холодало.

— Завтра разлетаемся. Жалко, — вздохнула Дана.

— А эфир отменили, что ли? — хмыкнул Уэра. Он, темнокожий и темноволосый, почти сливался с ночью, если бы не светильный камень.

— Не то. Живьем куда лучше.

— Ну что за нытье-то? — рассердился Аран, тряхнув рыжей гривой. — Есть дорога — надо идти. — Все невольно посмотрели на белую кварцевую полосу, обрывавшуюся над морем. — Кто куда? — спросил он. Вопрос был ни к чему, все и так знали друг про друга. Но все же.

— Я попробую толкнуться к бардам, — пожал плечами Торис. — Конкурс там дикий, но все же хоть на исторический. Про поэтику вообще молчу.

— Удачи, — рассмеялась Дана. Потом посерьезнела. Подняла голову. — Я в Академию.

— Не передумала?

Дана покачала головой.

— Хочу строить небесные корабли. Хочу знать, что там, — она показала на звезды.

Уэра молчал. Он вообще был немногословен.

— А я в Стражу, — сказал он.

— Закон и порядок? — рассмеялась Дана.

— И Слово, — внушительно добавил Уэра. И больше ничего.

— А сам-то куда? — спросил Торис. Аран действительно ни разу не говорил, куда он собирается поступать. Аран покачал головой.

— Не знаю. Вот правда, не знаю. Пока поработаю в парке. Может, пойму.

— А ты еще не понял, о чем мечтаешь? — удивилась Дана.

— Я скажу, — после короткого замешательства сказал Аран. — Только не смейтесь и не рассказывайте никому.

— Слово, — сказал Уэра.

— Слово, — повторили Торис и Дана.

Аран кивнул.

— Я хочу пойти за менгиры, где в Холмах под вечной ночью спят короли, которых в час беды разбудит зов раковины Мейраны. И хочу увидеть Котел Правды.

— Ну, ты издеваешься, — сказала Дана.

— Почему? Иниша Равель раскопала же легендарную Виньялу.

— Как будто ты и правда веришь в "ту сторону".

— Не знаю. Но в легендах определенно есть истина.

— Да, — сказала после долгого молчания Дана. — Тут даже не знаю что и сказать. Может, все же в Дом Бардов?

— Может. Или в Анклав, к магам. Или к такой-то матери. Не знаю. Подумаю, — пожал Аран плечами. — А пока … подожду вас тут, ага?

— В любом случае, через год на том же месте в тот же час! — рассмеялся Торис. Он умел говорить так, что всем ни с того ни с чего становилось легко и весело. Ну, и стало весело и легко. Они еще посидели немного, а когда стало совсем темно, Дана взяла светильный камень, все свернули пенки и пошли по тропинке вниз, к стоянке. Пора было ехать в город.

Аран чуть задержался, вертя в руке подобранный наугад камешек. Затем улыбнулся и швырнул его между менгиров в море. На возвращение.

Камешек словно растворился между менгирами, но Аран уже отвернулся и ничего не заметил.

Content

Ничейный час

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог