Эбби Гривз

Игра в молчанку

Abbie Greaves

Silent Treatment

© 2020 by Abbie Greaves

© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Пролог

Отсюда сверху может показаться, будто все у Мэгги в порядке, все идет своим чередом. Во всяком случае покрытые оболочкой желтенькие таблетки она раскладывает на большой обеденной тарелке как всегда аккуратно, без спешки. Она выдавливает их из упаковки даже чуть медленнее, чем обычно, перегибая блистер до тех пор, пока очередная таблетка не выскользнет из гнезда и не звякнет по фаянсу. Этот звук явно доставляет Мэгги удовольствие. Все годится, лишь бы нарушить невыносимую тишину.

Положив перед собой восемь таблеток, Мэгги берет с буфета стакан с водой, который налила еще в обед, и в последний раз проверят настройку духовки. Сегодня она разогревает пирог с цыпленком, значит, таймер надо установить на двадцать пять минут. Достаточно, чтобы успеть покончить с оставшимися делами.

Взяв стул, Мэгги садится к кухонному столу спиной к двери. Перед ней на клеенке – пачка счетов. Все оплачены, но валяются как попало. Порывшись в сумочке, Мэгги извлекает оттуда свою самую большую драгоценность – пресс-папье, сделанное из куска камня и раскрашенное детской рукой. Камень она кладет на стопку счетов, предварительно выровняв их ладонью.

Наведя таким образом порядок, Мэгги берет ручку и щелкает кнопкой. Это роллер – один из немногих, в котором еще остались чернила. Еще несколько таких ручек – пишущих и не пишущих – валяются вместе со всяким хламом в ящике кухонного стола. Роллер пишет прекрасно, он скользит по бумаге без малейших усилий. От него не сводит пальцы, как часто бывало после того, как Мэгги почти неделю писала неудобной шариковой ручкой.

Ее почерк остается аккуратным и четким, хотя буквы и выходят несколько крупнее обычного. Вот она заканчивает последнее предложение: послание Фрэнку готово. Если ее и терзают какие-то сомнения, по ней это совершенно не заметно – разве что запятая в одном месте слегка размазалась, но, чтобы разглядеть это, нужно всматриваться очень пристально.

Наконец Мэгги захлопывает красный кожаный ежедневник, собирает таблетки в ладонь и, отправив их в рот, запивает глотком воды, запрокинув голову далеко назад. Со стороны этот способ принимать таблетки кажется несколько театральным, но так Мэгги приучили поступать еще в детстве, и за последующие полсотни лет она так и не сумела перерасти давнюю привычку.

В первые несколько минут ничего как будто не происходит. Не вставая со стула, Мэгги чистит фасоль, сдвигая пустые жесткие стручки на угол разделочной доски. Потом лекарство начинает действовать, и ее тело охватывает волна расслабления, движения становятся медленными и неуверенными, рука с ножом дрожит.

Еще несколько секунд, и Мэгги, мягко подавшись вперед, роняет голову на стол. Это происходит очень быстро; так же быстро она засыпает на середине очередного французского фильма, которые Фрэнк ставит для нее каждый воскресный вечер, если погода дождливая. К сожалению, сейчас его нет рядом, и некому смягчить падение, подставить плечо или руку. Голова Мэгги глухо стукается о стол.

И еще… На этот раз она не проснется.

Фрэнк сидит в своем кабинете, неотрывно глядя на экран компьютера. Конец уже близок: черные пешка, конь и слон, которыми управляет программа (игра настроена на уровень для начинающих) надежно заперли в углу его последнюю надежду – белого ферзя. Стыд и позор! Он – успешный ученый, доктор биологии, но до сих пор ему так и не удалось перейти на второй уровень. Фрэнк всегда верил, что настойчивость открывает любые двери (одна из его любимых поговорок), но сейчас эта фраза звучит несколько издевательски.

Раньше, когда Мэгги еще звала его к ужину, Фрэнк частенько бывал настолько погружен в очередную шахматную партию, что ничего не слышал. Тогда она накрывала на стол, а потом входила в кабинет и, опустив руки ему на спину, массировала большими пальцами мышцы между лопаток, пока на экране не появлялась неизбежная надпись «Вам шах!» или «Вам мат!» Ну ничего, может быть, в следующий раз тебе повезет больше, говорила тогда Мэгги, чтобы выманить его в столовую. Возможно, она и допускала, что компьютерные шахматные алгоритмы Фрэнку не по зубам, однако ей не хотелось видеть, как сильно он огорчен очередным проигрышем.

Но сегодня Мэгги почему-то не пришла. Ничто не отвлекало его от игры до тех пор, пока в его сознание не проникла пронзительная трель пожарной сигнализации. В первую минуту Фрэнк больше удивился тому, что система еще работает, чем самому сигналу об опасности. Мэгги нельзя было назвать безупречной хозяйкой: у нее на плите всегда могло что-то подгореть и заставить сработать датчик дыма. Вот и хорошо, подумал Фрэнк, по крайней мере теперь не нужно вооружаться ручкой от швабры и проверять, жив ли аккумулятор (эту процедуру полагалось проводить каждые три месяца). Что касалось кулинарных способностей Мэгги, то он никогда не тешил себя иллюзиями. Начало их совместной жизни словно верстовыми столбами было отмечено кулинарными конфузами – правда, пожарная система срабатывала не каждый раз. Фрэнк хорошо помнил Кривой Бисквит семьдесят восьмого года (это было их то ли пятое, то ли шестое свидание), Железобетонный Кранахан[1] семьдесят девятого (тогда Фрэнку, придумавшему это название, пришлось провести ночь в отдельной комнате) и Гастроэнтеритный Заговор на свой день рождения, который они организовали на заднем дворе – неухоженном и заросшем (к счастью, на праздник были приглашены только самые близкие друзья, которые были настроены более чем снисходительно). Но – странное дело!.. После того, как сходили на нет последствия, каждая неудача Мэгги с десертом чудесным образом заставляла его чувствовать, что он любит жену еще капельку сильнее.

Тревожный звонок был таким пронзительным и настойчивым, и в конце концов Фрэнку пришлось бросить игру. Некоторое время он гадал, почему Мэгги не реагирует на сигнал и почему она не предпримет что-нибудь, чтобы справиться с неприятностью.

Дым он почувствовал еще до того, как увидел. Бросившись в кухню, Фрэнк обнаружил чадящую духовку, в которой что-то сгорело: должно быть, Мэгги прилегла, что в последнее время случалось с ней все чаще, позабыв про ужин. Ну да ладно… Одной рукой Фрэнк выключил нагрев, а другой потянулся к висевшему на поручне сувенирному чайному полотенцу, чтобы с его помощью разогнать дым. Дыма оказалось гораздо больше, чем ему показалось вначале, поэтому даже полотенце из тонкого корнуолльского полотна справилось с ним не сразу. Чистый воздух! Вот что ему нужно!.. Фрэнк бросился к окну и только тогда заметил Мэгги.

Понять, что произошло, ему помогла не пустая упаковка из-под лекарств, не опрокинутый стакан с водой и не разбросанные по столу пустые фасолевые стручки. Внезапная, острая боль в груди пронзила Фрэнка, пол ушел из-под ног, стены закачались, а потолок прогнулся… казалось, весь мир вот-вот разлетится вдребезги, потому что он понял, что́ совершила Мэгги, пока он сражался с компьютером в шахматы.

Он все же распахнул окно, и пока дым нехотя выплывал наружу, вернулся к столу и коснулся ее запястья, надеясь нащупать хоть что-то – пульс, легкую дрожь сухожилий – хоть что-нибудь! Быть может, еще не слишком поздно. Другой рукой Фрэнк потянулся к телефону. Он никогда не был на «ты» с техникой и на мгновение ему показалось, что он не сможет – просто не сможет! – сделать этот звонок. Фрэнк действительно едва не бросил трубку, но пересилил себя.

– Алло, вы позвонили в службу экстренной помощи. С кем вас соединить – с пожарной командой, скорой помощью, с полицией или береговой охраной?

Фрэнк молчал, не в силах издать ни звука.

– Сообщаю вам, что ложный вызов или звонок с целью шутки представляет собой серьезное правонарушение и может привести к гибели людей, которые, возможно, как раз в этот момент пытаются дозвониться в службу спасения.

– Я… мне нужна скорая, – с трудом прохрипел Фрэнк. – Срочно!..

– Соединяю с диспетчерской службой скорой помощи, сэр.

И новый голос:

– Скорая помощь слушает. Назовите ваш адрес.

– Оксфорд, Дигби Креснт, дом 43. – Голос Фрэнка по-прежнему звучал хрипло, так что он сам едва его узнавал. В последние несколько месяцев он был уверен, что у него совсем не такой голос. Другой. Нормальный голос, а не…

– Что случилось?

– Моя жена, она… Она приняла слишком много таблеток. Снотворных таблеток.

– Мы немедленно вышлем машину. Скажите, ваша жена в сознании? Вы можете нащупать пульс? Она дышит?..

– Я… я не знаю. Не могу сказать точно.

– Скажите, сэр, как вам кажется – это был намеренный поступок?

Молчание.

– Любая дополнительная информация, сэр, может помочь вашей жене. Скажите, в последнее время ваша супруга не упоминала о намерении причинить себе вред? Или, быть может, с ней и раньше случались депрессии?

– Видите ли, дело в том, что… Мы некоторое время не разговаривали. Точнее, это я с ней не разговаривал… Это длилось… почти шесть месяцев.

Ее молчание

1

Ничто не угнетает психику так сильно, как комнаты ожидания в больницах. Ряды исцарапанных пластиковых стульев вдоль стен, назойливое гудение торгового автомата, резкий общий вдох, когда в дверях появляется консультант реанимационного отделения со свежими новостями, несущими кому-то горе или надежду… Можно подумать, комнаты ожидания специально устроены таким образом, чтобы не дать человеку ни на секунду расслабиться. А ведь зачастую бывает, что ты еще толком не понял, почему и зачем ты здесь…

Мэгги всегда говорила, что моя главная добродетель – терпение. Можно было подумать – она верит, что положительные качества распределяются между состоящими в браке людьми точно так же, как домашние обязанности. Ей самой терпения всегда не хватало. Словно наяву я вижу, как она ждет гостя, письма́ по электронной почте или эсэмэски: мы сидим на диване, и одно ее колено дрожит и подпрыгивает, тогда как другое, на которое я кладу руку, чтобы ее успокоить, совершенно неподвижно. Просто поразительно, как много неуемной энергии было сконцентрировано в этом маленьком теле. Мэгги хватало сил беспокоиться и переживать обо всем и обо всех. Впрочем, я никогда не хотел, чтобы она была другой, я боялся только, как бы эта рвущаяся наружу энергия не привела к короткому замыканию, не обожгла ее душу так сильно, что даже я не сумею ей ничем помочь. В последние четыре десятка лет я вполне успешно справлялся с этими проблемами – и вот чем все это закончилось. Впрочем, попытаться что-то изменить никогда не поздно, в этом я был уверен.

Часы над моей головой издали какой-то сдавленный хрип. Я уже знал, что таким образом они отмечают очередной час. Я ждал уже довольно долго, и это казалось мне плохим предзнаменованием. Если бы на месте здешних врачей оказалась Мэгги, думал я, она бы давно разобралась, в чем проблема: за сорок лет работы медсестрой моя жена набралась достаточно опыта, чтобы без труда поставить диагноз самой себе. Да и огромное количество «больничных» телевизионных сериалов, которые она постоянно смотрела, тоже сыграло свою роль. «У этого парня острая тахикардия,» – без тени сомнения говорила она мне, когда в субботу вечером мы засиживались перед телевизором. Бывало, Мэгги даже брала в руки пульт, чтобы уменьшить громкость и договорить без помех: «Жаль, такой молодой человек и так серьезно болен… Я давно заметила, что тахикардия все чаще встречается у молодых горожан, которым каждый день приходится сталкиваться с самыми разнообразными стрессовыми ситуациями…»

– …Профессор Хоббс? – спросил врач, останавливаясь передо мной.

– Да, это я, – ответил я, начиная подниматься с кресла. Во всем облике этого врача было что-то, что невольно наводило на мысль о профессионализме и высокой квалификации. Аккуратный пробор в черных, уложенных гелем волосах, накрахмаленный халат без единого пятнышка, сверкающие туфли. Даже беджик с именем был приколот к халату точно под нагрудным карманом, параллельно нижнему шву. Глядя на него, я вдруг с осознал, каким неряхой я выгляжу, и машинально провел рукой по голове, приглаживая остатки волос.

– Меня зовут доктор Сингх. Я – больничный врач-консультант и занимаюсь лечением вашей супруги. Не могли бы вы пройти со мной?..

Вслед за ним я вошел в высокие двойные двери, из которых доктор Сингх появился минуту назад. На мгновение у меня в сердце вспыхнула надежда, что меня ведут к Мэгги, но я ошибся. Вместо этого меня провели в небольшую комнатку напротив нейрохирургических операционных, и я почувствовал, как моя надежда гаснет.

Доктор Сингх сел за стол, на котором стоял компьютер, и жестом предложил мне свободный стул. Сам он включил компьютер и принялся рыться в стопке медицинских бланков, сложенных на углу стола. За его спиной крутился большой вентилятор на подставке, и края бланков трепетали в потоке воздуха.

– Прошу прощения, сегодня что-то душновато, вы не находите? Когда же наконец закончится эта жара?!

Доктор явно преуменьшал проблему: я давно чувствовал, как обильно проступает у меня под мышками пот, однако сейчас мне было не до вежливых разговоров о погоде, поэтому вместо ответа я уставился на мыски своих ботинок. Доктор Сингх, впрочем, не заметил моего молчания, так как его компьютер наконец-то загрузился. Несколько минут врач изучал что-то на экране, потом вздохнул.

– Скажу вам прямо, профессор: ваша жена… словом, прогноз не слишком благоприятный. Когда вчера вечером миссис Хоббс привезли к нам, ее центральная нервная система уже практически перестала функционировать. К счастью, медперсоналу скорой удалось поддержать ее дыхательный рефлекс и… С их стороны это настоящий подвиг, так как мы не знаем, как долго ваша жена оставалась без сознания, прежде чем вы ее нашли. С другой стороны, даже сейчас невозможно предсказать, какие последствия может вызвать длительное кислородное голодание. В настоящий момент ваша супруга пребывает в искусственной коме. Как только мы сможем точнее определить повреждения, можно будет принять решение о дальнейшем лечении – с вашим участием, разумеется…

Он замолчал, вопросительно глядя на меня. За последние полгода я почти отвык говорить, но врач ждал моих слов. Существуют различные способы, чтобы показать это собеседнику: вопросительно приподнятая бровь, слегка склоненная голова, нетерпеливое покашливание… Доктор Сингх избрал последний способ.

– Я прекрасно понимаю, как вам тяжело, профессор, – проговорил он, видя, что я по-прежнему не реагирую. – Можете не сомневаться, мы делаем для вашей жены все, что только в наших силах. Ну а пока ситуация не прояснилась, мы в полном вашем распоряжении. Например, наша группа психологической помощи родственникам…

– Мне не нужна психологическая помощь, – перебил я. Собственный голос показался мне куда более хриплым, чем обычно. И более тихим.

– Я вас хорошо понимаю, профессор, можете мне поверить. Далеко не каждый нуждается в помощи специалистов, и тем не менее… Судя по вашей карте, вас когда-то уже направляли к нам? Я имею в виду – к нашим семейным психологам?.. Правда, вы не пришли на прием, но…

Оторвавшись от экрана, доктор Сингх повернулся ко мне, и я достал очки. Выбившейся из-под ремня поло́й рубашки, я протер стекла, хотя и не был уверен, что это принесет какую-то пользу. Для меня это был способ уйти от немедленного ответа, как называла подобную тактику Мэгги. И она была совершенно права.

– Послушайте, я вовсе не собираюсь советовать вам, как лучше поступить. И я не буду настаивать, чтобы вы непременно встретились с нашими психологами. Просто… просто мне хотелось бы, чтобы имели эту возможность в виду. Наши специалисты дежурят в больнице круглосуточно, семь дней в неделю. Такие ситуации, как ваша, встречаются гораздо чаще, чем можно предположить, а наши врачи из группы семейной поддержки прекрасно подготовлены… Самое главное, чтобы вы знали: вы не один и всегда можете рассчитывать на профессиональную помощь или совет.

Он говорил совершенно серьезно, но его слова показались мне насмешкой. Или особо утонченным издевательством. Доктор Сингх описал ситуацию предельно точно. Я один. Я один и я чувствую себя даже более одиноким, чем до того, как с Мэгги случилось то, что случилось. Да и как человеку понять, каково это – остаться совершенно одному, покуда он не испытает это на собственной шкуре?

– Как я уже сказал, на данном этапе мы мало что можем сделать – только наблюдать за состоянием миссис Хоббс, поэтому я рекомендовал бы вам вернуться домой. Вам необходимо поспать, поесть, успокоиться… Но сначала можете навестить вашу жену, если хотите.

– Да, – пробормотал я. – Да, да, конечно! Я хочу ее видеть!!

– Я уверен, профессор, вас не нужно ни о чем предупреждать, но мы обязаны говорить это всем родственникам. В настоящее время ваша жена находится в состоянии, близком к критическому, поэтому пусть вас не беспокоит то, как она выглядит. Если у вас есть какие-то пожелания или просьбы – сообщите мне или кому-нибудь из сестер. Миссис Хоббс лежит в отдельной палате, но наш персонал всегда находится поблизости на случай каких-либо… осложнений.

Доктор поднялся, и я последовал его примеру – правда, не так проворно. В мои шестьдесят семь двигаться быстро уже непросто, но я сделал все, чтобы не привлекать внимание доктора Сингха к своему возрасту. А вдруг врачи быстрее сдаются, если видят, что ты уже стар и тебя не окружает толпа встревоженных детей и внуков? Ради Мэгги я надеялся, что это не так, но все же…

Вслед за врачом я вышел из кабинета в коридор, заполненный ходячими больными и пустыми креслами на колесах, между которыми, огибая многочисленные препятствия, сновали врачи и медсестры, старательно избегавшие встречаться взглядами с родственниками. Хотел бы я знать, сколько еще семей столкнулись сегодня со своим худшим кошмаром? Вскоре, впрочем, закрытые пластиковыми занавесками боксы по обеим сторонам коридора закончились, и доктор Сингх повел меня через отделение интенсивной терапии, сразу за которым я увидел несколько дверей с блестящими металлическими ручками.

За одной из дверей лежала Мэгги. Я понял это по тому, как врач вдруг замедлил шаг, поглядел сначала в одну сторону, потом – в другую, и наконец потянулся к пейджеру якобы для того, чтобы проверить сообщения. «Нет!» – хотелось воскликнуть мне. Мне хотелось прижать его руки к бокам и остановить, чтобы он не мог больше сделать ни шагу, но… Чего бы я этим достиг? И что бы это изменило?.. Как ни старайся, рано или поздно мне все же придется столкнуться с тем, что я натворил, так что тянуть кота за хвост было бессмысленно. И я как мог заправил рубашку в брюки и засунул руки глубоко в карманы, чтобы они перестали дрожать.

Наконец доктор Сингх нажал блестящую ручку и толкнул дверь обеими руками. Тихо щелкнул замок. Шагнув вперед, он остановился, удерживая дверь для меня, но мои плечи оказались шире, чем оставленный им проем. Чтобы войти следом, мне пришлось повернуться боком и к тому же нагнуть голову – и все равно я стукнулся макушкой о притолоку. Да, я знаю, это немного странно, но за шестьдесят с лишним лет я так и не привык к своему слишком большому росту.

В палате царил полумрак, и я не сразу разглядел Мэгги. Ее койка оказалась достаточно высокой и была к тому же окружена множеством каких-то медицинских аппаратов, которые попискивали, вздыхали и перемигивались лампочками. В первые секунды мне даже трудно было представить, что теперь жизнь Мегс зависит от машин, похожих на электроосушитель воздуха – тот самый, который я по просьбе Мэгги каждую осень стаскивал с чердака и устанавливал на зиму в подвале.

Наконец мои глаза привыкли к скудному освещению, я сделал шаг вперед и вдруг почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Несколько секунд я вовсе не мог дышать, наконец я выдохнул, издав протяжный низкий стон, который, разумеется, тут же всполошил врача.

– Мне очень жаль, профессор… – начал он.

– Можно мне прикоснуться к ней? – спросил я, отмахнувшись от его извинений, и сделал еще один шаг вперед.

– Да, разумеется. Не бойтесь, ей вы не повредите. Сейчас сюда придет одна из сестер, она подробно расскажет вам о нашем распорядке, о необходимых процедурах и прочем. С ней вы можете обсудить даже план лечения миссис Хоббс… Ну а я пока оставлю вас наедине с супругой.

Он вышел, и на несколько секунд я почувствовал себя так, будто мы с Мэгги – снова молодожены, и хозяева пансиона поспешно пятятся от нашей комнаты, боясь, что мы накинемся друг на друга еще до того, как закроется дверь. И я действительно готов был отдать все, что у меня есть, лишь бы снова вернуться в те дни, когда Мэгги была непредсказуемой и импульсивной, я – неловким и стеснительным, но нам все равно не нужен был никто, кроме друг друга.

Сейчас Мэгги, полулежавшая среди казенных больничных подушек, казалась мне еще более миниатюрной, чем я помнил. Ее руки – тонкие и по-прежнему изящные – покоились на простыне, под тонкой, как бумага, кожей проступили синеватые вены, в одной из которых торчала грубая игла капельницы. Ни рядом с койкой, ни вообще в палате не было ни одного стула, и я решил, что мне, наверное, нельзя здесь оставаться. Но, с другой стороны, как оставить Мэгги одну? Как бросить ее здесь? Если бы она была в сознании, она бы, конечно, очень испугалась. Мэгги испугалась бы и само́й больницы, но еще больше – того, что ей не с кем поговорить, поделиться своими наблюдениями и мыслями, которые пришли ей в голову после пробуждения. Да, я знал, что подвел Мэгги. Я понимал, что в последние месяцы ей был отчаянно нужен кто-то, с кем можно поговорить, а не молчаливый – и молчащий – слушатель, каким был я, и теперь я просто не мог ее бросить!..

Преодолев какую-то непонятную робость, я осторожно, словно пытаясь погладить пугливую соседскую кошку, прикоснулся к ее руке. Кожа Мэгги оказалась теплой, и я невольно вздрогнул: это было совершенно неестественно! Даже в самые жаркие летние вечера, когда мы возвращались на велосипедах домой, Мэгги клала свои ладони на мой разгоряченный лоб, и они всегда оказывались сухими и прохладными. Прохладными!.. Да и на протяжении всей нашей совместной жизни Мэгги то и дело просила меня согреть ей руки. А теперь?.. Да, мы всегда нуждались друг в друге, но не только. Мы выбрали один другого, мы хотели быть только друг с другом, и в этом заключалось наше, увы, не слишком безмятежное счастье. К сожалению, понять это я смог лишь теперь, когда самое дорогое оказалось у меня отнято.

Позади послышались тихие шаги, и я осторожно повернулся, не отпуская руку Мэгги. Это пришла медсестра. Ее голубые пластиковые бахилы негромко шуршали по линолеуму, когда она двинулась к каким-то приборам в глубине комнаты. Не знаю, как давно она уже была здесь, но, когда я обернулся, медсестра сразу это заметила, и я подумал, что ее, возможно, прислали, чтобы за мной присматривать.

– Если хотите, я могу принести вам стул, – проговорила она с мягким йоркширским акцентом, который казался очень уютным и ободряющим. – Не годится вам все время стоять.

Медсестра была молодой. На вид ей было – сколько?.. Вряд ли больше двадцати пяти. Кроме того, она была наделена тем естественным обаянием, каким обладала и Мэгги: казалось, от одного только ее присутствия в палате сразу посветлело и стало легче дышать. И снова я на мгновение перенесся на сорок лет назад, окунувшись в холодную мелкую морось, желтый свет уличных фонарей и выводимый пьяными голосами рождественский гимн «Добрый король Венцеслав», который стал саундтреком нашего первого свидания.

– Так принести вам стул? – снова спросила сестра, прервав мое путешествие по тропам воспоминаний. – Мне это совсем не трудно, честное слово.

– Спасибо. Был бы вам весьма признателен.

Бо́льшую часть прошедших суток я каким-то чудом держал себя в руках, но сейчас, столкнувшись с самым обыкновенным человеческим участием, я вдруг почувствовал, что вот-вот сорвусь. К счастью, медсестра вернулась быстро и даже разложила для меня легкий складной стульчик, отчего я почувствовал себя чем-то вроде почетного гостя на самом неприятном в моей жизни пикнике.

– Как вас зовут? – спросил я, даже не пытаясь разглядеть ее беджик с именем. Во-первых, в палате было все же слишком темно, а во-вторых, мне не хотелось, сидя у больничной койки жены, пялиться на грудь другой женщины.

– Дейзи.

– Хорошее имя. Вам идет. – Я попытался улыбнуться, но вся нижняя часть моего лица словно превратилась в подсохшую глину, которая грозила осы́паться от малейшего движения.

– Мне очень жаль, действительно очень жаль, что с вашей женой случилось такое несчастье, – проговорила Дейзи, заметив, как опустились уголки моего рта.

Примерно минуту или немного больше мы молча смотрели, как грудь Мэгги вздымается и опадает в такт мерной работе аппарата искусственной вентиляции легких. Ее губы слегка приоткрылись, и от этого лицо Мэгги казалось таким беспомощным, словно она готова была сдаться, уступить. И это тоже было так не похоже на нее, на мою Мэгги! Эта неестественная сдержанность, это молчание… даже присутствие медицинской сестры, которая ухаживала за Мэгги точно так же, как она сама поступала всю жизнь и за что в конце концов была наказана – все это абсолютно не вязалось с той Мэгги, которую я знал и любил.

– Вы можете поговорить с ней, – промолвила наконец Дейзи. – Здесь так тихо, что многие просто боятся или стесняются говорить вслух, но вы об этом не думайте. Вашей жене очень важно слышать ваш голос.

Я сглотнул. Что сказала бы Дейзи, если бы знала?.. Почему-то я решил, что она мудра не по возрасту – должно быть, в силу профессии ей слишком часто приходилось сталкиваться с чужими страданиями. Но даже если я прав, сможет ли она понять?

И я вспомнил тот день, когда голос впервые мне изменил. Я был на грани того, чтобы признаться Мэгги в том, что́ я совершил. Я знал, к каким последствиям привел мой поступок, и испытывал такое острое, такое всепоглощающее чувство вины, что у меня не было никаких сомнений: я просто обязан обо всем рассказать Мэгги. Слова признания уже готовы были сорваться с кончика моего языка – по крайней мере так мне тогда казалось. Набравшись мужества, я на цыпочках подошел к двери нашей спальни и… и увидел ее. Одна в полутемной комнате, она пыталась сесть, чтобы дотянуться до стакана с водой на ночном столике – бледная тень той женщины, какой Мэгги когда-то была. Именно в этот момент я решил, что не должен ничего говорить, чтобы не сделать ей еще больнее. Мэгги и без того едва держалась, и я просто не имел права обрушить на нее еще одну порцию плохих новостей. Я не мог сказать ей то, что собирался, потому что это означало бы, что Мэгги уйдет от меня. И каждый последующий день, когда я не мог найти в себе силы заговорить и когда тишина словно могильным саваном окутывала нас обоих, я жил со все возрастающим ощущением собственной вины и жгучего стыда. Молчание буквально душило меня, но все же это было лучше, чем признаться Мэгги во всем – и потерять ее навсегда.

Дейзи деликатно кашлянула, возвращая меня из мучительного прошлого к мучительному настоящему.

– Вот что я вам скажу, Фрэнк… Я, конечно, не врач, так что не поймите меня неправильно, но мне приходилось видеть таких больных, и я знаю: иногда голос близкого человека действует лучше, чем любые приборы и любые лекарства. Почти все пациенты, находящиеся в коме, слышат, когда с ними разговаривают. Знакомый голос напоминает им обо всем хорошем – о том, ради чего стоит очнуться, и ускоряет выздоровление. Вы меня понимаете?

Я не совсем понял, но все равно кивнул. Я ясно видел, что Дейзи искренне сочувствует Мэгги, хотя кто она для нее? Посторонний человек, всего лишь еще одно имя в списке пациентов реанимации, и все же… Я уже обратил внимание, что у Дейзи были довольно большие пальцы – длинные и сильные пальцы человека, привыкшего к физическому труду, но, когда она поправляла простыню на груди Мэгги, где проходили какие-то трубки, эти пальцы двигались очень осторожно и нежно. Уверен, Мэгги сумела бы это оценить.

– Можете рассказать ей новости, – предложила Дейзи. – Вам, наверное, есть чем поделиться с миссис Хоббс, особенно после того, как вам выпал такой трудный день. Или, может быть, вы хотите открыть ей какой-то секрет, что-то такое, что уже некоторое время было у вас на уме, но вы не успели ей сказать?..

– Да, такой секрет у меня, конечно, имеется… – я пытался говорить беззаботно, но выходило глупо и неловко.

– Простите, что?.. Я не расслышала. Вы почти шепчете… – Дейзи взглянула на какой-то экран рядом с койкой Мэгги и захлопнула свой блокнот.

– Извините. Я… у меня действительно есть кое-что, чем я давно хотел с ней поделиться… И это очень важно. Не представляю, почему я ничего не рассказал ей раньше.

От собственной лжи меня бросило в жар. Прижав к губам сжатый кулак, я почти силой заставил себя взглянуть Мэгги в лицо, но ее глаза по-прежнему были закрыты. И почему я не замечал, какой маленькой и хрупкой она стала? Правда, Мэгги никто бы не назвал крупной женщиной – она была на добрый фут ниже меня, но сейчас от нее осталась одна тень.

И снова я вспомнил, как в первую зиму, которую мы прожили вместе, я удивлялся тому количеству свитеров, которые ей приходилось натягивать на себя, чтобы не мерзнуть. Она носила их даже дома, в нашей первой съемной квартире, которая, по правде сказать, действительно была холодновата. Центральное отопление еле грело, и Мэгги приплясывала с ноги на ногу, словно инструктор по аэробике, пока я без толку нажимал кнопки в бойлерном шкафу. Мне, впрочем, было совсем не холодно – я уже тогда знал, что Мэгги несет с собой уют и тепло куда бы она ни пошла, хотя она и выглядела как недокормленная девочка-подросток.

– Только не будьте жестоки, Фрэнк, – снова посоветовала Дейзи. – Не выпаливайте все сразу, чтобы не напугать и не расстроить миссис Мэгги. Действуйте постепенно, начните с хороших новостей, с каких-нибудь забавных эпизодов. Пусть ваша жена почувствует, что ее по-прежнему любят. Будет очень хорошо, если вы напомните ей о тех случаях в вашей жизни, когда вам удавалось ей это показать.

Должно быть, мое лицо не выражало ничего, кроме чистой и беспримесной паники, поскольку Дейзи опустила ладонь мне на плечо и слегка сжала, отчего складки и морщинки на моей измятой рубашке расправились.

– Не волнуйтесь, сэр. Просто поговорите с ней, не теряйте времени, хорошо?..

2

Но в тот первый день я не задержался в больнице надолго. Как только Дейзи вышла, я почувствовал, как, вопреки моим благим намерениям, ко мне возвращается моя молчаливая сдержанность. Пробиться сквозь нее было по силам только Мэгги, которую не смущали ни мои сделанные из лучших побуждений, но всегда не к месту и не ко времени замечания, ни моя болезненная застенчивость, которая не давала мне запросто сойтись с незнакомым человеком. Наверное, за все годы, что мы провели вместе, Мэгги никогда не казалась мне настолько чужой, как сейчас, – тонущее в хаосе эластичных трубок и разноцветных проводов сморщенное, худое лицо, на которое то и дело ложатся отблески сигнальных лампочек на странных приборах, издающих негромкие попискивания по мере того как они производят замеры пульса, давления и прочего.

Мне так много нужно ей сказать, что я даже не знаю, с чего начать. Мне ясно одно: нельзя начинать с причин, которые заставили меня замолчать. Да и Дейзи советовала мне попробовать что-нибудь забавное и легкое – что-нибудь такое, что способно вернуть Мэгги из тех мрачных глубин, в которые она неумолимо погружалась все глубже. «Поговорите с ней о чем-нибудь приятном», – говорила сестра. Проблема, однако, заключалась в том, что я никогда не умел, что называется, «трепать языком». Даже в молодости красноречие не было моей сильной стороной. «Сдержан, немногословен, замкнут» – так было написано в моей школьной характеристике, которую я отправил в университет вместе с заявлением о приеме. Моя мать всегда считала меня тихоней – так во всяком случае она описывала мой характер своим подругам, родственникам и даже разъездной мозольной операторше, которая являлась к нам со своим набором пемз и терок каждую четвертую субботу месяца. Да, подумалось мне, сейчас от меня примерно столько же пользы, сколько от зонтика во время урагана. Как я вообще смогу сделать то, что от меня требуется?

Выйдя на улицу, я сел в небольшой автобус, который останавливался почти у самых дверей больницы. Он перевозил не людей – страдания… Его пассажиры старались не смотреть друг на друга, не встречаться взглядами, потому что это могло стать последней каплей… или, лучше сказать, последней соломинкой, способной сломать спину и тем, кто страдает, и тем, кто вынужден наблюдать за всеми не слишком приятными и даже постыдными подробностями этих страданий. И как насчет тех, кто причинил своим близким эти страдания? Сомневаюсь, что в этом автобусе их – меня! – встретили бы с распростертыми объятиями, поэтому я занял место у окна, а на свободное сиденье рядом положил свою сумку.

На одном из светофоров я видел, как парочка, собиравшаяся переходить улицу, едва не пропустила зажегшегося зеленого человечка. Эти двое стояли, обняв друг друга за талию, и смотрели друг на друга так пристально, что вообще ничего не замечали. Позади них какая-то семья, состоявшая из родителей, двоих детей и игривого молодого лабрадора разгружала потрепанный «универсал». Несколько студентов ехали по дороге на велосипедах по трое в ряд, не обращая внимания на тащившийся за ними хвост сердито сигналящих автомобилей. Я смотрел на всех этих людей и думал о том, что еще никогда я не был так одинок. Быть может, брак – наш брак – с самого начала служил для нас с Мэгги средством справиться с одиночеством?

День выдался на редкость жаркий, но в палате у Мэгги, где работал кондиционер, я совершенно этого не чувствовал. Но когда, сойдя с автобуса, я преодолел невеликое расстояние от остановки до нашего дома, мне уже казалось, будто на меня направлено не меньше сотни включенных на полную мощность промышленных фенов. Во рту у меня пересохло до такой степени, что я невольно спрашивал себя, смогу ли я когда-нибудь снова чувствовать себя нормально. Достав ключ, я вставил его в замок после двух или трех неудачных попыток, потому что руки у меня тряслись. Наконец дверь поддалась и свет низкого августовского солнца проник в прихожую. В его золотых лучах плясали и кружились сверкающие пылинки, которые сквозняком постепенно сносило к месту преступления. Чьего преступления, спросил я себя, направляясь к ведущей наверх лестнице. Ее или моего?..

Заставить себя выйти на кухню я не мог. Пока не мог. Не зажигая света, я поднялся по лестнице и двинулся прямиком к спальне. К нашей спальне. Я всегда говорил о ней так, во множественном числе, и не собирался отказываться от этой привычки сейчас. Чего бы я только ни дал, чтобы Мэгги вернулась, чтобы она снова оказалась здесь, чтобы снова лежала на своей половине нашей общей кровати, застеленной белоснежным крахмальным бельем. Впрочем, почему именно на своей? Насколько я помнил, Мэгги могла лежать на любой стороне, а также посередине кровати и даже по диагонали. Раньше мне никогда не приходило в голову, что такая маленькая женщина может занимать столько места. По ночам во сне, она вертелась и извивалась как угорь, пока я не оказывался висящим над пустотой на краю матраса, прикрытый лишь жалким уголком нашего двуспального одеяла. Никогда бы не подумал, что настанет время, когда мне будет этого не хватать.

В задумчивости я провел кончиками пальцев по стопке книг, скопившихся на столике возле кровати. Здесь было несколько романов из благотворительного магазина, изящно изданная «Жена», по которой недавно был снят фильм (я купил ее Мэгги на Рождество несколько лет назад), и еще одна книга в пластиковой библиотечной обложке, срок возврата которой давно истек. Три года назад, когда Мэгги вышла на пенсию, она решила, что будет работать добровольной помощницей в библиотеке Саммертауна, которую как раз собирались закрыть. «В знак солидарности!» – заявила она, когда сообщила мне о своих планах. Я тогда не понял, в знак солидарности с кем – с книгами или с перегруженными работой профессиональными библиотекарями, у которых хватало забот и без нависшей над ними угрозы прекращения государственного финансирования? На новом месте Мэгги очень нравилось – нравились люди, нравилась царившая там тишина (словно в святилище, говорила она). Через год я тоже ушел на пенсию, но она продолжала работать, и только когда случилось то, что случилось, Мэгги ушла из библиотеки. Наверное, это очень трудно – помогать другим и быть не в силах помочь самому себе.

В последние годы Мэгги вертелась в постели уже не так сильно, как раньше, но спала плохо. Перед сном она пыталась читать, надеясь таким способом привести нервы в порядок, но когда я наклонялся, чтобы поцеловать нежный участок кожи у нее за ухом или погладить по внутренней стороне предплечья, как ей когда-то нравилось, я видел, что книга, которую Мэгги держала в руках, открыта на той же странице, что и вчера, а рассеянный, затуманенный взгляд устремлен в пространство. Если я спрашивал, можно ли гасить свет, она как правило соглашалась, но я знал, что мы оба заснем не скоро. Какое-то время спустя, убедившись, что она не спит, я принимался водить кончиком пальца по ее пояснице под задравшейся пижамной курточкой, рисуя на нежной коже разные завитушки и фигуры. Это напоминало мне наши первые свидания, когда я еще боялся сказать о своей любви вслух и вместо этого писал свое признание пальцем на ее спине – трусливый компромисс, полумера, которая, однако, требовала всей моей отваги.

Сбросив ботинки, я повалился на опустевшую кровать прямо поверх покрывала. Мне отчаянно хотелось снова прикоснуться к Мэгги, снова сказать ей, как сильно я ее люблю. Но вскоре усталость взяла свое, я начал задремывать, однако и в полусне я видел только лежащую рядом со мной Мэгги, которая выпрастывала из-под одеяла тонкую руку, чтобы, как всегда, крепко меня обнять.

На следующий день, когда я пришел в больницу, на сестринском посту со мной поздоровалась, назвав меня по имени, какая-то женщина, которую я совершенно точно видел впервые в жизни. Надеюсь, подумалось мне, это не означает, что они здесь уверены – мне придется ходить в больницу еще достаточно долго. Дейзи нигде не было видно, и я невольно испытал острый приступ неуверенности. Она казалась мне такой спокойной, такой невозмутимой и не склонной выносить суждения, что мне не хотелось потерять еще и ее. Оглядывая приемный покой, где собралось уже немало пациентов, я искал Дейзи глазами и наконец заметил ее в дальнем углу. Она сидела за монитором в одной из небольших компьютерных кабинок, так что мне были видны только ее спина и натянутые на бедрах больничные брюки. Чувствуя, как у меня отлегло от сердца, я шагнул вперед и откашлялся, чтобы привлечь ее внимание. Вышло чересчур громко: беременная женщина, сидевшая на пластиковом стуле в пяти футах от меня, поспешно прикрыла рот и нос платком, и я покраснел как человек, который совершил какую-то чудовищную бестактность. Впрочем, своей цели я достиг.

– Доброе утро, профессор! – Дейзи широко улыбнулась и, развернув кресло, поднялась мне навстречу, упираясь в колени руками. Она оказалась даже выше ростом, чем мне показалось вчера – всего на полголовы ниже меня – и была, что называется, «крепенькой»: так частенько говаривала Мэгги, с удовольствием разглядывая молодые деревца на нашем заднем дворе.

– Вы не против, что я называю вас профессором?.. – спросила Дейзи, выбираясь из кабинки и увлекая меня в коридор. Сегодня ее густые темно-каштановые волосы были собраны в «конский хвост», который при каждом шаге раскачивается из стороны в сторону.

– Я… гм-м… Гхм.

– Что с вами? Язык проглотили?.. – Мимолетно обернувшись, Дейзи улыбнулась с такой очаровательной непосредственностью, какой мне всегда не хватало в общении даже с родственниками, не говоря уже о посторонних.

– Зовите меня Фрэнк, Дейзи, – сказал я решительно. – Просто Фрэнк.

Дейзи еще раз улыбнулась, и я решил, что впервые в жизни мне удалось сделать хоть какую-то мелочь правильно. Но когда мы дошли до дверей палаты – как и вчера, плотно закрытой – я почувствовал, как тают мои проснувшиеся было надежды.

На этот раз жалюзи на окнах были подняты. Я оглядел небольшую, скудно обставленную палату и вдруг почувствовал смущение от того, что явился с пустыми руками.

Дейзи каким-то образом угадала, о чем я думаю.

– В палате необходимо поддерживать стерильную чистоту, – сказала она. – Поэтому здесь почти нет мебели. Но ваш стул я не стала уносить, чтобы вы могли подольше поговорить с миссис Мэгги.

И, обойдя меня, Дейзи шагнула к окнам и чуть-чуть опустила жалюзи, чтобы яркий свет не резал мне глаза.

– Как прошел ваш вчерашний вечер? – спросила она.

– Не слишком хорошо, – признался я.

– Я вас понимаю, Фрэнк. Вам сейчас нелегко. И все равно миссис Мэгги будет приятно знать, что вы здесь.

– Я… боюсь, – эти слова сорвались с моего языка, прежде чем я успел их как следует обдумать.

– Я понимаю, – снова сказала она, – но поверьте: если сейчас вы не станете с ней разговаривать, будет еще хуже. Тогда, если что-то вдруг пойдет не так, вы будете жалеть о том, что молчали… А сожаление хуже всего.

Я почувствовал, что Дейзи собирается уйти, и мне захотелось, чтобы она осталась. Обязательно осталась. С ней я чувствовал себя в безопасности – она была мостом, каналом связи между Мэгги и мной.

– Дейзи, – позвал я, когда она шагнула к двери. – Что́ я должен говорить?

Ее лицо не изменилось, только легкая улыбка тронула уголки губ. Вероятно, я был не первым, кого ей приходилось учить, как вести себя у постели больного.

– Что хотите, Фрэнк… Если не знаете, с чего начать, попробуйте рассказать ей историю вашей жизни вдвоем. С самого начала, такой, какой вы ее помните, какой она вам представляется… Миссис Мэгги будет рада услышать ее от вас, к тому же начинать с начала всегда легче. И помните, вас никто не торопит. Не спешите, скажи́те ей все то, что хотели сказать, но не успели.

Я кивнул.

– Только не забудьте: не все сразу! – и с этими словами Дейзи исчезла за дверью.

Я придвинул свой стульчик поближе к койке, стараясь не задеть бесчисленные трубки и кабели. Голова у меня слегка кружилась – я думал о том, сколько всего я могу сказать, сколько я должен сказать, и как мало из возможных тем кажутся мне уместными. Кроме того, трудно начать говорить, если замолчал так давно…

– Доброе утро, Мэгги, – произнес я наконец. Мой голос показался мне самому каким-то чужим, незнакомым, похожим на хриплое карканье. – Дейзи советует сказать тебе то, что мне следовало бы сказать раньше… Что ж, устраивайся поудобнее.

Я запнулся, припомнив ее легкий, как перышко, смех, на который Мэгги не скупилась, даже когда мои шутки были неуклюжими, а анекдоты – бородатыми. Потом мне показалось, что трубка капельницы в руке Мэгги, которую я по привычке взял в свою, слишком натянулась, и я поспешил выпустить ее, пока какой-нибудь из этих хитрых приборов не просигналил на сестринский пост, что я веду себя неподобающим образом, и меня не вышвырнули из больницы с позором.

– Я… я… Ты слышишь меня, Мэгги? Слышала ли ты, что́ я только что говорил? Нет? Ну ладно… Господи, Мэгги, я, наверное, уже никогда не исправлюсь, правда?..

Почти минуту я боролся с желанием поскорее уйти, чтобы назавтра повторить свою сегодняшнюю – и вчерашнюю – безуспешную попытку заговорить. Потом я вспомнил наш пустой дом, где на каждой вещи – на стуле, на стенах, на электрических выключателях – лежал ясный отпечаток личности Мэгги. Какой же я муж, если брошу ее здесь и вернусь туда, где меня не ждет ничего, кроме одиночества? Холодный, равнодушный, трусливый – вот какой! За прошедшие сорок лет я совершил немало ошибок, но никогда, никогда я не мог сказать, что не люблю Мэгги.

Я медленно выпрямился, мысленно представляя, как мои позвонки занимают правильное положение, образуя идеально прямую линию.

– В общем, Мегс, я вот что скажу… Мы оба знаем, что я не люблю много говорить, да и рассказчик из меня отвратительный, но тебе придется примириться с этим, потому что я решил остаться. Надолго ли?.. До тех пор, пока ты не проснешься. Видишь, у меня даже стул есть…

Нет ответа.

– Ты должна знать, что случилось, Мегс. Почему я замолчал. Почему отдалился… На самом деле я не отдалился, но со стороны это выглядело так, словно я больше не хочу… Но на самом деле…

Я был уверен, что при этих словах ее глаза широко распахнутся, а губы округлятся изумленным «о». Наконец-то! Вот он – ответ, который она искала долгих шесть месяцев. Ответ, который едва не отнял ее у меня навсегда.

– Я не могу отпустить тебя, не сказав всего.

Когда я произнес эти слова вслух, они испугали меня самого, и я мысленно выругал себя последними словами. Вряд ли Дейзи имела в виду что-то подобное, когда говорила о «смешных вещах» и «забавных случаях». Совсем наоборот.

– Я не могу отпустить тебя, и все тут! Я не могу без тебя. Правда, не могу, – проговорил я горячим шепотом и снова потянулся к ее руке. – И мне очень жаль, что все получилось именно так. Ты даже не представляешь, насколько сильно я жалею. Прости меня, Мегс. Кстати, ты помнишь, что именно эти слова я сказал тебе, когда мы познакомились? Помнишь, Мегс?.. «Прошу прощения»… Я – помню, и знаешь, что́ я тебе скажу? Все наши сорок с лишним лет я каждый день думал о том, почему тогда мне не пришло в голову ничего более умного. А еще я думал о том, что́ я хотел бы сказать тебе в тот самый первый раз…

– Когда я увидел тебя тогда, первыми, что я разглядел, были твои глаза и красный кончик носа, который рдел словно маяк в пургу. Ниже него твое лицо было замотано толстым шерстяным шарфом, из-под которого виднелось лишь несколько прядей волос. Ты появилась точно так же, как появлялась потом всегда – так налетает циклон или ураган. Стремительные взмахи рук, дождь воздушных поцелуев, крепкие объятья и отрывистые восклицания, а главное – ощущение тепла, которое почувствовали все, кто находился поблизости, хотя в тот день было градуса три или четыре ниже нуля.

Раньше я тебя здесь не видел – это я знал совершенно точно. К тому времени я провел в Оксфорде уже пять лет и был по горло занят своей докторской диссертацией. В нашей лаборатории почти не было женщин, однако и в свободное время я не слишком обращал на них внимание. И все же я был совершенно уверен, что никогда в жизни не видел такой девушки, как ты.

Паб «Роза и Корона» с его дешевым пивом и просторной открытой верандой считался неофициальной штаб-квартирой нашей лаборатории эволюционной биологии. В этом утверждении, впрочем, есть некоторая натяжка, поскольку бывали мы там довольно редко: в те времена мы, молодые, увлеченные исследователи, работали днями напролет, нередко прихватывая и те вечерние часы, которые большинство людей обычно уделяют общению в неформальной обстановке. Это, впрочем, не отменяет того факта, что паб «Роза и Корона» нравился нам больше других. Он находился достаточно далеко от Города Дремлющих Шпилей, чтобы там почти не появлялись увешанные фотоаппаратами туристы, и в то же время располагался на конечной остановке одного из городских автобусных маршрутов, благодаря чему те из нас, кто еще держался на ногах после редких, но бурных вечеринок, могли без труда добраться до университетского общежития.

Тебя я заметил сразу. Я знаю, это звучит банально, но именно так оно и было. Думаю, я заметил бы тебя, даже если бы, спеша поскорее обнять своих праздновавших в углу друзей, ты не задела локтем стакан моего приятеля Петра.

В преддверии Рождества в городе появилось немало новых лиц: в основном это были те, кто работал в других местах и вернулся в Оксфорд, чтобы провести праздничную неделю с родными. Мы же, – компания академических затворников, – находились слишком далеко от родных мест, чтобы встречать праздник в собственных гостиных (тот же Петр вообще приехал в Оксфорд из Польши). Что касалось меня, то мне просто не хотелось в очередной раз разочаровывать родителей, уже давно ожидавших, что их двадцатисемилетний сын приедет домой с невестой. Да, такова была реальность «свободных семидесятых»: бунтарские идеи десятилетия владели умами в столице, однако уже в «ближних графствах» [2] о них мало кто слышал. Даже в Гилфорде, где в стандартном доме на три спальни жили мои родные, все еще преобладал патриархально-консервативный уклад, хотя до центра Лондона было оттуда всего сорок минут на электричке.

Вот почему я нисколько не расстроился, не попав домой на праздники. Конечно, родители желали мне добра; я любил их, и они любили меня, но каждый раз, когда я возвращался под отчий кров, окружающее казалось мне каким-то маленьким и провинциальным. И то сказать, в нашей семье никогда не обсуждали никаких важных вещей, не говоря уже о проблемах мироздания, которые здесь, в Оксфорде, бывало не давали нам уснуть до поздней ночи. До́ма было спокойно, уютно и… скучно. С самого начала мои родные считали, что я должен пойти по стопам отца, владевшего гаражом, а впоследствии – продолжить семейный бизнес. Наука, считали мои родные, это, конечно, хорошо, но лучше оставить ее внутри школьных стен, чтобы без помех строить реальную, осязаемую карьеру. Когда я выбрал университет, им потребовалось некоторое время, чтобы к этому привыкнуть, но я знал, что в глубине души они по-своему мною гордятся.

В Оксфорде я, напротив, чувствовал себя как дома. Здесь мне было хорошо, как нигде и никогда прежде. Здесь я обзавелся отличными друзьями, большинство из которых были такими же социально неадаптированными интровертами, каким был и я. Здесь никто не смеялся над теми, кто во время лекций садился в переднем ряду или делал слишком много записей. Пока я учился, мне постоянно казалось, будто я что-то пропускаю или недополучаю чего-то важного, и я прилагал все силы, чтобы это важное отыскать и усвоить. Когда-то я полагал, что в Оксфорде я буду курить толстые сигары, ходить по вечеринкам и приемам и проводить время с женщинами по имени Камилла, Корделия или как-нибудь еще в этом роде, пока нас не застанут пробившиеся в будуар лучи утреннего солнца. В реальности же я проводил вечера в библиотеках, а ночи – за своим письменным столом. Это был единственный и по-настоящему мой способ приятного времяпрепровождения. Был, пока я не встретил тебя.

Тот день я ждал с нетерпением. Для меня и моих коллег была первая за несколько лет настоящая рождественская вечеринка. Денег у нас всегда было мало, поэтому ничего особенного мы не планировали, но в том году нам повезло: примерно за неделю до праздника двое университетских кураторов, явившись в лабораторию, опустили в стеклянную колбу несколько банкнот, чтобы у нас было, на что встретить праздник. Даже не знаю, что было бы, если бы руководство отдела не проявило столь неслыханную расточительность. Впрочем, знаю… Я бы все равно торчал поблизости от твоего столика, пытаясь расшифровать твои жесты и гримасы, словно я был зрителем на выступлении прославленного мима, а не одним из клиентов на веранде паба.

Ты была душой компании, что меня нисколько не удивило. Впоследствии я узнал, что тебе всегда нравилось привлекать внимание, быть сосредоточием всех взглядов. Слева от тебя сидел парень в твидовом пиджаке с волосами соломенного цвета, который ловил каждое сказанное тобой слово и смеялся твоим шуткам чуть громче и чуть раньше, чем остальные. Я, однако, каким-то образом сразу почувствовал, что между вами существует определенная дистанция, поэтому ничтоже сумняшеся списал его со счетов, как еще одного неофита, подпавшего под твои чары.

Моим коллегам понадобилось не слишком много времени, чтобы заметить: сегодня мои мысли и мое внимание находятся где-то далеко. Петр толкнул меня локтем и отпустил пару грубоватых шуток, но я лишь порадовался тому, что четыре года докторантуры не избавили приятеля от неудобопонимаемого польского акцента. Пожалуй, только Джек, наш лаборант, который посвящал около сорока часов в неделю размножению тритонов, отпустил единственное за вечер разумное замечание.

– Что ты теряешь, Фрэнк? – спросил он. – Что, кроме еще одной ночи в пустой, холодной постели?

И когда я увидел, что ты встаешь, чтобы в свою очередь сделать заказ для всей компании, я понял: вот он, мой шанс! Да и друзья не позволили бы мне его упустить. Как только ты поднялась со скамьи и, выбравшись в проход, двинулась к стойке, держа в руках пустые стаканы, они отправили меня за очередной порцией пенного, предварительно сунув мне в руки все, что оставалось в нашей глиняной свинке.

В пабе было тепло и душно, мои очки моментально запотели, и я, прокляв свое слабое зрение, почти пожалел, что не оставил очки в общежитии. Правда, один раз я так уже поступил (это было на первом и единственном за последние два года свидании, когда я пригласил в ресторан ассистентку из Глазго), но тогда все закончилось не слишком удачно: Фиона (так звали мою так называемую «девушку») была не особенно довольна, когда, вернувшись из туалета, я сослепу сел за столик другой женщины.

И я поскорее протер очки подолом свитера. Это было одно из лучших маминых творений – на груди зеленела разлапистая елка, и длинные блестящие нитки из вывязанных особым образом шаров и гирлянд на ней тут же зацепились за петли и винты оправы. В конце концов мне все же удалось протереть линзы от испарины, но моя решимость каким-то образом исчезла вместе с ней, и я почувствовал себя глупым и смешным. О чем я только думал, когда позволил себе надеяться, что такая девушка как ты, удостоит меня хотя бы взглядом, не говоря уже о том, чтобы согласиться на свидание? Я уже был готов признать поражение и отправить за очередной порцией пива нашего коллегу Джека, но тут снова вмешался Петр. По пути в туалет он как бы невзначай хлопнул меня сзади по спине, а когда я обернулся – подтолкнул меня таким образом, что я попятился, наткнулся на кого-то из столпившихся у барной стойки клиентов и тут же налетел прямо на тебя. На мгновение я испугался, что твоя башенка из составленных друг на друга пустых бокалов вот-вот опрокинется, и машинально вытянул вперед свободную руку, чтобы ее поддержать. Каким-то чудом мне это удалось. Еще бо́льшим чудом было то, что, потеряв равновесие, я все же сумел устоять на ногах и хотя бы частично спасти лицо.

– Прошу прощения… – Я вспыхнул, отчего мое лицо в одно мгновение сделалось таким же красным, как мои рыжие волосы. Неизвестно, что еще я бы сказал, но, к счастью, ты меня перебила. Останавливая поток слов, готовый сорваться с моего языка, ты прокричала, перекрывая шум множества голосов:

– Большое спасибо! Никогда не умела рассчитывать собственные силы, вот и набрала больше, чем могу унести. Можно угостить вас в знак признательности за помощь и все такое?..

– Нет. Впрочем, спасибо… То есть, я хотел сказать – мне очень приятно, но… – В качестве объяснения я звякнул монетками в одном из своих бокалов. – Я тут с друзьями. Сейчас моя очередь платить…

– Приятно встретить человека с принципами. По нашим временам это редкость. – Ты улыбнулась. Не знаю, быть может, это мое воображение сыграло со мной шутку, но мне показалось, будто ты сделала крошечный шажок в мою сторону.

Но, прежде чем я успел завершить свой анализ, ты отвернулась, чтобы сделать заказ, попутно очаровав бармена; он даже рассмеялся какому-то твоему замечанию, которое ты сделала, глядя, как струя сидра из крана бьет в дно одного из бокалов. И пока готовые порции одна за другой выстраивались перед тобой на стойке, у меня язык чесался спросить, нельзя ли осуществить твое предложение выпить как-нибудь в другой раз. Скажем, сразу после Рождества. Только вдвоем – ты и я.

Но я так и не издал ни звука. Щеки мои по-прежнему пылали, а ладони стали скользкими от пота. Пытаясь успокоиться, я стал думать о проблемах эволюции и мутации генов, о которых было написано в статье, лежащей в заднем кармане моих джинсов. «ДНК-мутации шпорцевых» – так, кажется, она называлась. Увы, никакая научная информация и никакие поточечные диаграммы адаптивных изменений не могли помочь мне одолеть смущение, сковавшее мои члены и язык. И уже не в первый раз мне пришло в голову, что, если так будет продолжаться и дальше, я, пожалуй, вряд ли сумею реализовать свои шансы на продолжение рода до того, как мне стукнет сорок.

Пока я раздумывал и колебался, ты как-то слишком быстро составила бокалы на любезно предложенный барменом поднос и вновь поглядела на меня. Убрав волосы за ухо, ты сказала:

– Что ж, спасибо еще раз…

– Фрэнк, – подсказал я. – Меня зовут Фрэнк.

– Мэгги, – представилась ты. – Вообще-то, я Марго, – спасибо моей мамочке, – но полным именем я почти не пользуюсь. Во-первых, оно звучит слишком старомодно, а кроме того, кто-то может подумать, будто у меня есть французские корни. Но я не француженка и вовсе не хотела бы ею быть.

– Хорошо, я запомню.

– Что именно? Что я не француженка или что я не хотела бы ею быть?

– И то и другое.

Ты улыбнулась моим словам. Улыбнулась и сказала:

– А что я должна запомнить о тебе?

На этот раз никакой ошибки быть не могло. Это была не игра воображения и не мое слабое зрение. Я был уверен: ты действительно шагнула ко мне и оказалась так близко, что край твоего подноса коснулся моей груди.

– Ах да!.. Фрэнк – мужчина с принципами. Хотя твой свитер вроде бы свидетельствует об обратном.

Я только пожал плечами (что еще мне оставалось?), и блестящие новогодние шары из металлизированной нитки ярко блеснули в свете ламп над стойкой. Должно быть, я действительно был похож на клоуна, потому что ты громко расхохоталась, закинув голову далеко назад, а я… На несколько секунд все окружающее для меня просто исчезло. Перестало существовать. Многоголосый шум переполненного зала стих, и наступила тишина. Обстановка паба расплылась, потекла разноцветным туманом. Теперь я видел только тебя. Ты была везде – передо мной, позади меня, вокруг меня. Умом я понимал: вот подходящий момент пригласить тебя на свидание, и в то же время мне было совершенно ясно, что любая попытка нарушить наступившую тишину была бы святотатством.

Ее нарушил Петр.

– Эй, Фрэнк! – заорал он. – Ты идешь или нет? Мы уже заждались!

– Тебя зовут! – крикнула ты, перекрывая дружный рев очередной подвыпившей компании, которая только что ввалилась в паб и, продолжая горланить рождественские гимны, захлопала ладонями по стойке бара. – Твои друзья хотят выпить, не следует заставлять их ждать. – И, голосом чуть более тихим, ты вдруг добавила, словно сообщая мне тайну, которая касалась только нас двоих:

– Счастливого Рождества, Фрэнк.

Через секунду ты уже вышла на веранду, а я понял, что не только пропустил свою очередь к бару, но и упустил шанс сказать тебе самое важное.

Что я должен был сказать тебе, Мегс? Разумеется, пригласить на свидание, но этого было бы совершенно недостаточно. Я понимал, что поклонников, добивающихся твоей благосклонности, у тебя хватает, поэтому мне хотелось сказать что-то, чтобы ты сразу поняла: то, что я к тебе чувствую – другое. Мне хотелось, чтобы ты знала: даже несмотря на запотевшие очки, я совершенно точно знал, на каком расстоянии ты от меня стои́шь, потому что в тебе было что-то, на что отзывалось мое естество. Именно тогда я понял, что ты и есть Та Самая Девушка. Тогда я тебе этого не сказал, потому что боялся тебя отпугнуть, но в глубине души я твердо знал: ты моя, Мегс.

Моя навеки.

3

После той самой первой встречи в пабе я думал о тебе постоянно. Не проходило и пяти минут, чтобы я не вспомнил о тебе – о твоей чарующей улыбке, о твоем естественном и неотразимом обаянии. Только подумать, что тогда нас разделял всего-навсего поднос с бокалами!

На следующий день, все еще кляня себя за упущенную возможность, я поехал домой в Гилфорд. Я по-прежнему был один, что вызвало у мамы и отца очередной приступ глубокого разочарования по поводу моей неспособности устроить свою семейную жизнь. К счастью, моя сестра Чесси, которая была моложе меня на два года, приехала на праздники с женихом, что до некоторой степени отвлекло от меня внимание родителей.

И все же мне пришлось нелегко. Неумолимые, словно часовой механизм, родители и родственники то и дело интересовались, есть ли у меня кто-нибудь и когда же я найду себе подходящую леди, чтобы создать семью, но я только отмахивался, делая вид, будто читаю материалы для своей будущей статьи или сражаюсь с кроссвордом. Нужно сказать, что мое непонятное одиночество всегда вызывало у домашних не только изумление, но изрядную иронию, поэтому свою озабоченность отсутствием у меня девушки они перемежали довольно едкими замечаниями – мол, я ни за что не отважусь на решительный шаг, пока не разработаю график «правильного ухаживания», который можно будет более или менее успешно применить к моим попыткам в этом направлении.

Но как, скажите на милость, мог я рассказать всем этим в общем-то неплохо относившимся ко мне людям, что всего несколько дней назад я встретил девушку, способную составить счастье всей моей жизни, но из-за собственной медлительности и неловкости позволил ей раствориться в темноте прокуренного паба, даже не попытавшись пригласить ее на свидание? В своем воображении я то и дело представлял, как ты сидишь рядом со мной за столом, как вместе со мной и родителями ты обходишь улицы, чтобы вручить рождественские подарки знакомым, как мы спим в моей детской кровати, накрывшись узким односпальным одеялом, и как вырабатываем свой собственный жар, когда одеяла оказывается недостаточно. За праздничным ужином с индейкой я мучил себя видениями, в которых ты встречаешь Новый год с другим мужчиной и звонко, заразительно смеешься, а на твоем пальце сверкает новенькое кольцо…

Как я ни старался, мне не удавалось выбросить тебя из головы, забыть о тебе. И даже когда я вернулся в Оксфорд, легче мне не стало – в частности потому, что парни из лаборатории не давали мне забыть о моем промахе. С какой стороны ни посмотри, тот январь стал самым тяжелым и мучительным в моей жизни. Я почти не спал и почти не ел (хотя на жалование лаборанта-исследователя и без того не особенно разгуляешься), поэтому не было ничего удивительного в том, что в конце концов я подхватил какой-то вирус.

Сухой, отрывистый кашель безжалостно рвал мне горло и днем и ночью, так что в конце концов глава семьи, у которой я снимал комнату, отправил меня к врачу (полагаю, не столько из жалости, сколько из-за того, что я не давал никому спать). Так я оказался в клинике в Джерико [3], где больных принимали без предварительной записи. Должно быть, мои сипы и хрипы произвели впечатление даже на врача, который недолго думая выписал мне антибиотики и строго-настрого наказал беречь себя, пока мой кашель не превратился во что-нибудь более серьезное.

Минут через пять меня уже выставили из кабинета в приемную, которая успела за это время наполниться пациентами. Из-за толпы я даже не сразу разглядел дверь, через которую вошел: мой взгляд невольно останавливался то на молодой матери, с усилием жонглировавшей двумя серолицыми младенцами, то на парочке с одинаковыми гипсовыми повязками на запястьях, то на подростках с остекленевшими глазами, которым не хватило сидячих мест и которые, поминутно переступая с ноги на ногу, подпирали стены приемной. Наконец я увидел дверь и, на ходу бормоча извинения, стал протискиваться к выходу, когда мое внимание вдруг привлек голос, доносящийся из-за неплотно прикрытой двери процедурного отделения в углу приемной.

Этот голос я узнал бы, где угодно.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь! – говорила ты. – Доктор всех примет, так что устраивайтесь поудобнее и ждите. Я здесь недавно, так что имейте снисхождение. Все будет хорошо, только потерпите немного!

В одно мгновение я перенесся назад в «Розу и Корону». В твоем голосе звучала все та же напускная небрежность, все то же инстинктивное умение обезоружить и расположить слушателя, все то же ненавязчивое обаяние, от которого у меня вновь закружилась голова, перед глазами все поплыло. В течение нескольких секунд я был как никогда близок к тому, чтобы потерять сознание, однако, несмотря на это, мне было совершенно ясно: я должен действовать немедленно. Сейчас или никогда.

Даже не знаю, откуда у меня взялось столько куража, но факт остается фактом: не успев даже толком обдумать свои слова, я крикнул:

– Мэгги! Мэгги! Это я, Фрэнк!..

Ты замолчала на полуслове, потом я увидел в дверях сестринской твою макушку. Ты поднялась на цыпочки, стремясь рассмотреть меня среди больных. Но я был уже совсем рядом.

– Мэгги… то есть, сестра Марбери… – выдавил я, успев каким-то чудом рассмотреть, что написано на беджике, прицепленном к нагрудному карману твоего рабочего халата (постаравшись, впрочем, не смотреть слишком долго и слишком пристально). На одну мучительную секунду мне показалось, что ты меня не помнишь, но тут ты с облегчением выдохнула и улыбнулась.

– Фрэнк! Человек с принципами! Что ты здесь делаешь?

И тут, – должен признаться, невероятно кстати, – в груди у меня захрипело, и я громко раскашлялся, прижав к губам испачканный и измятый вследствие многократного употребления носовой платок. Ни до, ни после этого случая я никогда так не радовался столь своевременному приступу жестокого кашля. Это судьба, думал я. Это случилось, потому что должно было случиться!

– А-а, понимаю… Теперь все ясно. – Ты снова улыбнулась и легко коснулась моего плеча кончиками пальцев, тепло которых я почувствовал даже сквозь пиджак. Место, на которое ты положила руку, тотчас закололо тысячами иголочек, и я осознал, как сильно я жаждал этого прикосновения. Твоего прикосновения.

На нас уже начали оборачиваться, и ты мудро решила не устраивать представление зевакам на потеху.

– Такой кашель, Фрэнк, вещь серьезная, – сказала ты, чуть сдвинув чудесные котиковые брови. – Его ни в коем случае нельзя запускать. Помимо лекарств ты должен пить как можно больше горячего чаю, а на грудь хорошо бы горчичники или горячие компрессы…

– Я хотел бы задать тебе один вопрос, Мэгги, – перебил я, продолжая удивляться собственной храбрости. – И не по поводу кашля… Как насчет того, чтобы сходить куда-нибудь вдвоем? Только ты и я?..

После нескольких недель простуды мой голос звучал хрипло и невнятно, но в нем отчетливо слышались новые для меня решительные нотки.

Наш разговор, тем временем, привлекал все больше внимания. Я буквально чувствовал, как столпившиеся за моей спиной пациенты подаются вперед, чтобы лучше слышать. Даже девушка в регистратуре в дальнем углу приемной навострила уши и с подозрением покосилась в мою сторону. Судя по выражению ее лица, она готова была показать мне на циферблат своих часов, даже если бы для этого ей пришлось оторваться от внушительной стопки больничных карточек, в которые она вносила какие-то записи.

– Мне бы очень этого хотелось.

Сначала я даже не понял, что мое приглашение принято. Я вообще утратил способность что-либо понимать, однако все же сумел изобразить улыбку, которая, как мне казалось, должна была выразить мой крайний восторг и в то же время – не испугать тебя. Невероятно, но мне и это удалось. Во всяком случае ты выразила свое согласие с такой легкостью и простотой, словно пойти на свидание с едва знакомым мужчиной было для тебя самым обычным делом.

– Как раз завтра я собиралась взять недельный отпуск, – сказала ты с очаровательной улыбкой. – Думаю, к этому времени твой кашель станет полегче, и… Можешь зайти за мной в половине третьего, я буду ждать тебя у выхода из хирургического отделения. Ну а куда мы пойдем – это тебе решать.

И с этими словами ты пригласила в процедурную очередного пациента.

Выйдя на свежий воздух, я невольно вздохнул полной грудью. Было огромным облегчением избавиться от запахов давно немытых человеческих тел и антисептика, которыми была буквально пропитана атмосфера в приемной. Оседлав велосипед, я покатил домой, испытывая небывалый подъем. Я нашел тебя и не просто нашел, но даже уговорил тебя прийти ко мне на свидание. Самому бы мне всего этого ни за что не добиться, как бы я ни старался, следовательно, решил я, это было предопределено судьбой, которая в кои-то веки оказалась на моей стороне. И только когда я оказался под одеялом в своей постели, мне пришло в голову, что самое сложное еще впереди.

Наше первое свидание прошло как по нотам. Разумеется, я приехал на место намного раньше назначенного срока и долго нарезал круги по окрестным улочкам, надеясь только на то, что местные жители, вне всякого сомнения наблюдавшие за мной из-за тонких тюлевых занавесок, все же не станут звонить в полицию, чтобы сообщить о подозрительном рыжем верзиле, который вот уже битый час что-то высматривает и вынюхивает в их тихом квартале. Ты не опоздала ни на минуту. Верная своему слову, ты появилась из дверей хирургического отделения ровно в половине третьего, и я еще издалека увидел, как сверкает на солнце твоя красная парадная юбка. Наверное, все-таки парадная, думал я; трудно было ожидать, что медицинская сестра станет каждый день надевать на работу столь яркий предмет туалета, способный скорее вызвать разрыв сердца, чем излечить от него. Мое сердце, во всяком случае, билось все быстрее с каждым шагом, который ты делала мне навстречу.

– Привет, Фрэнк, – поздоровалась ты, и я увидел, что щеки у тебя слегка раскраснелись. Вот только отчего – от холода или от волнения? – подумалось мне. – Куда пойдем?

– Я хотел предложить сходить в музей Эшмола [4]. Там как раз открылась интересная выставка японской живописи по шелку… – Я осекся, на мгновение усомнившись в своем понимании основных правил «романтического свидания» и заодно в собственной способности спланировать хоть что-то по-настоящему интересное. Мои слова показались мне словами старика, – ну или человека как минимум на тридцать лет старше, чем я был тогда, – и я мучительно сморщился, тщетно пытаясь срочно изобрести что-то чуть более привлекательное.

– Как это необычно, Фрэнк! Необычно и… интересно. Ты, я вижу, действительно свободен от наших основных национальных предрассудков. Что ж, идем скорее.

На одно мучительное мгновение мне показалось, что ты надо мной смеешься, но ты простым и исполненным полного доверия движением взяла меня под руку и… и я сразу забыл обо всех своих страхах. Твое искреннее воодушевление передалось и мне, и я больше не сомневался, что сделал все как надо.

В музее ты расспрашивала меня о выставке. К счастью, в залах почти никого не было (а я весь буквально извелся, представляя себе и школьные экскурсии, которые станут свидетелями моего позора, и моих собственных дипломников, которым как раз сегодня могло захотеться воспользоваться студенческой скидкой, чтобы побывать в музее), поэтому понемногу я раскрепостился. В том, как загоралось твое лицо, когда я сообщал какой-нибудь крошечный факт, в том, как ты наклоняла голову к плечу, как смотрела на меня снизу вверх, было что-то такое, отчего мне еще больше хотелось произвести на тебя впечатление, и я старался изо всех сил.

В тот день я превзошел самого себя. Сам того не заметив, я превратился в специалиста по периоду Эдо [5]. С умным видом я комментировал и тончайшую императорскую керамику той эпохи, и расписные шелковые ширмы, уцелевшие после падения Осакского за́мка [6]. На ходу изобретая красочные подробности, я уповал лишь на то, что ты не слишком хорошо разбираешься в истории Японии и не сумеешь разоблачить мои выдумки, которые становились все невероятнее по мере того как росло мое желание доставить тебе удовольствие и сделать так, чтобы на твоем лице не гасли румянец и заинтересованная улыбка. Впервые в жизни я чувствовал себя уверенно. Я был спокоен и красноречив, я не лез за словом в карман и не испытывал обычного для меня желания быть или хотя бы выглядеть кем-то, кем я на самом деле не являлся. Причина подобной метаморфозы была очевидна: ты была рядом, ты была со мной и, похоже, ничуть не тяготилась моим обществом, что казалось мне невероятным и чудесным.

В последней витрине экспозиции были выставлены разнообразные шелковые веера, искусно, я бы даже сказал – изысканно раскрашенные и снабженные легкими бамбуковыми рукоятками, словно выточенными из пожелтевшей полупрозрачной кости. На столике рядом лежали современные, дешевые копии старинных шедевров, предназначавшиеся, главным образом, для школьников, которые могли, по желанию, либо обмахиваться ими, пробуя себя в роли японских леди, либо лупить ими друг друга по головам, пока учительница глядит в другую сторону.

Взяв один из вееров в руку, я прикрыл им подбородок и постарался придать своему лицу кокетливое выражение.

– Понравилась ли вашему императорскому величеству наша скромная выставка? – осведомился я игриво.

В ответ ты рассмеялась, закинув назад голову и демонстрируя мне прекрасную нежную шею, и я почувствовал себя на седьмом небе.

Наконец ты немного успокоилась и шагнула ко мне.

– Ты очень необычный человек, Фрэнк, – сказала ты. – Необычный и… и просто необыкновенный! – И, бросив по сторонам быстрый взгляд, ты отодвинула от моего лица дешевый бумажный веер и поцеловала в губы.

Именно тогда я понял, что люблю тебя, Мегс. С тех пор мое чувство с каждой минутой становилось только сильнее. Мне следовало бы признаться тебе еще тогда, но я не хотел торопиться. Мне казалось, что для признаний еще слишком рано. У нас впереди было достаточно времени, чтобы разобраться в наших чувствах как следует. Мне, в частности, еще только предстояло осознать, как глубоко ты проникла в мои плоть и кровь. Лишь сейчас, когда мы уже почти истратили отпущенный нам срок, я понял свою ошибку. И эту, и все остальные тоже… В последние шесть месяцев я не был ни твоим гидом, ни твоим самураем. Я сам сделал себя никем.

Прости меня, Мегс, если можешь.

4

Я не могу не думать о том, как сильно не понравилась бы Мэгги вся эта суета вокруг ее собственного неподвижного тела. Сама она могла часами возиться с каким-нибудь больным, но, когда дело касалось лично ее, Мэгги становилась решительной и твердой: она никому не хотела доставлять затруднения и быть обузой. Это даже не обсуждалось.

Когда в это утро я снова пришел в больницу, мне пришло в голову сосчитать, сколько медсестер то и дело заходит в палату, чтобы записать показания мониторов, проверить жизненно важные показатели или просто убедиться, что все идет как положено (Мэгги, впрочем, по-прежнему не шевелилась и ни на что не реагировала). Насчитав шесть сестер и санитарок, я, однако, перестал заниматься глупостями, решив, что мне лучше направить мое внимание на что-то более важное.

Начав «беседовать» с Мэгги, я не без удивления обнаружил, что у меня понемногу развязывается язык. Действительно понемногу, но прогресс был налицо. Я снова мог говорить откровенно. Да, я предпочитал выбирать приятные или, в крайнем случае, нейтральные темы, и тем не менее дело, пусть медленно, все-таки пошло́. Отчасти это можно было объяснить тем, что я оказался в каком-то смысле в безвыходном положении: вот больничная койка, на которой лежит мой самый дорогой человек, а вот я, который обязан находиться рядом, и от этого мне не уйти, не спрятаться. Я должен быть здесь – и нигде больше. Я больше не могу закрыться в своем кабинете, не могу зарыться в бумаги или уткнуться в кроссворд, не попытавшись перекинуть мостик через разделившую нас пропасть.

Как я дошел до жизни такой? В самом страшном сне я не мог представить, что вещи, которые я должен был сказать тебе, Мегс, в последние несколько месяцев – или в течение всей жизни – мне придется говорить, обращаясь к твоему неподвижному лицу, которое за последние сорок восемь часов даже ни разу не дрогнуло.

– Так вы останетесь, Фрэнк? – спросила Дейзи, принимая от следовавшей за ней по пятам ассистентки новый комплект дыхательных трубок.

– Простите, что?

– Вы останетесь здесь или..?

– Я не могу уйти, Дейзи. Просто не могу.

– Я и не говорила, что вы должны. Правда, некоторые врачи считают, что родственники могут посещать пациентов строго в установленные часы, но вам повезло: вы имеете дело не с кем-нибудь, а с Дейзи. А если Дейзи что-то сказала, значит, так тому и быть. Сейчас Дейзи говорит, что, если вы решили побыть с миссис Мэгги подольше, это можно устроить. Перед концом моей смены я принесу вам постельные принадлежности и все остальное. Ну, хотите?..

Согнув руку в запястье, она потерла глаза острым суставом, видневшимся между рукавом халата и резиновыми перчатками. Когда Дейзи опустила руку, ее глаза показались мне еще больше, чем раньше. Два тускло-голубых кружка уставились на меня в ожидании ответа.

– Если вам не трудно.

– Что вы, Фрэнк, совсем не трудно! Только предупреждаю заранее: на многое не рассчитывайте, удобства у нас минимальные: что-то вроде кемпинга или даже похуже. С другой стороны, вы сэкономите время, так как вам не нужно будет лишний раз ездить туда-сюда. Или, может быть, вам нужно побывать дома, чтобы взять какие-нибудь мелочи?

Да, время… Вечный и могущественный враг. Сколько часов или дней у меня еще осталось, прежде чем врачи решат отключить приборы, удерживающие Мэгги на грани жизни и смерти? Они вполне могут сделать это. Из сострадания. Ради экономии бюджета. Ради сохранения рассудка у всех нас. От этих мыслей меня охватила тошнота, и я постарался отогнать от себя страшное видение: рука в хирургической перчатке выдергивает электрический штепсель из стенной розетки за изголовьем Мэгги.

Дейзи закончила свои медицинские манипуляции, и в течение нескольких мгновений мы просто глядим друг другу в глаза. Я отвожу взгляд первым. Каким-то образом ее присутствие создает в палате исповедальную атмосферу, а я пока не готов к откровениям, хотя сделанный мною шаг в этом направлении оказался неожиданно большим. Не готов. Быть может, потом. Позже. Да, определенно… Но не сейчас. Надеюсь, времени мне хватит.

Потом Дейзи отправилась на поиски раскладушки и одеял, а я придвинулся чуть ближе к Мэгги. Под ложечкой у меня тотчас засосало – мой желудок всегда реагировал подобным образом, когда я начинал нервничать. Всю жизнь я пытался оказаться как можно ближе к Мэгги, но сейчас мне слишком страшно.

– Ты узнаёшь мой голос? – спрашиваю я, проводя кончиком пальца по ее мягкой щеке. Когда я дохожу до подбородка, я вижу, что палец дрожит. – Тебе еще хочется его слышать? Пожалуйста, Мэгги, проснись! Проснись и скажи мне, что еще не поздно…

Ты согласилась на второе свидание.

Невероятно! Немыслимо!

Мои нервы напоминают электрические провода под напряжением – слишком многое было поставлено на карту. На знаю, заметила ли ты, как вспотели мои ладони, когда я поднялся тебе навстречу? А тот ужасный момент, когда ты хотела расцеловать меня в обе щеки – жест столь же утонченный, сколь и естественный, – а я, вместо того чтобы ответить тем же, протянул тебе руку, словно явился не на свидание, а на собеседование в отдел кадров.

Мы встретились в конце узкого переулка. Ты его помнишь?.. Два года спустя где-то поблизости от него поселилась твоя подруга Эди. Уже тогда этот район выглядел небезопасным или, во всяком случае, не романтическим, но… За несколько дней до нашей встречи я передал записку с подробным описанием места нашей встречи в приемную хирургического отделения, одновременно и опасаясь, что мое послание до тебя не дойдет, и боясь, что, прочтя его, ты не появишься. Лишь впоследствии мне было суждено узнать, что ничто не доставляет тебе большего удовольствия, чем неожиданное, непредвиденное. Ты и меня научила ценить неожиданное. Впрочем, я с самого начала догадывался, что ты – настоящая волшебница, которой подвластны еще и не такие чудеса.

– Ну что?.. – спросила ты.

– В каком смысле? – не понял я.

– Чем мы займемся сегодня? Куда пойдем? У тебя такое взволнованное лицо, Фрэнк!.. Наверное, ты приготовил для меня что-нибудь интересное.

– Я хотел предложить немного покататься на лодке, – произнес я с интонацией, которую я всю неделю ежедневно репетировал в ду́ше. Мне хотелось, чтобы мой голос звучал солидно. Уверенно. Именно таким голосом пристало говорить новому Фрэнку – Фрэнку, в существование которого, если признаться честно, я никак не мог поверить.

– О-о, это замечательно!

Не успел я мысленно поздравить себя с очередным успехом («Два очка из двух возможных! Неужели и в третий раз все получится?»), как в небе глухо загрохотало, и мы как по команде вскинули головы, чтобы взглянуть на плотные серые тучи, среди которых виднелось всего два или три светлых пятнышка. Я первым опустил глаза и успел заметить, как по твоим губам скользнула легкая улыбка.

– По радио обещали, что будет ясно. Все-таки начало весны… – начал я. На самом деле стоял конец февраля, мы оба были в куртках и шарфах, и я мысленно пожалел, что доверился болтливому синоптику. – Хотя, – добавил я чуть менее уверенно, – хотя, быть может, сегодня действительно не самая подходящая погода для катания на лодке…

– А может, наоборот?.. – возразила ты, бросая на меня озорной и чуть-чуть вызывающий взгляд. – Мы уже почти пришли. Теперь я ни за что не поверну назад, пока не покатаюсь.

От радости мое сердце бьется так громко, что я пугаюсь, вдруг ты его услышишь.

– Ты правда не против немного прокатиться?..

– А то!..

Но несмотря на прозвучавший в твоем голосе оптимизм, ситуация оставалась не самой простой. В борту лодки, которую я позаимствовал у одного из близких друзей Петра (никогда больше не поверю ему на́ слово!), оказалась довольно большая щель, которую я не сразу заметил под скамьей, а весла были такими короткими, каких я не видел никогда в жизни. Желая показать себя джентльменом, я сел на скамью над трещиной и вызвался грести, тебе же выпало столкнуть лодку на воду. Твой разбег оказался, однако, слишком стремительным; наше суденышко отошло от берега быстрее, чем мы оба ожидали, поэтому последние несколько шагов тебе пришлось пробежать по воде. В самый последний момент ты успела всем телом навалиться на корму и с такой силой оттолкнулась ногами, что лодка закачалась из стороны в сторону и едва не перевернулась. К счастью, крушения удалось избежать, и к тому моменту, когда ты наконец забралась внутрь, мы оба буквально задыхались от смеха.

Не успев как следует перевести дух, ты сняла с ног намокшие кожаные мокасины и принялась выливать из них мутную зеленовато-бурую жижу. Потом ты встала в лодке во весь рост и одним быстрым движением сняла колготки. Первыми обнажились бедра выше колен, и я увидел, что от холода кожа на них сплошь покрылась гусиной кожей. Впрочем, пялиться на твои ноги показалось мне не совсем приличным, поэтому я принялся как сумасшедший вертеть головой, делая вид, будто гляжу вперед, на противоположный берег. Слишком поздно!.. Нос нашей лодки с такой силой врезался в песок, что ты не устояла на ногах и полетела вперед, прямо на меня. К счастью, я успел тебя поддержать, схватив за плечи, благодаря чему ты не врезалась лбом мне в лицо. Синяка я избежал, но эта не предусмотренная планом свидания близость потрясла меня до глубины души.

– О, мой герой!.. – в твоем голосе прозвучали игривые нотки, которые помогли мне выйти из ступора. На мгновение я представил, что могло случиться, если бы я замешкался. Ты пролетела бы оставшиеся пару дюймов, наши тела соприкоснулись бы, и… В отчаянии я стал думать об одной из своих бабок, которая жила в Дорсете, и о том, как после обеда или ужина она ногтями выковыривала из зубов остатки пищи, складывая самые крупные кусочки на краю тарелки. Еще я думал о склизкой черной плесени на пороге ду́ша, о засорившейся раковине в маленькой кухне рядом с нашей лабораторией, из слива которой отвратительно воняло… Сейчас я готов был думать о любой гадости, лишь бы отвлечься от непривычного стеснения в чреслах. К счастью, еще до того, как я успел опомниться, ты уже снова сидела передо мной на кормовом сиденье. Неловкий момент миновал, и мое учащенное дыхание постепенно пришло в норму.

За всеми этими переживаниями мы не заметили, что нашу лодку понемногу сносит течением, поэтому, когда я наконец опомнился и взялся за весла, выяснилось, что вода уже сделала за меня бо́льшую часть работы. Теперь мы находились в небольшом заливе, неподвижная поверхность которого была так плотно покрыта изумрудными листьями водяных лилий, что кое-где они даже находили друг на друга. Пробиваться сквозь этот зеленый ковер было нелегко, но поскольку рядом со мной была ты, я не испытывал никакой необходимости налегать на весла, чтобы заставить жизнь двигаться хотя бы немного быстрее.

У дальнего берега выбрались из воды две диких утки, самец и самочка.

– Ты хотел бы иметь семью, Фрэнк?

Признаюсь честно: пока ты не спросила, ни о чем подобном я не задумывался. Я был настолько уверен в своей неспособности отыскать человека, с которым можно было бы провести ночь, не говоря уже о днях, что вопрос о семье оставался для меня туманным, гадательным. Ты стала первой женщиной, которую я мог представить себе в качестве… да, в качестве спутницы жизни. Ты стала моей первой любовью, пусть и на десятилетие позже, чем это случилось с другими. Последние несколько лет я наблюдал, как мои друзья и знакомые торопливо, словно наперегонки, женились, производили на свет детей, разводились и снова сходились (да-да, был и такой случай!), но сам я, если воспользоваться спортивной терминологией, все еще мешкал на старте. Найти подходящего человека казалось мне задачей почти невыполнимой.

Разумеется, я нередко спрашивал себя, почему я не встретил никого раньше. Думаю, всему виной были моя застенчивость, робость, неуверенность в собственных силах и так далее. После инцидента с Фионой я очень долго не мог набраться смелости пригласить на свидание какую-нибудь симпатичную девушку. И даже в тех редких случаях, когда мне это удавалось, никакого дальнейшего развития моя инициатива, увы, не получала. И если, сидя с друзьями за бокалом пенного, я еще мог над этим смеяться, то, оказавшись дома в своей одинокой постели – узкой и к тому же слишком короткой, чем требовал мой рост (нищим выбирать не приходится!), я пытался анализировать ситуацию и понять, что я делаю не так. Быть может, думалось мне, всему виной мой голос, который начинал предательски дрожать, когда я приглашал «потенциальную невесту» в ресторан или в кафе. Заслышав эту отталкивающую дрожь, они, конечно, сразу понимали, что перед ними вовсе не уверенный в себе лидер, не герой, не принц на белом коне и вообще не тот, о ком они мечтали. Но в чем же моя ошибка? Разве я не прилагал все силы, разве не проводил подготовительную работу, закладывая, так сказать, фундамент? И лишь после еще одной-двух неудачных попыток до меня дошло, в чем дело. Для всех этих молодых женщин я был всего лишь старым добрым Фрэнком. Просто другом, и не более того… Для того же, чтобы превратиться в чью-нибудь «любовь всей жизни», мне, как видно, не хватало уверенности, не хватало изюминки. Вот только где мне взять эту изюминку? И кстати, что она такое?

Но все это было до тебя, Мэгги. Ты изменила меня. Превратила в кого-то совершенно нового. В человека, каким я никогда раньше не был.

Размышляя обо всем этом, я не сразу ответил на твой вопрос. Наконец я сказал:

– Даже не знаю. Наверное да, хотел бы… Извини, это, наверное, не слишком хороший ответ, но лучшего у меня пока нет. Ну а ты?.. Ты хотела бы иметь семью?

– Да, да, конечно! Очень хотела бы, – ответила ты без малейшей паузы.

– Ты, наверное, очень близка со своими родителями? – снова спросил я, опуская ладонь в воду. Некоторое время я смотрел, как она, словно лезвие ножа, режет зеркальную водную поверхность, и только потом поднял на тебя взгляд.

– Нет, не сказала бы. Мой отец умер два года назад, а мать…

– Ох, прости…

Ты остановила меня движением руки, словно мои извинения не имели никакого значения.

– Ничего страшного… то есть – теперь ничего. Честно сказать, мы с папой вовсе не были близки, но это все равно очень грустно, правда?

И впервые с нашего знакомства мне открывается другая сторона тебя – та, которой я прежде не видел, не знал. Общительная, веселая девчонка, насмешница и великолепная рассказчица исчезла, и ты стала задумчивой и печальной. Я вижу, как нелегко тебе взглянуть мне в глаза, и чувствую – у тебя есть какая-то тайна, которой не так-то легко поделиться. Некоторое время ты теребишь рукав своего кардигана, плотно накручивая его на запястье, и наконец подцепляешь ткань согнутым большим пальцем, который оказывается словно в плотном шерстяном колпачке.

– А братья или сестры у тебя есть?

– У меня два брата, оба старше меня. Один из них сейчас в Нью-Йорке, а другой… Честно говоря, даже не знаю. Он художник. В последний раз, когда я получала от него весточку, он делал выставку в Шотландии.

– А твоя мама? Она..?

– …Жива? Да, она жива, просто бо́льшую часть времени она… отсутствует. Мама ушла из семьи, когда мне было тринадцать. Вышла замуж… – Это не просто констатация факта. В твоем голосе проскальзывают интонации, которые я не могу распознать. Что это? Сожаление? Безысходность? Печаль?

– А сейчас? Сейчас вы с ней видитесь?

– Время от времени. Мама живет за границей и много путешествует. Вместе со своим новым мужем. Все это так… – Ты описываешь ладонями круг, потом поднимаешь их к небу, словно стараясь показать, насколько ты не властна над ситуацией.

– …Сложно? – пытаюсь угадать я.

– Это непросто. Но семейные отношения редко бывают простыми.

Не успел я в полной мере почувствовать так хорошо мне знакомое беспокойство (что мне ответить? о чем говорить дальше?), как вдруг моей все еще опущенной за борт руки коснулось что-то быстрое, прохладное. Это была лягушка, которая по ошибке приняла мою ладонь за лист кувшинки. Очень медленно, стараясь не напугать земноводное, я осторожно поднял ладонь из воды и одним быстрым движением сжал в пальцах крошечное тельце. В первое мгновение лягушка в панике дернулась, выпучив глаза, но потом, видимо почувствовав, что никто не собирается причинить ей вред, успокоилась.

– Кто это? Кого ты поймал? – твое внимание снова переключилось на меня.

– Да так… Один маленький приятель.

– Приятель? Ты действительно очень хорошо с ним обращаешься.

– Ну наконец-то комплимент!.. – шутка далась мне без труда, но я все еще не был намерен торопить события. – На самом деле все просто. Я работаю с лягушками постоянно.

– Правда?! – похоже, ты удивилась не меньше амфибии, которая вяло барахталась в моем кулаке.

– Это очень интересные существа. Честно!.. Подумать только, как далеко мы ушли по лестнице эволюции… Мы в нашей лаборатории как раз занимаемся одной проблемой, которая на языке науки называется генетическим дрейфом. Под этим термином подразумевается один из эволюционных процессов, который отвечает за случайные изменении в популяции от поколения к поколению. К счастью, он не имеет никакого отношения к естественному отбору и теории Дарвина…

– Почему «к счастью»?

– Потому что генетический дрейф дает шанс на выживание даже тем из нас, кто не смог бы уцелеть в дарвиновской борьбе за существование.

– В таком случае, мне это подходит. – Ты кивнула, и на твоих щеках появился легчайший розовый румянец, который постепенно распространялся, захватывая все бо́льшую площадь. А я и не подозревал, что ты смущаешься так же легко, как я. Интересно, чего еще я о тебе не знаю?

– В каждом из нас есть так называемые спящие гены… так, во всяком случае, гласят новейшие теории. Это крошечные частицы, комбинации молекул, которые и увидеть-то нельзя – ну или по крайней мере нельзя увидеть без специального оборудования, однако они способны вызывать различные мутации: и полезные, и вредные.

– Очень интересно. Мне нравится… – произнесла ты чуть слышно, почти шепотом. – Крошечные частички, которые никто не видит, но которые способны вызывать гигантские перемены!..

Наклонившись вперед, я принялся водить пальцем по пупырышкам «гусиной кожи» на твоем колене, которые показались мне похожими на шрифт Брайля. Какие тайны им записаны?

Постепенно уверенность снова вернулась ко мне, даже руки перестали дрожать, и тут в небе над нашими головами загрохотал гром.

– Черт! – воскликнул я, хватая весла. – Пожалуй, пора возвращаться.

К счастью, мы не успели уплыть далеко. Ливень начался не раньше, чем я загнал лодку под навес причала и вычерпал из нее воду. В отличие от меня ты не бросилась в укрытие. Ты даже не двинулась с места. Передав мне свой кардиган, ты стояла под дождевыми струями и только подняла над головой вытянутые руки, так что крупные, тяжелые капли без помех сбега́ли к твоим ногам.

– Мэгги! Сумасшедшая! Ты замерзнешь! – крикнул я.

– Да, мне немного холодно, – проговорила ты таким тоном, словно эта мысль только что пришла тебе в голову. Медленно, словно выходя из транса, ты шагнула в мою сторону, и я поспешил навстречу, держа кардиган наготове.

– Нужно отвести тебя домой, да поскорее, пока ты не простудилась.

Высоко поднимая плечи и делая сложные движения спиной, ты пытаешься влезть в кардиган, который я держу на вытянутых руках.

– К кому домой?

Не знаю почему, но у меня возникло отчетливое ощущение, что меня проверяют. Я знаю, чего бы мне хотелось больше всего, но я по-прежнему осторожен и не хочу на тебя нажимать. Мне страшно тебя потерять, к тому же о каком гостеприимстве может идти речь, если в доме, где я снимаю крошечную комнату, живет семья с двумя детьми, еще не достигшими десяти лет?

– Может, ко мне? – предлагаешь ты, не дождавшись моего ответа.

Я растерянно молчу.

– Джулс и Эди наверняка торчат дома, но они обычно не лезут в чужие дела. Кроме того, у меня найдется что перекусить, а нам обоим это не помешает. – Ты по-прежнему на удивление весела и беззаботна – особенно для женщины, которая стучит зубами от холода.

– Хорошо, – говорю я, но ты, словно не слыша, продолжаешь перечислять, какие сокровища хранятся у тебя в буфете и в холодильнике. – Хорошо, мне будет очень приятно, – говорю я – на этот раз несколько громче, чем намеревался, и намного громче, чем следовало бы говорить на пустой дорожке вдоль реки, по которой мы идем.

– Ну и отлично. А вот и наши велосипеды. Ну что, по ко́ням?..

В этот день я узнал, что ты – настоящая фурия на двух колесах. Ты мчалась по вымощенным булыжником переулкам, по улицам и аллеям, ведущим к твоей съемной квартире, со скоростью и энергией, которая, как я раньше думал, проявляется только в твоей речи и – изредка – в жестах. Да, эта наша поездка под дождем была мало похожа на романтическую велопрогулку бок о бок. В течение почти десяти минут мне пришлось изо всех сил нажимать на педали, чтобы хотя бы не отстать. Наконец ты соскочила с седла и продемонстрировала мне комплект ключей.

– Ну вот мы и дома!

Мне понадобилась почти минута, чтобы отдышаться.

Обстановка в квартире оказалась почти такой, как я и предполагал: тесное пространство казалось еще теснее из-за разбросанного повсюду барахла. Служивший пресс-папье заварочный чайник прижимал к столу стопку счетов, на большинстве которых краснел казенный штамп «Просрочен»; полка с пластинками перекосилась, а вокруг стоявшего под ней дешевого проигрывателя ковром лежали бумажные конверты и вынутые из них диски. Чашки, блюдца и тарелки стояли либо на поручнях дивана, либо на полу рядом. В целом, однако, несмотря на отсутствие порядка, атмосфера в комнате была, скорее, уютной. Не могло быть никакого сомнения: здесь живешь ты, Мэгги. Ты и никто другой. Меня, правда, несколько удивило, что ты переехала сюда всего три месяца назад, но потом я подумал, что иначе и быть не могло. Тебе не нужно было много времени, чтобы твой характер наложил свой особый индивидуальный отпечаток на все окружающее.

Несмотря на твои заверения, Джулс и Эди отнюдь не спешили исчезнуть сразу после знакомства. От них я узнал о тебе многое. О медицинских курсах в Лондоне, где вы познакомились, о меблированных комнатах в Тутинг Коммонз [7], где вы жили, о том, как вас еще больше сблизил инцидент, в котором фигурировали скелет (учебное пособие), десять ярдов бинтов и буйная вечеринка в Белхэме на Хеллоуин. Джулс и Эди трещали без остановки, благодаря чему за импровизированным ужином мне не пришлось мучительно раздумывать, что бы такое сказать, чтобы произвести впечатление. Откровенно говоря, в течение последующей пары часов мне удалось произнести едва ли с десяток слов.

– Спорим, я первая добегу до туалета?! – крикнула Джулс, которая неудержимо икала после четвертого за вечер бокала горячего пунша.

– Нет я! А ну, с дороги! – взревела Эди и вскочила с такой резвостью, что стул, на котором она сидела, отлетел назад и, опрокинувшись, ударился об пол.

– Нечестно, нечестно! – завопила и Джулс, вскакивая и устремляясь за ней. Некоторое время мы слышали, как они пыхтят и переругиваются на узкой лестнице, ведущей наверх.

– Ну и как после этого удивляться, что домовладелец нас недолюбливает?.. – задала ты риторический вопрос.

Наконец-то мы одни.

В последние несколько часов я занимался почти исключительно тем, что пытался хоть немного сократить разделявшую нас дистанцию. И мои усилия увенчались некоторым успехом. Наши стулья за квадратным столом стоят рядом, колени соприкасаются. Я понимаю – настал подходящий момент, чтобы поцеловать тебя по-настоящему, но тело плохо мне повинуется. Наконец мне удается наклониться к тебе, и, хотя я весь дрожу, я все же замечаю, что ты тоже повернулась ко мне. Чтобы придать себе дополнительную устойчивость, я пытаюсь опереться о стол, но моя ладонь, как назло, попадает в лужицу пролитого соуса и скользит по клеенке. В одно мгновение я теряю равновесие и не успеваю затормозить свое порывистое движение. Ты же продолжаешь двигаться мне навстречу, и мы довольно сильно стукаемся лбами (это вместо поцелуя-то!). Ты смеешься, а я вытираю руку о джинсы и снова опускаю ее на стол, на этот раз – рядом со своим бокалом. Я растерян, разочарован, смущен, но тут ты приходишь мне на выручку. Ты снова подаешься вперед, и я чувствую, как прикосновение твоей прохладной кожи придает мне уверенности. И все же я мешкаю, дожидаясь пока щеки перестанут гореть, а горло перестанет стискивать судорогой.

– Ты останешься на ночь, Фрэнк?

Именно этого я хочу больше всего на свете. Именно этого больше всего на свете боюсь.

– Да, если можно… – с трудом выдавливаю я. – Но сначала… – Язык снова мне отказывает, и я жестом показываю на форменную помойку, которую Мэгги и Джулс ухитрились устроить, пока готовили сосиски с картофельным пюре.

– Ах, это… Не обращай внимания, завтра я все уберу и помою.

Но мы оба знаем, что ты переоцениваешь свои силы. И словно в подтверждение этому огромная стопка кастрюль, сковород, мисок и тарелок слегка качнулась и негромко лязгнула. Бросившись к раковине, ты попыталась ее удержать, а я снял несколько верхних тарелок и положил в мойку. Катастрофа была предотвращена, и мы, переглянувшись, дружно расхохотались.

Я уже потянулся к крану, собираясь открыть воду, но ты перехватила мою руку, и наши пальцы сплелись.

Слова были не нужны. Прежде чем выйти из кухни, ты погасила свет, а потом повела меня вверх по лестнице. Лампу в своей комнате ты зажигать не стала, и я ощупью нашел кровать и сел на краешек. На мгновение ты отняла у меня свою руку (неужели я опять сделал что-то не так?), но почти сразу вернулась, сбросив домашние тапочки и, – я и мечтать о подобном не смел! – села ко мне на колени, всем телом потянувшись к моим губам.

Сейчас, вспоминая ту ночь, я чувствую, как я благодарен тебе за то, что ты не дала мне ни малейшей возможности свернуть на привычный и неизбежный для меня путь сомнений. Не подумаешь ли ты, что у меня уже были другие женщины?.. Не будет ли моя неопытность слишком бросаться в глаза?.. Не отвратит ли она тебя?..

Нет, слава богу, – ни о чем подобном я подумать просто не успел, и в ту ночь мы были только вдвоем: ты и я, твое тело и мое. Мы дарили себя друг другу с чувством глубокой радости от того, что какими бы извилистыми ни были наши предыдущие пути, сегодня они наконец-то сошлись, и мы оказались там, где нам суждено было встретиться.

Я помню наш первый раз, словно это было вчера, Мегс. Я никак не мог сполна насладиться твоей гладкой кожей, твоими руками и ногами, тем, как безупречно мы подходим друг другу. Я не смел даже подумать о том, что дальше может быть еще лучше, что меня ждет нечто гораздо большее, чем то, что я уже получил. И в том, и в другом случае я ошибался, но на этот раз ошибиться меня заставила ты.

Когда мы финишировали – несколько раньше, чем следовало (исключительно по моей вине), ты не стала слушать моих сбивчивых извинений. Ты просто приложила палец к моим губам, и они послушно сомкнулись. Твоя голова покоилась на моем плече, во впадине чуть ниже ключицы, и я жалел только об одном – я так и не успел сказать, что ты сделала меня счастливейшим из смертных.

Я говорю тебе это сейчас.

Спасибо, Мэгги…

5

Иногда я сомневаюсь, что это случилось именно в тот раз, но, быть может, я и ошибаюсь. В конце концов совершенно не важно, когда, какого числа мы в первый раз были вместе, потому что сразу за этим днем последовало еще несколько дней или, вернее, ночей (подряд или, возможно, с короткими перерывами), заполненных непередаваемым, сказочным блаженством. Ночи сменялись короткими, торопливыми утрами, поскольку ты весьма самонадеянно ставила будильник на время, чересчур близкое к часам открытия твоего хирургического отделения. Меня, все еще сонного, тебе приходилось вытаскивать из постели за ноги, причем я пытался спрятать голову под подушку, чтобы отгородиться от шума, который поднимали вы с Эди и Джулс. На душ, не говоря уже о завтраке, времени не оставалось, поэтому, когда ты выталкивала меня из дома, я походил на огородное пугало: волосы торчат, одежда измята, рубашка застегнута сикось-накось. В отличие от меня ты умудрялась выглядеть безупречно, что неизменно приводило меня в изумление.

Пожалуй, справедливо будет сказать, что в эти первые несколько месяцев мы спали очень мало, но я переставал ворчать и жаловаться на недосып даже скорее, чем проходило вполне понятное раздражение, вызванное резким звонком будильника, вырывавшим меня из глубин сна. Иногда мы и вовсе болтали до самого утра, лежа лицом друг к другу и подперев голову рукой. Сейчас, вспоминая наши долгие беседы, я затруднился бы сказать, о чем именно мы говорили. Порой ты просто рассказывала о всяких пустяках, передразнивая какого-нибудь особо занудного пациента или своего домовладельца, который попытался было получить от Эди арендную плату, но иногда наши «разговоры на подушке» оказывались неожиданно серьезными. Ты спрашивала, верю ли я в Бога, за кого я голосовал на последних выборах и почему. Нет, не думаю, что ты считала последний вопрос действительно важным, просто тебе казалось, что знание подобных вещей может оказаться полезным для нас обоих.

Вкратце сказать, мы говорили буквально обо всем, и только о необходимости предохраняться речь зашла только однажды – в наш самый первый раз или, точнее, перед ним. Тогда ты сказала, что, будучи медицинским работником, держишь этот вопрос под контролем и что я не должен беспокоиться по этому поводу. Я и не беспокоился – больше я о предохранении ни разу даже не заикался. Зачем?.. Я не видел в этом никакого смысла, к тому же ты начинала подозрительно быстро задремывать, стоило мне задать даже самый невинный вопрос, касавшийся лично тебя. Зато каждый раз, когда я замечал, что твои ресницы начинают опускаться, я крепче прижимался к тебе и принимался водить кончиком пальца по почти прозрачной коже у тебя на шее, рисуя на ней невидимые маленькие сердечки.

С тобой мне никогда не было скучно, Мэгги. Никогда, ни одной минутки! И я хотел, чтобы это длилось и длилось всегда, до конца моей жизни. Кроме того, мне очень нравился тот новый человек, каким я становился с тобой. Я импровизировал, я был убедителен и красноречив; да, черт меня возьми, я даже мог удачно шутить!

Помню, однажды мы решили махнуть в Котсволдз. Специально для этой поездки я взял напрокат машину у одного приятеля из лаборатории физиологии. Стояла прекрасная теплая погода – прелюдия настоящей весны, мы были в одних футболках и с удовольствием ощущали на наших лицах ласковые прикосновения солнечных лучей. В Котсволдзе мы решили отправиться на пешую прогулку по маршруту, о котором в туристской карте говорилось, что он «кольцевой». Должен сказать – мне всегда казалось, что настоящие кольца должны быть несколько другими, но, возможно, мы просто пару раз повернули не туда. Как бы там ни было, спустя почти шесть часов мы все-таки вернулись к пабу, рядом с которым я оставил машину. Поход по жаре основательно нас вымотал, и мы все еще утоляли жажду, когда официантка предупредила нас, что через полчаса паб закроется на ночь.

В машине ты почти сразу уснула, расплющив покрасневшую от солнца щеку о прохладное стекло пассажирской дверцы. Я знал, что ты спишь достаточно чутко, но в тот раз мне показалось, что твой сон по-настоящему глубок – глубок настолько, что мне не захотелось будить тебя, даже когда мы отъехали от деревни миль на десять, и я почувствовал, что где-то в недрах машины назревают проблемы. Руль, который я держал обеими руками, начал как-то странно вибрировать, и эти вибрации становились все сильнее, пока не начали отдавать мне в локти. Делать было нечего, я свернул к ближайшей заправке.

– Что случилось, Фрэнк? – спросила ты. Одну руку ты опустила мне на колено, другой терла глаза.

– Кажется, нужно заменить покрышку.

– А-а… Вызовешь механика?

Ночь выдалась темная, но площадка заправочной станции была хорошо освещена, так что я смог разглядеть не только телефонную будку на дальнем ее конце, но и висящую на дверце самодельную табличку с надписью «Не работает».

– Нет, – ответил я, удивляясь собственной решительности. – Я знаю, что делать. Ты пока посиди там, что ли… – я показал в сторону крошечного магазинчика при заправке.

Но не тут-то было. Ты была не из тех, кто следует указаниям и инструкциям, и осталась со мной. Тебе, должно быть, было очень холодно в тонкой футболке в мелкий горошек, но ты никак этого не показывала, терпеливо держа болты или гаечный ключ, выравнивая запаску и укладывая домкрат обратно в багажник.

– Ну вот! Порядок! – Я затянул последний болт и поднялся во весь рост. Ты стояла совсем близко, да еще и наклонилась, но я этого не заметил и с размаху заехал тебе головой в лицо.

– Прости меня, Мегс! Прости!..

Прижимая ладонь к разбитому носу, ты отмахнулась от моих извинений.

– Ерунда. – Внезапно ты расхохоталась и снова махнула рукой – теперь уже в сторону моего носа.

– У тебя кровь идет!

Помнишь, Мегс, что было дальше? Я – смутно. С нами обоими случилось что-то вроде истерики. Мы смеялись и смеялись, и никак не могли остановиться. Не знаю, как ты, а я так не смеялся, наверное, с самого детства.

В перерыве между приступами хохота мне удалось усадить тебя обратно в машину. Именно тогда, когда мы оба оказались в салоне, нам стала очевидна абсурдность происходящего, и мы снова покатились со смеху – такого сильного и безудержного, что, кажется, даже автомобиль закачался на своих рессорах.

– Знаешь, Фрэнк, раньше мне казалось, что тебя вряд ли можно отнести к… к людям, владеющим практическими навыками, – сказала ты, немного успокоившись. Нос ты по-прежнему прижимала рукой, поэтому твой голос звучал немного гнусаво, как у мультипликационных злодеев.

– Мой отец – автомеханик, Мегс. Возможно, кое-какие навыки передались мне от него, – отозвался я, разглядывая наши перепачканные в грязи и смазке руки. – И перемазались мы как настоящие ремонтники, – добавил я.

Тем временем ты отыскала в «бардачке» завалявшуюся там бумажную салфетку и аккуратно разорвала на четыре части. Каждый клочок ты свернула в виде крошечного тампона, и я постарался не думать, сколько недель или, может быть, месяцев она пролежала там вместе с гайками, шайбами, обрывками проволоки и мелким инструментом.

– Автомеханик?.. – задумчиво повторила ты, словно сомневаясь в правдивости моих слов. Аккуратно заткнув мне нос бумажными тампонами, ты проделала то же самое с собой, потом повернулась и слегка постучала мне по макушке согнутым пальцем. – Хотела бы я знать, какие еще таланты здесь скрываются…

– Самые разные. Подожди – увидишь.

– Я всегда знала, что ты неисчерпаемый источник сюрпризов.

– Я люблю тебя, Мэгги…

Эти слова сами сорвались с моих губ. И хорошо, что сами, потому что будь у меня хоть малейшая возможность их обдумать, я бы их не произнес. Из страха. Из суеверного чувства. Это был мой главный секрет, который я хранил в себе вот уже несколько недель.

Наверное, мое чувство никогда не было таким всеохватным и полным, как в те минуты, когда ты улыбалась мне с пассажирского сиденья. Твоя улыбка была прекраснее всего, что я когда-либо видел, даже несмотря на смешно торчащие из носа клочки бумаги.

– Я тоже люблю тебя, Фрэнк. – Твой голос был таким ровным и прозаичным, словно ты читала вслух указания из путеводителя. И никакой торжественной церемонии, какие показывают в фильмах, тоже не было. Не было ни цветов, ни музыки, ничего такого. Были только мы с тобой и слова, которые мы произнесли.

– Ну что, поехали? – ты постучала по рулю и включила радио. Похоже, спать тебе больше не хотелось.

Весь обратный путь ты развлекала меня популярными эстрадными хитами, звучавшими в твоем исполнении весьма своеобразно, поскольку ни одной верхней ноты тебе взять не удалось. Когда была такой – возбужденной, оживленной, настолько полно отдающейся настоящему, что казалось, будто тебе и дух перевести некогда – ты напоминала мне фонарь на верхушке маяка. Его сверкающий луч, освещавший все, к чему ты прикасалась, был направлен теперь прямо на меня, и мне было очень трудно не ослепнуть от твоего яркого света. Просто чудо, что я не пропустил место, где нам надо было сворачивать с шоссе.

Не будет преувеличением сказать, что я был очарован, околдован тобой. Я буквально потерял голову, поэтому мне потребовался месяц или два, чтобы заметить: что-то происходит. Мы по-прежнему встречались так часто, как только могли, и в большинстве случаев ты вела себя как обычно: шутила, веселилась, пенилась как шампанское, которое течет через край тонкого хрустального бокала, но это было еще не все. Сквозь твое оживление нет-нет да и прорывались какие-то темные тени – словно легкое облачко вдруг закрывало солнце. Впервые я заметил это в тот день, когда мы катались на лодке, да и впоследствии в наших разговорах мне чудился легкий отзвук какой-то непонятной озабоченности или печали. Ты, прямо сказать, никогда не отличалась непосредственностью и прямотой, и я был словно загипнотизирован загадочными противоречиями твоего характера, которые, еле уловимо накладываясь друг на друга, образовывали загадочное целое, вглубь которого мне никак не удавалось заглянуть. Это было все равно, что разглядывать рисунок акварелью, который издалека выглядит совершенным, но вблизи распадается на размытые, перетекающие друг в друга цветовые пятна, на тысячи полутонов и оттенков, даже вообразить которые я прежде не мог. Я любил тебя до самозабвения, Мегс, но этого было мало. Мне хотелось научиться тебя понимать.

Теперь я думаю, ты поймешь, почему я так внимательно наблюдал за тобой в те минуты, когда ты вдруг замолкала, и, взяв меня за руку, подолгу лежала, не шевелясь, пока Эди и Джулс трепались на кухне о каких-то пустяках. Признаюсь, мне очень хотелось проникнуть за тяжелые занавеси пыльной тишины, за которыми ты пряталась от меня, и я пытался сделать это, ловя твой пульс или легкую дрожь мышц и сухожилий. В чем тут дело? В тебе или в чем-то еще?

Как-то раз я проснулся среди ночи и обнаружил, что тебя нет рядом. По пути в туалет я услышал голоса, доносящиеся из гостиной внизу. Один из них принадлежал Эди, другой, тихий, как шепот, – тебе. Я не собирался подслушивать, но я беспокоился. Я боялся за тебя, Мегс.

И я на цыпочках спустился по лестнице – спустился ровно настолько, чтобы увидеть, как ты прижалась к подруге. Твои плечи тряслись.

О, как бы мне хотелось, чтобы ты доверилась мне, Мегс, но, как ты сама хорошо знаешь, невозможно заставить человека говорить откровенно, если он этого не хочет. Единственное, что мне оставалось, это покрепче обнять тебя, когда ты вернулась в постель. Обычно ты крепко прижималась ко мне, а голову клала на свое любимое место у меня под ключицей, но в ту ночь ты повернулась ко мне спиной, подложив под щеку обе ладони. Казалось, ты почти не сознаешь, что я тоже здесь, с тобой рядом.

Даже сейчас я помню ледяной холод твоих ступней, которыми ты изредка касалась моих ног.

Спустя пару дней, когда мы вместе возвращались из клиники, я попытался разговорить тебя. Велосипеды, то и дело подскакивавшие на неровной мостовой, мы вели между нами, удерживая руками за руль, но я все равно сказал, что мне нужно сменить камеру, а ты была слишком расстроена, чтобы спросить, когда же я успел ее проколоть. Возясь с покрышкой, я впервые понял, что в наших разговорах ведущая роль неизменно принадлежала тебе: обычно ты тараторила без умолку, замолкая только затем, чтобы глотнуть воздуха, после чего переходила к очередной забавной теме или происшествию. Но сегодня ты больше молчала, и это молчание становилось невыносимым.

– Как прошел твой день, Мэгги?

– Нормально. Ифа заболела, так что работы было побольше, а так – как всегда.

Твой ответ поразил меня несвойственным тебе лаконизмом, и мне захотелось бросить чертов велосипед, схватить тебя в объятия и целовать, целовать, целовать до тех пор, пока я снова не услышу твою милую скороговорку, повествующую о сегодняшних забавных происшествиях с врачами или пациентами.

– Послушай, Мегс, я не хочу лезть не в свое дело, но мне кажется – с тобой что-то происходит. У тебя неприятности?

Она не ответила.

– В последнее время ты как будто постоянно о чем-то думаешь. Что случилось? Может быть… может, ты на меня обиделась? – добавляю я шепотом.

Тишина.

– Если я тебя чем-то обидел, ты только скажи!.. Я сделаю все, что захочешь, лишь бы ты снова стала веселой и счастливой, – пробормотал я, чувствуя, как страх сковывает холодом мои внутренности. Если я потеряю то, что мне дороже всего…

– Дело не в тебе, Фрэнк… – Подняв голову, ты взглянула на меня, и я увидел слезы в твоих глазах. Эти зеленовато-серые озера, в которых было так сладостно тонуть, теперь потемнели как море перед бурей, а я… я не мог даже вытереть тебе слезы, потому что боялся тебя оттолкнуть.

– Я не хочу, чтобы ты меня возненавидел.

– Ты же знаешь, Мегс, этого никогда не будет. Что бы ни случилось, вместе мы сможем справиться с чем угодно. – Я наконец решился отложить велосипедное колесо и коснуться твоей руки в надежде, что этот простой жест тебя успокоит. Мой мозг тем временем лихорадочно работал. В чем все-таки дело? Может, ты мне изменила? Или я тебе надоел, и ты хочешь прекратить наши отношения?

– Я… я беременна, Фрэнк. У нас будет ребенок…

Признаюсь честно: я ожидал чего угодно, но только не этого.

– …И я не могу от него избавиться. Просто не могу! – с этими словами ты уронила или, точнее, оттолкнула свой велосипед, так что он упал на мой, запутавшись рулем в спицах заднего колеса. Почти минуту мы стояли и смотрели друг на друга поверх груды крашеного железа. На твоих щеках блестели дорожки слез, и я подумал, что еще никогда ты не выглядела такой красивой – или такой испуганной.

Потом – очень медленно, словно ты была норовистой лошадью, готовой каждую минуту прянуть в сторону, – я обогнул велосипеды и, обняв тебя за плечи, крепко прижал к себе.

– Все будет хорошо, Мегс. У нас все будет хорошо.

Я понятия не имел, насколько верным окажется мое пророчество. Мне, однако, было совершенно очевидно, что именно это ты хочешь от меня услышать, а я готов был говорить все что угодно, лишь бы хоть немного уменьшить твой страх.

Не могу сказать, как долго мы стояли посреди дороги. В конце концов я поднял наши велосипеды и повел тебя домой. Вечером, когда ты надевала пижаму, я встал перед тобой на одно колено.

– Пожалуй, нам стоит оформить наши отношения официально. Ты выйдешь за меня, Мэгги?..

Мои слова застали тебя врасплох. На мгновение ты замерла, успев лишь наполовину влезть в рукав своей пижамной курточки. И все же ты кивнула, прежде чем из твоих глаз снова брызнули слезы. Нужно было срочно что-то предпринять, и я принялся лихорадочно рыться в карманах. Конечно, никакого кольца там быть не могло, поскольку мое решение было в значительной степени спонтанным. Наконец мне под руку попался старый чек из универмага, и я скатал его трубочкой, кое-как связав концы неуклюжим узлом. Тем не менее своего я добился. Ты улыбнулась сквозь слезы, потом засмеялась – сначала осторожно, неуверенно, словно проверяя, вернулась ли к тебе эта способность. Потом ты рассмеялась громче, продолжительнее, и я понял, что тучи рассеиваются. Изготовленный мною неуклюжий бумажный уродец ты надела на палец, который сразу стал казаться меньше, к тому же его узел частенько царапал мне кожу, когда во сне ты клала руку мне на грудь, но свою службу кольцо сослужило. Проблема или часть ее была пусть временно, но решена.

В тот вечер ты впервые заснула раньше меня. Я же не сомкнул глаз до самого рассвета. У меня было полных восемь часов, чтобы подумать как следует, какой станет теперь наша жизнь. Я то впадал в состояние, близкое к панике, то испытывал небывалое счастье. Провести с тобой всю жизнь? Стать счастливой, крепкой семьей? Для меня это было пределом самых смелых надежд и мечтаний. Никогда я не задумывался о том, каково это – быть отцом. Что это означает?.. Но каждый раз, когда я вспоминал своих родителей, их размеренное, скучное существование, их сдержанность и способность избегать разговоров на любые неловкие темы, я думал о том, что должен стать лучше, чем они. Ради тебя, Мегс. Ради нашего ребенка. За крошечный комок клеток, который будет похож на тебя, будет иметь твой характер, я готов был отдать полжизни. Все хорошо, Мегс, думал я. Все будет очень хорошо.

Так хорошо, как нам с тобой и не снилось.

6

Дейзи я не видел до следующего утра, когда она пришла в палату, чтобы в очередной раз снять показания приборов. В первые несколько секунд я видел ее не слишком ясно – мои глаза уже привыкли смотреть на небольшое расстояние, к тому же они опухли и болели, да и стекла моих очков за прошедшие дни покрылись пылью и сальными пятнами. Так всегда бывает, когда то и дело снимаешь очки, чтобы потереть глаза кулаком.

Не говоря ни слова, Дейзи положила на тумбочку рядом с койкой пачку бумажных салфеток и поправила на Мэгги простыню.

– А вам известно, что миссис Мэгги чувствует, когда вы рядом?

– Сомневаюсь в этом, – сказал я и тут же возненавидел себя за скепсис и цинизм.

– Она чувствует, можете мне поверить.

– Хорошо если так. – Я попытался улыбнуться, но получилось не слишком искренне.

– Я вижу это по показаниям приборов. Сначала были одни показания, а когда под утро вы заснули – другие. Снизились частота сердцебиений и кислородный обмен. Нет, Фрэнк, она очень хочет вернуться, но пока не может. И… ей очень приятно слушать все, что́ вы ей говорите.

– Да, я разговариваю с ней сколько могу, но… мне это нелегко дается. – Я сглотнул. Самое трудное было еще впереди, и я не представлял, хватит ли мне сил сказать то, что я хотел. Что должен был сказать. Так было всегда – каждый раз, когда я разговаривал с Мэгги, мне хотелось только одного: радовать или смешить ее, по возможности избегая неприятных тем.

– Я понимаю. Не вы первый, не вы последний.

– Послушайте, как вы вообще выдерживаете?..

– Вы имеете в виду мою работу?

Я кивнул.

– Что толку обманывать, иногда бывает действительно нелегко, но…

Я успеваю перехватить ее взгляд, прежде чем она успела отвернуться. Дейзи выглядит усталой и вымотанной: выбившиеся из-под резинки волосы курчавятся на висках, на халате, который я привык видеть накрахмаленным и отглаженным, появились резкие складки.

– Когда имеешь дело с больными, нередко видишь вещи неприятные и просто страшные. Этого не избежать, но бывают дни по-настоящему счастливые. Например, когда кто-нибудь выздоравливает… или выходит из комы. Такие вещи нужно помнить, чтобы не сойти с ума. Иначе здесь долго не продержишься.

Я не решился спросить, окажется ли Мэгги среди тех, кому повезло. Буду ли я среди тех счастливцев, кто отвезет своего близкого человека домой и будет до конца жизни думать, что ему приснился очень-очень страшный сон.

– Спасибо, Дейзи. – Мой голос звучит очень тихо, но Дейзи все равно остановилась как вкопанная, не дойдя до двери нескольких шагов.

– Спасибо за все, – продолжаю я. – И… вы были правы насчет того, что я должен разговаривать с Мэгги. Не знаю, слышит ли она меня, но надеюсь, что слышит. Я… я действительно должен сказать ей очень многое.

– Многие люди чувствуют то же что и вы, Фрэнк. Вам повезло – у вас еще есть время…

Время?.. Хотел бы я знать – сколько. А ведь я еще даже не приблизился к главному. Я еще не объяснил Мэгги, что мое молчание не имеет к ней никакого отношения. Я никогда не поступил бы с ней так жестоко. Дело было во мне, в моих промахах, в моих ошибках. В том, что я ее подвел. Предал. А еще в том, что я был уверен: Мэгги никогда не простит мне моего предательства.

– С вами все в порядке, Фрэнк?.. – Дейзи выдернула гигиенический пакет из пачки, которая лежала на нижней полке ее столика на колесах, и протянула мне. – Вот, возьмите… – Она сунула пакет мне в руки и успокаивающим жестом опустила ладонь мне на плечо. – Все кончится хорошо, Фрэнк. И для вас, и для миссис Мэгги. Только не отчаивайтесь.

Грубый, шероховатый гигиенический пакет, который я сжимаю в руках, пахнет сырой древесиной. От этого запаха моя тошнота только усиливается, но я сдерживаюсь из последних сил.

– У вас все получится, Фрэнк. Если другие могут, значит, получится и у вас. Миссис Мэгги вернется, обязательно вернется, и тогда вы отвезете ее домой и будете о ней заботиться. Не отчаивайтесь. Все будет хорошо, я уверена.

Все будет хорошо…

Когда-то я тоже так думал.

Когда я узнал о твоей беременности, ты была уже на третьем месяце. Мне ты сказала, что однажды перед нашим свиданием ты съела что-то не то, и тебя стошнило. Почему-то ты не сочла происшедшее достаточно серьезным и не задумалась о том, что принятая тобою противозачаточная таблетка может не подействовать. Хотел бы я знать, чему тебя учили на медицинских курсах, подумал я тогда, но промолчал.

Нашим родным мы решили сообщить только о помолвке, а о ребенке ничего говорить не стали. Сначала нам хотелось найти подходящее жилье и узнать, сколько времени придется ждать официальной регистрации в бюро записей актов гражданского состояния. Были и еще дела организационного, так сказать, плана, но главным, конечно, была квартира. Поисками и подбором вариантов пришлось заниматься мне. Я был уверен, что это займет порядочно времени, но ошибся. Тебе понравилась первая же квартира, которую мы поехали смотреть – как ты сказала, здесь нам будет просторно, да и солнце светит в окна гостиной как-то по-особому. Когда же сопровождавший нас агент по недвижимости ненадолго вышел якобы затем, чтобы проверить паркомат, ты повернулась ко мне и, раскинув руки, объявила квартиру нашим домом. Я, однако, едва не подавился, когда увидел в договоре об аренде сумму депозита. Первой моей мыслью было отказаться от столь безумно дорогой квартиры, но тут мой взгляд упал на тебя. Ты стояла у окна – того самого, в которое так чу́дно падал свет – и медленно вела пальцами по подоконнику. Этого оказалось достаточно, чтобы мои сомнения тут же растаяли, и я поставил под договором свою подпись. Через месяц мы могли въезжать.

Откровенно говоря, я был только рад выбраться, наконец, из своей убогой съемной комнатушки и начать новую жизнь. Жизнь с тобой, Мэгги. Никогда не забуду, как в преддверии переезда мы устроили набег на благотворительные лавки Оксфорда. Нашей целью была самая симпатичная и самая дешевая мебель, какую только можно было в них отыскать. В конце концов мы купили старенький диван, у которого отсутствовала одна из подушек (ты обещала, что сама сошьешь новую), и древний кухонный стол, сработанный, должно быть, еще на заре Промышленной революции, который ты поклялась собственноручно покрыть свежим лаком. Ни диван, ни стол так и не дождались обещанного ремонта, но… Сейчас я могу признаться, что они нравились мне и такими, какими они попали к нам.

Наш первый вечер в новой квартире был великолепен. Сидя на мягких «бобовых пуфах», мы ели пиццу, запивая ее прямо из банок тем отвратительным оранжадом, к которому ты пристрастилась в последние пару недель. В углу стоял единственный из нашего багажа предмет, который мы успели распаковать: небольшой ветвистый кактус, сплошь усыпанный мелкими красными цветочками, который я купил тебе во время одного из первых наших свиданий в Ботаническом саду. «Маленький и колючий, совсем как я», – сказала ты тогда.

За день мы, однако, так набегались, таская коробки с вещами, что ты заснула прямо с недоеденным куском пиццы в руке. Убрав остатки обратно в коробку, я расчистил место в углу и сдвинул наши пуфы так, чтобы на них можно было спать. Этой ночью мы укрывались колючим шерстяным одеялом, на который еще только предстояло надеть пододеяльник.

Да, Мегс, я готов вспоминать эту ночь без конца. Первую ночь нашей с тобой семейной жизни.

На следующий день ты проснулась очень рано и, пока я зевал и тер глаза, принялась распаковывать вещи, превращая квартиру в дом. Видя, что это занятие тебе по душе, я решил не мешать, но… Знаешь ли ты, что я до сих пор жалею, что я тогда тебе не помог? Бог свидетель, ты всегда была лучшей в мире хозяйкой, тогда как от меня в домашних делах проку было немного, и все же я обязан был подумать, не повредят ли тебе, учитывая твое состояние, многочисленные хлопоты, связанные с переездом. Увы, тогда это просто не пришло мне в голову.

Вооружившись отверткой, я подтянул пару разболтавшихся дверных ручек и смазал пару скрипучих петель. На этом моя работа закончилась, однако довольно скоро я заметил, что мое безделье действует тебе на нервы. В животе у меня уже давно бурчало, поэтому я вызвался сходить в магазин, чтобы прикупить кое-каких продуктов. Времени это заняло немного, но, как впоследствии выяснилось, отсутствовал я все же слишком долго. Непозволительно долго. И посейчас я нередко спрашиваю себя, когда я почувствовал, что что-то случилось? Когда ты не открыла на мой звонок? Или когда увидел, что тебя нет в гостиной? Как бы там ни было, обрушившаяся на меня тишина подтвердила: что-то не так.

– Мегс! Я до́ма! Я купил все, что нужно для чая и то́стов. Может, поедим прямо сейчас? Да где ты, Мегс?! Куда ты подевалась?.. – Я переходил из комнаты в комнату, но тебя нигде не было. Наконец я обратил внимание, что дверь ванной комнаты заперта. Я постучал, но ты не отзывалась.

– Эй, Мегс, ты там? С тобой все в порядке?

Тишина в ответ.

Я никогда не умел выламывать двери и не собирался этому учиться, хотя и испугался не на шутку. К счастью, спустя несколько мучительных секунд я услышал, как заскрежетал отодвигаемый шпингалет. Медленно, осторожно я приоткрыл дверь.

Ты сидела на унитазе, трусики спущены до лодыжек, голова опущена, пальцы судорожно вцепились в волосы. Когда отворилась дверь, ты даже не подняла головы. Проследив за твоим взглядом, я увидел алую лужу, растекавшуюся по светлой плитке пола.

Ты не произнесла ни слова, не издала ни звука. Ни тогда, ни в течение трех последующих дней. Но твое молчание оглушало сильнее, чем самый пронзительный крик, чем самое громкое рыдание.

Я открыл краны, чтобы наполнить ванну. Пока текла вода, я сорвал с тебя одежду и швырнул на пол, чтобы она впитала в себя кровавую лужу – страшное напоминание о том, что́ мы потеряли. Ты не реагировала. Казалось, ты вообще не понимаешь, что происходит. Я подхватил твое неподвижное тело на руки и как можно осторожнее перенес в ванну, невольно подумав о том, что по жестокой прихоти судьбы моим ребенком стала ты.

Ванну я наполнил меньше, чем на четверть, боясь, что ты не сможешь – или не захочешь – держать голову над водой и утонешь, стоит мне хоть на секунду отвлечься или просто моргнуть. На твоей коже чуть ниже груди желтело небольшое пятнышко – след от томатного соуса, которым ты капнула на себя вчера вечером. Я долго оттирал его подушечкой большого пальца, но и на это ты никак не отреагировала, и я растерялся. Что делать? Вызывать врача? Могу ли я сделать это без твоего согласия? Единственное, что меня немного ободряло, это то, что ты сама была медсестрой. Наверняка ты не раз сталкивалась с подобными случаями и знала, что нужно делать.

Стоя возле ванны на коленях, я сложил ладони ковшиком и лил на твое тело чистую теплую воду, которая сразу же становилась красной. Распаковать полотенца ты не успела, поэтому, когда я заметил, что вода начинает остывать, я вынул тебя из ванны и завернул в простыню. Закутанная в белый хлопок, ты была немного похожа на девочку, которой вздумалось поиграть в невесту, и только твое лицо было слишком по-взрослому искажено горем.

Наконец я перенес тебя в комнату, уложил на диван и задернул занавески. Повернувшись ко мне спиной, ты лежала в позе эмбриона и не шевелилась. Убедившись, что ты не собираешься вставать, я на цыпочках выбрался в прихожую и стал искать твою сумочку. Я по-прежнему не знал как быть, но мне пришло в голову позвонить Эди. Как я и надеялся, ее номер отыскался в твоей записной книжке. С соседями снизу мы еще не были знакомы, но мне срочно нужен был телефон, а моя неловкость, которую я испытывал, общаясь с посторонними людьми, бледнела по сравнению с необходимостью позвать кого-нибудь к тебе на помощь.

Слава богу, соседи были дома. Должно быть, мои чувства были ясно написаны на моем лице, поскольку открывший мне дверь хмурый подросток без лишних расспросов впустил меня в прихожую. Эди долго не брала трубку, и я почувствовал, как в груди у меня похолодело от страха. Никакого запасного варианта у меня не было.

Наконец в трубке раздался ее голос.

– Алло?..

– Эди, это я, Фрэнк. Ты можешь приехать? Это срочно!

– Что случилось, Фрэнк?

– Мэгги… у нее… Это насчет ребенка.

Я не знал как объяснить, что произошло, но Эди меня прекрасно поняла.

– Иди к ней, Фрэнк. Я сейчас буду. Оставь входную дверь открытой.

Когда Эди приехала, я сидел на краю дивана и осторожно гладил тебя по голове. В твоих волосах засохла кровь, и они стали темными и жесткими. Не тратя времени даром, Эди улеглась рядом с тобой, прижала к себе, а я… я почувствовал себя лишним. Пробормотав, что хочу прибраться в ванной, я вышел. До сих пор не знаю, должен ли был я сделать то же, что сделала Эди? Неужели и здесь я тебя подвел? Если так, прости меня, Мегс. Мне очень жаль, что я оказался таким тупым.

Я сидел на краю ванны, нехотя отскребая красно-коричневые следы на бортиках, когда в дверь заглянула Эди.

– Мэгги нужно отвезти в родильное отделение. Как раз сегодня там дежурит одна моя подруга, так что ее примут вне очереди. Сейчас Мэгги оденется, и я отвезу вас обоих в больницу.

Она сказала «вас обоих», но я по-прежнему не представляю, почему Эди решила захватить и меня – из вежливости или из жалости. Последнее, пожалуй, будет вернее. В конце концов то, что случилось, было и моим несчастьем.

Я хорошо понимаю, какой му́кой для тебя было оказаться там, куда ты должна была попасть только через несколько месяцев. Я понимаю, что́ ты испытывала, когда смотрела на молодых матерей, которых везли в колесных креслах к машинам, и какие чувства будили в тебе их ввалившиеся от усталости, но лучащиеся счастьем глаза. К счастью, твои силы тоже были не безграничны, так что в конце концов ты опустила голову и уставилась на свои туфли, но я все равно видел, что каждый раз, когда до тебя доносился крик очередного новорожденного младенца, ты морщишься как от удара.

На осмотр ты отправилась одна. Мы с Эди ждали в коридоре, а между нами стояло пустое пластиковое кресло, где только что сидела ты.

– Ты ее не бросишь, Фрэнк? – внезапно спросила Эди.

– Разумеется, нет.

– Но ваша свадьба…

– Я по-прежнему хочу на ней жениться.

– Я имела в виду, что… Сейчас, наверное, для этого не самое подходящее время. Когда вы должны были зарегистрироваться? Дней через десять, насколько я помню?..

Я кивнул.

– Я готов ждать сколько потребуется.

Эди вздохнула.

– Хороший ты человек, Фрэнк. И Мегс это знает.

Мне очень хотелось, чтобы это было правдой. Я не мог потерять еще и тебя.

Когда ты вышла из кабинета, на мгновение мне показалось, что ты как-то съежилась и стала меньше ростом. Твоя куртка была надета как попало, задорные ямочки на щеках стали глубже и напоминали провалы. Выглянувшая в коридор женщина-врач окинула нас взглядом и жестом пригласила в кабинет Эди, но я не чувствовал себя оскорбленным. Мне хотелось только одного – быть с тобой, и я, обняв за плечи, медленно повел тебя обратно к машине.

Я заметил, что ты плачешь, только когда мы выходили на стоянку. Там ты неожиданно вывернулась из моих рук и согнулась чуть ли не пополам. Плечи твои тряслись.

Нас снова было двое. По-прежнему двое.

Я ничего тебе не сказал ни тогда, ни в последующие дни. Не потому, что не хотел. Просто я очень боялся сделать ситуацию еще хуже. Я всегда этого боялся, боялся что-нибудь испортить. Это очень сильный страх, Мегс. Он парализует не только твое тело, но и твои мысли, и ты не можешь ничего сказать или сделать. Не можешь принять решение. Как бы я повел себя, если бы можно было вернуться в те дни? Думаю, как-нибудь иначе, но тогда… Я очень многое хотел сказать тебе, Мэгги – должен был сказать. «В этом нет твоей вины, Мэгги», – вот с чего мне следовало начать.

7

Худшее начало совместной жизни трудно было и представить. По правде говоря, одно время я даже боялся, что на этом она и закончится. После того как мы вернулись в нашу квартиру, ты два дня не вставала с постели и не произносила ни слова. Я приносил тебе горячий чай и спустя час выливал его, нетронутый и уже остывший, в кухонную раковину. Ты даже ни разу не притворилась, будто отщипнула кусочек поджаренного хлеба, который я почти научился готовить. Разрываясь между свирепым желанием быть рядом с тобой и не менее сильным желанием дать тебе возможность побыть одной, я пытался быть хоть чем-то полезным. Я распаковывал оставшиеся вещи и ставил тарелки, сковородки, кастрюли и чашки в кухонные шкафчики и на полки буфета, пытаясь придать нашей квартире более обжитой, уютный вид, но еще важнее для меня было хоть чем-то заполнить пустоту, которая терзала нас обоих.

На третий день, когда я сидел на кухне и проверял студенческие работы, ты неожиданно появилась на пороге. На тебе был махровый халат, волосы торчали в разные стороны, на щеке краснели рубцы от подушки. Да будет тебе известно, Мегс, что еще никогда ты не казалась мне столь прекрасной. Мэгги, моя дорогая Мэгги, любовь всей моей жизни вернулась ко мне!

Я во всяком случае на это надеялся.

– Привет. – Оттолкнувшись от косяка, ты сделала пару шагов, опустилась на стул и, вытянув ко мне руку, коснулась моего плеча. Бумажное кольцо, которое я для тебя сделал, куда-то исчезло.

– Привет, милая. Как ты себя чувствуешь?

Ты кивнула. Я понятия не имел, что это может означать, но все равно продолжил:

– Я все еще хочу жениться на тебе, Мегс, но если ты не… В общем, я пойму.

– Рада это слышать, – перебила ты, – потому что мне бы не хотелось потерять еще и тебя… – Твои глаза наполнились слезами, и я, испугавшись, что ты вернешься в постель и опять окажешься вне пределов досягаемости, торопливо и неловко наклонился, чтобы вытереть эти слезы и, быть может, вызвать улыбку на твоем лице.

– В таком случае тебе понадобится кольцо, – сказал я. – По правде говоря, давно надо было его купить… Давай сходим в ювелирный после обеда?

– Разве тебе не нужно работать? – спросила ты, сосредоточенно прикусив губу, и я догадался, что ты потеряла счет дням.

– Работа подождет… Кроме того, мне все равно нужно немного развеяться, – взволнованно пробормотал я и, переведя дух, выпалил: – Самое главное для меня – ты, Мегс!

Я сказал это от всего сердца, и Мэгги, кажется, это поняла.

Спустя какое-то время мы разговариваем уже почти как прежде. Я предлагаю отменить гостей и зарегистрировать наш брак, так сказать, приватно – только ты и я, но ты против. Ты говоришь, что раз мы решили вернуться к нормальной жизни, значит надо держаться первоначального плана, пусть это даже будет означать хорошую мину при плохой игре. Необходимость все подготовить, позаботиться о мелочах, сразу отвлекает тебя от серьезных вещей – так, по крайней мере, мне кажется, и я сразу соглашаюсь и говорю, что ты права. И когда неделю спустя настает, наконец, наш долгожданный счастливый день, уже почти ничто не указывает на катастрофическое начало.

Наша свадьба действительно была счастливым, радостным событием, не так ли, Мегс? Погода, правда, была довольно прохладной, зато ясной и безоблачной. Солнечные лучи ярко блестели на крышах готических башен и шпилей, отчего гости на наших свадебных фотографиях щурятся или прикрывают глаза рукой. Решение никому не сообщать о твоей беременности тоже сработало в нашу пользу: для наших родных, моих коллег и твоих подруг ты выглядишь, как настоящая невеста – счастливая, немного смущенная и беззаботная.

Всем нашим друзьям очень понравилось твое решение продефилировать по центральному проходу в одиночестве – это так современно, так в духе времени! Моим родителям, напротив, это кажется грубым нарушением традиций, но им достало здравого смысла промолчать. Что касается тебя, то ты ни разу не сказала, – мол, тебе бы хотелось, чтобы твой отец был жив и мог провести тебя по проходу, как полагается, и у меня немного отлегло от сердца. Во-первых, мне и так хватало забот, а во-вторых, я уже знал, что у вас были весьма непростые отношения, разбираться в которых я предпочитал в спокойной обстановке. Тем не менее я не мог не спросить себя, как сильно тебе не хватает отца именно сейчас, когда ты должна была совершить этот путь к алтарю. Собственно, даже не его самого, а его руки, которая поддерживала бы тебя на этом пути.

Но, повторюсь, я не стал задавать тебе никаких вопросов. Вместо этого я попытался установить хоть какие-то отношения с твоей матерью (в день свадьбы я увидел ее всего лишь во второй раз, так как в последнее время она жила за границей почти постоянно), однако моя уже не будущая теща, приехавшая на свадьбу в сопровождении твоего брата-художника (второй брат не смог приехать, так как, по его словам, он как раз находился в процессе подписания какого-то сверхважного контракта), упорно сохраняла дистанцию и реагировала на мои попытки довольно прохладно. Откровенно сказать, никакого – то есть, вообще никакого – прогресса я не добился, и после примерно получаса банальных вопросов (с моей стороны) и кратких ответов (с ее), я махнул рукой и смешался с группой остальных гостей. Мои и твои друзья раньше почти не сталкивались, и процесс их знакомства был в самом разгаре. Не могу сказать с уверенностью, но, скорее всего, это был любопытный социальный эксперимент, поскольку новизна предоставляла обеим сторонам значительно большую свободу маневра – равно как и возможность заострять внимание на вопросах, которые в другой обстановке могли бы быть сочтены чересчур личными. Одна лишь Эди почти ни с кем не разговаривала и не отходила от тебя все время, пока длился официальный прием.

Медовый месяц, безусловно, – не рядовое событие, поэтому мы оба, сославшись на желудочный грипп, заранее взяли на работе недельные отпуска по болезни. Сразу же после свадьбы мы отправились на побережье, и должен сказать, что смена обстановки пошла нам обоим на пользу. Мои родители подарили нам «Полароид», поэтому на тех твоих снимках, которые я держу в бумажнике, ты сфотографирована главным образом на фоне Брайтонского пирса [8]. Больше всего мне нравится снимок, где ты в закатанных джинсах стоишь на мелководье у самого берега – в одной руке у тебя туфли, другая заброшена за голову, болтающийся пояс макинтоша почти касается воды. Когда я сейчас смотрю на этот снимок, он напоминает мне все, за что́ я тебя полюбил – твою кипучую энергию, твое неисчерпаемое душевное тепло и безграничную жизнерадостность. А еще он напоминает мне о том, как легко я могу все это потерять.

В нашу первую ночевку в пансионе на побережье ты – впервые после того, как с нами случилась беда, – позволила мне к себе прикоснуться. Сначала я был осторожен и терпелив, боясь нечаянно вторгнуться на территорию, где мое присутствие все еще нежелательно. Ты, однако, поразила меня настойчивой страстностью, с какой ты – или, точнее, твое тело, – требовало от меня быстроты, глубины, силы. И я старался, пока сдвинутые нами односпальные кровати не разъехались, и ты не провалилась в щель между матрасами. Ты расхохоталась, хотя тебе не хватало воздуха, и попыталась выкарабкаться из ловушки, в результате чего я финишировал раньше, чем собирался. В тот же момент кто-то сердито забарабанил в стену за изголовьем нашего ложа, и… знаешь что, Мегс? Мне было наплевать. Пусть бы нас выставили из пансиона голышом, я бы и бровью не повел. Все, чего я хотел и о чем грезил день и ночь, было передо мной на расстоянии вытянутой руки, но еще ближе была твоя улыбка.

Блаженные деньки быстро подошли к концу, мы вернулись в Оксфорд, и наша жизнь потекла как прежде. В течение нескольких месяцев мы, впрочем, старались не заговаривать о том, что с нами случилось – как и о том, не следует ли нам повторить попытку. Сейчас мне нелегко ответить на вопрос, почему я не попытался вызвать тебя на откровенность и проникнуть под маску веселого благополучия, которую ты носила от заката до рассвета. Наверное, дело в том, что я был слишком счастлив. Причина так себе, и все же… Мне очень нравилась наша семейная жизнь, Мегс. Очень.

И сейчас, стоит мне только почувствовать запах свежей краски, как я мысленно возвращаюсь в блаженные деньки после свадьбы. Тебя ни с того ни с сего охватила страсть к переменам, а я стал твоим добровольным помощником. По вечерам и в выходные я облачался в рабочий комбинезон, слишком короткие штанины которого щекотали мои голые лодыжки, и вытягивался перед тобой во фрунт, ожидая указаний. Наш домовладелец был не особенно строг, и ты вовсю этим пользовалась. Мы получали настоящий кайф, раскрашивая комнаты в разные цвета (некоторые – по два или три раза, если колер казался тебе «неподходящим»), выкраивая ковровые дорожки для коридора и прихожей и развешивая по стенам десятки фотографий и картин в рамках. Каждую свободную минуту мы посвящали ремонту, и даже когда тебе случалось ненадолго присесть, я чувствовал – тебе не терпится снова приняться за работу.

На протяжении нескольких недель пятна краски не сходили с наших рук, лиц и волос, как бы тщательно мы ни скребли себя мочалкой, принимая душ перед сном. Иногда по вечерам, когда мы уже лежали в постели, я пытался целовать эти пятна, покрывавшие твою кожу, но их было слишком много, и мне приходилось действовать так быстро, что у меня начинала кружиться голова. Тогда я искал твои губы, чтобы снова обрести опору под ногами. Со временем мне даже стало казаться, будто эти мои действия побуждали тебя измазываться в краске больше, чем необходимо, когда на следующий день мы продолжали работу с того самого места, где остановились накануне.

Каждые выходные мы работали как заведенные без пауз, без остановок. Наш обед представлял собой что-то вроде стоячего фуршета для бедных: кусок батона и ломоть сыра или колбасы, которые мы заглатывали словно утки, пока настаивался чай в чайнике. Когда чистые чашки закончились, ты велела мне доливать чай молоком прямо в чайнике, и мы пили его прямо из носика лишь бы не терять время на такую ерунду, как мытье посуды. Никаких занавесок на окнах у нас, естественно, не было, так что я даже не могу себе представить, что думали о нас соседи. Впрочем, подобные мелочи довольно быстро перестали меня беспокоить – моя стеснительность вылетела в окно вместе с пара́ми растворителя и запахом краски.

Да, Мегс, ты всегда умела заставить меня забыть об окружающем мире.

Каждый раз, когда ты заканчивала ремонт очередной комнаты, я закрывал дверной проем покрывалом от мебели, чтобы ты могла торжественно его сорвать, демонстрируя восхищенной публике (в моем лице) результаты своего труда. Иногда я напяливал свой анорак и выступал в роли специалиста по недвижимости, расспрашивая тебя о деталях и особенностях внутренней отделки. Сколько слоев краски на стенах этой комнаты?.. А вот эта чудненькая лепнина – она гипсовая или пластиковая? Вдохновлялись ли вы идеями какого-нибудь известного архитектора или дизайнера, или это ваша личная импровизация? Прежде чем мы оба начинали корчиться от смеха, я всегда старался оценить твои усилия, присваивая тебе вся пять мишленовских звезд.

К чему это я?.. Да к тому, Мегс, что мы оба старались оправиться от потери как можно скорее. Не забыть, нет – забыть подобное вряд ли возможно. Вероятно, мы просто пытались жить дальше, строить наши отношения таким образом, чтобы они не зависели больше ни от чего и ни от кого, кроме нас двоих. И у нас это получилось. Никогда прежде я не был так счастлив, как в те дни. Надеюсь, ты тоже испытывала что-то подобное.

Нашему браку исполнилось уже несколько месяцев, когда вернувшись однажды с работы, я застал тебя в слезах.

– Что случилось, Мегс? – спросил я. Ты сидела спиной ко мне за кухонным столом и, уперев локти в столешницу, сжимала голову руками. Когда я вошел, ты не поднялась мне навстречу. Казалось, ты вообще меня не заметила. Что что-то случилось, это было ясно, но я понятия не имел – что.

– Неприятности на работе? – снова спросил я. – Тебя переводят в другой район? – Несколько недель у нас был какой-то разговор на эту тему, но потом вопрос как-то урегулировался сам собой. – Так это даже хорошо! Ты только представь, как это здорово: каждый день ездить на велосипеде через полгорода и обратно! – с этими словами я коснулся твоего плеча. Ты не отстранилась, но моя шутка тебя ничуть не развеселила.

– Да скажи же, что случилось?! – Я обогнул стол и заглянул тебе в лицо, мокрое от слез и покрытое красными пятнами. – Ты же знаешь, мне ты можешь сказать все, абсолютно все! Ну, в чем дело?..

– Я не беременна, – проговорила ты быстрым шепотом. – Не беременна! У меня никак не получается забеременеть снова! Прости меня, Фрэнк…

– Простить? Но за что, Мегс? Это не твоя вина. Кроме того, сколько прошло времени?.. Всего-то пара месяцев…

– Десять.

– Пусть будет десять. – Я почувствовал, как мое сердце сжимается от жалости и тревоги. Десять месяцев… А я и не заметил, как они пролетели. – Все равно немного, – продолжал я наигранно бодрым тоном. – Твой организм должен восстановиться, вернуться, так сказать, в исходное состояние. Мы еще молоды, Мегс, у нас впереди вся жизнь. Мы будем стараться, и в конце концов у нас все получится. Ну а если не получится, что ж… Раз нам не суждено иметь детей, значит – не суждено, и ничего тут не попишешь.

И зачем я только это сказал?! На самом деле я произнес эту фразу не думая, просто чтобы не молчать, и только потом понял, как это было глупо и жестоко с моей стороны. Нам не суждено иметь ребенка… Но кто так решил? Кто обрек тебя на страдания? Явно не всеблагой Господь, это уж точно. Для меня ты была лучшей из женщин, так почему же ты непременно должна наяву столкнуться с худшим из своих кошмаров? Почему?!.. Ладно, допустим ни я, ни ты не были святыми в полном смысле этого слова (я-то уж точно), однако у меня не было никаких сомнений в том, что из тебя могла бы выйти прекрасная мать – мать, которая любит своего ребенка даже чересчур сильно, если, конечно, такое возможно. Кто же тогда определил наш жребий, кто вытащил за тебя короткую соломинку?

Да, я понял, что свалял дурака, но было поздно. Я увидел, как ты вздрогнула, как еще больше поникли твои плечи, и пожалел, что не могу как следует наподдать себе за глупость, черствость и невнимательность. Мое мимоходом брошенное замечание ранило тебя очень глубоко – ведь я знал, как ты ненавидишь неопределенность и как высоко ценишь ясность и стабильность, которых не хватало тебе в детстве. Конечно я мог бы сказать, что сын или дочь не дадут тебе никакой стабильности и определенности, что их могу обеспечить тебе только я, что я буду заботиться о тебе всегда, как заботился и раньше, но… но мне всегда было легче показать, чем сказать.

– А я все равно хочу ребенка, – сказала ты упрямо и, отодвинувшись от стола, медленно поднялась на ноги. – Очень, очень хочу!

Ты была на грани срыва, а я боялся даже прикоснуться к тебе. Мне казалось, что это может оттолкнуть тебя, возможно даже разозлить.

– Я пойду лягу, Фрэнк. Поищи себе в холодильнике что-нибудь на ужин, ладно?..

Я смотрел, как ты медленно идешь по коридору мимо единственной комнаты, которой не коснулись кисть и валик, где не пахло свежей штукатуркой, краской и обойным клеем. Там мы планировали устроить детскую, но… К счастью, мы успели купить только одну игрушку – небольшой мобильчик с подвешенными к нему яркими бумажными птичками. Когда с тобой – с нами – случилось несчастье, мне хватило ума спрятать его подальше, но и без него пустующая комната действовала на тебя угнетающе. Ты никогда в нее не заходила. Дверь в комнату была плотно закрыта, и все равно ты старалась держаться противоположной стены коридора, словно детская была окружена невидимым, но мощным силовым полем.

Только когда ты исчезла в спальне, до меня дошло, что́ я должен был сказать. И в течение нескольких последующих лет эти слова продолжали вертеться у меня на языке, пока я не убрал их в дальний чулан памяти, приберегая для другого времени. Что плохого, если наша семья будет состоять только из нас двоих, Мэгги? Разве мы не стремились быть вместе? Разве не это называется браком? Вот, что я должен был сказать, но не сказал.

Прости меня, Мегс, но, когда дело касается тебя, я становлюсь законченным эгоистом. Ты нужна мне вся целиком, и я не хочу делить тебя ни с кем. Когда я делал тебе предложение, нас было трое, но у алтаря мы стояли уже только вдвоем. И для меня этого было больше чем достаточно. Было и всегда будет.

8

– Здравствуйте, профессор. Хорошо, что я вас застал… – проговорил доктор Сингх, заглядывая в палату.

В течение двух последних дней я старательно его избегал, не приближался к его кабинету, а по коридору, когда мне изредка нужно было отойти от Мэгги, пробегал рысцой, низко опустив голову. Должно быть сегодня доктор Сингх заметил меня в кафе, где я пинал ногой питьевой фонтанчик, в котором во второй раз за день закончилась вода: как я теперь знал, так же поступали многие, и не только больные.

В дверях врач замешкался.

– Вы позволите, профессор?.. – Он кивком указал на свободный стул.

Сказать «нет» мне не хватило пороха.

– Ну как наши дела?..

– Не слишком хорошо, доктор.

– Понятно, понятно… – Последовала довольно продолжительная пауза, и я, решив, что Сингх мысленно подбирает слова, чтобы снова завести речь об отключении аппаратов жизнеобеспечения, лихорадочно пытался что-то придумать, чтобы его отвлечь. Вообще-то у меня накопилось к нему немало вопросов, но сейчас у меня в голове все спуталось, так что никакой осмысленной фразы я составить не мог.

– Так вот, насчет вашей жены, профессор…

– Да. Какие у нее, гм-м… перспективы?

– Как вам безусловно известно, миссис Хоббс находится в коме уже почти семьдесят два часа. Для таких пациентов как она, это стандартный срок, соответствующий методике лечения. Мы надеялись, что к этому времени мы сможем начать понемногу выводить миссис Хоббс из комы, но… К сожалению, ее основные жизненные показатели не настолько хороши, как хотелось бы. Пытаться разбудить ее сейчас было бы довольно рискованно – сначала нужно дождаться, чтобы ее показатели улучшились, что может выразиться, в частности, в каких-то двигательных реакциях. Я, собственно, затем и пришел, чтобы предупредить вас, что мы решили продлить искусственную кому как минимум еще на сутки.

– То есть, перспективы не самые хорошие?

– Да уж, не лучшие. Разумеется, нам бы хотелось вывести миссис Хоббс из комы как можно скорее. Видите ли, чем дольше она находится в таком состоянии, тем выше вероятность осложнений. Неплохо было бы также установить причину столь резких колебаний ее жизненных показателей. Впрочем, несмотря на это, совершенно очевидно, что некоторые ее органы функционируют почти нормально, а это может свидетельствовать о том, что ваша жена борется… Как бы там ни было, сейчас ее состояние ничуть не хуже, чем когда ее только привезли, и мы постараемся сделать все, что в наших силах, чтобы… чтобы…

Он остановился, чтобы перевести дух, и мне представилась возможность вставить пару слов. Я мог бы, например, сказать, что рад за Мэгги, что его слова внушили мне надежду, ободрили, но на самом деле мне хотелось только кричать. Тем не менее я выдавил, хотя и с большим трудом:

– Спасибо, доктор… Спасибо вам за все, что вы делаете. Я не сомневаюсь, что Мэгги тоже будет очень вам признательна, когда…

Доктор Сингх покачал головой.

– Я понимаю, чтобы разобраться в том, что́ я вам только что сообщил, требуется время, так что… В общем, если у вас возникнут какие-то вопросы – вы знаете, где меня найти.

Слышит ли меня Мэгги? Сколько времени должно пройти, чтобы вы признали ее безнадежной? Что мне делать, если я ее потеряю? И что делать, если не потеряю?..

– Вы сказали, что оставите ее в коме еще на двадцать четыре часа. Что произойдет потом?

Он ответил не сразу. Похоже, из всех вопросов я ухитрился задать самый сложный. Ключевой.

– Если за это время не произойдет серьезных изменений к лучшему, нам придется изменить нашу стратегию, которая, конечно, будет опираться на данные о ее состоянии.

Я попросил объяснить, что все это означает, но доктор Сингх так и не сказал ничего конкретного. Мне, однако, было ясно, в чем дело. Он не мог или не хотел давать какие-то обещания, и намекал, что ему пора идти. Мол, его ждут другие дела, другие больные и так далее.

Так и оказалось.

– Ну если у вас нет других вопросов, тогда я пойду.

– Нет, вопросов нет. Вы все хорошо объяснили.

– До встречи, профессор.

Когда дверь за ним с тихим щелчком закрылась, я снова повернулся к Мэгги. Тумбочка рядом с ее изголовьем казалась девственно пустой – на ней не было обычного мусора, который обычно накапливается за долгое пребывание в больнице: ни апельсинов, ни журналов, ни конфетных коробок. Впрочем, было бы, пожалуй, странно, если бы там все это было – я ведь так никому и не сказал о случившемся.

Порывшись в кармане, я вынул мобильник. Я не сомневался, что аккумулятор давно сел – ведь теперь Мэгги каждый вечер не ставила мой телефон на зарядку рядом со своим, однако я ошибся. Индикатор показывал процентов тридцать заряда, и я порадовался, что в свое время не стал устанавливать новомодные приложения, которые сажают батарею на раз.

Вглядываясь в засветившийся экран, я машинально просмотрел список поступивших сообщений. Одно из них было от Эди – она сообщала, что не может дозвониться до Мэгги, и спрашивала, все ли у нее в порядке. Немного подумав, я набрал: «Мэгги в больнице. Позвоню, когда будет лучше», – и поскорее отправил: чтобы не передумать и не дать чувству вины овладеть мною.

Да, после всего, что случилось, мы как бы отгородились от прежних знакомых, стараясь общаться с ними как можно реже. Довольно скоро многие их них полностью исчезли из нашей жизни, и их можно понять. Одна Эди не сдавалась, причем особенно настойчивой она была именно в последние месяцы. В ней каким-то непостижимым образом сочетались неизменная доброжелательность и несгибаемое желание достучаться до нас во что бы то ни стало. И все же мы не могли заставить себя открыться нашему последнему настоящему другу. Интересно, подумал я сейчас, как много Эди знает? О чем догадывается?.. Может ли быть так, что мое шестимесячное молчание оттолкнуло и ее?.. На всякий случай я выключил телефон, чтобы не написать Эди еще одно текстовое сообщение и избежать соблазна укрыться от реальности в мерцании жемчужно-серого экрана.

– Ну, Фрэнк, давай! – сказал я себе вслух. – Не медли.

Да, Мэгги, да. Я должен продолжать, как бы трудно мне ни было. Я расскажу тебе все. В том числе – самое страшное и стыдное, потому что у нас действительно очень мало времени. Итак, на чем мы остановились?.. Ах да… Нет, я никогда не считал, что тебе все равно, будет у нас ребенок или нет. Не настолько я глуп. Просто вызвать тебя на откровенность всегда было нелегко, особенно если дело касалось тебя лично. Да и раз на раз не приходился. В одних случаях, обнаружив наступление месячных, ты относилась к ним так же привычно-равнодушно, как к необходимости оплатить счет за газ или вынести мусор. Но порой ты бывала просто безутешна. Тогда ты по целым дням не выходила из спальни, и мне оставалось только прислушиваться к каждому твоему шагу, к каждому шороху. Негромкое журчание кроватных пружин или скрип половиц заставляли мое сердце радостно биться в надежде, что полоса уныния и отчаяния позади, и ты встаешь и надеваешь халат, чтобы вернуться ко мне, к моим распахнутым тебе навстречу рукам. Когда же вместо этого я слышал шум спускаемой в туалете воды и стук закрывшейся двери, все мое тело пронизывала мучительная боль.

Но месяцы складывались в годы, один год сменялся другим, и постепенно твои приступы отчаяния становились все более редкими. К тому же нам было хорошо вдвоем, и мне казалось, что наша жизнь с каждым днем становится счастливее. Мы были созданы друг для друга, не так ли, Мегс? Пятая, десятая, пятнадцатая годовщины нашей совместной жизни остались позади, и каждый раз это был маленький праздник – с недорогим вином, обменом поздравительными открытками и ужином при свечах (угощение мы заказывали навынос в ближайшем ресторанчике). Мы оба совершенно искренне наслаждались счастливой, безмятежной жизнью, которую мы сумели для себя выстроить. За годы мы притерлись, приспособились друг к другу – так бывает с обувью, которую нужно сначала немного разноси́ть, после чего она становится настолько удобной, что трудно даже помыслить о том, чтобы купить новую пару. Теперь я даже знал, сколько спагетти нам нужно на двоих (ровно столько, сколько входит в кольцо из большого и указательного пальца). Каждый вечер после работы мы не спеша ужинали вместе, и этот процесс доставлял нам огромное удовольствие. По выходным мы с тем же удовольствием пользовались возможностью подольше поваляться в постели, а в отпуск ездили в небольшие путешествия по стране. Словно наяву я вижу, как ты склоняешься над грудой воскресных приложений: спортивные и научные выпуски для меня, мода и домоводство – для тебя. Ты всегда читала быстро, быстрее меня, поэтому, когда модные странички заканчивались и тебе становилось скучно, ты пыталась отвлечь мое внимание, сооружая что-то вроде навеса из газетного разворота, края которого ты засовывала за изголовье кровати. Минуты через две (это абсолютный максимум!), в течение которых ты нежно целовала меня в шею, я совершенно забывал о спортивном или научном разделе, который читал, и поворачивался к тебе. Помнишь, во что превращались газеты после того, как мы заканчивали наши упражнения? А как громко они, должно быть, шуршали в процессе!

День за днем, Мегс, я жил для того, чтобы ты была счастлива, и, признаваясь в этом, я не считаю, будто это умаляет мое мужское достоинство. Я делал для тебя все, что было в моих силах, все, что только приходило мне в голову. Я приносил тебе разные лакомства, которые – я знал – вызовут у тебя улыбку. Чаще всего это было розовое португальское вино «Матеуш», которое ты охлаждала, а потом торжественно открывала на заднем дворе. Когда солнце начинало опускаться за горизонт, я отправлялся в дом, чтобы принести тебе плед, зная, как ты дорожишь каждой минутой, пока солнечные лучи падают тебе на лицо. Словно пародия на прекрасного принца из сказки о Золушке, я надевал тебе на ноги тапочки, а потом смотрел на тебя – на мою ледяную принцессу, которая мерзла при двадцатиградусной жаре, до тех пор, пока мы оба не начинали хохотать, и хохотали почти до темноты. А потом, глядя, как ты уносишь обратно в дом пустые бокалы, я думал о том, что ты – именно ты, Мэгги! – сделала меня счастливейшим из смертных.

Я отлично помню, где я был, когда ты сказала мне слова, которым суждено было все изменить. Я был в кабинете. Я расхаживал туда-сюда возле окна, размышляя над последним неразгаданным словом из кроссворда в «Таймс», и постукивал себя по зубам кончиком ручки, стараясь подстегнуть таким способом свой медлительный разум, когда в дверях, которые в те времена никогда не закрывались, вдруг появилась ты.

– Ты не мог бы перестать ходить, Фрэнк? Мне это действует на нервы.

Я посмотрел на тебя. На тебе был полосатый фартук, испачканный мукой, и я сказал:

– Как это может действовать тебе на нервы, если я здесь, а ты – в кухне? – Я притворился недовольным, но все же сел, чтобы сделать тебе приятное.

– Фрэнк, я серьезно!

– Ну хорошо, хорошо!.. Но если ты так нервничаешь из-за гостей, так и скажи. Быть может, еще не поздно их отменить.

– Дело не в гостях, Фрэнк. К тому же у меня почти все готово…

– Тогда в чем же?

– Не мог бы ты… уделить мне пять минут? Нам нужно поговорить.

«Можешь уделить мне пять минут»?.. Гм-м… Странный выбор слов, особенно если учесть, что ты обращалась не к постороннему человеку, а к мужу. Я готов был разговаривать с тобой всю жизнь и даже поклялся в этом у алтаря. Да, я знал, что в твоем случае, учитывая неизбежные импровизации и отклонения от темы, пять минут могли обернуться пятью часами, все же…

– Да, я знаю, что мы ждем к ужину Джека и Сару, но мне действительно нужно поговорить с тобой. Это не займет много времени, Фрэнк…

Сжимая нижний край фартука обеими руками, ты скручивала его в тугую спираль, и я понял, что ты действительно волнуешься.

– Давай поговорим, Мэгги, – сказал я как мог спокойно. – Что случилось?

Бросив газету на стол, я шагнул к тебе и, не без труда высвободив из твоих пальцев многострадальный фартук, взял тебя за руки.

– Не волнуйся так, Мегс, – сказал я. – Все будет хорошо. Ты же знаешь, вместе мы решим любую проблему.

– Вообще-то, это не совсем проблема. Скорее наоборот – новости хорошие, просто… неожиданные. Да, неожиданные, – ты замолчала, но я знал, что понукать тебя не нужно, и терпеливо ждал.

– Дело в том, Фрэнк, что я… Я беременна.

Последовала долгая пауза. Только теперь – пятнадцать лет спустя – я понял, что ты обращаешь внимание именно на мою первую реакцию, а она у меня всегда запаздывала. Я был потрясен, меня охватил страх, но я все же заметил, что ты смотришь на меня вопросительно. Твои ладони все еще были у меня в руках, и я сжал их как можно крепче.

– Я знаю, Фрэнк, что это довольно неожиданно…

– Да-да, неожиданно… именно это я и хотел сказать, – пробормотал я. С тех пор как мы познакомились, прошло полтора десятка лет. Чуть меньше времени прошло с того дня, когда у тебя случился выкидыш. Если бы тогда все прошло нормально, сейчас наш ребенок был бы уже подростком. Неожиданно… это еще мягко сказано.

Ты негромко рассмеялась.

– Только подумай, Фрэнк!.. Мы так долго этого хотели, и вот теперь, когда мы почти перестали надеяться, это случилось! Природа взяла свое. Правда, на это ушла уйма времени, но… Это настоящее чудо, Фрэнк, тебе не кажется?

Вместо ответа я шагнул вперед и прижался губами к твоему лбу, на котором тоже белела мука. На мгновение мне вспомнилось одно из наших первых свиданий в Форт Мидоу. Дело было весной, и ты то и дело отвлекалась от еды, чтобы сорвать созревший одуванчик и сдуть с головки белый пух, который на несколько мгновений зависал в воздухе и только потом медленно и плавно опускался на траву.

– Ах, Фрэнк, ты будешь замечательным отцом! Я знаю!

Отвлекая твое внимание, на кухне пронзительно засигналил таймер духовки.

– Который час, Фрэнк? Джек и Сара вот-вот будут здесь! Пожалуйста, ничего им не говори, ладно? Потом мы с тобой еще раз все обсудим, а пока… Я приготовила тебе свежую рубашку, она висит на двери в спальне. – Последние слова ты произнесла уже на пути в кухню.

До сих пор я жалею, что тогда так и не сумел сказать тебе ничего правильного или хотя бы просто подходящего к случаю. Вместо этого я только глупо таращился на тебя, наверное, еще и рот открыл от удивления. Я же отлично знал, Мегс, как много это для тебя значит, но я… Наверное, нет ничего хуже, когда ты счастлив, а кто-то, пусть не нарочно, возвращает тебя с небес на землю. Прости меня, Мегс… Если бы я мог вернуться в тот день, я вел бы себя совершенно иначе. Я бы постарался хоть как-то выразить свою радость и удивление… да хотя бы просто расцеловал! Можешь не сомневаться, именно так я бы и поступил.

В других обстоятельствах ужин с друзьями был бы для нас самой обыкновенной вещью, но в тот вечер… Мои мысли блуждали, а мое внимание было сосредоточено отнюдь не на прекрасном бёф бургиньоне [9], который удался тебе как нельзя лучше. Как это могло случиться, спрашивал я себя снова и снова. После выкидыша ты бывала у разных врачей (я, кстати, тоже), сдавала анализы и проходила бесчисленные исследования. Неделя шла за неделей, и наконец нас обоих пригласили к ведущему специалисту репродуктивной клиники. Там нам сказали, что, учитывая обстоятельства первой беременности, новое зачатие маловероятно. Маловероятно не значит невозможно, сказал я тебе, когда мы шли домой от автобусной остановки, но, судя по выражению твоего лица, ни успокоить, ни убедить тебя в чем-то мне так и не удалось. А поскольку в последующие годы зачатия действительно не произошло, я стал склоняться к мысли, что стре́лки твоих часов перешли от цифры «маловероятно» к цифре «невозможно».

В следующий момент я рывком вернулся к действительности. Это Сара хлопнула по столу обеими ладонями и визгливо расхохоталась после какой-то твоей реплики. Украдкой бросив взгляд в твою сторону, я увидел, что ты, наклонившись над блюдом с зеленой фасолью и азартно размахивая вилкой в опасной близости от правого глаза Джека, рассказываешь какую-то смешную историю. Признаться, я уже не помнил, когда в последний раз видел тебя такой раскованной, оживленной и веселой. Сейчас в тебе был один только свет и ни капли мрака. На мгновение наши глаза встретились, и я улыбнулся, давая тебе понять, что справился с потрясением и что твоя новость очень много значит и для меня. Во всяком случае я надеялся, что моя улыбка смогла все это выразить, хотя на самом деле я пришел в себя еще не до конца.

Только на следующий день, когда мы разговаривали с тобой спокойно и без помех, я на самом деле почувствовал растущую во мне радость. По твоим подсчетам срок составлял уже двенадцать недель или чуть больше. Мы обсудили, в какой цвет лучше покрасить детскую, как ее обставить, какую кроватку купить и как я возьму отпуск, чтобы помогать тебе хотя бы в первое время. Наконец-то, ужиная в ресторанах или кафе, мы могли спокойно смотреть на семьи с детьми, располагавшиеся за поставленными специально для них круглыми столиками, и думать, что совсем скоро мы тоже сможем так сидеть. Я настоял, что буду носить твою сумочку вместо тебя, поднимать упавшие на пол вещи и так далее. По вечерам я массировал тебе поясницу, чтобы ты могла хоть немного поспать. Со временем я настолько привык к нашему новому распорядку, что почти упустил из вида тот факт, что беременность должна рано или поздно закончиться.

– Фрэнк! Фрэнк! Пора ехать! – услышал я твой взволнованный голос, но не сумел сразу оторваться от какого-то научного обзора, в который погрузился с головой.

– Фрэнк!!!

Когда я, наконец, вышел в коридор, то увидел, что ты стоишь, держась рукой за стену, а позади тебя темнеет на ковре мокрое пятно. У тебя уже отошли воды, но я застыл словно парализованный. Никогда, никогда я не отличался практической сметкой и быстрой реакцией, правда, Мегс?..

– Ну, что ты застыл? Телефон! Скорее!!!

Мне потребовалось некоторое время, чтобы отыскать телефон-трубку, который обычно оказывался погребен либо под грудой прочитанных газет, либо под дурацкими и бесполезными диванными подушками, которые так тебе нравились. Когда я, наконец, вызвал скорую и вернулся в коридор, ты уже сделала несколько шагов по направлению к входной двери. Я бросился вперед, чтобы поддержать тебя, чтобы растереть поясницу, но ты оттолкнула мои руки.

– Как… скоро..? – с трудом выдохнула ты, приведя меня в еще больший ужас. В панике я попытался убедить себя, что все это происходит не со мной, но не преуспел.

– Они сказали, максимум через десять минут. Принести тебе воды? Или, может быть, чаю?

В тот момент я совершенно не соображал, что говорю, и был почти готов, что ты оторвешь мою глупую голову и зашвырнешь в Канаду, но ты ограничилась тем, что просто не ответила. Каждые несколько секунд ты выдыхала с такой силой, что я подумал, уж не принести ли мне тазик на случай, если тебя стошнит.

– Сумку! Туфли! – скомандовала ты в перерывах между схватками, и я бросился за сумкой. Больничную сумку ты собрала несколько недель назад, и я хорошо знал, где она лежит. На обратном пути я раза три чуть не грохнулся, запутавшись ногами в ее брезентовом ремне и болтающихся ручках. С туфлями вышла заминка. Наконец я нашел в спальне какие-то туфли без шнуровки, которые показались мне подходящими, но они не налезали на твои распухшие ступни, и мне удалось надеть их на тебя лишь с большим трудом.

– Почему они не едут?! – выдохнула ты, пиная ногой стену каждый раз, когда у тебя начинались схватки. – Сколько еще ждать?

– Не волнуйся, дорогая… – Я посмотрел на часы. Прошло уже почти пятнадцать минут, но я не стал тебе об этом говорить. – Теперь уже совсем скоро. Вот, возьми меня за руку. Может, так тебе будет полегче.

Ты и в самом деле взяла меня за руку и сжала с такой силой, что у меня захрустели кости.

Как раз в этот момент подъехала скорая, и я, стараясь скрыть облегчение, бросился к двери, чтобы впустить санитаров в прихожую. У них нашлись и носилки, и нужные слова, причем не только для тебя, но и для меня. Вскоре мы были в больнице.

Поначалу мне показалось, что мое присутствие в родильной палате нежелательно. Вокруг твоей койки собралась целая толпа врачей и сестер, все они говорили одновременно, и каждый предлагал какой-нибудь совет или помощь. Я мог предложить тебе только свою руку, но даже это, похоже, сильно раздражало всех этих чрезвычайно занятых людей, поэтому я вышел из палаты, сделав вид, что иду к торговому автомату за водой для тебя. На самом деле мне просто хотелось глотнуть свежего воздуха.

Так я пропустил главный момент.

– Это Элинор, – прошептала ты, не отрываясь глядя на крошечную лысую головку – красно-синюю и, к тому же испещренную пятнышками веснушек. – Хочешь подер-жать?

Я кивнул. Ты протянула дочь мне, и вдруг она громко заплакала, а вместе с ней заплакал и я. Можете поверить, такую радость испытываешь только раз в жизни! Я наклонился к Элинор, чтобы почувствовать ее запах и получше рассмотреть крошечное, сморщенное личико, но очень осторожно, боясь сделать какое-то неловкое движение и причинить ей вред – такой она казалась маленькой и хрупкой. И вместе с тем я испытывал огромное облегчение. И ты, и ребенок были живы и здоровы, и я подумал: что бы я ни делал раньше, что бы я ни делал потом – все это ерунда, если я не смогу уберечь свою дочь от бед и огорчений.

9

– Я слышала, миссис Мэгги еще рано просыпаться… – В руках Дейзи держала миску с теплой водой, в которой плавала губка.

– Да, – пробормотал я, чувствуя себя так, словно это я был виноват в том, что Мэгги лежит неподвижно и ни на что не реагирует. Впрочем, я был виноват. Быть может, с чисто медицинской точки зрения я и был ни при чем, но… Если бы мы поговорили, Мэгги сейчас здесь не было бы. Если бы я не замолчал, не отгородился от нее, все было бы иначе. Да, я сделал это, чтобы защитить ее, – и чем это закончилось для нас обоих?..

– Не будьте слишком строги к себе, Фрэнк, – сказала Дейзи, закрывая за собой дверь. – И не отчаивайтесь. Продолжайте разговаривать с ней, как раньше. Я как-то проходила мимо палаты и видела… У вас наверняка найдется для миссис Мэгги какая-нибудь хорошая история.

– Не знаю, насколько моя история хорошая. Это просто… история. О нас. О нашей жизни.

– Я уверена, что она в любом случае принесет ей пользу. Уже приносит, просто этого пока не видно. В общем, Фрэнк, меньше задумывайтесь, больше говорите. Вы сможете обо всем подумать, когда миссис Мэгги вернется к нам.

Когда Мэгги вернется… Я мельком подумал, что даже не представляю, чем это может обернуться. Инвалидное кресло? Круглосуточный уход? Постоянный врачебный контроль? Впрочем, альтернатива была намного хуже. И страшнее.

Задумавшись, я не ответил на какие-то слова Дейзи, и ей пришлось тряхнуть меня за плечо, чтобы вернуть к реальности. Кажется, Мэгги была здесь не единственным коматозным больным.

– Я собиралась искупать миссис Мэгги, но, если хотите, я пришлю кого-нибудь попозже, – сказала Дейзи.

– Нет, не надо. Я не хочу вам мешать. – Я осторожно опустил руку Мэгги на простыню и поднялся.

– Хотите помочь мне с купанием? – неожиданно предложила Дейзи. – Вместе будет быстрее, потом я снова оставлю вас одних.

Я не знал, что ответить. Мне уже приходилось купать Мэгги, когда она была больна или слишком слаба, чтобы двигаться, и все же этот процесс казался мне слишком интимным, чтобы я стремился лишний раз в него вмешиваться.

Дейзи почувствовала мои колебания даже несмотря на то, что стояла ко мне спиной.

– Это очень просто, Фрэнк, – сказала она мягко. – Я вам подскажу, как надо.

И, подойдя ко мне, она поставила тазик на стул, на котором я только что сидел.

– Сначала снимем это… – Просунув руку сзади под голову Мэгги, Дейзи слегка приподняла ее и, удерживая в полусидячем положении, распустила завязки на спине ее больничного халата. Действовала она не спеша, стараясь не касаться проводов и трубок, которые поддерживали в Мэгги жизнь. Когда был развязан последний узел, Дейзи взялась за ворот халата, потянула вниз, и я поразился тому, как сильно исхудала Мэгги. Ключицы торчали, под тонкой кожей проступали ребра… За последние месяцы мы были близки несколько раз, но это происходило в темноте, да и наш взаимный голод был слишком силен, чтобы нам пришло в голову друг друга разглядывать. Нам было важнее тепло прикосновений, которое окутывало нас подобно пуховому одеялу, умеряя, ослабляя боль. Но теперь я видел, что страдания не только иссушили душу Мэгги, но и источили ее плоть. От женщины, которую я любил, осталась одна тень.

– Мы не будем мыть ее по-настоящему, только освежим влажной губкой. Вот, протрите шею и подмышки. – Дейзи выжала губку и протянула мне, продолжая удерживать Мэгги за плечи. – Вот так, правильно… Не торопитесь.

Я провел губкой по груди Мэгги, и ее кожа заблестела от влаги, которая, впрочем, тут же высохла. Я перешел к шее, стараясь не намочить пряди волос, которые свисали почти до плеч. Крупная, тяжелая капля воды, которую я нечаянно выжал из губки, вытекла из-под уха, скользнула по голубоватым венам на шее, побежала по груди и впиталась в ткань больничного халата, оставив на ткани серое пятно. В ее то медленном, то убыстряющемся движении была какая-то завораживающая плавная мягкость, и я с особой остротой вспомнил, что́ я чувствовал, когда мои пальцы проделывали этот же путь в первый раз. И в последний тоже. Жаль, что все разы между запомнились мне не столь ясно.

– Отлично, Фрэнк, у вас хорошо получается. Ну, достаточно. – Дейзи протянула руку, чтобы забрать у меня губку, и у меня упало сердце, когда я понял, что мытье позади. Интересно, узнала ли Мэгги мое прикосновение?

– Расскажите, какая она, наша миссис Мэгги? – фамильярно спросила Дейзи, выливая воду в ведро.

Господи, ну и вопрос! Интуитивно я понимал, что́ она имеет в виду, но положительно не знал, с чего начать. Это действительно нелегко – найти правильные слова, чтобы рассказать о ком-то, кто был для тебя всем; того, с кем ты сросся, сроднился и кто уже давно стал частью тебя.

– Чем она занималась? – подсказала Дейзи, ставя тазик вверх дном на тележку.

– Она была медсестрой… как и вы. То есть, не совсем… Мэгги работала в общей хирургии и занималась перевязками, вакцинациями и прочим в том же духе… да вы, наверное, знаете. Ей очень нравилась ее работа. Мэгги умела обращаться с людьми, не то что я.

Я поднял голову, и мне показалось, что Дейзи слегка улыбается.

– Еще Мэгги была очень веселой, непосредственной и жизнерадостной… в отличие от меня. Мы были разными, как небо и земля. Ничего общего. И все-таки мы отлично ладили.

– Самые удачные, самые крепкие пары часто бывают именно такими.

Так вот, значит, как думает о нас Дейзи? Но я-то никогда сознательно не стремился к тому, чтобы мой брак был «удачным»; мне это было просто не нужно, потому что моей женой была Мэгги. А мы с Мэгги – я знал это еще до того, как мы поженились, – были созданы друг для друга. В течение нескольких секунд я мысленно перебирал как будто моментальные снимки, запечатлевшие самые разные моменты нашей жизни. Словно слайды под микроскопом, они сначала расплывались, потом снова попадали в фокус, становясь яркими и резкими, а какое-то время спустя пропадали вовсе.

– Сколько вы прожили вместе?

– Сорок лет с небольшим.

– Вот это да! – Ее глаза широко раскрылись, и я увидел на белка́х тончайшую красную сеточку лопнувших сосудов. На мгновение мне вдруг очень захотелось посоветовать ей как следует выспаться. Ничего удивительного – Дейзи была примерно того же возраста, что и Элинор.

– И вы никогда не расставались?

Я покачал головой.

– Нет. Правда, несколько раз мне приходилось ездить на разные международные конференции, но не дольше, чем на месяц. А все остальное время…

– Что ж, я, пожалуй, пойду. – Дейзи широко улыбнулась, сверкнув зубами, и я впервые заметил, что ее верхний резец чуть-чуть налезает на соседний. – А вы молодец, Фрэнк. Продолжайте в том же духе. – И она покатила к двери свою чуть дребезжащую тележку.

– Разве ее нужно так часто обтирать? – удивился я.

– Вы прекрасно меня поняли, Фрэнк. Не знаю, быть может, раньше вы и не отличались красноречием, но сейчас вам нужно постараться. Ради нее, ради вашей второй половинки, с которой вы прожили больше сорока лет. Я уверена – миссис Мэгги очень хотела бы послушать, что́ вам больше всего запомнилось из вашей жизни.

Дверь тихонько щелкнула, закрываясь за ней, и мы с Мэгги снова остались одни. И, как и прежде, я почувствовал, что в моей груди ворочаются страх и облегчение.

– Так на чем мы остановились, Мегс?.. – Я снова взял ее за руку и стер большим пальцем капельку воды, блестевшую в ямке между ее средним и указательным пальцами. – На том, как нас стало трое. На Элинор. Она вошла в нашу жизнь и изменила ее сильнее, чем мне представлялось возможным…

Только подержав дочь на руках, я наконец понял, почему мне было так страшно. Раньше я даже самому себе был не в силах признаться в том, что боюсь. И все те девять месяцев, пока длилась твоя беременность, мое волнение, моя радость и ожидание были отравлены страхом, который я каждый день испытывал с момента пробуждения и до отхода ко сну. Я любил тебя так сильно, что сомневался, найдется ли в моем сердце уголок для кого-то еще. Я был потрясен, растерян и изнемогал под грузом новых чувств. В бочку, которая полна до краев, нельзя добавить даже одну каплю воды. Что бы ты сказала, если бы выяснилось, что я просто не в состоянии полюбить нашу дочь, потому что моя душа слишком полна тобой? Но вот Элинор появилась. Она еще не могла ничего сказать или сделать, чтобы заслужить мою любовь, но этого и не требовалось. Мое сердце без труда вместило ее, потому что она была твоим продолжением.

Когда мы перевезли ее домой, я быстро пришел в себя. Особенно мне помогли ночные бдения, когда весь мир, за исключением ночника в форме совы в углу детской, был погружен во тьму. Я часто брал Элинор из кроватки и шел с ней в свой кабинет в глубине квартиры. Там у окна, я давал ей любительские уроки астрономии. Довольно скоро мы выучили Пояс Ориона и ковш Большой Медведицы, который неизменно заставлял Элинор смеяться или замирать от восторга.

Когда она немного подросла, мы стали вместе выходить с ней по вечерам на улицу. Элинор сидела в идиотском рюкзаке-кенгурушке, который прислала нам моя сестра, и ее головка слегка покачивалась у твоей груди, пока мы шагали к Лугам [10]. Там мы проводили минут по двадцать-тридцать, показывая девочке то пасущихся на траве пони, то посверкивавшие сквозь балюстраду моста огни велосипедных фар. Обычно Элинор не проявляла никаких эмоций, если не считать недовольства, вызванного слишком холодным воздухом, но как только на темное небо высыпа́ли звезды, она принималась тыкать в них коротким, пухлым пальчиком, и это наполняло гордостью мое отцовское сердце. Элинор оказалась весьма сообразительной и, что казалось мне еще важнее, любознательной и восприимчивой. В ней было очень много от тебя, Мегс.

Ни на что другое я бы не согласился.

В конце концов мы добирались до узкой калитки-вертушки, ведущей к выходу с Порт-Мидоу. К этому времени Элинор почти всегда спала, и мне казалось – вернулись старые добрые деньки, когда нас было только двое. У калитки я всегда останавливался, чтобы поцеловать тебя, а ты в свою очередь привставала на цыпочки, отчаянно скрипя резиновыми сапогами-веллингтонами. Да, все снова было как прежде, но лучше, потому что в кенгурушке у тебя на груди сладко посапывала еще одна причина быть счастливыми. Прежде чем закрыть калитку за собой, мы по очереди целовали Элинор в головку – в то место, где из-под чепчика выбивались тонкие, рыжие волосики. Наша дочь была с нами, она была здорова и довольна, и это придавало нашей жизни новое измерение. Все теперь казалось более выпуклым, ярким и целым, и я снова мог дышать полной грудью.

Только одно беспокоило меня. Я хорошо видел, как сказалось на тебе материнство. Особенно это было заметно в первые недели. Я беспокоился за тебя на протяжении всей беременности, и это было в порядке вещей, однако и после родов тревога не оставляла меня. Нет, ежедневные трудности, с которыми сталкиваются все матери, не сделали тебя ленивой или небрежной, но… просто я слишком хорошо тебя знал. Ты прекрасно справлялась со всеми делами, но никакие твои успехи не могли справиться с твоей неколебимой уверенностью, что мы, родители, ежеминутно балансируем на грани грандиозной катастрофы. Иногда, когда Элинор слишком долго плакала и никак не успокаивалась, я почти физически ощущал исходящие от тебя волны паники. Что мы делаем не так? А вдруг у нее что-то серьезное? А вдруг..? Мы немало вынесли, прежде чем стали родителями, и тут внезапно выяснилось, что мы очень смутно представляем, как на самом деле нужно растить ребенка. Если Элинор плакала, ты впадала в подобие ступора и не осмеливалась даже пошевелиться, пока она не успокаивалась, а успокаивалась она порой только спустя шесть или даже семь часов.

В конце концов мне удалось привлечь на помощь Эди, и мрак начал понемногу рассеиваться. Как-то раз ты с почти прежней самонадеянностью заявила, что не вернешься на работу в клинику по крайней мере до тех пор, пока Элинор не пойдет в школу. Было это месяцев через девять после ее рождения, поэтому твои слова заставили меня почесать в затылке. Как раз незадолго до этого я получил новую работу в университете, и, хотя там платили больше, мы отнюдь не роскошествовали. Как нам выкручиваться, если ты не будешь ничего зарабатывать?.. Этого я не знал.

Пока я мысленно перекидывал костяшки на воображаемых счетах, пытаясь прикинуть наши будущие расходы, ты без умолку тарахтела, что, дескать, тебе необходимо проводить с дочерью как можно больше времени и т. д. и т. п. Быть может, это была своеобразная психологическая компенсация за годы ожидания, несбывшихся надежд, сомнений? Не могу сказать, вопросов задавать я не стал. Кроме того, в твоем голосе звучали такое глубокое волнение и восторг, что я поспешил согласиться с твоим планом, не успев даже подсчитать, можем ли мы себе такое позволить.

К счастью, денег нам хватило, хотя и едва-едва. Я всегда любил свою работу – запутанные загадки природы, внезапные интеллектуальные прорывы, маленькие открытия и новые знания, сполна вознаграждавшие меня за долгий и упорный труд. Но теперь я жил, в основном, ради вечеров и выходных, которые я мог провести дома. В те первые годы Элинор росла не по дням, а по часам, и наблюдать за этим было все равно что просматривать детскую книжку-кинеограф: по отдельности все страницы вроде одинаковы, но если перелистывать их быстро-быстро, сразу становится заметно, как быстро летит время. Мне же хотелось рассмотреть и запомнить каждую картину.

В те времена самыми лучшими моментами моей жизни были те, когда я возвращался домой – к вам. Элинор, одетая в пижамку, сидела у тебя на коленях или – когда стала постарше – на разделочном столике, и доверчиво прислонялась рыжей пламенеющей головкой к твоей груди. Ты же, захлебываясь от восторга, демонстрировала мне ее последние достижения: раскрашенный булыжник, который можно было использовать как пресс-папье, или коллаж-аппликацию, все еще липкую от клея. Если же я почему-то задерживался, то, едва успев снять пальто, тут же мчался в детскую, где Элинор – все еще теплая после ванны – лежала в кроватке, дожидаясь вечерней сказки.

Боюсь, что твой голос ее чем-то не устраивал, поэтому ты обычно изгонялась в кресло-качалку, а на коленях у тебя лежали плюшевые медведи и зайцы, выброшенные из кроватки, чтобы освободить место для меня. Мне всегда было очень трудно сказать Элинор «нет», поэтому мне приходилось прочитывать некоторые сказки и истории по два или три раза, прежде чем она начинала задремывать. Если мое «художественное чтение» оказывалось скучным, ты тоже засыпала, поэтому, прежде чем поставить книжку на полку, я успевал насладиться видом сразу двух спящих красавиц. Никогда, никогда я не понимал толком, что я такого сделал, что мне так повезло!

Теперь я отчетливо вижу, что каждый наш вечер строился по определенному образцу, по шаблону, который никогда не менялся. Нас бы описать в качестве примера в какой-нибудь книге для молодых хозяек или учебнике для молодых родителей… Вечерняя процедура была у нас отработана и доведена до совершенства, и я думаю – это была целиком заслуга Элинор, которая оказалась чрезвычайно чувствительна к любым переменам. Стоило изменить хоть какую-то мелочь, и у нее тотчас падало настроение. Ну а если я задерживался на работе хотя бы на десять минут, она сразу же ковыляла к окну и смотрела на улицу, причем ее личико было искажено гримасой самого искреннего горя. В результате мне приходилось читать ей одни и те же сказки, садиться строго на одно и то же место на кровати и так далее. В те времена, впрочем, я был уверен, что все маленькие дети – такие же педанты и консерваторы. Да и то сказать, никакого опыта у меня не было, и мне не на что было опереться.

Теперь, оглядываясь назад, я порой думаю: может, это и был первый звоночек, первый признак того, что Элинор была не так уж беззаботна и счастлива, как ей следовало быть? Но тогда на фоне нашего общего семейного счастья, это казалось пустяком, мелочью, на которую можно не обращать внимания по крайней мере до тех пор, пока Элинор не пойдет в школу.

Элинор родилась в августе, и в классе ей суждено было быть самой младшей. И все же, когда я увидел, как она, одетая в школьную форму, спускается по ступенькам крыльца – белые гольфы до колен, кожа над резинкой все еще пухлая и в ямочках – у меня защемило сердце. Элинор казалась очень маленькой и ранимой, и мне с трудом верилось, что она действительно готова идти в школу. В руках у меня был фотоаппарат, и я сделал несколько снимков. В глубине души мне очень хотелось, чтобы кнопка спуска на фотоаппарате могла остановить время – чтобы Элинор осталась такой навсегда.

Мне и сейчас часто этого хочется.

Тот первый день я бы не назвал удачным, да и ты, я думаю, тоже. Элинор шла между нами, ты держала ее за левую руку, я – за правую, удивляясь про себя, с какой силой эта крошечная ручка сжимала мои пальцы. Расставание на школьном пороге стало серьезной травмой и для Элинор, и для нас. Я уверен, Мегс, ты до сих пор помнишь, как она плакала! Каждый ее горестный всхлип буквально разрывал наши сердца на клочки. «Не уходите! Не бросайте меня здесь!» – снова и снова повторяла она осипшим от слез голосом. В конце концов учительнице все же удалось ее увести, но горькие рыдания Элинор словно закольцованная запись звучали у меня в ушах в течение всех тех часов, пока в университете я читал свои лекции студентам.

Когда она освоилась в школе? Сейчас мне очень хочется сказать – никогда, но это будет не совсем правильно. Когда глядишь в прошлое сквозь призму настоящего, многие события видятся искаженными, не такими, как на самом деле. Думаю, Элинор адаптировалась к новой обстановке, когда у нее появились подруги (на это, впрочем, ушло довольно много времени). В первое время учителя постоянно твердили нам о задержке социализации, что в переводе на нормальный человеческий язык означало, что пока остальные дети сбивались в стаи, Элинор сидела на игровой площадке одна и читала. Есть ли у нее подобные проблемы дома? С кем она там общается? С нами, с кем же еще! Мы пытались объяснить, что дети наших друзей намного старше Элинор, и что до́ма она ведет себя совершенно иначе, что она общительна и активна, но каждый раз ответом нам служили все те же скептические взгляды, все то же недоверчивое покачивание головой.

Но в конце концов все устроилось. Примерно в конце второй четверти в классе появилась новенькая. Кэти – крошечная девочка, росточком всего-то около трех футов – стала нашей спасительницей. Ее семья приехала в Оксфорд из Америки, что в какой-то мере объясняет, почему она потянулась к другому молчаливому изгою. В течение считанных дней Кэти и Элинор стали буквально не разлей вода, и мы смогли вздохнуть с облегчением. Претензии учителей прекратились, поскольку ничего другого, кроме запоздалой социализации, они предъявить не могли. В классе Элинор была лучшей. Что с того, что общение с одноклассниками давалось ей с трудом? Дома она была мягкой, внимательной, думающей, и нам ничего другого и не нужно было. Правда, Элинор по-прежнему оставалась на редкость восприимчивой, чуткой к любым переменам в окружающей обстановке, но мы утешали себя тем, что это просто такой период, а если нет, то со временем эта ее особенность вполне может стать одной из черт по-настоящему сильного характера. В конце концов, Элинор еще не было и пяти, и у нее было достаточно времени, чтобы обрести уверенность, научиться общаться… да мало ли что еще!

После того, как Элинор пошла в школу, а ты вернулась на работу, мы трое проводили вместе совсем мало времени. Неудивительно поэтому, что выходные и праздничные дни стали значить для нас куда больше, чем раньше. Я помню, с каким воодушевлением мы планировали нашу первую совместную поездку за границу. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я словно наяву, вижу как ты, вернувшись вечером с работы, перебираешь рекламные брошюры и путеводители. Держа в одной руке бокал с вином, ты с таким энтузиазмом показываешь мне расписания рейсов, списки отелей и съемных квартир, что я, заразившись твоим восторгом, готов лететь куда угодно и когда угодно.

В конце концов мы остановились на Португалии. Конечно, в феврале там не самый лучший отдых, однако мы тогда только что купили собственный дом, и не могли позволить себе дорогой тур. Да и расписание школьных каникул оставляло нам не слишком большую свободу маневра. В общем, решение было принято.

Мы понимали, разумеется, что на жару можно не расчитывать, и все же одежда, которую мы взяли с собой, оказалась чересчур легкой. Погода, которая стояла на португальском побережье, была отнюдь не теплой и солнечной, как обещал департамент туризма Альгарве, а больше напоминала дождливую зиму где-нибудь в Уэльсе. В день, когда мы приехали, за окнами отеля хлестал настоящий ливень, и ты в отчаянии рвала на себе волосы, не зная, как быть с одеждой для Элли, которая была еще слишком мала, чтобы ей подошло что-то из твоего гардероба. Где достать шерстяные колготки? Где купить теплый анорак вместо тонких, как целлофан, накидок от дождя? Я, в отличие от тебя, переживал не так сильно, поскольку меня интересовали не столько экскурсии и прогулки, сколько возможность побыть с вами, а чем заниматься – смотреть до отупения мультики или резаться в «Подбери карту» – было не так уж важно. И после непродолжительных уговоров и лести с моей стороны именно этим мы в основном занимались, так что в конце концов мне даже приснилось, будто я сумел вытащить заветную карту «возьми четыре». Из номера мы почти не выходили, и скажу откровенно, когда вы обе сидели на диване напротив меня, я чувствовал себя абсолютно счастливым человеком.

Это чистая правда, Мегс.

Вечером накануне отъезда домой мы решили поужинать в ресторане. Стоит ли говорить, что все, кто там был, мгновенно подпали под чары нашей Элинор? Нам даже предложили стол у дверей, где почти не дуло и можно было любоваться тем, как солнце опускается в океан. К концу ужина ты немного захмелела, выпив больше половины бутылки розового вина, и блаженно жмурилась, притоптывая под столом ногами в такт доносившейся с пляжа музыке.

– Пойдем, Фрэнк, – внезапно сказала ты и взяла меня за руку. – Потанцуй со мной.

Я бросил взгляд на Элинор, но она была так поглощена своей книжкой, что даже не подняла головы.

– Ты действительно хочешь… Ну ладно, только один танец, хорошо? – Я повернулся к дочери. – Элли…

Она посмотрела на меня, прижав пальчиком строчку в книге.

– Мы с мамой хотим потанцевать. Пойдешь с нами?

Элинор отрицательно покачала головой.

– Тогда посиди здесь, никуда не уходи, – сказала ты, но она уже снова уткнулась в книгу.

Импровизированная танцплощадка на пляже располагалась совсем недалеко, но танцующих на ней было куда больше, чем казалось из ресторана. Тем не менее зовущий ритм, вино и песок сделали свое дело: мы втиснулись в разгоряченную толпу, и я обнял тебя за талию. Примерно через три музыкальных номера мы решили, что на сегодня, пожалуй, хватит. Час был уже поздний, а завтра нам предстояло вставать очень рано, чтобы успеть на самолет.

Последние несколько ярдов до ресторана я нес тебя на закорках. Нам было очень весело, и мы покатывались со смеху, потому что я очень потешно мотал головой, пытаясь уберечься от песка, летевшего с твоих старых туфель, которые болтались прямо перед моим носом (прежде чем оседлать меня, ты сбросила их с ног и держала в руках).

Но вот мы вернулись к своему столику, и ты сползла с моей спины на пол, шаркнув босыми пятками по каменной плитке.

Книжка Элинор лежала на месте, но ее самой не было.

– Где же она? – растерянно спросила ты, роняя туфли.

– Не знаю. Может, в туалет пошла?

Посетители, сидевшие поблизости, оторвались от своих тарелок и повернулись в нашу сторону.

– Ты проверь туалет и расспроси персонал. Я буду здесь, может быть, кто-то видел, куда она пошла.

Ты убежала, а я попытался расспросить туристов, сидевших за столиком рядом и за столиком позади, но и те, и другие оказались немцами, и мне с моими зачаточными познаниями в этом языке так и не удалось ничего выяснить. Впрочем, в таких случаях страх бывает хорошим помощником, перед ним не устоит никакой языковой барьер. Должно быть, мой страх – или мое отчаяние – были слишком ясно написаны у меня лице, и эти приятные люди попытались успокоить меня, как могли, но тут примчалась ты.

– Ее нет в туалете! Официанты говорят – они думали, что Элинор с нами.

Во рту у меня мгновенно пересохло, язык не ворочался.

– Черт! Черт!! Что нам делать, Фрэнк?

Еще никогда я не видел тебя такой испуганной. Мне захотелось взять тебя на руки, прижать к себе, успокоить, может быть, даже укачать, как качают младенца, сказать, чтобы ты не волновалась и что все будет хорошо. Вот только ни я, ни ты не были в этом уверены, не так ли?..

– Она не могла уйти далеко, – проговорил я с трудом. – Давай для начала немного успокоимся и подумаем, как нам лучше поступить… Вот что, давай разделимся. Ты ступай к киоскам, расспроси продавцов, вдруг кто-нибудь ее видел, а я проверю берег.

И тут меня словно ударило. Берег. Вода. Элинор могла упасть в воду. Что, если она утонула?

– Часы у тебя с собой?

Ты кивнула.

– Значит, давай встретимся здесь через четверть часа. Если за это время ни ты, ни я ее не найдем, тогда… тогда будем звонить в полицию.

Мои последние слова прозвучали столь мрачно, что я снова почувствовал под ложечкой холодный, тяжелый камень. За всю свою жизнь я ни разу не обращался в полицию. Почти пятьдесят лет я жил мирной жизнью законопослушного гражданина, и вот теперь… Воображение тут же нарисовало мне фотографию Элинор на экране телевизора в одной из программ криминальных новостей, которые показывают совсем поздно, и сердце у меня дрогнуло, а в затылок словно вонзился раскаленный гвоздь.

Я обыскивал побережье со рвением, которое сразу бросается в глаза во всех репортажах, в которых речь идет об исчезновении ребенка. Торопливо продвигаясь все вперед и вперед, я, однако, не забывал обследовать пляж в поисках хоть каких-нибудь следов. Вот только в телерепортажах обычно показывают длинную цепь добровольцев с фонарями и собаками, а не обезумевшего от страха отца, который мечется от ложбинки к ложбинке, от валуна к валуну, сопровождаемый лишь горсткой туристов, которые никак не могут за ним угнаться. То и дело мне казалось, будто я вижу впереди рыжие кудряшки Элинор, но это было только мое воображение. Так часто бывает, когда желаешь чего-то столь страстно, что оно начинает тебе мерещиться, манить из-за каждого угла.

Своим дальним концом пляж упирался в группу скал и огромных – каждый больше меня – валунов. Дальше них Элинор зайти не могла, но только при условии, что она была одна. Если же нет… Но об этом варианте даже думать мне было невыносимо. На мгновение я остановился, и тут слева от меня в берег ударила гигантская волна – ударила, загремела, на несколько блаженных секунд почти заглушив пронзительный вопль моей собственной паники.

– Фрэнк! Фрэнк!!!

Я обернулся и увидел тебя и Элинор.

– Папочка! – Элли выпустила твою руку и бросилась ко мне. Никогда еще я не чувствовал такого облегчения. Словно петля, все туже затягивавшаяся у меня на шее, вдруг порвалась, и в легкие хлынул поток живительного воздуха.

Даже в темноте я понял, что она плакала, потому что, когда я упал на колени, и мы обнялись, ее тело было слишком горячим, а на щеках, которые я целовал как безумный, чувствовался привкус соли. Какое-то время спустя Элинор начала ежиться и вырываться – ветер не успокаивался и было довольно холодно, к тому же мы подошли слишком близко к линии прибоя, и нас то и дело обдавало солеными брызгами, но я не мог, просто не мог ее отпустить. Только не после того, как столкнулся с худшим в своей жизни кошмаром.

Стоя над нами, ты лепетала что-то о том, как Элинор отправилась нас искать и заблудилась, и как ты нашла ее за киоском с музыкальными кассетами, где за ней присматривала продавщица.

– Хорошо, хорошо. Все хорошо… – шептал я.

Даже не знаю, кого из нас я утешал.

10

За последние несколько месяцев я не раз мысленно возвращался к этим минутам на берегу. Ветер швырял мне в глаза песок, промозглая сырость забиралась под одежду, брюки промокли, кожу на щеках щипало от слез – моих и Элинор. Потерять ребенка – страшный сон любого отца. Я погрузился в него наяву, и он едва не захлестнул меня с головой. И тебя тоже, Мегс, я знаю. Одна только Элинор, хоть и была напугана, но, скорее, нашей чересчур бурной реакцией. Родители обязаны не терять головы, оставаться спокойными, сильными, надежными, даже если мир готов вот-вот рухнуть, не так ли? Но мы с тобой не могли даже притвориться спокойными, и Элинор впервые увидела нас такими, какими мы были на самом деле – обычными, слабыми людьми, которые так же подвержены страху, как и она сама.

Нашей первой реакцией было поскорее все забыть, вернуться к нормальному существованию, сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Будто вообще ничего не произошло. На следующее утро мы сели на наш рейс. Спустя несколько часов были уже дома, ели спагетти с соусом болоньез, который ты приготовила на ужин. Еще через день Элинор пошла в школу, а мы остались дома, мысленно приготовившись к неприятностям. К плохим новостям. Мы даже хотели известить о случившемся школьную администрацию, чтобы они на всякий случай тоже были готовы, но потом я тебя отговорил. Ни к чему было подавать учителям еще один повод усомниться в нашей родительской компетентности. Но дни шли за днями и – ничего.

На первый взгляд, можно было подумать, что мы легко отделались. И все же глубинные тектонические пласты нашей семейной жизни чуть заметно сдвинулись, и я понял, что на самом деле она устроена гораздо сложнее, чем мне до сих пор казалось. Теперь, когда мы вместе ходили в супермаркет, Элинор почти не обнаруживала желания оставить нас и отправиться исследовать полки самостоятельно. Кроме того, со второго полугодия она стала посещать после школьных занятий художественный кружок, и, если я заходил за ней хотя бы на пять минут позже обычного, Элинор принималась с таким остервенением грызть ноготь на большом пальце, что из-под кожи проступали крошечные капельки крови. Если же мы отправлялись гулять, она не отходила от меня ни на шаг и сжимала мою руку чуть сильнее, чем раньше. Иногда, правда, я был почти уверен, что все это мне просто кажется, да и ты в первый же день по пути в школу поговорила с ней о том, что произошло в Португалии, а Элинор ответила, что все в порядке. Что ж, быть может, она и вправду так считала.

Но, как говорится, никто не умер, значит и волноваться нечего. Это была любимая поговорка моей матери, и я несколько раз пытался применить ее к нам, к нашей ситуации, но с Элинор эта простая формула не работала. Она всегда так боялась нас огорчить, правда, Мегс?.. Совсем еще кроха, она так старательно прятала свою боль и страх, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах нас не коснулась даже их тень. Мы и раньше сталкивались с чем-то подобным: разбитая коленка, о которой Элинор «позабыла» упомянуть, ссора с одноклассницей, о которой мы случайно узнали от кого-то из родителей и так далее. Но после Португалии?.. После того как она убедилась, что была для нас всем? После того как поняла: все, что причиняет ей страдание, нас буквально убивает? Для любого ребенка, а в особенности для такого сверхвосприимчивого как Элинор, это очень нелегкое бремя. Оно и не каждому взрослому по плечу.

Между тем неделя летела за неделей, проходили месяцы… Воспоминания о неудачных каникулах понемногу стирались в памяти, тускнели, и сознавать это было очень приятно. День ото дня мы возвращались к нормальной жизни, в которой по-прежнему было много больших и маленьких радостей. Не стану отрицать, мне очень нравилось смотреть, как растет и взрослеет моя дочь. После своего восьмого дня рождения Элли начала очень быстро вытягиваться и вскоре почти догнала тебя. Единственное, чего я побаивался, так это того, как бы она не стала проявлять раньше времени слишком большую самостоятельность, отдаляться… Нет, вы с ней всегда были очень близки, так что в основном я беспокоился за себя. Быть может, то, что я скажу сейчас, прозвучит слишком мелодраматично, но мне не хотелось, чтобы теперь, когда Элинор стала старше, она отбросила меня как что-то ненужное – как одну из тех игрушек, из которых она выросла или разлюбила, и которые томились в небрежении в глубине ее платяного шкафа. И я поклялся себе сделать все, что только будет в моих силах, чтобы сохранить нашу связь – связь между отцом и дочерью – как можно дольше.

Ей было уже лет девять, когда в классе делали какой-то исследовательский проект о бабочках. Элинор была очарована. Она рисовала бабочек, читала о них все, что могла достать, и даже упросила нас купить ей пижаму с узором из ярких мотыльков. Школа планировала организовать экскурсию в Ботанический сад на соответствующую выставку, но когда я предложил Элинор сходить туда заранее – только вдвоем – она мгновенно поймала меня на слове.

– Элли, иди скорее сюда, смотри, какая красота!..

В павильоне было тихо, как в хорошей библиотеке, окна заклеены глянцевыми плакатами с надписью «Соблюдайте тишину!», поэтому Элинор переходила с места на место с преувеличенной осторожностью, которая казалась мне немного комичной.

– Ой, правда! А как она называется?

– Это парусник, он же кавалер. – В природе я видел эту бабочку только раз в жизни на каком-то семейном торжестве в Норфолке, когда мне было примерно столько же лет, сколько Элинор. Уже тогда они были редкостью, что уж говорить о сегодняшних временах.

– Действительно очень красивая… красивый. – Элинор подошла так близко, что я почувствовал на руке тепло ее дыхания.

– На, сфотографируй его. – Я протянул ей свой фотоаппарат.

Взгляд Элинор сделался внимательным, сосредоточенным. Высунув от усердия язык, она навела объектив на трепещущие перед ней бледно-лимонные с черными, словно выведенными тушью узорами, крылья. Вспышку я отключил, звук затвора тоже. Элинор успела сделать с полдюжины снимков, не потревожив крылатого красавца, но возвращая фотоаппарат мне, она громогласно чихнула. Парусника точно ветром сдуло, а половина посетителей выставки с возмущением уставилась на нас.

Элинор посмотрела на меня. Глаза ее распахнулись во всю ширь при одной мысли, что я сейчас буду ее ругать, а я… я больше не могу. Схватив Элинор за руку, я потащил ее за собой к пожарному выходу. Оказавшись снаружи, мы хохотали до тех пор, пока у нас не разболелись животы.

Мне всегда очень нравились сосредоточенность, целеустремленность, энергия моей дочери. После бабочек Элинор столь же увлеченно и самозабвенно занималась каким-то другим проектом, потом – еще одним. Но как бы глубоко она ни погружалась в очередную тему, в ней все равно чувствовались и легкость, и жизнерадостность. Я заметил это, когда мы помирали со смеха на скамье возле павильона с бабочками, а другие посетители проходили мимо нас, недоумевая, что же такого смешного мы увидели. Впоследствии это не раз проявлялось в десятках ее остроумных и тонких замечаний, которые Элли отпускала за ужином или сидя перед телевизором. Это ощущалось даже в том, как точно она копировала твой голос, твои интонации, когда ты ворчала на меня за то, что я опять оставил на кровати свое мокрое после душа полотенце.

Увы, в школе жизнерадостность и остроумие ценятся не слишком высоко. Во всяком случае, оценок за них не ставят. Когда Элинор перешла в школу второй ступени, мы оба буквально извелись, но совсем не потому, что боялись столкнуться с теми же проблемами, что и в первом классе. Дело было во все том же беспокойстве, которое мы ощущали каждый раз, когда нашей дочери приходилось отправляться в какое-то место, где нам трудно было до нее дотянуться. Да, конечно кому-то может показаться, будто мы над ней тряслись, но, полагаю, это было не совсем так. Мы никогда не держали ее под стеклянным колпаком, но, с другой стороны, не стремились закалить ее характер, оставляя наедине с трудностями. Быть может, мы просто надеялись, что со временем Элинор станет менее уязвимой.

К нашему удивлению, смена обстановки далась ей сравнительно легко. Кроме того, Кэти и другие подруги Элинор оказались в том же классе, хотя у меня и сложилось впечатление, что на новом месте их компания не стала больше. В первом отзыве классного руководителя говорилось, что Элинор недостаточно активна на уроках и в работе над групповыми проектами, а также испытывает трудности в общении с одноклассниками. В заключительных строках речь шла о том, что она нет-нет да и устроит себе что-то вроде передышки (рядом на полях была нарисована небольшая улыбающаяся рожица). Это они подметили довольно верно и, передавая мне отзыв, ты улыбалась несколько кривоватой улыбкой.

Со временем Элинор стала допоздна засиживаться над домашним заданием – особенно если у нее что-то не получалось. Склонившись над тетрадками, она сосредоточенно грызла кончик шариковой ручки. Иногда пластмасса с хрустом ломалась, отчего ее губы постоянно были испачканы синей пастой. Ни разу я не слышал от нее слов вроде «Ну еще десять минут!» или «Вот только допишу страничку!». Элинор не признавала компромиссов и могла просидеть за уроками до утра, а ведь тогда ей было всего одиннадцать, от силы – двенадцать. Сейчас может показаться странным, почему мы не употребили власть и не прекратили это, но ведь занималась-то она не пустяками, а уроками. А уроки – это ведь важно, да? Ну а если быть откровенным до конца, все дело было, вероятно, в том, что мы просто не умели сказать Элинор «нет».

Тогда я восхищался ее упорством и силой воли – в самом деле восхищался. Я только не мог понять, откуда в ней этот упрямый огонь. Откуда, Мегс?.. Вряд ли от нас, что бы ты там ни думала, особенно в последние годы. Может, это свойство в той или иной степени проявляется у каждого, кто был единственным ребенком в семье? Ведь тот, кто постоянно находится в центре пристального родительского внимания, которое, словно луч лазера, направлено на тебя и только на тебя, волей-неволей начинает и вести себя соответственно. Впрочем, это, пожалуй, слишком простое объяснение, но другого у меня не было. Если мы с тобой и знали что-то о собственной дочери, так это то, что ей неизменно удавалось уклониться от ответов на наши «хитрые» вопросы. Сейчас мне все сильнее кажется, что эта свирепая целеустремленность была частью ее самой и что коренилась она в полной неспособности смириться с любой, даже самой маленькой неудачей, с любым поражением. И если это действительно было так, нам следовало хотя бы попытаться как-то ее сдерживать. Увы, прозрение, как всегда, пришло слишком поздно.

Мне всегда казалось забавным, что другим родителям в классе приходилось тратить огромные усилия, чтобы заставить своих детей делать домашнее задание, тогда как нам, напротив, приходилось идти на самые разные ухищрения, чтобы отвлечь Элли от учебников. Тот велосипед, который мы подарили ей на тринадцатилетие, был в этом смысле гениальным ходом с нашей стороны. В то лето мы втроем каждые выходные отправлялись на велопрогулку к Лугам и ехали по дорожке бок о бок, пока какой-нибудь затянутый в лайкру пижон, мчащийся нам навстречу, не вынуждал нас перестроиться.

В пабе я заказывал нам какие-нибудь прохладительные напитки. До сих пор, Мегс, я словно наяву вижу, как Элли, такая же обаятельная и жизнерадостная, как ты, гоняет соломинкой в бокале оплывшие ледяные кубики, увлеченно рассказывая нам какую-нибудь занимательную школьную историю. Не очень-то она походила на необщительную, замкнутую, стеснительную девочку, о которой шла речь в отзывах классной! Можно было подумать, что мы вырастили двух разных Элинор – одну для дома, а другую для мира за его стенами.

Порой я замечал, что ты внимательно за ней наблюдаешь, и в моей памяти мгновенно оживал тот день, когда ты сказала мне о своей беременности. Тогда я не хотел, чтобы это как-то изменило нас, наши отношения. Я твердил себе, что этого не будет. И знаешь что, Мегс?.. Ты даже не представляешь, как я рад, что ошибся! Пока мы сидели в кафе, ты гладила ногой под столом мою лодыжку, точно следуя перипетиям рассказа Элинор, и я чувствовал, что появление дочери сблизило нас, сделало более внимательными друг к другу, научило чуткости и состраданию. Она объединяла нас, как не могла объединить ни одна вещь в мире, а ничего другого я не хотел.

Иногда по вечерам, когда ты ложилась спать, а я еще проверял студенческие работы или дремал в кресле рядом с установленным в патио обогревателем, Элинор надевала тапочки и выходила ко мне. Ты их помнишь – эти маленькие мохнатые мокасинчики, которые ты купила на какое-то давнее Рождество и которые пылились в шкафу, как давно вышедшие из моды, пока Элинор не обнаружила их и не превратила в удобную домашнюю обувь?

Один из таких вечеров запомнился мне лучше остальных.

– Привет, Элинор. О, спасибо… Спасибо огромное, это очень кстати, – сказал я, когда она поставила на облезлый садовый столик рядом со мной чашку горячего чая. Вытянув руку, я придвинул ей второе кресло с продавленным сиденьем, на которое набросил свою домашнюю тужурку, чтобы прикрыть торчащие сквозь обивку пружины. – Сегодня прекрасный вечер, Элли. Посиди со мной немного, ладно?

Час был уже достаточно поздний, и на небо вы́сыпали первые звезды. По давней привычке я чуть было не начал показывать их Элинор, но что-то меня удержало. Вместо этого я отпил чая – Элли умела заваривать прекрасный чай – и стал ждать, пока она заговорит.

– Ты никогда не задумывался, почему мы такие, а не другие?..

Я посмотрел на нее. Элинор уже исполнилось четырнадцать, и в ней было пять футов и десять дюймов роста – сплошные локти, колени, углы. В байковой теплой пижаме, которая не поспела за ее очередным рывком вверх, Элли казалась совсем юной и очень трогательной: так бывает, когда человек убежден, что он уже взрослый, хотя на самом деле он еще ребенок. На мгновение мне захотелось посадить ее к себе на колени, обнять покрепче и убаюкать, как в младенчестве.

Вместо этого я откашлялся.

– Хороший вопрос. Может быть, даже лучший из возможных. Но ответить на него не просто…

– А все-таки, па?.. В чем, по-твоему, дело – в наследственности, в воспитании? Или главную роль играет случай?

Элинор хочется получить ответ как можно скорее. Она всегда была такой – даже в раннем детстве, но сейчас это особенно заметно по тому, как она нетерпеливо подалась вперед в своем кресле, как повернулась ко мне всем корпусом. Под глазами у нее темнеют два полумесяца тончайшей кожи, которую словно гусиная кожа покрывают крошечные красноватые по́ры – то ли свидетельство гормональной перестройки, то ли результат упорных размышлений над сложнейшими вопросами мироздания.

– И в том, и в другом, и в третьем, – отвечаю я после непродолжительного размышления. Меньше всего мне хочется спешить – во всех отношениях. Безусловно, каждый человек наследует вполне определенный набор генов, но некоторые из них могут никак не проявиться в течение всей жизни. И да, человека можно научить вести себя так или иначе. Роль случая я бы тоже не стал недооценивать, хотя на лекциях, которые я читаю в университете, я обычно стараюсь обойти этот момент. Это считается, гм-м… не совсем научным, но мне нравится считать, что случай в человеческой жизни – это только проявление некоей предопределенности. Судьбы, если хочешь…

– Ага… – Элли кивнула и, снова откинувшись на спинку кресла, отрегулировала рычаг наклона таким образом, что ее лицо оказалось обращено к звездному небу. Что-то из того, что я только что сказал, определенно заставило ее задуматься.

Мы еще долго сидели молча; мне даже показалось, что прошел целый час, хотя, возможно, пауза длилась всего минут десять или около того.

– То есть, не исключено, что жизнь человека может неожиданно измениться? – проговорила она вдруг.

– Да, пожалуй…

Мне очень хочется спросить, почему, собственно, она об этом задумалась, но, прежде чем я успел открыть рот, Элинор встала со своего кресла и шагнула ко мне, чтобы я мог поцеловать ее в лоб на сон грядущий. Это был наш ритуал. Я поступал так каждый вечер, с тех пор как она появилась на свет.

Они всегда остаются для нас детьми, не так ли, Мегс? Как бы они ни выросли, какими бы умными ни стали, чего бы ни достигли, для нас они остаются просто детьми.

Я так никогда и не узнал, что́ стояло за всеми этими вопросами. Был ли это обычный подростковый страх или нечто большее? Теперь, после всего, что случилось, я снова и снова возвращаюсь к тому давнему разговору, вспоминаю каждое слово, каждый жест и даже каждую паузу в поисках указания или намека на то, что произойдет через несколько лет. Я потратил, наверное, сотни часов, разбирая тот вечер во всех подробностях, но так и не пришел ни к чему определенному. И даже если бы пришел, это ничего бы мне не дало, ничего не изменило. В последние месяцы мне стало ясно, пожалуй, лишь одно: какая-то часть души Элинор всегда обитала в далеких, сумрачных лугах, куда нам не было хода. Жаль, что мы этого не понимали и не научили нашу дочь жить и выживать в тех диких джунглях и долинах, куда она рано или поздно должна была от нас уйти.

Первые признаки неблагополучия мы начали замечать только после того, как Элинор исполнилось пятнадцать. Год оказался весьма насыщенным: тут тебе и экзамены, и шестой класс [11], и необходимость выбирать специализацию и вообще «думать о будущем», как постоянно талдычили школьные учителя, доводя до белого каления и учеников, и родителей. На все это наложилась размолвка Элинор с Кэти и еще одной девочкой, о чем я, впрочем, узнал не от нее самой, а от тебя и, скорее всего, – через много времени после того, как неприятный инцидент был полностью исчерпан и надежно похоронен в памяти непосредственных участниц. К началу летнего триместра [12] я уже боялся лишний раз рот раскрыть, если Элинор была поблизости. В эту пору достаточно было самой малости, чтобы удостоиться ее гневного взгляда. Порой Элинор и вовсе переставала с нами разговаривать, и это показное недоверие было хуже всего.

Мы, естественно, объясняли ее раздражительность непомерными нагрузками: помимо собственно школьных занятий, Элинор ежедневно просиживала за рабочим столом по шесть-семь часов. Тут кто угодно станет нервным и раздражительным. Скорей бы уж остались позади эти дурацкие экзамены, думали мы. А уж тогда мы обязательно придумаем что-нибудь такое, что поможет Элли сбросить напряжение и выпустить пар. В тот год мы с тобой только и говорили о том, как нам быть и что предпринять, чтобы наша дочь могла справиться с тревогой, стрессом, утомлением и прочими проблемами.

– Обещаю, что когда экзамены будут позади, тебя ждет самое долгое и самое приятное лето в твоей жизни, – сказала ты Элинор как-то за ужином, пока та гоняла по тарелке жареный картофель, разрезая его ножом на мелкие кубики. Тогда мы не знали, что и для нас грядущее лето станет невероятно долгим.

Но вот экзамены остались позади, и… и все изменилось. В течение нескольких последующих недель мы почти не видели нашу Элинор. Все последние месяцы нам приходилось буквально упрашивать ее отдохнуть, но тут она вдруг сама решила как следует расслабиться, причем без какой-либо оглядки на нас. Не зря говорится: будь осторожен в своих желаниях, они ведь могут и сбыться! Нам Элинор сообщила только одно: экзамены сданы успешно, и теперь она намерена «оттянуться», как она выразилась. Что ж, это, по крайней мере, было правдой. Что же до остального… Добиться от Элинор хоть каких-то подробностей оказалось труднее, чем выжать воду из камня. Мы понятия не имели, с кем и где она проводит время, и как именно она «оттягивается». Раньше Элинор ничего от нас не скрывала, теперь же она лишь изредка снисходила до того, чтобы перекинуться с нами парой ничего не значащих фраз. Мы, разумеется, попытались получить информацию из других источников, но это были жалкие крохи, которые ничуть не проясняли общей картины.

Началось все с того, что Элинор несколько раз не явилась к ужину. Ничего страшного по большому счету, однако вскоре она начала возвращаться домой далеко за полночь. Лето в тот год было засушливое и жаркое (я отлично помню, какое возмущение вызвал у соседей запрет на полив из шланга, хотя сады или теплицы были не у всех), но по вечерам мы с тобой не могли заснуть вовсе не из-за жары. Обливаясь потом, мы лежали на влажных, скомканных простынях и, прислушиваясь к каждому звуку, ждали, что вот сейчас щелкнет замок входной двери, скрипнет половица, и хотя бы на сегодня наши мучения закончатся.

Разумеется, можно было отправить Элинор текстовое сообщение, но наши эсэмэски неизменно оставались без ответа.

Когда тебя ждать?

Перезвони срочно.

Твоя мама очень волнуется.

И так далее… К утру мы оба были настолько измучены, что не могли даже думать о том, чтобы поговорить с ней серьезно, может быть, даже как-то наказать. Именно тогда мы начали осознавать, что это такое – поздний ребенок. Когда Элинор только появилась на свет, детям наших друзей, оставивших нас далеко позади в родительском бизнесе, было уже лет по десять-пятнадцать, и нам было нелегко найти для нее товарищей по играм. Чаще всего наша дочь видела людей взрослых или почти взрослых, почти не общаясь с ровесниками, но тогда это не казалось нам серьезной проблемой.

Но не успели мы и глазом моргнуть, как Элинор вступила в подростковый возраст. В этот период мы особенно остро нуждались в сочувствии, понимании и других проявлениях родительской солидарности со стороны тех, кто когда-то сталкивался с аналогичными проблемами – капризами, упрямством, резкими сменами настроения. Помнишь, Мегс, как нам было приятно, когда кто-то из друзей со вздохом признавался, что в свое время тоже не мог заставить свое буйное чадо ложиться спать в одно и то же время. Подобные речи проливались на наши души подобно целебному бальзаму!..

Между тем усталость, накопленная бессонными ночами, не давала нам даже выработать общую стратегию поведения. Когда я предлагал хотя бы побеседовать с Элинор, ты советовала просто проявить терпение: в конце концов, у нее каникулы, говорила ты, все подростки ведут себя так и так далее. И наоборот: когда от беспокойства ты начинала выходить из себя (Нет, ты обязана сказать нам, где ты! Ты даже не представляешь, как мы волнуемся!), я советовал не горячиться, взять себя в руки, быть с ней помягче. Мы не хотели рисковать, мы боялись, что она оттолкнет нас навсегда, не так ли, Мегс?.. Вот почему мы ночами напролет лежали без сна, снова и снова повторяя нашу новую мантру, передавая ее друг другу как ингалятор: «Ничего не попишешь, трудный возраст».

Сейчас, впрочем, мне кажется, что нам надо было думать не о «трудном возрасте» Элинор, а о том, что он рано или поздно закончится, и у нас начнутся настоящие проблемы. Но тогда… Тогда я просто не мог понять, что происходит, и куда подевалась наша дочь – сердечная, отзывчивая девочка, которую мы окружали нежностью и заботой. У меня в голове не укладывалось, что та же самая Элинор, которая когда-то могла потратить целый день, чтобы нарисовать мне открытку на День отца (маленький шедевр в стиле «палка, палка, огуречик»), теперь глядит на меня, как на постороннего человека, который с какого-то перепуга решил, будто имеет право вторгаться в ее жизнь. Если это и был подростковый бунт, то он настолько не вязался с тем, что́ мы знали о нашей дочери, что я просто терялся. «Это не моя жизнь, это не моя дочь!» – вот что я думал, Мегс, когда Элинор, сердито топая башмаками, выскакивала за дверь, чтобы снова вернуться уже под утро. Она больше не сидела со мной в патио, не задавала сложных вопросов, а я, когда у меня затекали ноги, по-прежнему не решался положить их на сиденье второго кресла.

Во всем остальном, впрочем, наша жизнь текла более или менее в рамках. В августе, незадолго до шестнадцатилетия Элинор, одну из моих статей опубликовали в «Нейчер» [13], и ты решила устроить в мою честь небольшой торжественный ужин. Небольшой, да… Мне пришлось даже снести с чердака несколько старых стульев, чтобы усадить всех коллег из университета и из лаборатории. После нескольких тостов речь неизбежно зашла о детях, но мы с тобой были к этому готовы и разыграли нашу маленькую пьеску как по нотам.

– А где же юная Элинор? – спросил у тебя наш завотделом Джереми и потянулся за очередной порцией плова.

– Бродит где-то с друзьями. Вы и сами знаете, какие они в этом возрасте. – Свет в гостиной был неярким, но я все равно увидел, как ты покраснела и уткнулась взглядом в свою пустую тарелку.

– Наши тоже были такими. Мы никогда не знали, где они болтаются. – Джереми усмехнулся и повернулся к жене. – Правда, Анна?.. Честное слово, я почти рад, что они наконец-то покинули родительское гнездышко.

– Я бы на вашем месте не слишком беспокоилась, – кивнула Анна, занося руку над той частью стола, где были составлены бокалы и разложены разливательные ложки. – Когда наши мальчики были подростками… Можете мне поверить, Мэгги: если бы мне платили по фунту каждый раз, когда мне хотелось сбросить с себя это ярмо, я бы уже давно могла не работать.

Остальные гости, явно прислушиваясь, как по команде прервали разговоры друг с другом. Короткая тишина, предварявшая твой ответ, показалась мне оглушительной.

– Ну я бы не сказала, что положение настолько критическое, – сказала ты, деликатно вытирая пальцы салфеткой, но твой взгляд, устремленный на меня, молил о помощи.

Я поднялся и стал наполнять опустевшие бокалы.

– Что такое юность, как не период биологической лабильности и агрессивности, не так ли?..

Моя шутка вызвала у гостей взрыв смеха, и только ты, похоже, решила, что насчет «агрессивности» я хватил через край, однако наверняка я сказать не мог: ты смотрела в стол, избегая встречаться с гостями взглядом.

– И все же мне кажется, юностью надо наслаждаться пока можешь, – изрек Джереми, осушивший несколько лишних бокалов мерло. – Но понять это можно только когда состаришься. Мне уже немало лет и… ни тебе лабильности, ни агрессивности. Теплые тапочки, плед, диван… Не очень-то приятно сознавать, что стоишь одной ногой в могиле. – Он залпом опрокинул еще бокал и как раз собирался добавить что-то еще, но тут со стороны входной двери послышался тупой удар.

– Запоздавший гость?.. – Джереми покачал головой и рассмеялся. – Есть люди, чей метаболизм реагирует исключительно на десерт.

– Это Элинор, – шепнула ты мне одними губами и зна́ком показала, чтобы я открыл дверь, пока наша дочь ее не выломала.

В одно мгновение я выскочил в прихожую и отпер замок еще до того, как Элинор разобралась, какой из ключей к нему подходит. Волосы упали ей на лицо, и когда она неверным движением руки откинула их назад, я увидел расширенные зрачки и потекшую то ли от жары, то ли от слез тушь на щеках. Руки Элинор как-то странно подрагивали, дыхание было неглубоким и редким.

– Добрый вечер, Элинор… – Дверь в комнаты была закрыта, но я боялся, что в гостиной все равно могут что-то услышать. Во всяком случае твой голос до меня долетал, хотя я и догадался, что ты стараешься говорить как можно громче. Похоже, не меня одного заботило, как соблюсти приличия в непонятной ситуации.

– У нас ш-ш-то, гос-ти?.. – речь Элинор была медленной и невнятной.

Вместо ответа я схватил ее за руку повыше локтя, протащил по лестнице и втолкнул в спальню.

– Не хошеш-шь, ш-штобы меня видели твои, ик… дрзья? – Элинор с размаху опустилась на кровать и начала раздеваться.

Я растерялся. Смутился. Было бы намного лучше, если сейчас в комнате с Элинор оказалась ты, Мегс, но, с другой стороны, я не мог допустить, чтобы ты увидела дочь в таком состоянии.

– Ты что-то пила? Принимала? – прошипел я. Внутри меня все переворачивалось, и я подумал, что Элинор не может не слышать, как громко бьется мое сердце. Наверное, ни одна книга по педагогике, ни один учебник для родителей не способны подготовить человека к потрясению, которое он испытывает, когда видит собственного ребенка под кайфом. Взгляд мой упал на Джеффри – плюшевого медвежонка, которого я купил Элинор, когда ей было всего несколько дней от роду. Он опасно балансировал на краю книжной полки над самой ее головой, готовый рухнуть вниз вместе с последними шестнадцатью годами моей жизни.

– Это важно, Элинор, – проговорил я, стараясь держать себя в руках. – Скажи мне, что ты принимала?

– Не помню. Немного того, немного этого… – К этому времени Элинор разделась уже до белья, и я мысленно взмолился всем богам, чтобы на этом она остановилась. От ее одежды пахло дымом, и это навело меня на мысль. Подобрав джинсы, которые она бросила на пол, я быстро обшарил карманы в надежде найти более внятные ответы на свои вопросы. Но в карманах ничего не было. Ничего кроме смятой салфетки и нескольких мелких монет. Деньги, которые я дал ей на такси, явно пошли на запретные удовольствия.

– Ложись. Я не хочу, чтобы твоя мать видела тебя в таком состоянии.

Элинор потянула на себя покрывало, на котором сидела, запуталась в нем, и мне пришлось ей помочь. Шагнув вперед, я укутал ее одеялом и подоткнул со всех сторон, как делал когда-то.

Повернувшись к выходу, я потянулся к выключателю, чтобы погасить свет.

– Почему ты ничего мне не говоришь, папа?

– Что именно я должен сказать?

– Что тебе стыдно за меня.

Элинор всегда умела читать мои мысли.

Я услышал, как внизу открылась входная дверь. До меня донеслись голоса, звук воздушных поцелуев, радостные восклицания, слова прощания и благодарности: «Все было просто великолепно! Надо будет снова собраться всем вместе, и как можно скорее!»

– Мы поговорим об этом завтра. А сейчас – спи.

В тот вечер мы прибирались и мыли посуду молча. Я отлично понимал, какой вопрос тебе хочется мне задать, но ты молчала, понимая, что еще не готова узнать правду. Наконец мы легли, и ты плакала, пока не уснула, а я ничего не заподозрил пока, услышав ровное дыхание, не попытался вытащить ладонь у тебя из-под головы и не почувствовал, какой сырой и холодной стала твоя подушка.

Убедившись, что ты действительно спишь, я осторожно поднялся и, выбравшись в коридор, поднялся наверх к спальне Элинор. Столько лет прошло, а автономные светильники в форме маленьких звезд, которые мы установили на потолке в качестве наглядного пособия к моим шутливым астрономическим лекциям, все еще работали. Почему?.. Потому ли, что много лет назад многие вещи были более надежными, чем сейчас, или потому, что так хотела Элинор? Этот вопрос я невольно задал себе, когда заглянул в комнату и убедился, что она по-прежнему лежит на боку и дышит ровно и спокойно. Слава богу – дышит!..

Прокравшись внутрь, я опустился на пол, пристроив под себя декоративную подушечку, свалившуюся с кровати. Моя рука сама потянулась к руке Элинор, которая свесилась с матраса: крошечный ребенок, почти зародыш, с одной-единственной непослушной конечностью… Ее пальцы были холодными, влажными. Глядя на звезды на потолке, я пытался согреть своим теплом руку Элинор, которая шестнадцать лет назад сама словно звезда упала с неба прямо в наши подставленные ладони.

– Я не стыжусь тебя, Элинор. Никогда не стыдился, и никогда не буду… – прошептал я.

Но она меня не слышала.

11

Когда появился врач, был ранний вечер. Я как раз поднялся, чтобы размять затекшие ноги и заодно проверить, хватит ли у меня мелочи, чтобы совершить паломничество к торговому автомату. Уже много часов я ничего не ел, и в животе у меня урчало так громко, что на мгновение я даже позволил себе надеяться, что этот звук разбудит Мэгги (в последние годы она очень заботилась о том, чтобы я регулярно питался).

– Хорошо, что я вас застал, профессор. Мне сказали, что вы аккуратно навещаете вашу жену и проводите с ней много времени… – Доктор Сингх бросил взгляд на застеленную мятым одеялом раскладушку в углу, но ничего не прибавил.

– Сорок лет брака что-нибудь да значат, – пробормотал я и сразу почувствовал, что мои слова прозвучали, быть может, несколько более мрачно, чем мне хотелось.

– Разумеется. Не стану притворяться, будто понимаю, что это значит – прожить вместе столько лет, и все же… все же…

Еще бы ты понимал, чуть не сказал я, но подумал, что у постели тяжело больной жены указывать врачу на недостаток соответствующего опыта было бы неуместно.

Доктор Сингх, вероятно, почувствовал мое настроение.

– Прошу прощения, профессор, я, вероятно, неточно выразился. Я только хотел сказать, что ваша преданность супруге заслуживает всяческих, э-э… похвал. То, что вы не отходите от нее буквально ни на минуту, очень для нее важно!

Но я был слишком измотан, чтобы улыбнуться или отреагировать на комплимент каким-то иным способом. Я вовсе не хотел сердиться на врача и не собирался его оскорблять. Я вообще предпочитаю избегать конфликтов, однако грустная реальность состоит в том, что наши глубинные рефлексы все же иногда берут верх, и тогда напряженная ситуация возникает как бы сама собой, без какого-либо желания или намерения с нашей стороны. Полминуты моего мрачного сопения послужило прекрасной иллюстрацией к этому тезису.

Доктор Сингх первым прервал затянувшуюся паузу.

– Я вот что собирался сказать вам, профессор… Если помните, не далее, как сегодня утром мы с вами говорили о том, что в силу не вполне пока ясных причин состояние миссис Хоббс не улучшилось, точнее – не улучшилось настолько, насколько мы ожидали. Именно поэтому вы согласились, чтобы мы продержали ее в искусственной коме еще сорок восемь часов.

– И?..

– …И, прежде чем уйти сегодня домой, мне хотелось уточнить, когда вы сможете согласовать с нами другие варианты.

– Какие еще «другие варианты»?

– Давайте поговорим об этом завтра. В… в любое удобное для вас время.

– А сейчас? Мы можем поговорить об этом сейчас?

– Сейчас? Что ж, если вы так хотите… – он мельком бросил взгляд на часы. Еще один человек, который мчится наперегонки со временем.

– Да вы присядьте, профессор…

– Ничего, я постою. – Я скрестил на груди руки, непроизвольно заняв оборонительную позицию. От чего я оборонялся? От всего, чего я не знал или не мог понять. На тот момент мне было ясно только одно: если сейчас я сяду, то потом мне может не хватить сил подняться.

– Вам безусловно известно, что чем дольше ваша жена будет оставаться под действием вызывающих искусственную кому препаратов, тем выше вероятность повреждения головного мозга. Если она очнется, мы можем столкнуться с утратой некоторых важных функций центральной нервной системы…

«Если очнется»?!.. Я вздрогнул как от боли, и доктор Сингх проворно придвинул ко мне свободный стул. Я оперся руками на его спинку и сжал с такой силой, что пластик больно впился мне в ладонь.

– Может, все-таки присядете? – он показал на стул взмахом руки.

– Нет… нет… Пожалуйста, продолжайте.

– Иными словами, мы опасаемся держать вашу супругу в коме слишком долго. Но когда мы перестанем вводить соответствующие лекарства, на то, чтобы полностью прийти в сознание, ей может потребоваться несколько дней или даже недель. Вынужден также добавить, что в этом случае нет никаких гарантий благополучного исхода. Вот почему я настоятельно рекомендую вам в самое ближайшее время обратиться к одному из наших специалистов в области психологической поддержки, который подробно расскажет вам о том, какие у вас есть варианты в случае, если миссис Хоббс не проснется.

– Вы имеете в виду отключение аппаратов жизнеобеспечения?

Он кивнул.

– Да, такой вариант тоже не исключен. Вы с миссис Хоббс, вероятно, никогда не говорили о том, что́ предпочел бы каждый из вас, окажись вы или она в подобной ситуации?..

Он что, с луны свалился? Кто, находясь в здравом уме и твердой памяти, стал бы обсуждать подобные вещи вскоре после свадьбы? НПР [14], регистрация в качестве донора органов и прочее в том же духе – едва ли подходящая тема для романтических разговоров в постели. В спокойные и счастливые годы, когда мы прожили вместе уже лет пятнадцать или двадцать, я и без всяких обсуждений мог сказать, каких поступков ожидала от меня моя вторая половина. Ну а в последние шесть месяцев мы вообще не разговаривали и не обсуждали даже самые важные вопросы… Впрочем, об этом я старался не думать.

– Профессор?..

Я слишком долго молчал, и доктор Сингх потерял терпение. Ему в отличие от меня нужно было спешить, торопиться в другие места, где его ждали коллеги или пациенты. Но мне было плевать на них с высокой колокольни, и пусть меня назовут эгоистичной свиньей. Это у меня не было времени, и это на моих часах истекали последние минуты… и на часах Мэгги тоже. Кстати, о времени… Я посмотрел на свои наручные часы. Уже почти шесть вечера… Через четырнадцать, может быть – пятнадцать часов врач вернется. Успею ли я сказать Мэгги все, что собирался – все, что должен был сказать?.. Сложность предстоящей задачи заранее пугала меня, парализовала мои речевые центры, сковывала язык, но я понимал, что мешкать нельзя. Я должен использовать все отпущенное нам время, чтобы открыть Мэгги то, что холодной ледяной глыбой лежало у меня на душе и сердце.

– Я не хочу, чтобы Мегс отключали от приборов.

Доктор Сингх мягко кивнул.

– Я вас понимаю. И все же в некоторых случаях это наилучший из возможных вариантов.

– Я никогда не поступлю так со своей женой! Слышите, никогда!!! – с каждым словом мой голос звучал все громче, все пронзительнее. Гнев и отчаяние словно огнем жгли мне горло. И хотя я понимал, что эти чувства вызваны не одними только последними словами доктора, сдержаться я все равно не мог.

– Я всю жизнь работал, исправно платил налоги и жил по средствам. Мэгги сорок лет проработала в государственной службе здравоохранения. Я не позволю вам отключить приборы только для того, чтобы не испортить статистику или сэкономить бюджет. Я этого не сделаю, никогда!..

Я почти кричал. Меня колотило, руки дрожали крупной дрожью. Интересно, как скоро к доктору прибудет подкрепление – санитар или охранник, если в больнице сейчас есть свободные.

– Я ее не предам, слышите?!!

Доктор начал пятиться к двери. Я поискал глазами тревожную кнопку, но ее нигде не было. Кажется, на этот раз мне повезло…

– В общем подумайте как следует, профессор. – Доктор Сингх засунул средний и указательный пальцы в кармашек рубашки, которая была такой же свежей и безупречно отглаженной, как и в тот день, когда я увидел его впервые. Из кармашка появился на свет небольшой картонный прямоугольник – визитная карточка. Доктор Сингх положил ее на сиденье стоящего у двери стула.

– Не в интересах вашей жены слишком затягивать с решением. Завтра я загляну к вам вместе со специалистами, которые наблюдают миссис Хоббс. Мы все подробно обсудим и постараемся выработать решение, которое всех устроит. А пока… Если я понадоблюсь вам раньше, вы знаете где меня найти.

Убедившись, что он отошел достаточно далеко от дверей палаты, я подобрал визитку и поднес к глазам. На ней было написано: «Эмили Ф. Моррис. Старший специалист отдела по работе с родственниками». Швырнув картонный прямоугольник обратно на стул, я вернулся к Мэгги. «Времени почти не осталось, – стучало у меня в голове. – Сейчас главное – успеть. С остальным можно разобраться позже».

– Нет, Мегс, это была не поза. Я сказал врачу то, что думал на самом деле. Я не сдамся, не предам тебя, как никогда не предавал раньше. Даже с Элинор, даже в последние шесть месяцев… Мне очень жаль, если ты решила, будто я отступился от тебя – поверь, это не так! Я не предам своей семьи, не отрекусь от нее, даже если все петухи Британии охрипнут от крика. Надеюсь, и ты не отвернешься от меня, когда узнаешь, что случилось на самом деле и почему я… замолчал, почему перестал разговаривать с тобой. Пожалуйста, Мегс, пожалуйста – выслушай меня!

Есть такое выражение – ветер перемен. В тот вечер нас подхватил не ветер, а ураган. Думаю, ты согласишься, что год перед экзаменами и бессонные ночи после него были для нас не самыми легкими, однако это были только цветочки. После той памятной вечеринки ситуация изменилась к худшему, изменилась коренным образом. Теперь нам приходилось иметь дело с чем-то совершенно иным, но мы этого еще не понимали и изо всех сил старались удержать Элинор, словно она была воздушным змеем, попавшим в поток ледяного воздуха, несущегося со скоростью больше ста миль в час. Наши пальцы побелели от напряжения, сердца обливались кровью, но, как мы, не старались, она ускользала от нас, и мы ничего не могли с этим поделать.

На следующий день Элинор появилась из своей комнаты только под вечер. Правда, где-то после обеда я поднимался к ней со стаканом жидкого чая и подносом с кусочками жареного тоста, но она на мое появление не отреагировала и продолжала лежать неподвижно, отвернувшись к стене и подтянув колени к груди. У меня язык чесался спросить, как она себя чувствует, но еще больше мне хотелось узнать, что, черт побери, произошло вчера вечером. Помнит ли она хоть что-нибудь? Помнит ли она наш короткий разговор в прихожей?

Видя, что Элинор не двигается, я осторожно опустился на край кровати, стараясь чтобы матрас прогнулся подо мной не слишком сильно. Как и вчера, волосы падали Элинор на лицо, но одна красно-золотистая прядь лежала сзади на одеяле, в которое она закуталась, и я несколько раз провел кончиками пальцев по ее затылку, как делал, наверное, уже миллион раз. Когда Элинор была младенцем, этот жест помогал убаюкать ее, в детстве – утешить, но сейчас, едва почувствовав мое прикосновение, она резко отдернула голову.

В конце концов я отправился к себе в кабинет, но сосредоточиться ни на чем не мог. Что с ней, думал я снова и снова. Заболела? С кем-то поссорилась? Может, ей стыдно, что я видел ее в таком состоянии? Мысленно я перебирал десятки различных причин, но ни одна из них не могла бы вызвать столь глубокую и сильную реакцию. Ты как раз куда-то ушла, кажется – повидаться с Эди, и я остался один на один со своим недоумением и растерянностью.

И я отправился к себе в кабинет. Пока я посылал на верную гибель отряды пешек, а компьютер ставил мне мат за матом, мой мозг продолжал лихорадочно работать. Я уже почти решил еще раз попробовать поговорить с Элинор и пытался составить подходящую вступительную фразу, на которую она не смогла бы не отреагировать, но которая не заставила бы ее уйти в свое молчание еще глубже. Каждый раз, когда мне чудился скрип половиц наверху, мое сердце начинало биться быстрее. В конце концов Элинор действительно спустилась вниз, послышался шум спускаемой воды в туалете, потом наверху снова стукнула дверь спальни, и я ощутил острейшее déjà vu, которое в одно мгновение перенесло меня в прошлое – к самому началу наших с тобой отношений, когда я ощутил себя никудышным мужем. Сейчас мне показалось, что я потерпел полное фиаско и как отец.

Элинор снова вышла из своей спальни, когда ты уже легла спать. Я был в кухне, делал себе бутерброды с сыром и маринованными огурцами (ночной перекус), когда она словно привидение возникла на пороге. Свет из открытой дверцы холодильника обрисовал ее призрачную фигуру, и я обернулся, почти сразу сообразив, что это может быть единственная возможность поговорить с ней без помех.

– Как ты, Элинор?..

Сначала мне показалось – она не расслышала. Медленно шагнув к раковине, Элинор открыла кран, наполнила до краев стеклянный кувшинчик, который держала в руке, и тут же сделала несколько жадных глотков, отпивая лишнее.

– Элли?.. – Подойти к ней я не решился. – Как ты себя чувствуешь?

Лунный свет из окна блестел на стальной раковине, треугольником ложился на плитку пола, но Элинор оставалась в тени.

– Элли?!..

– Перестань.

– Перестать что?

– Перестань, прошу тебя.

Только после того, как она вышла из кухни, я понял, что Элинор даже не посмотрела в мою сторону.

Этот наш короткий разговор – даже не разговор, а просто обмен репликами, – снился мне до самого утра, повторяясь снова и снова словно звук с закольцованной магнитофонной ленты. И каждый раз я, вздрогнув, просыпался и ошалело таращился на светящийся циферблат будильника, удивляясь, как мало прошло времени и как далеко еще до рассвета. Стоило мне снова задремать, как мой взбудораженный ум тотчас возвращался к ее последней фразе. Дрогнул ли ее голос на самом деле? Звучала ли в нем нотка сожаления? Раскаяния?.. Я бы предпочел гнев, но… Что бы это ни было, никакого оптимизма я не испытывал. Оставалось только надеяться, что ты сумеешь добиться большего.

Утром я коротко рассказал тебе, что случилось. Никаких подробностей, никаких моих домыслов – одни голые факты. Дрожащие руки. Невнятная речь. Выражение шока на лице – шока, который, как я боялся, мог оказаться не просто потрясением, а чем-то бо́льшим. Мои догадки очень скоро подтвердились. На той же неделе, всего два или три дня спустя, я что-то искал в чулане под лестницей, когда сверху, из спальни Элинор, до меня донеслось слово «терапевт» (психотерапевт?), а затем обрывок фразы: «мы – члены одной семьи, вместе мы смогли бы…»

Кровь бросилась мне в лицо. Ты же знаешь, Мегс, я никогда не отличался умением говорить. Необходимость произносить длинные речи, убеждать, доказывать была для меня хуже горькой редьки, но ради Элинор я бы сделал все. Не было на свете таких жертв, которые мы не могли бы принести, лишь бы у нашей дочери все наладилось.

До начала занятий в шестом классе оставался еще примерно месяц, но Элинор почти перестала выходить из дома – и, соответственно, слишком поздно возвращаться. Я воспринял это с облегчением, хотя столь резкая перемена в ее поведении не могла меня не насторожить. Я не сомневался, что тем вечером произошло что-то серьезное, но мы по-прежнему терялись в догадках, не в силах дать исчерпывающий ответ на вопрос, что это могло быть. Мы испробовали все, что только могли, стараясь заставить ее открыться, не так ли, Мегс?.. Мы задавали «хитрые» вопросы, упрашивали, умоляли, мы пустили в ход даже подкуп и лесть – но тщетно. Что бы мы ни предпринимали, нам не удалось добиться ни малейшего отклика, и это было даже хуже, чем обычный шок, вызванный каким-то сильным переживанием. Не просто отупение, которое означало бы, что Элинор по крайней мере сопротивляется, а отсутствие всякой реакции вообще, словно какая-то неведомая тьма раздавила ее, расплющила, поглотила, уничтожила ту былую живость, любознательность и целеустремленность, которые составляли самую суть нашей Элинор.

Еще никогда я не чувствовал себя таким беспомощным, Мегс.

В шестой класс Элинор все-таки поступила, но, скорее, просто по инерции – потому что таков был первоначальный план. Для нее это была просто формальность – с тем же успехом она могла бы сидеть дома и дальше. В школе заметили неладное и посоветовали нам обратиться к штатному психологу-консультанту. Помимо этого, ты записала ее по крайней мере еще к двум врачам (во всяком случае, о двух я знал), но из этого так ничего и не вышло. Как только речь зашла о консультации со специалистом, к нам тотчас вернулась прежняя Элли, которая очень живо и убедительно упрашивала нас не заставлять ее идти к врачу. Почему мы тогда уступили, Мегс? Почему поддались на ее мольбы? Я-то всегда был тряпкой – «мягкосердечным», как ты говорила, щадя мое самолюбие, но ты… Это ты всегда была и каменным фундаментом, на котором стояла наша семья, и капитаном, твердой рукой веду́щим наш маленький корабль по намеченному курсу. Я, конечно, догадался, что ты с самого начала собиралась помочь Элли, не прибегая к посторонней (даже моей) помощи, но в какой-то момент должны же мы были понять, что это невозможно, что одним нам не справиться? Мы и поняли, но, к сожалению, слишком поздно.

Потом настали иные дни, когда возвращаясь домой, я видел в прихожей ее школьный рюкзачок, но не саму Элинор. Не было ее туфель и куртки, не было крошек на кухонном столе, которые она всегда оставляла, когда на скорую руку готовила себе перекусить. Пока Элинор словно раненый зверь в норе сидела в своей спальне, мы молились, чтобы она оттуда вышла. И вот она вышла, и теперь мы понятия не имели, куда она ходит по вечерам. Еще какое-то время спустя Элинор снова стала пропускать ужины. Мы оба были без ума от беспокойства, однако глядеть вдвоем из кухонного окна на улицу было, разумеется, бессмысленно: какой бы сильной ни была наша тревога, заставить Элинор материализоваться на пороге она не могла.

Однажды я отправился ее искать – просто для того, чтобы чем-нибудь себя занять. Сидеть без дела и нервничать было выше моих сил, поэтому я вышел из дома и стал обходить соседей. Я никого ни о чем не расспрашивал. Вопросы типа «Не видели ли вы нашу Элли?» казались слишком… окончательными. Задать такой вопрос было все равно что признать: она снова исчезла, заблудилась в неведомом мраке, а ведь тогда мы еще верили… или, по крайней мере, говорили друг другу, что рано или поздно Элинор отыщет дорогу домой, и мы вернемся к нормальному существованию, к нашей прежней счастливой жизни. Вот почему я искал не Элинор, а ее следы. Я очень сильно любил ее, Мегс, любил каждый ее ноготок, каждый волосок на ее рыжей головке. Именно на этом основании я вообразил, что сумею отыскать Элинор по запаху ее шампуня, по особым образом смятой салфетке, выпавшей из ее кармана. Да что там следы – мне хватило бы и простой догадки, легчайшего подозрения! Увы, столкнувшись с реальностью, я очень скоро убедился, что в свое время перечитал Агаты Кристи с ее гениальным Пуаро.

Не обнаружив никаких следов и не дождавшись подсказок от упорно молчавшей интуиции, я решил начать с Лугов, точнее – со скамеек на краю пастбища, где мы часто устраивали небольшой пикник на открытом воздухе. Я дважды прошел из конца в конец дорогу, где стояли заброшенные киоски и павильоны, и обыскал каждый из них. Под старой трибуной возле поля для крикета я спугнул какую-то компанию, сгрудившуюся вокруг самодельного кальяна. Осмотрел я и спортивные площадки. Прожектора на большинстве осветительных мачт были разбиты или не работали, и мне пришлось воспользоваться фонариком на мобильном телефоне, но Элли не было и там. В универмаге «Теско» я некоторое время бродил между стеллажами, все еще надеясь, что Элинор вдруг выскочит откуда-то из закоулка между «Крупами» и «Газированными напитками», но только вызвал подозрение у хмурого охранника.

Эти экспедиции повторялись все чаще, и домой я возвращался, едва не падая с ног от усталости. Иногда, если я бродил по окрестностям достаточно долго, Элинор успевала вернуться домой раньше меня, но бывало и так, что я приходил, а ее еще не было, и только под утро я слышал, как отворялась входная дверь. Я ждал этого возвращения, лежа без сна рядом с тобой, Мегс. Голова пульсировала от боли, распухшие ноги напоминали переваренные сардельки, готовые прорвать свою оболочку. Сколько еще я смогу выдержать, сколько еще буду продолжать свои бесполезные поиски? Иногда, измученный неизвестностью, я вставал, шел к себе в кабинет, включал компьютер и вызывал шахматный симулятор. Как-то раз, когда мои ноги болели особенно сильно, я попытался снять комнатные туфли и нечаянно задел локтем мышку. От моего неловкого движения включился «хранитель экрана» – фотография, сделанная на позапрошлом дне рождения Элинор.

На снимке, типичном «селфи», на девяносто процентов состоявшем из Элинор и на десять – из нас с тобой (примерно половина моего лица и столько же твоего), мы широко улыбались, словно заранее потешаясь над кошмарной композицией будущей фотографии. Фото и в самом деле не было шедевром, но сейчас мне хватило одного взгляда, чтобы понять: я буду продолжать поиски столько, сколько потребуется. Я не отступлюсь, не брошу Элинор на произвол судьбы.

И вот несколько недель спустя мне повезло: я-таки нашел, куда Элинор уходила по вечерам. Это было в Джерико, на берегу канала. Она сидела на берегу спиной ко мне, но я узнал Элли без труда: за последнее время я достаточно часто видел ее обращенную ко мне спину. Меньше всего мне хотелось, чтобы она меня заметила, поэтому дальше я двигался очень медленно, прячась за кустами. Впрочем, стояла поздняя осень, и я надеялся, что густые сумерки укроют меня, если она вдруг обернется.

Она не обернулась. И она была одна (впрочем, я не знал, стоит ли мне радоваться или, напротив, огорчаться). В руке Элинор держала пригоршню плоских галек, которые она рассеянно запускала параллельно воде между двумя стоящими на приколе баржами. В свое время я учил ее пускать «блинчики», и она справлялась с этим довольно неплохо, но сейчас гальки не летели, подпрыгивая и чуть касаясь поверхности, а с первого раза зарывались в воду и, чуть мерцая и качаясь, шли ко дну. Мне понадобилась вся моя воля, чтобы не подойти к ней сзади, и, приобняв за плечи и взяв за кисть, помочь выбрать правильный угол. Вместо этого я еще минуты две наблюдал за ее неудачными попытками, потом тихо повернулся и пошел домой.

Сначала я хотел устроить скандал. Не тогда, когда я обнаружил ее на берегу канала, а, так сказать, вообще… Мне хотелось быть МУЖЧИНОЙ – главой семьи, воспитателем, деспотичным отцом, которого полагается слушаться беспрекословно и который всегда добивается того, чтобы все было не абы как, а как полагается. И я пытался, много раз пытался, но мы-то с тобой хорошо знаем, Мегс, что я совсем не такой человек. Я просто не создан для того, чтобы править кем-либо железной рукой. Но что-то нужно было делать, и я испробовал все способы, какие только мог придумать, довольно быстро исчерпав те невеликие возможности, которые только имелись в моем арсенале. На протяжении месяцев, прошедших с ее драматического возвращения в самый разгар нашего вечера с друзьями, я задавал Элли самые невинные на первый взгляд вопросы, я намекал, строил догадки, произносил сочувственные слова и язвил, но ничего не помогало. Я искал потаенный смысл в ее молчании и в ее отрывистых репликах, которыми мы изредка обменивались, толковал на разные лады жесты и движения, пытался понять, что означает поднятие плеч и скорость, с которой она покидала кухню, гостиную, дом. Я старался изо всех сил – мы оба старались, Мегс, – но ни на йоту не приблизились к ответу на вопрос, что же произошло в тот роковой вечер, что так сильно изменило нашу Элинор. Очень трудно смириться с тем, что никакие твои усилия не приносят результата. А если дело касается твоего ребенка, смириться с этим просто невозможно.

– Ты ее нашел? – Не успел я войти, как ты уже задала мне этот вопрос.

– Нет. Наверное, сидит дома у какой-нибудь подруги. Мне жаль, Мегс.

– Она не ответила на мое сообщение. – Ты кусала губы и терзала зажатый в потных руках телефон.

– С ней все в порядке, не волнуйся.

– Откуда ты знаешь? – в твоих глазах вспыхнуло подозрение.

– Я этого не знаю, но думаю, что мы можем положиться на ее здравый смысл.

– Но ведь она еще ребенок! Наш ребенок, Фрэнк! И мы ее теряем.

Твои последние слова обожгли меня, словно пощечина. Я пытался что-то ответить, но не смог подобрать слова.

Пока я лихорадочно размышлял, ты отвернулась и, опустив ладони на подоконник, навалилась на него всей тяжестью.

– Ну-ну, Мегс… Успокойся.

Не без труда удалось мне оторвать тебя от подоконника и отвести к дивану.

– Она знает, что мы рядом, что она может на нас рассчитывать. И она знает, что мы ее любим… – говорил я на ходу, но мне почему-то казалось, что ты сомневаешься в моих словах так же сильно, как я сам.

– Знает ли?..

Я не ответил. Ничего, ничего я не мог сказать наверняка. Чувство глубокой неопределенности владело мной – столь глубокое, что я очень удивился, когда в начале второго года обучения в шестом классе Элинор, придя домой, неожиданно заговорила об университете. Ее будущее нас, разумеется, заботило, однако спрашивать дочь о ее планах мы боялись, она же никогда на эту тему не говорила. Даже сейчас Элинор не сказала ни слова ни о подготовительных курсах, ни о университетских городах и вообще ни о чем столь же определенном. То, что мы услышали в тот день, выглядело весьма расплывчато, неопределенно, почти абстрактно, но все равно это был какой-никакой прогресс, не так ли? Так, во всяком случае, я думал.

Как бы там ни было, Элинор все же отправила несколько заявлений. Вскоре начали приходить письма с ответами из приемных комиссий; насколько мы знали, положительных из них было как минимум два. В тот день, когда Элинор сообщила нам эсэмэской, что решила поступать в Манчестерский университет, мы решили это отметить. Не настоящий праздник, просто скромное семейное торжество: бутылка охлажденной кавы [15] плюс какой-нибудь десерт. Когда вечером мы вернулись домой, Элинор уже была в своей комнате – окна зашторены, свет погашен. Из-за двери не доносилось ни звука, и ближе к полуночи бутылка вернулась на свое старое место в дальнем пыльном углу винного погребка.

Скажи, Мегс, когда ты узнала, что Элинор поступает в университет, не испытала ли ты некоторого облегчения – облегчения от того, что мы можем, наконец, сбросить с плеч это бремя? Я так и не смог заставить себя задать тебе прямой вопрос, хотя ты, должно быть, догадалась, что я имел в виду, когда якобы в шутку сказал, что скоро наш дом снова будет в полном нашем распоряжении. Нет, я вовсе не собирался снимать с себя отцовские обязанности. На мой взгляд, одно только подобное предположение уже содержит в себе неразрешимое противоречие. Как можно признавать поражение, если это означает отречься от того, что стало частью тебя? Разрежьте мне грудь, и вы увидите имена «Мэгги» и «Элинор», вырезанные на костях, вытатуированные яркими красками на каждой артерии или органе. Нет, облегчение, которое я испытывал (да, испытывал, и я готов в этом признаться), означало лишь то, что я осознал свое родительское бессилие. После того, что случилось тем вечером (что бы это ни было), мы не сумели достучаться до Элинор, не смогли разобраться, что творится у нее в душе́, и теперь нам оставалось только надеяться, изо всех сил надеяться, что время действительно лечит и что в конце концов Элинор вернется к нам снова.

Особенно глубоко мне врезалось в память, с каким поистине беспримерным тщанием ты готовилась к отъезду Элинор в университет. После выпускных экзаменов в школе она отдалилась от нас еще больше, превратившись из дочери в квартирантку, в жиличку, и притом – не самую дружелюбную и общительную. Лето, когда ей исполнилось восемнадцать, выдалось погожее, солнечное, и все же Элинор, бывало, не выходила из спальни по целым дням. И пока я волновался, что она вообще может передумать поступать в университет, ты терпеливо паковала вещи в коробки и складывала их аккуратными штабелями в прихожей: отдельно постельное белье, отдельно книги и тетради, отдельно кухонная утварь и так далее.

Сама поездка в Манчестер оказалась по-настоящему мучительной. Думаю, ты ее не забыла, Мегс. После получаса беспрерывных расспросов, рада ли Элинор, волнуется ли, не забыла ли она что-нибудь важное (вопросов, оставшихся практически без ответа), меня, наконец, осенило, и я на полную громкость включил «Мэджик ФМ», стараясь заполнить музыкой отчужденную тишину. Когда же мы подъехали к общежитию, то поспешили заменить разговоры деловитой суетой, тасканием коробок и прочими мелочами, причем так увлеклись, что нам не пришло в голову как следует расспросить других первокурсников и их столь же озабоченных родителей. Наконец разгрузка была закончена, и мы непроизвольно построились «клином»: Элинор впереди, ты и я – чуть сзади, так что при взгляде сверху наша компания напоминала равнобедренный треугольник.

– Давай я постелю тебе постель. – Ты бодрилась, но я видел, как напряженно сжимаются твои губы.

– Нет, мам, не нужно. – По-прежнему стоя к нам спиной, Элинор наблюдала обратный исход родителей на парковку, но ты уже открывала пластиковую коробку с постельными принадлежностями.

– В самом деле, мам, зачем ты…

– Ну пожалуйста, дорогая! Мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что твоя постель готова, и вечером ты сможешь сразу лечь. – И, достав из коробки сложенную простыню, ты рьяно принялась за дело.

– По крайней мере, тебе не нужно будет возиться с бельем, когда ты вернешься сюда после вечеринки для первокурсников, – пошутил я, поворачиваясь к Элинор, которая, стоя у окна, вытягивала из рукавов джемпера ниточки и накручивала на указательный палец, да так туго, что кожа между ними покраснела. Она явно нервничала, и я машинально положил ладонь ей на спину. Элинор отпрянула, и я мысленно порадовался тому, что ты была слишком занята (ты как раз расправляла покрывало) и ничего не заметила.

– Ну хватит, мам! Я серьезно! Вам пора ехать, – резко сказала Элинор.

– Но я успела надеть наволочку только на одну подушку!..

– Я все равно сплю только на одной.

Ты выронила вторую наволочку, и она упала кровать. Чье это сердце стучит так громко, твое или мое?

– В самом деле, Мэгги, нам пора. – Я смотрю на тебя, но ты глядишь на протертый серо-коричневый фабричный ковер, покрытый многочисленными пятнами – следами бесчисленных студенческих попоек. Не чинясь более, я увожу тебя прочь, боясь, что ты вот-вот заплачешь.

В эти мгновения я ненавидел Элинор. За жестокость. За то, что она с тобой делала. За то, что она изрубила тебя на кусочки и даже не попыталась соединить их заново. За то, что в считаные часы нанесла твоему сердцу больше ран, чем было дырок в чертовом дуршлаге, который – по твоему́ настоянию! – мы везли в Манчестер из самого Оксфорда. Нет, Мегс, мне не стыдно признаться в этой ненависти. Ты спросишь, что я за отец после этого?.. Самый обычный отец, который, словно лук тетивой, согнут любовью и который, вопреки всему, продолжает цепляться за почти перетершийся канат, который связывает его с единственным, любимым ребенком.

И я шагнул к Элинор. Никогда, никогда я не придавал особого значения физическим контактам и не стремился к ним, но сейчас я крепко пожал ей руку в надежде, что это побудит ее хотя бы обнять тебя на прощание. Редкий случай, но Элинор поняла, что от нее требуется.

– Спасибо, мам… За все это, – пробормотала она, неопределенным жестом обводя комнату.

По пути домой мы оба молчали. Я, впрочем, постоянно поглядывал на тебя, стараясь делать это как можно незаметнее. Ты сидела, низко наклонив голову, и смотрела то ли на сложенные на коленях руки, то ли на резиновый коврик на полу салона.

Когда я наконец остановил машину на нашей подъездной дорожке, уже давно стемнело. Воздух был по-октябрьски холодным, но ни ты, ни я не спешили поскорее войти в дом. Двигатель я заглушил, и вентилятор обогревателя, громыхнув в последний раз, выплюнул в салон порцию тепловатого, пыльного воздуха. Выпустив рычаг передач, я взял твою руку в свою.

– Мы сделали все что могли, Мегс. Теперь нам остается только ждать.

Молчание. Потом:

– Я не могу. Она – моя дочь, – твой голос дрожит.

– И моя тоже.

– Конечно, но… Я… я не знала, что будет так трудно, так тяжело.

Все годы, пока нас было только двое, и мы думали, что так будет всегда, я никогда не требовал от судьбы большего. Мы были счастливы, и я не хотел никаких перемен. Изменилось бы что-нибудь, если бы я тебе в этом признался? Если бы объяснил, что в моих планах не было места для третьего, для колыбельных, для родительских собраний, для первых бойфрендов – равно как и для отсутствия таковых?.. Не знаю, смог бы я рискнуть и выложить тебе все, что думал, не боясь, что ты бросишь меня и отправишься на поиски человека, которому все это будет интересно и нужно. Но сейчас, глядя как стремительно запотевают стекла нашей машины, я вдруг понял, что ты с самого начала едва ли думала о чем-то, кроме ребенка. Даже в самые первые, самые счастливые и беззаботные деньки нашей жизни вдвоем… Но одно дело, когда твоя мечта сбывается, и совсем другое, когда она превращается в кошмар.

– Уже поздно, Мегс. Пойдем домой, пока мы не замерзли окончательно. Я погрею нам вчерашний суп.

Тем вечером мы ели суп с бараниной из пиал, которые моя сестра подарила нам на свадьбу. Они были украшены серо-голубым восточным орнаментом, и на дне каждой была нарисована пара попугаев-неразлучников. Немного слащаво, согласен, но тебе они нравились, а мне нравилось, что они приносят тебе радость, частью которой я себя ощущал.

Прежде чем ставить пиалы на стол, я сполоснул их от пыли, скопившейся на фарфоре за восемнадцать лет. Пиал с неразлучниками у нас было только две.

12

После того как мы отвезли Элинор в Манчестер, мы очень долго – в течение нескольких недель – не получали от нее никаких известий. Я видел, не мог не видеть, как ты проверяешь свой мобильник: едва проснувшись утром, перед сном, а также в течение дня с интервалом не более четверти часа. Много раз я говорил тебе, что это в порядке вещей, что так и должно быть и что это – добрый знак. Как все студенты, Элинор заводит новых друзей, говорил я, пропускает лекции, теряет ключи и так далее. Все нормально, что тут волноваться?

Вот только мы оба знали – знали все два года, прошедших с того памятного нам обоим вечера, – что ничем нормальным здесь и не пахло. Два года Элинор держалась очень замкнуто, а когда нам удавалось вывести ее из этого состояния, вела себя как человек на грани срыва. Какого срыва? Какова его причина?.. Мы этого так и не узнали. В те дни я нередко ностальгировал о прошлом, представляя себе некий гибридный вариант Элинор: круглое младенческое личико на угловатом, неловком подростковом теле, и за каждым движением, за каждым взглядом – живой, пытливый ум, который питается неуемным природным любопытством, превращающимся в нечто большее, в могучую, не знающую преград силу… Но окончательного превращения так и не произошло, и теперь былое жизнелюбие и силы покидали Элинор – покидали буквально у нас на глазах, и мы ничего не могли с этим поделать.

Да, Мегс, каждое утро, едва проснувшись, я, как и ты, первым делом проверял свой телефон, но ни звонков, ни сообщений от нее не было. Не было. Я говорил тебе, мол, не надо постоянно слать ей эсэмэски, чтобы не беспокоить, не отвлекать от занятий, но истинная причина крылась в другом. Я боялся того, как ты можешь отреагировать, если она не ответит. Сам я, впрочем, время от времени посылал ей простые и незамысловатые сообщения типа «Как занятия?» или «Покупаешь ли ты свежие фрукты?», но, как и следовало ожидать, они оставались без ответа, и я к этому привык. Да и что тут можно было поделать? Не в полицию же звонить – мол, наша дочь-студентка не отвечает на СМС-сообщения… С другой стороны, одному Богу известно, что могла бы обнаружить полиция, если бы мы все-таки туда обратились. Впрочем, подобный поступок казался мне чересчур мелодраматичным, да и что конкретно мы могли сказать? «Мы беспокоимся за нашу восемнадцатилетнюю дочь, потому что она перестала поддерживать с нами связь»? Но ведь Элинор была уже взрослой, если не в наших глазах, то в глазах закона. В полиции нас бы просто высмеяли.

И мы продолжали бездействовать.

Ну а если быть честным до конца, Мегс, то… Иногда мне кажется, что на самом деле мы оба старались любыми способами укрыться от беспощадной правды, отдалить тот момент, когда мы оба с неизбежностью пришли бы к выводу, который теперь кажется очевидным: ты была абсолютно права, когда сказала, что мы теряем нашу дочь.

Незаметно подошел декабрь с неизбежной круговертью поздравительных открыток, дружеских вечеринок, праздничных хлопот, подарков. Среди всего прочего был и звонок от Эди, которая интересовалась, приедем ли мы трое к ней в гости, как в прошлом году. Не успела ты дать отбой, как я понял: кончено. Нам больше не удастся прятать головы в песок.

– Мне нужно узнать, приедет ли Элинор домой на Рождество, – сказала ты, все еще вертя в руках телефон-трубку.

– Конечно приедет. Обязательно приедет. Куда же она денется? – проговорил я преувеличенно-бодрым тоном, тщетно стараясь преодолеть крепнущие в моей душе сомнения.

Ты покачала головой.

– Фрэнк, ты должен к ней съездить.

– Я? Почему – я? Поедем вместе…

– Она не хочет меня видеть, Фрэнк. А ты… у тебя получится. Ты лучше меня знаешь, как с ней обращаться.

Твои слова заставили меня засомневаться еще больше. В последние два года я не мог воспринимать свои отцовские обязанности иначе как некое подобие игры в рулетку, когда с каждым поворотом колеса все больше теряешь контроль над конечным результатом. А теперь еще и это… Я ставил свои фишки поочередно то на доброжелательность, то на участие, то на запугивание, но ни одна из них так и не принесла мне желаемого выигрыша.

Я снова посмотрел на тебя. Для меня ты всегда была авторитетом, гранд-мастером, способным решить любую проблему, но сейчас тебя трясло так сильно, что ты едва удерживала телефон в руках. И все же даже теперь я не мог, не хотел верить, что ты, как и я, зашла в тупик и не знаешь, что делать. Тем не менее, именно ты, Мегс, – ты, а не я, – первой решила покончить с неизвестностью.

– Каникулы вот-вот начнутся, – сделал я последнюю попытку. – Меня она тоже не захочет видеть… – Получилось фальшиво, неискренне, но на большее меня не хватило.

– Пожалуйста, Фрэнк!.. – Ты бросила на меня взгляд, в котором читалось столь глубокое отчаяние, что мне стало ясно – никакого выбора у меня просто нет.

– Хорошо. – Я обнял тебя за талию. – Завтра. Я поеду завтра.

– Утром?..

– Утром.

На следующий день ты уехала в больницу еще до того, как я проснулся и позавтракал, но на кухонном столе я обнаружил твою записку. Ты написала ее на предназначенной для заметок линованной странице твоего красного хозяйственного ежедневника – чуть ниже списка покупок. В ней ты желала мне счастливого пути и просила отвезти Элинор кое-какие вещи, которые ты собрала для нее накануне. Вещи лежали в небольшой спортивной сумке в прихожей, и, собираясь на улицу, чтобы прогреть машину, я открыл молнию и заглянул внутрь. В сумке лежали шарф, вязаная шапочка, перчатки и – на самом дне – один из тех небольших портативных обогревателей, которые жрут электричества намного больше, чем отдают в виде тепла. На мгновение я представил себе, как тщательно ты выбираешь обогреватель такого размера, чтобы он помещался под столом, и чтобы Элинор могла греть на нем ноги, когда работает, и вдруг почувствовал себя смертельно усталым, хотя даже еще не вышел из дома.

По дороге в Манчестер я гнал изо всех сил, хаотично перестраиваясь с полосы на полосу (такую езду ты всегда терпеть не могла). Я даже не останавливался на заправках. Моя правая нога словно обретя собственную волю давила и давила на педаль газа, повинуясь тому внутреннему напряжению, которое я испытывал в родильной палате в тот день, когда Элинор появилась на свет. Вся разница заключалась в том, что на этот раз я имел еще меньшее представление о том, чего мне следует ожидать, к чему готовиться.

Остановившись на парковке у общежития, я попытался вспомнить, где находится окно ее комнаты. Увы, почти везде занавески были плотно закрыты, и мне было трудно отличить одно окно от другого. Потом мне пришло в голову, что, если я буду слишком долго таращиться на окна общежития первокурсниц, меня могут принять за Любопытного Тома-извращенца, поэтому я поскорее двинулся к входной двери. Она была открыта: похоже, еще накануне вечером кто-то из припозднившихся гуляк подпер ее коробкой из-под пива «Карлинг», в которой – вот уж поистине странно! – оставалось еще две неоткрытых жестянки. В вестибюле, картаво воркуя, бродили голуби и, дергая шеями, выклевывали какие-то крошки из складок сбившегося коврового покрытия. Слава богу, что ты всего этого не видела. Нет, Мегс, я действительно был рад, что ты не поехала со мной тогда.

На стене я обнаружил список проживающих в общежитии студентов: напротив каждого имени стоял номер комнаты. Пробежав взглядом список, я с облегчением увидел, что Элинор все еще в нем числится – ее комната имела номер 43. Поднявшись по лестнице (я побоялся воспользоваться лифтом, опасаясь, что обнаружу в кабине все тех же голубей), я ненадолго остановился на площадке четвертого этажа, чтобы перевести дух. На моих часах было начало двенадцатого, но коридор общежития выглядел каким-то безжизненным. Из комнат тоже не доносилось ни звука. Ничего, подумалось мне, я могу и подождать. Неизвестно только, чего я дождусь и дождусь ли?..

Поборов минутную нерешительность, я подошел к двери сорок третьей комнаты и постучал – постучал довольно громко, чтобы за дверью сразу поняли: это стучит не абы кто, а человек, у которого есть право здесь находиться. Кроме того, я надеялся, что мой стук разбудит Элинор, если она спит. И действительно, спустя несколько секунд я услышал пронзительный скрип матрасных пружин и скрежет ключа, поворачивавшегося в замке с внутренней стороны. Дверь отворилась, и я увидел на пороге юную девушку с всклокоченными волосами и темными кругами под глазами (такими же, как у Элинор), которая уставилась на меня затуманенным взглядом.

– Вы кто? – проговорила она с акцентом, определить который я затруднялся.

– То же самое я хотел спросить у вас, мисс.

Она мгновенно ощетинилась, и я понял свою ошибку. Скандал был мне ни к чему. Напротив, мне нужна была помощь, нужна информация.

– Прошу прощения, я приехал без предупреждения, так что… Мне нужна Элинор, Элинор Хоббс. Я ее отец. Она ведь здесь живет, правда?.. Внизу я видел список, там сказано, что она живет именно в этой комнате. Вы ее знаете?

– Да, знаю. Но́ра жила здесь до меня, но сейчас она переехала. Нашла квартиру или что-то в этом роде. Теперь это моя комната. – Ее гласные звуки были очень короткими, словно она их проглатывала. Эстонка? Румынка?.. Как бы там ни было, ее курьезное произношение не могло ввести меня в заблуждение – девушке хотелось, чтобы я поскорее ушел.

– А… как давно вы здесь живете? В этой комнате, я имею в виду? – Как бы невзначай я поставил ногу на порог, чтобы она не могла закрыть дверь. Сейчас мне было крайне важно получить хоть какие-нибудь сведения об Элинор.

– Уже три недели. Мы с Но́рой были в одном потоке. Она знала, что мне нужно дешевое жилье, вот и предложила свою комнату. Мы договорились, что я начну платить за нее с нового года, когда начнется очередной семестр.

Но́ра?.. Это что еще за новости, подумал я. И, кстати, почему Элинор не сочла нужным поставить нас в известность, что мы оплачиваем общежитие для ее однокурсницы, которая так и не удосужилась назвать мне свое имя.

– Послушайте, мне нужно уходить. Лекции…

– Да-да, конечно. Я понимаю… – Я постарался собраться. – Послушайте, вы не подскажете мне, где можно найти Элинор? Где она сейчас живет? Я специально приехал из Оксфорда, чтобы с ней повидаться, но… – Я улыбнулся, старясь показать девушке, что у меня срочное дело, но, боюсь, в выражении моего лица слишком отчетливо читались отчаяние и растерянность. И страх.

– Я не видела ее уже некоторое время, но знаю, что многие наши студенты снимают квартиры или комнаты на Мосс-Сайде [16]. Там дешево… – добавила она после небольшого раздумья.

– Большое спасибо, мисс. Огромное вам спасибо, – сказал я, и она, теряя терпение, попыталась закрыть дверь, но я не убирал ногу. – Дайте мне знать, если узнаете о ней что-то еще, – быстро проговорил я и, порывшись в кармане, выхватил оттуда смятую квитанцию из прачечной. – У вас есть чем записать?..

Картинно закатив глаза, девушка повернулась, чтобы отыскать ручку или карандаш. Когда она вернулась, я нацарапал на обратной стороне квитанции свое имя и телефон и вложил в узкую протянутую руку. Когда мой большой палец коснулся ее ладони, я чуть помешкал, чтобы она яснее ощутила мой страх и мою тревогу. Мне просто необходимо было разделить их с кем-нибудь, чтобы хоть немного уменьшить – чтобы хоть немного перевести дух. В последнее время я чувствовал стеснение в груди, мне постоянно не хватало воздуха и хотелось вздохнуть как можно глубже. Когда-то я мог дышать без всякого труда, но это было до Элинор. Да и многое другое, что я умел раньше, умел до, я тоже разучился делать.

– Позвоните мне. Пожалуйста!.. – я убрал ногу, дверь тут же захлопнулась, и я с трудом превозмог желание привалиться к ней, чтобы не рухнуть на пол. Где же она? Где Элинор?.. Я тронул пальцем экран телефона, и на нем высветились уведомления о полученных сообщениях, но все они были от коллег по работе. От тебя – ничего. На мгновение я представил тебя в хирургии: твои руки движутся, выполняя привычную работу, но твой ум бесконечно далек от молодых пациенток, нуждающихся в послеродовом уходе. Ты думаешь о своем собственном ребенке, который оказался в десятках миль от дома, и сражаешься с постоянным желанием позвонить, послать эсэмэску, просто крикнуть, чтобы я во что бы то ни стало привез ее обратно.

Вернувшись в машину, я ненадолго задумался над тем, что мне делать дальше. Можно было попробовать навести справки в университете – в отделе, который занимается расселением студентов. Ведь должны же они следить за подобными вещами? Но даже если так, простит ли меня Элинор за то, что я привлек к своим поискам администрацию? Все еще сражаясь со своей совестью, я «погуглил» Мосс-Сайд и… озабоченно присвистнул. Похоже, мне предстояло искать не просто иголку в стоге сена, а иголку, которая не хочет быть найденной, да и стог был мне совершенно незнаком.

У меня не было ни одной путеводной ниточки, поэтому я решил просто довериться спутниковому навигатору. Вскоре я был уже в Мосс-Сайде. Район оказался гораздо многолюднее, чем я ожидал. Вот молодая мать с усилием катит коляску с младенцем вверх по холму, а еще двое малышей ковыляют следом – и едва не попадают под колеса инвалидного электроскутера, движущегося в противоположном направлении. А вот подпирает стену группа подростков – худых, мосластых, нескладных; они то пялятся в свои телефоны, то разглядывают оживленный перекресток, который я только что миновал.

Остановившись у тротуара за перекрестком, я выхожу, запираю дверцу и иду к ним.

– Прошу прощения, можно тебя кое о чем спросить? – обращаюсь я к мальчишке, который стоит немного в стороне от товарищей. Парень так поглощен чем-то, что происходит на экране его телефона, что не сразу поднимает голову.

– Чего?.. А в чем дело-то?..

Он намного моложе, чем мне казалось. На лбу пламенеет россыпь алых прыщей, верхняя губа покрыта нежным сероватым пушком. Его товарищи начинают коситься в мою сторону, и я чувствую себя реликтом Викторианской эпохи, перенесенным машиной времени в наши дни.

– Дело в том, что я разыскиваю свою дочь… – проговорил я и сразу почувствовал, как глупо это звучит, но подросток отреагировал так, словно я сказал самую обычную вещь.

– А фотография у вас есть? Может, Бенни ее знает? – Остальные подростки, хихикая, подошли ближе, и один из них – возможно, тот самый Бенни – довольно сильно ткнул моего собеседника кулаком в спину.

Нашарив в кармане рубашки телефон, я отыскал папку с фотографиями. Совершенно неожиданно мне пришло в голову, что свежих фото Элинор у меня нет – большинству снимков было уже больше года. Пролистав фотографии, на которых были запечатлены наша свежеотремонтированная лаборатория, ты в садовом центре среди кактусов, а также несколько наших с тобой довольно скверных селфи, я, наконец, нашел фото Элинор. Лицо у нее было недовольным – ей не особенно хотелось сниматься без косметики, в пижаме и с наполовину пустым бокалом «Мимозы» в руке. Судя по дате, я сфотографировал ее в прошлое Рождество. Сейчас, мельком глянув на снимок, я поразился, какой уязвимой она выглядит: маленькая девочка, отягощенная множеством взрослых проблем, которые морщинками залегли у нее под глазами.

Я развернул телефон так, чтобы снимок был хорошо виден, мысленно приготовившись к шквалу насмешливых замечаний. Но подростки то ли были хорошо воспитаны, то ли просто предпочли смолчать.

– Нет, никогда ее не видел, – сказал Бенни, и подростки, собравшиеся было вокруг нас, снова отошли к стене.

– Все равно спасибо, – пробормотал я в удаляющуюся спину Бенни, пряча телефон обратно в карман на груди. Так, думалось мне, хоть какая-то частица Элинор будет рядом со мной – в безопасности.

Вернувшись в машину, я медленно поехал дальше по улице, заглядывая в окна, где занавески были отдернуты или вовсе отсутствовали. Мысленно я представлял, как я раздаю прохожим листовки с описанием Элинор и оставляю свое имя и номер телефона во всех местных лавочках, но потом отказался от этой мысли. Вряд ли было уместно затевать общественную кампанию по поискам пропавшей девушки, которая пропала только из нашей с тобой жизни.

Доехав до вершины холма, я остановился возле небольшого углового магазинчика. Товаров на полках оказалось на удивление мало, а то, что там все-таки лежало, было задвинуто как можно глубже, что производило какое-то пост-апокалиптическое впечатление. Взяв две бутылки газированной минеральной воды, я понес их к кассе, гадая, сколько времени они здесь пролежали.

Пожилой мужчина за кассой поднялся, чтобы меня обслужить, и я услышал, как громко щелкнул его коленный сустав.

– Шестьдесят пенсов, пожалуйста.

Я положил деньги на прилавок рядом с кассой и одновременно достал из кармана телефон.

– Позвольте задать вам один вопрос… – не дожидаясь ответа, я продолжал: – Не знаете ли вы эту девушку? Ее зовут Элинор, Элли или Но́ра… Она – моя дочь, но в последние несколько месяцев мы… потеряли с ней связь. – Довольно мрачное заявление, подумал я мимоходом, и это при том, что я сознательно преуменьшил серьезность положения.

– Дайте-ка взглянуть… – Продавец снова сел и, достав из-за витрины с сигаретами очки в проволочной оправе, нацепил их на нос. Очки были сильно погнуты, поэтому, когда продавец наклонился над фотографией, ему пришлось придерживать их кончиком пальца. Смотрел он очень внимательно, и я почувствовал, что мое сердце забилось чаще. Я был совершенно уверен, что он узнал Элинор.

– Да, я ее видел, – подтвердил он мою догадку.

Я сглотнул и почувствовал, как мой распухший язык моментально прилип к пересохшему после почти бессонной ночи нёбу.

– Здесь?

– Она иногда заходит сюда за сигаретами, пивом или макаронами. Я думаю, она живет где-то неподалеку.

– Она приходила сюда одна?

– Чаще одна, но иногда – с другой девушкой.

Я не знал, что еще спросить, но заканчивать разговор мне не хотелось – я боялся оборвать единственную ниточку, которая могла привести меня к Элинор. Только потянув за эту ниточку, я мог найти ее достаточно быстро.

Пока я размышлял, колокольчик над входной дверью звякнул. Появился новый покупатель, и я понял, что мое время истекает. Продавец тоже это почувствовал и, упираясь локтем на прилавок с жевательной резинкой, наклонился вперед.

– Я тоже отец и очень хорошо вас понимаю, – проговорил он. – Я знаю, что испытывают родители, когда их дети покидают родное гнездо… – Свободной рукой продавец пошарил под прилавком и достал потрепанный блокнот формата А5 с привязанным к нему карандашом. Открыв блокнот на заложенной странице, он принялся водить пальцем по своим записям.

– Как, вы говорите, ее фамилия?

– Хоббс. – Я надеялся, что Элинор не отреклась от своей фамилии, как она отреклась от данного при рождении имени.

– Мне не следовало бы этого делать… – бормотал продавец. – Но мы – родители, и мы за них беспокоимся. Вот что значит быть отцом: беспокойство, беспокойство, беспокойство с утра до вечера!..

Я слабо улыбнулся. Новый покупатель уже выбрал товар и встал позади меня.

– Вот она – Нора Хоббс. У нее открыт кредит.

В первое мгновение я был удивлен. Что это за торговец, который открывает кредит студентам? Впрочем, вслух я ничего говорить не стал. На самом деле я был рад, что продавец позволил Элинор покупать сигареты и пиво в кредит.

– Вот, запишите адрес. Не могу поручиться, что адрес настоящий или что она до сих пор там живет, но попробовать стоит.

Подавив желание крепко обнять этого пожилого мужчину с больными коленями, я сфотографировал адрес.

– Огромное вам спасибо. Черт, даже не могу выразить, как я вам благодарен!

Продавец протянул мне шоколадный батончик.

– За счет заведения. И… удачи, сэр.

Сверившись с навигатором, я убедился, что нужный дом был, к счастью, недалеко. Название улицы – Альбемарле-стрит – звучало величественно, почти шикарно, но выглядела она довольно убого. Переполненные мусорные баки стояли по несколько штук вместе, у большинства крышки были открыты. Некоторые лежали на боку, рассыпав свое содержимое по мостовой; мне они напомнили группу пьянчуг, возвращающихся домой после весело проведенного вечера. Мусор был навален и у подъездов домов: рваные матрасы, телевизоры с треснувшими экранами, микроволновки с напрочь оторванными шнурами и зияющими дырами в пластиковых корпусах. Разглядывая их, я старался не думать о том, какая нужна была сила, чтобы проломить прочную пластмассу.

Номер 174 оказался последним в ряду тесно поставленных стандартных домов, тянувшихся вдоль всей улицы. Лужайка перед фасадом давно нуждалась в стрижке; там, где не прижился мох, трава вымахала высокая, но и она не могла скрыть разбросанные тут и там жестянки из-под пива и сидра, а также бесчисленные пакеты из-под чипсов. Я даже подумал, что лужайка перед домом Элинор могла бы рассказать о ее пищевых пристрастиях куда больше, чем те немногие – по пальцам пересчитать – обеды и ужины в нашем доме, в которых она соизволила принять участие в течение нескольких последних месяцев.

Краем глаза я заметил, как качнулась занавеска на втором этаже, и мои мысли приняли иное направление. Элли… что я ей скажу? Я настолько сосредоточился на том, чтобы ее отыскать, что даже не подумал о том, как с ней разговаривать, какие аргументы лучше привести. Сто пятьдесят миль, которые я проехал, были слишком большим расстоянием, чтобы ограничиться приглашением разделить с нами пересушенную рождественскую индейку, да посмеяться над напечатанными на бумажках незамысловатыми шуточками, которые находят в хлопушках вместе с грошовыми сувенирами и бумажными коронами. Внезапно я подумал о том, что оставил обогреватель в багажнике.

– Папа?!..

Это прозвучало не как приветствие, а как обвинение. Я сделал несколько шагов к крыльцу и увидел, что Элинор не сняла дверную цепочку. Похоже, здесь мне не предложат даже выпить чаю перед обратной дорогой.

– Привет, Элли! Как твои дела? – Я приблизился еще не несколько дюймов – очень медленно, чтобы ей не пришло в голову захлопнуть дверь перед самым моим носом.

– Как ты меня нашел?! – Она, несомненно, была застигнута врасплох моим неожиданным появлением, но помимо удивления в ее глазах проглядывало еще что-то. Что это было?.. Досада? Раздражение? Страх?.. Но прежде, чем я успел это понять, Элинор опустила руки, пряча ладони в рукавах растянутого мешковатого свитера, и я подумал, что видел этот жест уже тысячи раз. В детстве Элинор делала так, когда замерзала, слишком долго простояв на автобусной остановке. В подростковом возрасте она прятала ладони в рукава, когда начинала нервничать или пыталась скрыть недовольство.

– Ну знаешь, не зря же я профессор! – проговорил я как можно беззаботнее, но уже через мгновение мне стало ясно, что я выбрал не самый подходящий момент для шуток. Элинор выглядела какой-то рассеянной и держалась отстраненно, почти официально. Тем не менее, нужно было как-то продолжать разговор, и я сказал:

– Мама передала тебе кое-какие вещи. Они у меня в машине. Я сейчас их принесу…

Не успел я договорить, как Элинор протестующее закачала головой.

– Нет. Не надо. Я сама выйду.

Дверь со щелчком захлопнулась, послышался лязг дверной цепочки, бряканье ключей – а еще мне показалось, что с верхнего этажа ее кто-то окликнул. Через минуту дверь снова отворилась, и Элинор вышла на крыльцо. Пальто она не надела, но я удержался и ничего не сказал. Вместо этого я предложил ей свой шарф и буквально вспыхнул от удовольствия, когда она обмотала его вокруг шеи. Впервые за очень, очень долгий срок я вновь почувствовал себя отцом. Человеком, который дарит заботу. Человеком, которого собственный ребенок воспринимает не как досадную помеху, а как добрую силу, которая оберегает его от неприятностей. Хорошо, если так… Быть может, еще не поздно вернуть то, что связывало нас когда-то.

Я шел медленно, пытаясь хоть немного продлить наше путешествие до автомобиля. Да я готов был босиком идти хоть на край света, лишь бы как можно дольше побыть с Элинор.

– Как твои успехи? Как учеба?

– В общем и целом – нормально. – Она по-прежнему избегала встречаться со мной взглядом. Опустив глаза, Элинор пристально разглядывала свои вытянувшиеся на коленях брюки от тренировочного костюма. Насколько я помнил, такие спортивные костюмы были популярны в девяностые, но сейчас мода на них вернулась – вот только цены взлетели до небес.

– А ты, значит, теперь живешь здесь? – Я очень старался, чтобы в моем голосе прозвучало не осуждение, а похвала ее инициативе.

– Да, здесь мне больше нравится. К тому же я живу не одна – у нас тут целая компания. Это мои друзья, и из других университетов тоже есть. – Она сказала это очень негромко, к тому же ее голос подрагивал, словно каждое слово ей стоило большого труда.

– Что ж, Элли, это просто замечательно. Рад за тебя. У меня на первом курсе друзей вообще не было… – Чувствуя надвигающееся молчание, я поспешно добавил: – Значит, первый семестр почти позади, правда?

Элинор кивнула. Она была не глупа и сразу догадалась, к чему я клоню.

– Надеюсь, ты приедешь на Рождество?.. – (Мы как раз дошли до машины и остановились.) – Мама будет очень рада тебя видеть, и Эди тоже. И я… – Я стоял, заслоняя спиной водительскую дверь, словно боясь, что Элинор прыгнет за руль и умчится от меня куда-то очень далеко. Правда, водительских прав у нее не было, но в данном случае никакого значения это не имело.

– Посмотрим… – Элинор, наклонив голову, продолжала разглядывать свои тренировочные брюки. Рыжие спутанные волосы – кое-где виднелись не расчесанные до конца узлы – полностью скрывали ее лицо, и я не мог рассмотреть его как следует, и все же мне показалось, что она как-то уменьшилась, съежилась, став похожей на ребенка, который тайком от родителей переоделся во взрослое платье.

– Элинор… – я взял ее за подбородок и заставил приподнять голову. Мне казалось, она состроит гримасу и отдернется, как наутро после того злосчастного вечера. И не только наутро, но и каждый раз, когда я пытался вызвать у нее хоть какую-то реакцию. Но ничего не произошло. Элинор не шевельнулась, и все же в этом кратком прикосновении мне почудилось что-то обнадеживающее. Она не оттолкнула меня, и мне захотелось обнять ее и прижать к себе, чтобы больше никогда, никогда не с ней не расставаться. Не знаю, почудилось ли мне, или это было на самом деле, но в какое-то мгновение Элинор, казалось, сама была готова броситься мне на шею, прижаться, сказать какие-то слова… В то же время я отчетливо видел, как она изо всех сил старается не поддаться своему подсознательному порыву, в чем бы он ни заключался.

И я отступил. Я слишком боялся испытывать судьбу, которая сегодня и без того была ко мне слишком благосклонна. Элинор чуть приподняла голову, и я увидел ее глаза. Они казались огромными из-за выступивших слез, но она быстрым движением отерла их рукавом свитера. При этом рукав на мгновение задрался, мелькнуло худое, белое запястье, и я с ужасом увидел на нем несколько багрово-синих перекрещивающихся шрамов, среди которых часто-часто пульсировала набухшая вена.

Перехватив мой взгляд, Элинор быстрым движением одернула рукава, но я словно ребенок, ожидающий повторения удивительного фокуса, еще некоторое время глазел на их обмахрившиеся края. Что, черт побери, это было?!..

– Тебе пора. – Мягкость, нежность, которые я слышал в ее голосе всего мгновение назад, куда-то исчезли. Элинор резко выпрямилась, продолжая прятать руки в рукава. Пальцы, которыми она их удерживала, были так крепко сжаты, что я отчетливо представил себе, как ее ногти с каждой секундой все глубже впиваются в ладонь.

– Элли…

– Пожалуйста, папа, уезжай…

Еще только одно, Мегс… Элинор не задержалась больше ни на секунду – даже для того, чтобы помахать мне вслед. Я еще раздумывал, что ей ответить, а она уже повернулась и торопливо зашагала обратно к дому. Ни поцелуя на прощание, ни короткого взгляда через плечо. Ты сама знаешь: мелочи ранят больше всего. Крошечная заноза впивается так глубоко в плоть, что вытащить ее нет никакой возможности.

Когда пришли слезы, я проехал по шоссе уже пару миль. Остановившись у первой же заправки, я схватил бумажную сумку с гостинцами и зашвырнул ее в ближайший мусорный бак. Из сумки вывалилась вилка обогревателя, а его пластиковый корпус, ударившись о металлическое дно контейнера, громко треснул. Я так и не отдал твои подарки Элинор, но мне уже было ясно, что исправить ситуацию не смогут ни теплый жилет, ни наши приезды, ни другие проявления нашей любви и терпения. Элинор нуждалась в большем. Она нуждалась в помощи, вот только такую помощь родители оказать не в силах.

И тут меня словно ударило. Я вдруг понял, что могу ее потерять – потерять ту частицу своей души, о существовании которой не подозревал. Ту, которую я даже не надеялся когда-либо иметь. Я могу потерять тот крошечный комок живых клеток – твоих и моих – который наполнил смыслом мою жизнь.

В приступе отчаянной решимости я достал телефон, открыл поисковик и скрюченными от холода пальцами набрал на клавиатуре «самоповреждение» [17]. Боюсь, что одну-две буквы я все-таки пропустил, однако, несмотря на это, первым в результатах поиска оказался сайт Государственной службы здравоохранения. Наскоро просмотрев нужный раздел, я скопировал ссылку в поле для СМС-сообщений и ввел телефон Элинор – вручную, так как боялся, что мое письмо может автоматом попасть к тебе. Внизу я написал: «Пожалуйста, Элинор!..» и нажал кнопку «Отправить».

Да, Мегс, я знаю, что должен был все тебе рассказать – все, что я видел, что чувствовал, но у меня просто не было слов. А если бы и были, вряд ли это изменило бы хоть что-нибудь к лучшему, вряд ли принесло бы хоть какую-то пользу. В конце концов, я должен был защищать и тебя тоже.

А для этого одних слов недостаточно.

13

Меня разбудило прикосновение чьих-то сильных пальцев к плечу.

– Вы задремали, Фрэнк… – сказала Дейзи и, шагнув назад, склонилась над Мэгги, чтобы сменить ей капельницу в левой руке.

– Черт!.. Который час?

– Семь утра.

– Черт!!!

– Не корите себя, Фрэнк. Это… это дело нелегкое. И утомительное. Вы провели с миссис Мэгги три ночи, и вам необходимо было отдохнуть, но… Я подумала, вам понадобится время, чтобы… чтобы прийти в себя к приходу доктора Сингха.

Значит, Дейзи знает… Наверное уже вся больница слышала про идиота, который надеется неизвестно на что.

– Он вам сказал?..

– Гм-гм… – прогудела Дейзи почти не разжимая губ. Мне этот неопределенный звук не говорил ничего, кроме одного: она не хочет говорить на эту тему. Впрочем, ответ на свой невысказанный вопрос я читал в том, как старательно она избегала встречаться со мной взглядом.

– Сколько у меня времени до… до его прихода?

– Обычно он начинает обход в девять, но я могу попытаться немного его задержать.

– Спасибо, Дейзи.

– Не за что.

Я, однако, сомневался, что за оставшиеся два с небольшим часа мой мозг сумеет вобрать и усвоить все, что на меня свалилось. Наклонившись вперед, я с силой потер лицо ладонями, потом провел пальцами по своим редеющим волосам, которые, слава богу, отступили пока только на висках, да и то не слишком заметно. Два часа… Через два часа придет врач, и мне придется решать судьбу Мэгги.

– Эта история, Фрэнк… та, которую вы ей рассказываете… Вы должны обязательно ее закончить. Можете что-то сократить, но закончить нужно обязательно! Вы поняли? – немного выждав, Дейзи убедилась, что я сижу прямо и не собираюсь снова засыпать, и только потом вышла.

Я заставил себя подняться, немного помахал руками, покрутил головой. Два часа – вот все, что у нас осталось, Мегс. Мы прожили вместе целую жизнь, и нам казалось – у нас впереди вечность, но теперь от нее остался жалкий обрывок. Ну почему, почему я так и не сумел выложить тебе все?..

В полутьме я наткнулся на твердый край койки и чуть слышно выругался. Даже сейчас, четыре дня спустя, я так и не свыкся с мыслью, что Мэгги не спит и не проснется от малейшего шума или прикосновения.

– Похоже, Мегс, времени у нас и впрямь осталось всего ничего… – Я попытался засмеяться, но мой смешок прозвучал слишком мрачно. – Мы с тобой еще никогда не говорили ни о чем подобном и даже не представляли, что все может обернуться именно так… – Я жестом показал на гудящие, попискивающие, перемигивающиеся приборы, на канистры с дезинфицирующими составами вдоль стен. Впрочем, даже если бы мы это предусмотрели, это ничего бы не изменило… наверное не изменило.

– Я собираюсь драться за тебя, Мэгги. И даже если ты сама считаешь, что тебе не выкарабкаться, я… Какими бы ни были обстоятельства, нельзя плыть по течению и оставлять все на произвол случая.

На мгновение мне захотелось, чтобы я мог заглянуть Мэгги в глаза, увидеть в них уверенность и убедиться, что она по-прежнему готова полагаться на меня. Кардиомонитор слева от койки пискнул, отмечая час, и на его экране заструилась новая кривая.

– Прости, Мегс, но мы не можем оставить все как есть. Нам обязательно нужно договорить. Я… я очень переживал и переживаю из-за того, что случилось с тобой. Тысячу раз я открывал рот, чтобы рассказать тебе самое главное… да ты, наверное, и сама это заметила, но… но так и не смог признаться. Я думал, что, быть может, мне будет легче, когда наше потрясение немного уляжется, но за шесть месяцев оно так и не улеглось, не ослабело. Наоборот, мне становилось все тяжелее, Мегс. Я твердил себе, что со временем сумею найти способ – единственно верный способ – рассказать тебе всю правду так, чтобы ты не бросила меня в ту же минуту, но… но…

Мой голос прервался. Горло стиснуло судорогой – верный признак подступающих рыданий. Как я удержался и не заплакал, известно одному лишь Богу. Впрочем, верно и то, что я не мог позволить себе терять время на слезы.

Я с трудом выровнял дыхание и снова покрутил головой, разминая шею, затекшую после трех проведенных на раскладушке ночей.

– Скоро они будут здесь… врачи, я имею в виду. Они будут спрашивать меня о моем решении, обсуждать дальнейшие шаги, стратегию и тактику лечения, но какими бы ни были эти дальнейшие шаги, я должен успеть сказать тебе правду… О моем молчании. О его причине. Только прошу тебя: не забывай, как сильно я обо всем этом жалею.

Пожалуйста, Мегс, вернись ко мне!..

Весь обратный путь из Манчестера я размышлял, что́ мне тебе сказать. Могу ли я признаться, что видел Элинор, или лучше соврать, что она была на лекциях и мне пришлось оставить ей записку? Соврать… я решился на это почти сразу. Сейчас мне стыдно об этом говорить, но, если быть откровенным, это решение не слишком отяготило мою совесть. Мне казалось, что это будет ложь во спасение. Я был обязан защищать тебя любыми способами, особенно когда ты больше всего в этом нуждалась. Разве не это я обещал тебе, когда в бюро регистрации мы дрожали от холода в нашей тонкой, дешевой одежде? И кто тогда мог знать как трудно будет выполнить это обещание!

К счастью, мне на помощь неожиданно пришла Элинор. Ты выбежала из дома еще до того, как я успел запереть машину.

– Милый, милый Фрэнк! Наконец-то ты приехал! А у нас радость!..

– Какая еще радость? – В смятении я припоминал события сегодняшнего дня: полуоткрытая дверь на цепочке, торопливые попытки Элинор спрятать руки в рукавах и ее стремление спровадить меня как можно скорее. Как близок я был к полному отчаянию, когда стоял на заправке возле мусорного бака. Как близка была полная и окончательная катастрофа.

– Она позвонила!..

Я постарался ничем не выдать своего потрясения. Мне повезло: ты была так счастлива, так радовалась звонку дочери, что ничего не заметила, к тому же уже через минуту ты вернулась на кухню, чтобы помешать что-то, что кипело и булькало в кастрюле не плите.

– Элли сказала, что была очень рада повидать тебя и что она переехала…

Я открыл рот, чтобы ответить, но ты продолжала:

– Еще она извинилась, что не позвонила раньше. Там, где она теперь живет, очень слабый сигнал.

Я вспомнил, что на моем телефоне были видны все пять полосок, показывающих уровень сигнала, да и спутниковый навигатор загружался достаточно быстро. По-видимому, Элинор тоже решила проявить креативность.

Со ступенек лестницы, на которые я присел, чтобы развязать затянувшийся узел на шнурках, тебя не было видно, зато я хорошо слышал твой голос. В нем звенело такое воодушевление, какого я не слышал уже много месяцев, и на мгновение мне стало страшно, что вся твоя радость может в мгновение ока погаснуть, стоит мне только обронить одно неверное слово, сделать одно неверное движение.

– Как же ты ее нашел, если она переехала?

Я был рад, что ты не видишь, как в моих глазах промелькнула паника, а щеки запылали. В одно мгновение во рту пересохло так, что я не мог вымолвить ни слова. Наконец я выпалил первое, что пришло мне в голову:

– Девушка, которая теперь живет в ее комнате…

– И что она?..

– …Она мне очень помогла. Они с Элинор были подругами. Она-то и дала мне ее новый адрес.

– Тебе повезло, что она была дома, верно?

– Совершенно верно.

– Я пригласила Элли к нам на Рождество, но она сказала, что уезжает на каникулы с друзьями. Ты их видел, Фрэнк?

– Извини, Мегс, я сейчас… – Так и не развязав узел, я кое-как стащил с ноги ботинок и в одних носках двинулся на кухню, делая вид, будто меня очень интересует, что ты приготовила нам на ужин. Встретиться с тобой взглядом я по-прежнему опасался.

– Так какие они, друзья нашей Элинор? С кем она теперь живет?

– Честно говоря, я с ними почти не разговаривал.

– Вот как… – Ты заметно приуныла. Сам того не желая, я все же отравил твою чистую радость, и теперь мне нужно было как можно скорее что-то придумать, чтобы свести ущерб к минимуму. Удивительно, как у меня остались на это силы – я-то думал, что они закончились, еще когда я возвращался из Манчестера.

– Ты же сама знаешь, какой она бывает!.. «Папа, останься лучше в машине!», «Папа, молчи!» Откровенно говоря, я к этому уже привык. – Я обнял тебя за талию и уткнулся лицом в плечо. – Впрочем, дом, в котором она теперь живет, довольно большой. Думаю, Элли захотелось иметь больше простора, чем в общежитии. Там студенты живут буквально на голове друг у друга.

– А как она выглядела? Хорошо? – ты неожиданно повернулась, и твои глаза так и впились в мои, словно ты надеялась увидеть там отражение Элинор.

– Да, неплохо… Я бы сказал, она почти не изменилась. Немного устала, конечно, но… это ведь первый семестр, первый курс. Он всегда дается нелегко; потом, я думаю, она втянется.

Я наклонился поцеловать тебя и, – в первый раз за много, много лет, – закрыл глаза. Я просто не знал, что ты можешь в них прочесть.

В тот раз Элинор отвела опасность, однако после Рождества дела пошли по-прежнему. Она отталкивала нас, медленно, но верно отстранялась, и мы оба это понимали, хотя и не могли заставить себя сказать об этом вслух. Помнишь, когда она была совсем маленькой, мы с тобой не могли остаться наедине ни на минутку. Стоило нам выйти из комнаты – в кухню, в туалет, к телефону, как она тотчас отправлялась следом, громко топая своими маленькими ножками в кожаных сандаликах и волоча за собой медведя Джеффри. Я бы отдал все на свете, чтобы вернуть то время, Мегс. То время, ту доверчивую близость, ту неразрывную связь, которая нас объединяла… наконец, сознание того, что мы нужны нашей дочери. Теперь, оглядываясь назад, мне стыдно за мой эгоизм – за то, как я мечтал, чтобы Элли поскорее выросла, и мы с тобой снова могли наслаждаться тишиной и покоем. Но когда она, наконец, подросла, я уже не мог чувствовать себя спокойно, если ее не было рядом.

Время от времени Элинор все-таки звонила, но наши разговоры состояли из таких длинных и неловких пауз, что я довольно скоро начинал спрашивать себя, зачем она вообще это делает. Как ты думаешь, может быть, она все-таки тянулась к нам? Не впрямую, окольными путями, но все-таки тянулась? Мы же, передавая друг другу телефон, твердили как заведенные одно и тоже: «У тебя действительно все в порядке?», «Как учеба?», «Ты всегда можешь приехать к нам на выходные, а обратно я тебя отвезу», «Вот, поговори с мамой, дорогая…» Элинор отвечала односложно, коротко, и становилась красноречивой, только когда приводила различные предлоги – встречи, занятия, вечеринки – которые помешали бы нам навестить ее в Манчестере. О, она очень хорошо умела их выдумывать и говорила очень убедительно, очень правдоподобно, но я видел, как гаснет огонь в твоих глазах и как ты сжимаешь холодный пластик телефона с такой нежностью, словно у тебя на руках снова была новорожденная Элинор.

В первые два года учебы она навестила нас считаное число раз, причем каждый раз являлась без всякого предупреждения. Иногда она звонила с просьбой забрать ее на автовокзале, но чаще Элинор просто возникала на нашем пороге. Не знать – это было мучительнее всего. Я хорошо видел, как светлеет твое лицо при каждом внезапном звонке, как в глазах вспыхивает надежда, как твоя грудь поднимается в глубоком вдохе, словно ты пыталась таким способом раздвинуть собственное сердце, чтобы создать в нем чуть больше пространства для любви. А еще я очень хорошо представлял себе, какое оглушающее разочарование ты испытывала, когда вместо дочери на крыльце оказывался пучеглазый коммивояжер с проспектами оконных стеклопакетов или болтливый Свидетель Иеговы.

Как-то в ноябре, когда Элинор училась на третьем курсе, она появилась у нас раньше обычного. Шла, должно быть, первая неделя месяца, так как в воздухе висел сильный запах дыма от костров [18]: то ли наши соседи решили отпраздновать Ночь Гая Фокса по полной программе, то ли у них накопилось слишком много компрометирующих документов, от которых следовало поскорее избавиться. За треском фейерверков, доносившимся из парка, мы едва расслышали звонок в дверь.

– Фрэнк! В дверь звонят! – Ты сидела за столом, окруженная ворохами счетов и коробками, из которых они появились. На полу возле твоих ног стрекотал небольшой бытовой шредер. – Фрэнк, ну где же ты?! Открывай скорее!

Мне не нужно было спрашивать, почему открыть нужно скорее. Вот уже несколько лет мы жили в постоянном ожидании звонка.

– Иду! Уже иду, не волнуйся!

Даже в очках для чтения я сразу увидел, что это Элинор. Это ее рост, ее привычка нервно переступать с ноги на ногу, это ее палец тянется к кнопке, чтобы позвонить снова, и неуверенно подрагивает в дюйме от нее.

– Элинор! Слава богу, приехала!..

В последний раз я видел ее месяца три назад, в июле. Тогда она приехала буквально на одну ночь – навестила старых подруг и снова уехала в Манчестер, где нашла на лето какую-то работу. Приехала она уже под вечер, уехала рано утром. С тех пор как Элинор поступила в университет, все ее визиты домой были столь краткими, что у нас элементарно не хватало времени, чтобы вытянуть из нее какие-то подробности. Кое-что она нехотя рассказывала, но эти сведения нельзя было назвать сколько-нибудь существенными или важными – так, пустяки, забавные случаи из студенческой жизни и прочая ерунда.

Быть может, дело было в близости зимы, но такой бледной я Элинор еще никогда не видел. Кожа у нее была цвета золы, словно все краски вдруг отхлынули от ее лица. Вероятно, она сама это сознавала и в качестве своеобразной компенсации воспользовалась насыщенной вишнево-красной помадой. Красилась она, должно быть, в автобусе или в поезде: в уголках рта помада лежала неровно, перекрывая бледный контур губ, на левом верхнем зубе я тоже заметил красный след. В любом случае помада ничуть не скрывала, а только подчеркивала ее противоестественную бледность.

– Да, я приехала. Вы не против?.. – Элинор опустила голову и наподдала мыском туфли верхнюю ступеньку. На мгновение меня охватило желание выбранить ее, сказать, что мы покупаем ей туфли вовсе не для того, чтобы она их царапала. Некоторые родительские инстинкты никуда не исчезают, не так ли, Мегс? Но сказал я, разумеется, совсем другое.

– Конечно не против, Элли. Проходи. – Я потянулся к большой спортивной сумке, которую она с трудом удерживала двумя руками. На Элинор были перчатки без пальцев, которые, казалось, только подчеркивали худобу ее рук. Принимая у нее сумку, я заметил, что ее пальцы дрожат, когда же Элинор шагнула через порог в прихожую, мне показалось, что она быстро, почти незаметно обернулась через плечо. Интересно, кто там может быть, подумал я. Или эта постоянная потребность оглядываться вошла у нее в привычку?

Не успела Элинор дойти до коридора, как ты уже выскочила ей навстречу и обняла обеими руками. На объятия Элли не ответила, во всяком случае – не ответила видимым образом: не положила руки тебе на плечи, не уткнулась в шею. Впрочем, она не отстранилась, и я с облегчением перевел дух.

За обедом я не мог не восхититься твоим умением поддерживать беседу или, по крайней мере, наладить обмен репликами с человеком, которому совершенно не хочется общаться. При этом я просто не мог не выискивать взглядом признаки того, что ситуация улучшилась и что увиденное мною в Манчестере было просто единичным случаем, исключением из правил. Я так пристально смотрел на длинные рукава Элинор, что у меня заболели глаза и заломило в висках, однако ничего особенного я так и не заметил.

– Ну, Элли, как долго ты планируешь пробыть у нас на этот раз?

Ты же знаешь, Мегс: я всегда любил ясность.

– Что за вопрос, Фрэнк?! Она же только что приехала!

– Дело, конечно, вовсе не в том, что ты нам мешаешь, или мы не хотим тебя видеть, – забарахтался я, пытаясь разрядить начинавшую скапливаться над столом напряженную атмосферу. – Это и твой дом тоже, и ты можешь оставаться в нем сколько пожелаешь. Я просто подумал… Если мы будем знать, сколько ты пробудешь, мы могли бы что-нибудь придумать, организовать… Может быть, даже взять небольшой отпуск… – Я перехватил твой взгляд и с облегчением увидел, что ты улыбаешься и киваешь.

Элинор, опустив глаза, гоняла по тарелке тушеную морковь, и я вспомнил, как в детстве она прятала овощи под ножом и вилкой, выкладывая кукурузные зернышки в виде двух идеально прямых линий, чтобы поскорее выскользнуть из-за стола.

– Что скажешь, Элли?

– Ну… я собиралась пробыть дома пару недель.

Краем глаза я видел, как ты порозовела. От радости? От страха? Этого я не знал.

– Ах, Элинор, это было бы просто чудесно! – воскликнула ты с несколько искусственным воодушевлением и даже протянула к ней руку, словно желая удостовериться, что это взаправду.

– Но как же твои… – вмешался я.

– Я уверена, Элли, что тебе необходимо отдохнуть от всех этих семинаров и лекций. – Насколько я помню, еще никогда – ни раньше, ни потом – ты не прерывала меня столь поспешно и бесцеремонно, еще никогда не делала столь необдуманных, чисто эмоциональных предложений.

– Спасибо, мама, – пробормотала Элинор, протягивая руку к твоей руке.

Уже ночью, когда мы наконец убедились (насколько это было возможно), что Элинор давно спит, ты вернулась к моему вопросу, обратив его ко мне же:

– Но как же ее занятия? Университет?..

Несмотря на то, что мы порой не видели Элинор месяцами, ты по-прежнему тщательно отмечала в нашем большом семейном календаре, который мы вели втроем, даты начала и конца ее учебных семестров (немногочисленность пометок, сделанных Элинор в ее колонке, только лишний раз напоминала нам, что петли, удерживающие вместе наш триптих, уже давно расшатались и держатся только чудом).

Подняв руку, я отвел свесившуюся тебе на глаза челку.

– Вот что, Мегс… давай жить сегодняшним днем и не заглядывать слишком далеко в будущее, ладно?

Ты лежала так близко, что твое теплое дыхание согревало мне грудь. Твоя нижняя губа дрожала, и я потянулся к тебе, чтобы поцеловать, приласкать, успокоить.

– Для каждого дня довольно своей заботы, – добавил я.

И каждый последующий день действительно приносил нам заботы. Казалось, чем больше мы заботились о том, чтобы Элинор было хорошо в родном доме, тем сильнее она отдалялась. Как-то раз, когда тебя не было поблизости, я заговорил с ней о том, что́ я видел, когда ездил в Манчестер. Собственно говоря, у меня был к ней только один вопрос – обращалась ли она к врачам, как я советовал. Элинор ответила, что да, обращалась. Что в университете есть бесплатная служба психологической поддержки, и что там работают квалифицированные специалисты. Не знаю, почему, но тогда этот ответ меня удовлетворил. Наверное потому, что мне самому очень хотелось верить, что проблема решена, что Элинор с ней разобралась, и теперь все в прошлом. Разговаривая с ней, я заметил, но не придал значения тому, как она теребит длинную бахрому диванной подушки, снова и снова накручивая ее на указательный палец, как избегает моего взгляда, как изо всех сил старается говорить убедительно и твердо. Сейчас, после всего, что случилось, я жалею о том, что не расспросил ее подробней, наконец просто не задрал ей рукава, не потребовал неопровержимых доказательств того, что эти слова – не отговорки, не очередная попытка оставить нас в дураках. Но тогда… Я был просто рад, что Элли вернулась домой и проведет с нами больше двенадцати часов. Вот почему на этом разговор и закончился, и я вернулся в гостиную, чтобы продолжать играть свою роль в нашем семейном фарсе: Элинор наверху в своей комнате за закрытой дверью делает вид, что готовится к зачетам, мы внизу делаем вид, что читаем, а на самом деле чутко прислушиваемся к каждому ее шагу.

В тот раз Элинор прожила у нас всего пять дней. На шестой день она неожиданно собралась и уехала, не задержавшись даже, чтобы поужинать с нами. Ее отъезд глубоко тебя ранил. Когда я вернулся с автобусной станции, остывший бефстроганов оказался в мусорном ведре. Ты лежала в постели, и я, не раздеваясь, не сняв даже ботинок, забрался под одеяло рядом с тобой. Ты пошевелилась, положила голову на привычное место чуть ниже моего плеча, прижалась щекой к грубой шерсти моего свитера.

– Что, если она проголодается?

На этот раз я промедлил и не успел усмирить твою дрожащую губу.

Я был почти уверен, что Элинор давно забросила занятия, но почему-то никак не мог высказать свои подозрения вслух даже в разговоре с тобой. Но когда вскоре после своего внезапного отъезда Элинор прислала тебе эсэмэску и сообщила, что намерена взять академический отпуск («чтобы набраться реального жизненного опыта», как она выразилась), мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы не позвонить ей и не объяснить в весьма недвусмысленных выражениях, насколько это плохая идея. Впрочем, она, я думаю, все равно бы не взяла трубку.

Новость меня сразила, Мегс. Я говорю это совершенно серьезно и нисколько не преувеличиваю. Дело было даже не в деньгах, не в том, что скажут другие люди. Мне было жаль ее способностей, о которых с таким восторгом писали в своих отзывах школьные учителя («Лучшая в классе!», «Отличная успеваемость!»), жаль ее любознательности, умения задавать вопросы по существу, жаль наших вечеров на заднем дворе, когда мы неспешно и обстоятельно беседовали о том, почему мир устроен именно так, а не иначе. Теперь все это растворилось, исчезло, растаяло, словно и не бывало.

Помню, когда я впервые держал ее на руках, и Элинор крепко сжимала своими крошечными пальчиками мой указательный палец, единственное, что я видел перед собой, это перспективу. Потенциал. Я думал – вот новый человек, который сможет стать кем угодно, сможет заниматься чем захочет. И я мысленно поклялся себе сделать все, что только в моих силах, чтобы это стало возможно. Теперь же… Я даже не знал, можно ли спасти хоть что-то из того, что так нравилось мне в прежней Элинор. Но пока я мучительно размышлял над тем, что еще мы можем для нее сделать, ты уже отправила ей ответное сообщение, в котором заверяла дочь, что мы «поддержим любое твое решение». Узнать мое мнение ты не удосужилась. Нет, Мегс, я не укоряю тебя. Ты всегда умела находить правильные слова лучше меня.

В последующие месяцы мы видели Элинор еще реже, чем раньше. Много раз мы обсуждали, что делать, как быть. Поначалу слова «мы должны вмешаться», произнесенные вполголоса за ужином или когда мы сидели рядышком на диване, укрывшись за «Рейдио таймс» [19], звучали комично, почти смешно. И ты действительно не воспринимала их всерьез. Но потом, когда мы преодолели собственную нерешительность и признали, что это – единственный выход, что нас остановило? Не меньше пяти раз мы были почти готовы принять самые жесткие меры, но наша решимость тотчас испарялась, стоило Элинор позвонить в нашу дверь. И уж тут мы ничего не могли с собой поделать. Нам обоим слишком хотелось обнять ее покрепче, чтобы хотя бы с помощью грубого физического прикосновения убедить себя: да, это наша дочь (несмотря на порванный свитер, на растрепанные волосы и сероватую, нездоровую кожу), и она по-прежнему с нами. Изменившаяся, холодноватая, почти чужая – но с нами.

Двадцать первый день рождения Элинор промелькнул незаметно. Это было как раз в том августе, когда она должна была бы закончить университет, однако она по-прежнему жила в Манчестере и только кормила нас байками о важной и интересной работе, которую нашла. Иногда это была служба в офисе, где Элинор отвечала на телефонные звонки и «все такое прочее» (вот уж действительно, занятие интересней некуда!), иногда – должность администратора в сетевом магазине. Мы послали ей подарок – тонкую золотую цепочку с брелоком в виде изящного золотого диска, на котором с одной стороны были выгравированы ее инициалы и дата рождения, а с другой – надпись: «От любящих родителей». Ты не поленилась проследить посылку по трек-номеру и настоять на том, чтобы ее вручили Элинор именно в день ее рождения. Через неделю посылка вернулась к нам с казенным штампом «Адресат не проживает».

Я хорошо помню, как Элинор впервые появилась у нас с явными признаками депрессии. То есть, депрессия у нее, возможно, была и раньше, только тогда мы не хотели этого замечать. Со дня ее рождения прошло около двух месяцев, и цепочка с брелоком лежала в синей бархатной коробочке на туалетном столике возле твоей кровати (почтовая коробка давно отправилась в мусорное ведро). Элинор приехала вскоре после ужина. Ты как раз принимала ванну, и я не раз благодарил Бога за то, что в тот день ты не торопилась. Тебе не нужно было видеть Элинор в таком виде, честное слово – не нужно.

Первое, что мне бросилось в глаза, это покрасневший нос и глаза, из которых безостановочно текли слезы. Она сослалась на аллергию к каким-то цветам, хотя на дворе стоял октябрь, и официальный индекс пыльцы в воздухе был близок к нулю. Зрачки Элинор были огромными, как у совы, глаза остекленели, взгляд блуждал. Несмотря на довольно прохладную погоду, ее лоб блестел от испарины – так бывает, когда у человека температура, однако она не говорила, что простудилась. Прежде чем отправиться спать, ты включила отопление на максимум, но, наблюдая за Элинор от двери гостиной, я видел, что она вся дрожит.

– Рад снова тебя видеть, Элинор, – сказал я, обращаясь к ее затылку (она сидела перед телевизором, то и дело переключая каналы с помощью пульта). – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

Она не обернулась, поэтому я прошел вперед и сел в кресло, чтобы оказаться в поле ее зрения.

– И все равно вид у тебя больной, – сказал я, и, собрав волю в кулак, добавил: – Что ты принимаешь?

– А это важно?

– Да, Элинор. Для меня нет ничего важнее.

Она выключила телевизор и ненадолго встретилась со мной взглядом.

– Я уже взрослая, папа.

– Я знаю. Но это не значит, что мы за тебя не волнуемся.

– Я могу делать, что хочу! – глаза Элинор вспыхнули злобой, и мне захотелось отодвинуться от нее подальше, но я не мог. Я уже зашел слишком далеко.

– Можешь, конечно, но мама и я очень о тебе беспокоимся. Мы хотим тебе помочь.

На мгновение мне показалось, что она хочет что-то сказать, но это был просто зевок – такой широкий, что казалось еще немного, и дело кончится вывихом челюсти. А еще мне показалось – если бы Элинор могла, она проглотила бы меня со всеми потрохами.

– Элли, дорогая… скажи, что мы можем для тебя сделать? Мы хотим помочь… – повторил я зачем-то. – Ты можешь оставаться здесь сколько пожелаешь. Мы найдем хорошего врача и оплатим лечение, мы… – Я исчерпал свой запас идей, которых оказалось прискорбно мало. В голове у меня роились и другие мысли, но я понимал, что, высказанные вслух, они прозвучат неубедительно.

– Это моя жизнь, правда? – с нажимом проговорила Элинор после небольшой паузы.

Я кивнул. Она была права… во всяком случае, я не знал, что на это возразить.

Элинор тем временем наклонилась вперед и, словно пытаясь измерить свой болевой порог, принялась трогать пальцем стоявшие на журнальном столике кактусы в горшках. Больше всего ей приглянулся экземпляр с длинными и тонкими иглами. Насколько я помнил, этот кактус я подарил тебе во время одного из наших с тобой первых свиданий. Просто удивительно, как он до сих пор уцелел. Мне оставалось только взять с него пример и проявить стойкость и упорство.

– …А раз так, я могу поступать как считаю нужным.

– Элинор, не надо… не надо так говорить! – последние слова я почти прошипел, боясь привлечь твое внимание. Судя по доносящимся из ванной звукам, ты уже закончила купание и могла появиться в гостиной в любую минуту. – Пожалуйста! Ведь мы же тебя любим!..

Так я разыграл наш единственный козырь. До последнего я надеялся, что мне не придется пускать его в ход, но сейчас я не видел другого выхода.

– Я знаю, что вы меня любите. И знаю, что я этого не заслуживаю. Я плохая. Я вас подвела. Обманула ваши надежды. Уж, наверное, не этого вы ожидали от своего единственного ребенка! Все это я знаю…

– Я вовсе не это имел в виду! – я осторожно коснулся ее руки чуть выше локтя и почувствовал, как спазматически дернулся ее бицепс.

– Мы любим тебя такой, какая ты есть. Просто мы хотим, чтобы ты поправилась… чтобы у тебя снова все было хорошо. Что тут плохого, Элинор?.. Что мы делаем не так? Скажи, и мы постараемся все исправить. Ради тебя мы готовы на все! – последние слова я почти прошептал. Я боялся за нее, очень боялся. Одно дело подозревать, что у твоей дочери есть проблема, и совсем другое – получить подтверждение своим страхам.

– Ничего, – выдохнула Элинор после очень долгой паузы, показавшейся мне вечностью, и на несколько мгновений встретилась со мной взглядом. – Вы все делаете правильно. Дело не в вас, а во мне…

Спросить, что с ней не так, я не успел. Прежде чем я опомнился, она поднялась и скользнула мимо меня к двери. На долю секунды Элинор, впрочем, замешкалась; она была совсем рядом, и мне захотелось коснуться кожи на ее виске́, где волосы оставались по-младенчески тонкими и мягкими. Подняться и поцеловать ее я не посмел из страха, что она бросится прочь.

– Спокойной ночи, папа.

На следующий день ее уже не было. Ты даже не успела вручить ей наш подарок ко дню рождения.

Вся наша последующая жизнь была своего рода компромиссом – половинчатым решением проблемы, которую следовало лечить самым радикальным способом. Впрочем, это касалось в основном меня. Это я снабжал ее деньгами и давал Элли приют, когда она находилась в процессе переезда с квартиры на квартиру, когда принимала дозу или когда страдала от ломки. До сих пор не знаю, сколько тебе известно о наших с Элинор контактах, поскольку большинство из них я старался осуществить, когда ты принимала ванну или отправлялась в поход по магазинам.

Справедливости ради следует сказать, что Элинор никогда не просила денег напрямую. Но даже несмотря на то, что она не облекала свою просьбу в слова, я всегда чувствовал, что́ ей нужно. «У меня сломался телефон». «Скоро платить за квартиру, а у меня как раз сейчас в карманах пусто», – говорила она, и я совал ей десятку или двадцатку. Сомневаться в ее словах и тем более проверять их у меня не было ни сил, ни желания. Вместо этого я старался задавать вопросы, которые казались мне намного более важными. «Как ты себя чувствуешь, Элли?» «Не хочешь ни о чем рассказать?» В ответ на последний вопрос она неизменно качала головой и молчала – совсем как ребенок, которого среди ночи подняли с кровати. Она… она таяла на глазах, Мегс! Исчезала как дым, как туман. Когда-то горевший в ее глазах огонек погас, и надвигающийся мрак почти поглотил ее. Расспрашивать Элинор о том, что она делает, что думает, какие у нее планы, было, скорее всего, бесполезно, и мне хотелось только одного – удостовериться, что она все еще способна хоть что-нибудь чувствовать.

Напуганный и приведенный в состояние полного паралича воли одной мыслью о том, что нашу дочь могут выбросить на улицу и что у нее нет денег даже на еду, я раз за разом вкладывал в ее холодную ладонь хрустящие банкноты. Мне не было нужды предупреждать Элинор, чтобы она ничего не говорила тебе: словно по мановению волшебной палочки деньги исчезали в ее карманах, и я слышал небрежное «Спасибо, па!», да и то не всегда. Ты, наверное, хочешь узнать, когда я испугался сильнее всего?.. Наверное, когда Элинор сказала, что истратила все деньги на билет. А ведь доехать от Манчестера до Оксфорда всегда стоило гроши!

Вот что я видел, чему стал свидетелем, Мегс… Думаешь, я проявил беспечность, ничего не сказав тебе? Может быть, но с другой стороны… Как можно отказать, когда твой единственный ребенок приходит к тебе за помощью? Я почти уверен, что на моем месте ты поступила бы точно так же. Тот же самый инстинкт, который побуждал нас кормить Элинор каждый раз, когда в младенчестве она хотела есть, теперь питал ее зависимость. Ради тебя, ради себя, ради сохранности моего банковского счета наконец, я убеждал себя, что это временно, что это пройдет. Все годится, когда пытаешься примириться с последствиями однажды принятого ошибочного решения. На что только не пойдешь, когда нужно сохранить самое дорогое, что у тебя есть – твою собственную плоть и кровь, пусть даже она обрела форму другого человека. Да ты и сама знаешь!..

Частенько мне казалось, будто все это происходит не со мной, а с кем-то другим. Это не могло случиться с нами, с нашей семьей, думал я. У нас был собственный уютный дом, была машина, мы оба работали, но главное – у нас с избытком хватало любви, которую мы готовы были дарить и ей. Что же случилось? Почему все пошло наперекосяк? В отчаянии я во всем винил себя: это я не так ее воспитал, не так учил, не сумел показать правильную дорогу в жизни. Теперь же все мои попытки что-то исправить оказались бесполезны. Реабилитационные центры, больницы, консультации специалистов – ничего из этого ей было не нужно, ни на что она не соглашалась.

Что я, собственно, хочу сказать… С Элинор никогда ничего нельзя было знать наверняка. Все пять лет, прошедшие с тех пор, как она бросила университет, мы понятия не имели, где она, что с ней, когда она приедет в следующий раз – и на сколько дней или часов. В промежутках между ее случайными визитами мы старались сохранять видимость нормальной жизни, предоставив Элинор делать все, что ей только взбредет в голову. Таким ведь был наш с тобой молчаливый уговор, правда?.. Она должна была рухнуть на каменистое дно, удариться посильнее, потому что, пока Элинор находилась в свободном падении, удержать ее не могло ничто. Ей нужна была встряска. Нужна была катастрофа, чтобы она наконец поняла, что так дальше продолжаться не может. И мы готовы были ждать, ждать столько, сколько потребуется.

Со временем я почти научился радоваться тому, что Элинор приезжает так редко. Я ненавидел себя за это, но ничего мог с собой поделать. Только увидев, как ты сидишь на скамье в коридоре и, наклонившись, ласково гладишь кончиками пальцев место на ковре, где она только что стояла, словно оно могло дать тебе больше тепла, чем твоя собственная дочь, я понимал или почти понимал, что́ со мной происходит. Мое сердце разрывалось пополам, и не было на свете средства, способного излечить эту рану, с каждым днем становившуюся все глубже.

Все это, разумеется, не может ни оправдать, ни объяснить того, в чем я собираюсь тебе признаться. Оправдать мой поступок не может, наверное, ничто, хотя я очень старался найти достаточно убедительные аргументы, причины, доводы. Чуть не с самого начала я пытался сказать тебе, что́ я сделал и что заставило меня замолчать, но…

Я сам убедил себя не спешить. Я твердил себе: тебе будет легче, если я тебя подготовлю, если не стану обрушивать на тебя это страшное знание в один прием. Но сейчас времени почти не осталось, и правды не избежать. Я и так слишком долго молчал, и это чуть не убило тебя. Нет, я не хотел причинить тебе зло, просто я… Мэгги?.. Мэгги, милая моя, ты меня слышишь?!..

Этот возглас вырвался у меня, когда рука Мэгги, которую я держал в своей, едва заметно дрогнула, а ее ноготь вонзился мне в ладонь. Его движение было очень коротким, но ошибиться было невозможно: на коже моей руки осталась крошечная вмятинка.

– Дейзи! Скорее сюда! – крикнул я, боясь упустить момент, которого так ждал. Слова́ признания – тяжкого признания, которые объясняли причины моего молчания, готовы были сорваться у меня с языка, и я просто не мог их не сказать. С другой стороны, я точно так же не мог позволить себе потерять Мэгги. И, протянув руку, я нажал тревожный звонок в изголовье ее кровати – один, два, три, четыре раза. Только бы он работал, думал я в смятении, только бы работал.

– Дейзи, на помощь! Скорее!

14

Я услышал ее раньше, чем увидел. Резиновые подошвы ее туфель зашлепали по линолеуму в коридоре, и каждый шаг звучал как щелканье бича.

– Тише, Фрэнк, я здесь. Что случилось?! – Дейзи взглянула сначала на Мэгги, и только потом – на меня, все еще склонявшегося над кнопкой звонка. Заметив, как сокращаются мышцы на руке Мэгги, она, не говоря лишнего слова, схватилась за пейджер. Вызвав подмогу, Дейзи принялась ощупывать шею, запястья, ступни Мэгги, и я вдруг почувствовал себя лишним, словно мои усилия ровным счетом ничего не значили.

Я всегда знал, что Мэгги обладает отличным чувством времени. Так получилось и сейчас… Мне нужно было – сколько? Еще минут пять, и я бы решился. Увы, я так и не успел перейти к главному, а теперь… У меня был шанс, но он выскользнул у меня из рук, стал слишком неопределенным, чтобы я мог надеяться в ближайшее время снова подойти к границе, которую готов был пересечь одним решительным броском. Не мог же я сказать Мэгги то, что собирался, в присутствии Дейзи, да и другие медсестры должны были вот-вот прибежать к ней на помощь.

Или… мог?

– Дейзи, скажите, как она?..

Но прежде, чем сестра успела ответить, появились сиделки и врачи во главе с доктором Сингхом в развевающемся халате. Как только они вошли, Дейзи забросала их цифрами – большими, маленькими, но одинаково непонятными для меня, не посвященного в тайны медицинской науки. Потом все заговорили одновременно, и мне, успевшему за прошедшие дни привыкнуть к звуку одного лишь собственного голоса, стало не по себе. Кроме того, мне казалось, что даже врачам негоже так шуметь в отделении интенсивной терапии.

Поспешно поднявшись со стула, я отступил к окну, а врачи и медсестры, напротив, сгрудились вокруг кровати, размахивая перед лицом Мэгги блестящими приборами и инструментами, словно назойливые торговцы на «бло́шке».

– С ней все будет хорошо, Фрэнк. Как я вам и говорила. – Дейзи удалось ненадолго вырваться из толпы взволнованных коллег и подойти ко мне. Я, однако, заметил, что она намеренно или случайно встала так, чтобы загородить от меня Мэгги.

– Когда ваша жена придет в себя, вы будете ей нужны, поэтому вы должны быть сильным.

– Я не был сильным, Дейзи. Я не был сильным, и поэтому она… – Я почувствовал, как к горлу подступают рыдания. Дейзи их тоже услышала или угадала. Должно быть, сработало ее шестое чувство – сострадание.

– Мы тут справимся. – Она кивнула в сторону двери. – Не сомневайтесь, мы сделаем все, что нужно, и хорошо о ней позаботимся.

Но я не двинулся с места.

– Выслушайте меня, Фрэнк… Все, что от вас зависело, вы сделали, и теперь должны довериться нам. Идите и не переживайте…

Уходить я по-прежнему не хотел, и Дейзи мягко подтолкнула меня к двери. Положив ладонь мне на поясницу, она пыталась увести меня из палаты – подальше от орудийных залпов и пулеметных очередей медицинской терминологии, которые, несомненно, означали что-то очень важное.

– Дейзи, я не могу… не могу уйти сейчас! Я еще не закончил. Мне нужно, очень нужно сказать Мэгги самое важное – то, из-за чего я…

– Уходите, Фрэнк!.. – В ее голосе впервые за все время проре́зались нетерпеливые нотки. – Я серьезно. Пожалуйста, не надо создавать нам дополнительные трудности.

Должно быть, сейчас я действительно выглядел как лунатик, который несет всякую чушь и отвлекает серьезных людей от важного дела, но я не хотел сдаваться так скоро.

– Я должен объяснить ей, почему я перестал с ней…

– Прошу вас, Фрэнк, идите. Вы сможете сказать ей все потом, когда она будет лучше себя чувствовать. А сейчас поцелуйте ее и идите – вы скоро увидитесь.

Врачи стояли вокруг кровати Мэгги так тесно, что между ними не было никакого просвета: я видел только спины, спины, спины, обтянутые белыми халатами. Может быть, крикнуть Мэгги то, что я хотел сказать, прямо сейчас, при всех? Увы, я мог сколько угодно тешить себя иллюзиями, но в глубине души я знал, что на это мне просто не хватит духа.

Тем временем одна из сестер вышла зачем-то в коридор, и я, втиснувшись на ее место у изголовья кровати, опустился на корточки, так что моя голова оказалась почти на одном уровне с головой Мэгги. Мои колени громко щелкнули, и этот звук привлек внимание врачебной братии. Сначала доктор Сингх, а затем и его коллеги повернулись ко мне – кто-то недовольно, кто-то с недоумением. К счастью, мне достало мужества, чтобы, не обращая внимания на устремленные на меня взгляды, прижаться губами к щеке Мэгги.

– Я люблю тебя, Мегс!..

Его молчание

1

Эсэмэска от Фрэнка заставила Эди действовать. Он ничего не сообщал прямо, но инстинктивно она сразу поняла, что натворила Мэгги. Эди знала ее очень давно, дольше, чем сам Фрэнк, и со страхом ожидала чего-то подобного. Несколько раз она пыталась поговорить с Мэгги, вызвать на откровенность ее или обоих, но это оказалось непосильной задачей. Занавески были плотно задернуты, двери – заперты, и на звонок никто не открывал. Угрюмо молчащий дом Мэгги и Фрэнка словно сошел со страниц школьного учебника истории, где рассказывалось о карантинных зонах, призванных сдержать эпидемию холеры, разразившуюся в Лондоне в 1800-х. Вот только болезнь Мэгги была пострашнее любой холеры или чумы. Нет ничего хуже, чем отчаяние матери, которая тщетно пытается докричаться до своего единственного ребенка.

В регистратуре больницы Эди назвалась сестрой миссис Хоббс. Ложь, конечно, но вполне невинная – если, конечно, невинная ложь действительно существует. Никаких подозрений ее слова, однако, не вызвали. Дежурная сестра направила ее в отделение интенсивной терапии, но номер палаты не сказала, очевидно полагая, что посетительница знает его от других членов семьи. В коридоре, однако, Эди сразу увидела мужчину, который сидел, обхватив руками низко склоненную голову, и ее сразу же с неодолимой силой потянуло к нему – так мотылька притягивает гибельное пламя свечи.

Остановившись напротив Фрэнка, она не произнесла ни слова, и только слегка погладила его по склоненным плечам. Это напомнило ему Мэгги – она тоже так делала, когда он уставал или был чем-то расстроен, но прикосновение Эди не принесло ему того облегчения, которое дарили теплые ладони жены.

Спустя примерно полчаса из палаты вышла медицинская сестра с одеялом в руках. Это было то самое одеяло, которым Фрэнк укрывался три ночи подряд, но сейчас сестра сложила его так, что оно выглядело неизмятым и почти свежим. Вместе они помогли Фрэнку выпрямиться, так что он смог положить голову Эди на плечо, и укутали колени одеялом. Одеяло было шерстяным, очень теплым, но, несмотря на это, Эди все равно чувствовала, как дрожит каждый мускул, каждая жилочка в его худом теле.

В кабинет врача, куда их пригласили еще какое-то время спустя, Эди пошла одна – Фрэнк впал в такое состояние, что не мог даже подняться с кресла. Она же выслушала и вероятный прогноз дальнейшего течения болезни: в том, что она – сестра пациентки, никто не усомнился, хотя в больнице Эди появилась впервые. Извинившись за то, что не смог ввести ее в курс дела раньше, так как был занят обследованием миссис Хоббс, врач сказал, что в ближайшее время больную будут постепенно, с использованием самых современных методик, выводить из состояния искусственной комы. Этим, сказал он, будет заниматься целая бригада специалистов. Сама процедура займет около двадцати четырех часов, в течение которых навещать миссис Хоббс запрещено даже близким родственникам – тут врач снова извинился и посоветовал Эди поскорее отправиться домой и захватить с собой Фрэнка. Вы сможете вернуться самое раннее завтра после обеда, сказал он. Эти сутки будут решающими. Разумеется, если произойдет что-нибудь непредвиденное, родственникам сразу сообщат.

К своей машине Эди пришлось тащить Фрэнка чуть ли не волоком. Он был совсем как ребенок, который из озорства притворился мертвым и старательно играет свою роль. На мгновение Эди даже показалось, что он сломался, утратив весь свой бойцовский дух, но она тут же усомнилась в собственных выводах. Фрэнк был настолько полно и безоговорочно предан Мэгги, что такая возможность совершенно исключалась. Больше того, если и был на свете человек, способный заставить Мэгги выздороветь одной лишь силой своей любви и привязанности, то это был именно Фрэнк, и никто другой.

На крыльце Эди обшарила карманы Фрэнка в поисках ключей, чувствуя себя довольно неловко. Даже учитывая обстоятельства, негоже было поступать так с мужем своей самой близкой подруги. Заодно она достала и его телефон, собираясь зарядить его, чтобы у Фрэнка не было предлога и впредь не отвечать на ее звонки и сообщения. Когда входная дверь наконец открылась, Фрэнк добрел до гостиной почти без ее помощи, хотя его походка показалась Эди странной. Он ковылял, раскачиваясь из стороны в сторону и держась за стенку, словно за время трехдневного больничного дежурства его левая нога стала короче дюйма на полтора.

В гостиной Фрэнк рухнул на диван, а Эди отправилась на кухню, надеясь найти в холодильнике что-то, что можно было бы быстро разогреть. Фрэнк всегда был худым, высоким – такие, как он, даже повзрослев, остаются чем-то похожими на нескладных подростков, но сейчас от него в буквальном смысле остались одни кости: Эди почувствовала это еще в больнице, когда он сидел, привалившись к ее плечу.

Поставив перед Фрэнком тарелку с засохшим, раскрошившимся печеньем (больше ничего съедобного в доме не нашлось), Эди предложила остаться с ним до завтра. Ей действительно казалось, что ему может понадобиться ее помощь. В конце концов, она была давней подругой Мэгги, да и Фрэнк всегда был ей симпатичен. Он был хорошим человеком и очень любил Мэгги, и Эди было тяжело видеть его в таком состоянии.

Фрэнк понял, что ее предложение идет от чистого сердца, но все равно отказался. Нет, пробормотал он, спасибо, но он справится, честное слово – справится… И, сказав это, Фрэнк поскорее отвернулся к окну, чтобы она не видела его слез. Он действительно был благодарен ей за то, что она пыталась переложить на свои плечи хотя бы часть груза, который ему пришлось нести, но Фрэнк считал, что это только его крест.

Наконец он остался один. Услышав, как захлопнулась дверца машины и увидев пробежавший по стеклам красный отблеск задних габаритных огней, он поднялся, чтобы выйти в коридор. На глаза ему попалась фотография в рамке, которая стояла на почетном месте на каминной полке. На снимке они были втроем: он, Мэгги и Элинор в костюме динозавра, который он купил ей на четвертый день рождения. Тот день был жарким, и они вернулись домой раскрасневшиеся, потные, но счастливые. Воспоминание было таким отчетливым и живым, что ему вдруг показалось, будто это было только вчера, и он машинально поднял руку, чтобы потрогать кожу на шее, которая, казалось, все еще горела после того, как он сжег ее на ярком солнце.

Впрочем, через мгновение Фрэнк опомнился и, положив фотографию лицевой стороной вниз, неверной походкой двинулся на кухню. Ему хотелось попасть сюда с того самого момента, когда он вернулся домой, но только одному. Здесь у него было дело, которое можно было сделать только без свидетелей.

Его поразило, что кухня выглядит совершенно нормально, если не считать пары валявшихся на полу стульев. Их в спешке опрокинули санитары, когда пытались привести Мэгги в чувство. В мусорном ведре лежали отходы и засохшие объедки, на столе блестел стакан и валялось забытое чайное полотенце.

Он опустился на тот же стул, на котором сидела Мэгги, почти ожидая, что он все еще хранит ее тепло, – опустился с решительностью человека, наполовину обезумевшего от горя, но не желающего отказываться ни от одной из своих привычек, относящихся к «мирному времени» – к дням, которые были до. Ему хотелось понять, что чувствовала, о чем думала Мэгги в те последние минуты. Кое-что он уже знал, знал совершенно отчетливо, хотя и старался не думать о том, какой одинокой она себя чувствовала и как отчаянно ей хотелось поговорить с ним. Для некоторых людей собственная боль становится убежищем, куда они могут отступить, скрыться. Одиночество для них – спасение, защита от людей, событий и всего остального, из чего состоит жизнь. Другим же, чтобы избыть боль, необходимо выговориться, и если бы Мэгги смогла… если бы сумела хоть как-то облечь в слова то, что было у нее на сердце, ей, быть может, стало хоть капельку легче.

Пока Фрэнк размышлял обо всем этом, его руки вслепую шарили по столу. Вот они наткнулись на ярко раскрашенный булыжник, которым были прижаты оплаченные счета. Ему показалось – он уже видел этот камень, но когда?.. где?.. Только перевернув его нижней стороной вверх, Фрэнк увидел старательно выведенную надпись «Дарагой мамочки»: буквы разной высоты и пляшут, хотя под ними еще кое-где видны волосяные карандашные линии.

Поспешно выпустив камень из рук, словно он вдруг стал нестерпимо горячим, Фрэнк снова принялся водить руками по скатерти и едва не смахнул на пол пухлый ежедневник в красном кожаном переплете. Этот ежедневник неизменно лежал на кухонном столе, наверное, уже лет десять – с тех самых пор, когда они вместе купили его в крошечном магазинчике канцелярских принадлежностей в Париже, во время одного из тех немногих путешествий за границу, которые они совершили вдвоем без Элинор.

Ежедневник был довольно красивым – это понимал даже Фрэнк, хотя его эстетическое чувство нельзя было назвать чрезмерно развитым. Он представлял собой довольно пухлую книжечку со страницами формата А5, покрытыми бледной, как след улитки на камнях, линовкой. На каждом развороте справа имелись отделенные вертикальной чертой поля, предназначенные для списков покупок, дел и прочего. По совету продавца, который, похоже, относился к себе и к своему бизнесу с неимоверной серьезностью, в том же магазине на крышку переплета нанесли золотом инициалы Мэгги, хотя Фрэнку и казалось, что это будет несколько экстравагантно. Впрочем, внешний вид ежедневника они не испортили, а Мэгги была рада, так что он возражать не стал.

Любопытным Фрэнк никогда не был, но сейчас он взял ежедневник в руки. На самом деле ему хотелось просто прикоснуться к чему-то, что принадлежало Мэгги. Да и что такого интересного там могло быть? Насколько он знал, жена использовала ежедневник исключительно для текущих нужд – для записи рецептов и случайных телефонов или для составления списков покупок. Иногда она вырывала страничку-другую, чтобы набросать записку слесарю, который приходил чинить раковину или потекший кран. Именно поэтому, машинально раскрыв ежедневник на страничке, которая была заложена шелковой закладкой-ляссе, Фрэнк был уверен, что наткнется на что-то вроде последнего составленного Мэгги списка продуктов, но вместо этого ему бросилось в глаза его собственное имя. На мгновение он зажмурился, потом несколько раз моргнул, как обычно рекомендуют делать в офтальмологическом кабинете. Капелька пота скользнула у него по лбу, попала в глаз, и он потер его, еще раз крепко зажмурился и наконец взглянул на страницу снова.

Фрэнк…

Ну да, Мэгги никогда не ушла бы, не попрощавшись с ним. В глубине души он знал это твердо, но у него просто не было времени искать письмо, потому что все произошло слишком быстро. В последние же три дня он был слишком занят, стараясь удержать Мэгги по эту сторону черты, за которой начиналось полное и окончательное небытие. И вот теперь…

Фрэнк.

По идее эти пять букв должны были принести ему облегчение, но вместо этого он почувствовал приступ паники. За последние полгода бо́льшую часть времени он думал о том, что́ он ей скажет. Мысли бурлили у него в голове словно жарко́е в котле с закрытой крышкой, и ему просто не пришло на ум, что и Мэгги, быть может, – только быть может – тоже хотела ему что-то сказать.

Что-то не менее важное.

А может и более…

Он начал читать.

Осталось 7 дней…

Как ты думаешь, Фрэнк, сколько времени понадобилось бы тебе, чтобы понять, что я с тобой не разговариваю? Да, я знаю, что ты никогда не отличался наблюдательностью, и все же… сколько? День, я думаю. Максимум два, да и то, если бы ты был занят какой-нибудь важной исследовательской работой или проектом.

Мне на то же самое потребовалась неделя, если я не ошиблась в счете. Нет, подозрения у меня появились несколько раньше, но только через неделю я окончательно поняла, что не ошиблась. Здо́рово, правда?.. С другой стороны, ты всегда был молчуном, к тому же за сорок лет совместной жизни мы научились понимать друг друга без слов, так что необходимость разговаривать вслух возникала все реже. Да, Фрэнк, я давно читаю тебя как раскрытую книгу. Я изучила тебя вдоль и поперек. Я знаю тебя лучше, чем собственные ладони (звучит глупо, и тем не менее это так). Бывают дни, когда мне кажется, будто мы с тобой танцуем танец, который репетировали десятилетиями и в конце концов отточили, довели до совершенства каждый поворот, каждый шаг, каждое движение.

Наверное, это многое говорит о том, каковы были наши с тобой отношения, когда Элинор вырвалась из-под контроля. Иногда я спрашиваю себя, смогли бы мы что-то исправить, если бы больше разговаривали, когда это только начиналось, когда мы стали догадываться, что это не просто возраст, а что-то более глубокое, более тревожное и опасное? Ответа я не знаю, до сих пор не знаю. Единственное, что я могу сказать по этому поводу, это то, что замолчать проблему гораздо проще, чем пытаться что-то сделать.

Ты ведь сейчас именно этим и занимаешься, Фрэнк, не правда ли? Молчишь?..

В тот день, когда я окончательно убедилась, что ты не намерен разговаривать со мной, я решила, что дам тебе полгода. Это было в тот день, когда к нам приезжала Эди. Вечером вместо того, чтобы приготовить нам ужин, я вытащила из холодильника все, что там было и пошвыряла на пол. Когда ты явился на шум, я с ног до головы была в соусе, в горчице, еще в чем-то… не может быть, чтобы ты забыл, Фрэнк.

Когда ты вошел, я закричала:

– Почему, Фрэнк?!!.. Почему?!! Почему ты не хочешь разговаривать со мной?!

Так я в первый раз облекла свои мысли в слова.

Почему?!!..

Я ненавидела себя за свой истерический тон, за свои причитания. Никогда, никогда я не думала, что стану женой из анекдота: визгливой стервой, которая вечно ворчит, вечно жалуется и скулит. Я ненавидела себя за то, что сорвалась, но и сдержаться тоже не могла. Это было выше моих сил.

Почему?!!

После целой недели молчания моим ушам стало больно от этого пронзительного крика.

Почему, Фрэнк?!!..

Сколько раз я задавала тебе этот вопрос? Десять? Двадцать? Ты не отвечал. Во всяком случае, не отвечал словами.

Ты наполнил для меня ванну. Молча. Я сидела на бортике, а ты молча проверял рукой воду и поворачивал краны. Я следила за каждым движением твоих пальцев, за твоими глазами, которых ты не отрывал от бьющей в дно ванны струи. Я пыталась найти объяснение. Мне казалось, оно должно лежать на поверхности, быть простым и логичным. А если так, то где же оно? В чем дело, Фрэнк? Почему ты решил замолчать?

Одна мысль о том, что ты можешь отказаться, отречься от меня, пугала меня до дрожи.

После ванны ты помог мне вытереться, а я вдруг почувствовала, что буквально повисла у тебя на руках. Я была до предела измотана и своей вспышкой, и всем остальным; никаких сил у меня не осталось, но, когда ты укладывал меня в постель, я нашла твою руку и крепко сжала. Ты всегда говорил, что я не перестаю тебя удивлять, и я надеялась, что на этот раз мне удастся до тебя дотянуться, передать тебе все, что я чувствовала, без слов, из руки в руку. Я словно вкладывала свое послание в твою ладонь – в тот треугольник, который, если верить астрологам и хиромантам, расположен между линией сердца и линией жизни.

Это было так приятно – вот так держать тебя за руку; так приятно и так похоже на те добрые старые времена, когда наша жизнь была счастливее и проще, что я не выдержала и заплакала. Я плакала так горько и так долго, что в конце концов меня вырвало прямо на подушку. Ее нужно было переменить, но я не могла даже пошевелиться. Тогда ты подошел к кровати с моей стороны, приподнял одной рукой мою голову, а другой сбросил мокрую подушку на пол. У тебя было такое лицо, что я подумала: на этот раз ты что-то скажешь. Может быть, «Не надо», а может быть, еще что-нибудь. Даже если бы ты выбранил меня, как ребенка, это было бы все равно лучше, чем ничего.

Но ты молчал. Обнимал меня и молчал. Тогда-то я и решила, что дам тебе шесть месяцев. Шесть месяцев, чтобы найти слова и заговорить со мной. Мне казалось, этого времени будет достаточно. Что такое шесть месяцев по сравнению с четырьмя десятилетиями брака? Мгновение. Долгое, мучительное, но все же мгновение. А если шести месяцев тебе все-таки не хватит, то… Но нет, я не верила, что и через полгода ты не заговоришь со мной.

Я действительно так думала, Фрэнк, – и погляди, к чему это привело? Прошло уже пять месяцев и три недели – и ничего. Я больше так не могу, Фрэнк! Я обещала, что никогда не брошу тебя. За все время, что мы провели вместе, я повторяла это много, много раз, и каждый раз я верила в то, что говорила. Но я и представить себе не могла, что мы дойдем до такого.

И вот осталось всего семь дней. Семь последних дней из полугодового срока, который я отпустила тебе и себе. Теперь я знаю, что не смогу жить дальше, не избавившись от старых обязательств, не решив всех проблем… насколько это возможно в нашей ситуации, разумеется. И если ты не захочешь со мной разговаривать, я найду способ достучаться до тебя.

А мне так много нужно сказать тебе, Фрэнк!.. Я уже давно хотела поговорить с тобой откровенно, но как-то… не собралась. Или, точнее, не смогла. Это – моя исповедь. Здесь все мои секреты, мои тайны – все, что я так и не сказала тебе за сорок лет нашей семейной жизни. У меня были веские причины молчать, какие – ты поймешь сам, но в основе всегда лежало одно: я не хотела тебя потерять. Я и сейчас не хочу уходить, но мне кажется, что так будет лучше.

У тебя золотое сердце, Фрэнк, и я надеюсь, что ты простишь меня, оправдаешь мои ошибки и отпустишь грехи. Если же ты почему-то решишь, что это невозможно, что ж… По крайней мере ты узнаешь, что я любила тебя всеми силами моей души.

2

Прошло несколько секунд, и Фрэнк вдруг осознал, что руки у него трясутся, пальцы вот-вот сведет судорогой, а глаза немилосердно ломит от напряжения, несмотря на то что он держал ежедневник совсем близко к лицу. Впрочем, он и в лучшие времена не особенно полагался на свои многофокальные очки, а сейчас они к тому же были в пыли, в разводах, и смотреть сквозь них было сущим мучением.

Сняв очки, Фрэнк протер их подолом рубашки и задумался. За десять лет, прошедших после их поездки в Париж, он ни разу не заглядывал в ежедневник, полагая, что Мэгги использует его для записи мелких домашних дел, а это была не его епархия. Не то чтобы он считал себя выше всяких хозяйственных хлопот, просто Мэгги справлялась с ними лучше и быстрее, а главное – без шутовства, без которого Фрэнк просто не мог обойтись, когда речь шла о таких простых делах, как, например, поход к мусорному контейнеру.

Сейчас он готов был проклясть свое нелюбопытство. Ну кто, скажите на милость, мешал ему заглянуть в ежедневник раньше? Как бы все повернулось, если бы он прочел то, что Мэгги писала в нем в течение своей последней недели, а не резался с компьютером в шахматы и не решал громоздкие судоку, стараясь довести до отупения свой мозг? Наверное, все было бы иначе, совершенно иначе. Во всяком случае, не так как сейчас – в этом не было никаких сомнений. О, он бы принял меры, самые решительные меры! Например, спустил бы в унитаз все таблетки и бритвенные лезвия и стоял на страже день и ночь, ни на секунду не сводя глаз с Мэгги.

Снова надев очки, Фрэнк провел подушечками пальцев по ровным, аккуратным строчкам, которые покрывали страницы ежедневника. На мгновение он даже представил себе ее руки – небольшие, худые руки с тонкими пальцами и столь жестоко обкусанными ногтями (в последние несколько месяцев Мэгги никак не могла справиться с этой нервной привычкой), что вокруг них наросли защитные валики кожи. Ах, Мэгги, Мэгги… Фрэнк медленно поднялся и направился в спальню, бережно, словно ребенка, прижимая к груди красный ежедневник.

Сорок лет, думал он. Сорок лет они прожили вместе, но только сейчас он приблизился к тому, чтобы постичь противоречивость ее натуры, ее сложный «поперечный» характер, ее частые смены настроения. Эти особенности душевного склада Мэгги Фрэнк всегда воспринимал как результат работы какого-то сложного биохимического реактора, на изучение которого он потратил годы, и вот теперь – исповедь… Значит, он чего-то не понимал, значит, инструменты, которыми он пользовался, были слишком грубыми, неточными, а то и вовсе не годились: ни один из них так и не показал ему, что же там у нее внутри, в самой глубине… Теперь ему придется все переосмыслить и измерить заново.

Фрэнк всегда знал, что говорить он не мастак, но его лицемерие было непростительным. Он-то думал, что тайна есть только у него, причем тайна настолько серьезная и важная, что ни о чем другом он не мог и думать. А оказывается…

Мысленно Фрэнк вернулся к тому моменту, когда у больничной койки Мэгги он вплотную подошел к признанию. Он был почти готов открыть ей, что́ он совершил, как подвел свою семью. Его лежащая на простыне рука дрожала, а взгляд, устремленный на закрытые глаза Мэгги, видневшиеся над кислородной маской, тщетно искал хоть какой-нибудь знак, что она слышит и понимает то, что он собирался сказать.

Мэгги?..

Осталось 6 дней…

Так на чем мы остановились, Фрэнк? Ах да, на моей исповеди. Думаю, ты согласишься, что это звучит несколько по-католически, но я просто не смогла подобрать другого слова, хотя, как ты знаешь, религией я никогда не интересовалась. Именно это в свое время и привлекло меня к тебе: ты не нуждался в высших силах, а верил только в факты и теории, в причины и следствия. Для меня это стало той опорой, которую я мечтала ощутить под ногами. Наконец-то стабильность! Для женщины это значит очень много, Фрэнк. На этой основе уже можно строить брак, семью, судьбу… Так, во всяком случае, я думала. И тем не менее мне всегда очень нравилась сама идея исповеди, когда лысеющий добрый священник за решеткой исповедальни готов с помощью нескольких заклинаний избавить тебя от всех грехов. Главное, не забыть опустить несколько монет в церковную кружку, и тогда все будет в полном ажуре. Но теперь я понимаю, что в жизни все намного сложнее.

К несчастью, Фрэнк, я – патологическая лгунья.

Даже написать это слово мне было трудно, но жить с этим еще труднее. Лгунья… Впрочем, ты, быть может, об этом уже догадался. Догадался ведь, да?.. Я очень на это надеюсь, потому что в этом случае мои откровения не станут для тебя чересчур сильным потрясением. С другой стороны, мне хотелось бы думать, что ты пребывал в счастливом неведении, потому что иначе мои хитрости были напрасны. Впрочем, в обоих случаях ты будешь разочарован, мне меньше всего хотелось бы, чтобы ты, именно ты, во мне разочаровался.

Нет, я не горжусь тем, как я поступала с тобой, но повод для гордости у меня все же есть. Я очень горжусь нашими отношениями, хотя в какой-то степени их прочность зиждется на лжи. На моей лжи. Наш брак можно сравнить с велосипедной цепью, которая годами движется по кругу – равномерно, предсказуемо, без срывов и заеданий, но все же с годами шарниры ржавеют и изнашиваются, поэтому немного лжи все же может принести пользу. Она как бы смазывает весь механизм, который продолжает работать без задержек.

Почему я обманывала?.. Думаю, это главный вопрос. Сама я склонна связать это с моей матерью. Да, Фрэнк, я очень хорошо представляю, как, читая эти строки, ты закатываешь глаза к потолку. Так ты делал всегда, стоило мне только упомянуть о ней. Ты обвинял ее во многом, и твои упреки по большей части были справедливы. Но если вина действительно может передаваться напрямую от матери к дочери, тогда чего же мы хотели от Элинор? В том, что она сделала, виновата я.

Но давай по порядку…

Итак, вернемся к моей матери. Тебе она никогда не нравилась – это было совершенно очевидно. Тебе не нравилось, когда она приезжала к нам, не нравилось, когда она звонила. Тебе не нравилось даже, что она месяцами не давала о себе знать. Что касается меня, то… Нет, я вовсе не ненавидела свою мать. Как-то я попробовала, но это оказалось мне не по силам. Мама дразнила, разочаровывала, раздражала меня до такой степени, что я неделями избегала отвечать на ее звонки, но все-таки я не могла ее ненавидеть. Ненавидела я только то, что перешло ко мне от нее по наследству, – способность ловко, незаметно лгать по-крупному и в мелочах.

За все годы, что мы с тобой прожили вместе, я так и не сумела найти слова и рассказать тебе, что самые ранние мои воспоминания о матери – это воспоминания о ее бесконечных любовниках. Мне не хотелось, чтобы у тебя появился еще один повод ее осуждать. Ты и без того ее не одобрял (и это еще мягко сказано!), но ведь она была моей матерью! Знаешь ли ты, как сильно ранило меня твое неодобрение? Сама я ее почти не осуждала. Я редко видела отца, он много работал, и это было очень кстати, потому что, когда он появлялся дома, никто из нас не мог расслабиться ни на секунду. Когда он был дома, мы словно ходили по тонкому льду, под которым вместо холодной воды пылал огонь.

– Ну чем ты сегодня занималась, Марго? – спрашивал он за ужином.

– Мама велела нам оставаться дома, потому что к ней должны были прийти друзья.

– Вот как?.. А кто? Кто-то знакомый?

На такие вопросы мама всегда успевала ответить быстрее меня.

– Приходили Анна с сестрой, – говорила она, и пока отец смотрел в тарелку, мама бросала на меня взгляд, который яснее ясного говорил: лучше помалкивай. И я молчала, помогая тем самым предотвратить катастрофу. До следующего раза.

После нескольких таких уроков мне и в голову не приходило рассказать отцу о многочисленных дядьях – маминых двоюродных и троюродных братьях, – которые приносили мне подарки, хотя на самом деле вовсе не были нашими родственниками.

Да, можно сказать, что ложь вошла у нас в привычку. Но для меня она с самого начала была защитным приемом, причем не столько для меня самой, сколько для тех, кого я любила больше себя. Боюсь, что к этой категории относишься и ты, Фрэнк. Я конечно твердила себе, что никогда не буду такой, как мама, и все же чуть ли не первые мои слова, обращенные к тебе, были ложью. Они сами выпорхнули из моего рта, и я не сумела их удержать…

Оказавшись в положении мужа, Фрэнк довольно скоро обнаружил, что ему приходится постоянно импровизировать. Ничего удивительного: соответствующих инструкций и руководств просто не существовало (а жаль!), а его собственный отец умер задолго до того, как Фрэнку понадобились его познания и советы относительно того, что следует делать, чтобы сохранить брак как можно дольше, и как вести себя, когда первые, самые простые годы останутся позади. Основные принципы счастливой семейной жизни Фрэнк, впрочем, усвоил: будь добрее и терпимее, принимай свою вторую половину такой, какая она есть, не лги и не обманывай. Сейчас, впрочем, он был склонен поставить честность на первое место.

Да уж, если Мэгги обманула его еще в самом начале, то… Есть ли что-то, в чем он теперь может не сомневаться?.. Впрочем, тещу он действительно недолюбливал, это было верно. С другой стороны, о детстве жены Фрэнк и сейчас знал очень мало, главным образом потому, что расспрашивать Мэгги о подробностях жизни с родителями было не легче, чем удалять зубы. Ему было известно только, что ее мать ушла к другому мужчине, как только ей показалось, что дети уже достаточно взрослые, чтобы обойтись без нее (Мэгги тогда было тринадцать, и она очень просила маму их не бросать). За много лет Фрэнк встречался с тещей не раз и не два, но даже просто поговорить с ней у него не получалось. Нет, поговорить о других она была совсем не прочь, но если Фрэнк задавал какой-то вопрос о ней самой, мать Мэгги очень ловко уходила от ответа. Уклонялась. Тогда ему и в голову не пришло, что яблочко от яблоньки недалеко падает, но теперь, когда Мэгги призналась ему, что лгала… К его чести, Фрэнк довольно быстро вспомнил, что долгих шесть месяцев он и сам скрывал от Мэгги правду. Нет, он не уклонялся от ответов, не лгал – он просто молчал, но разве это было лучше?

Из задумчивости Фрэнка вывела острая боль в большом пальце. Он слишком сильно сжал в руках ежедневник и наколол палец о разогнувшуюся металлическую скобку, которой был зачем-то пробит уголок одной из страниц. Глядя на узкую красную полоску, которая сбегала по сгибу страниц и растекалась вдоль нижнего обреза, он подумал, что Мэгги очень расстроится. Она всегда любила свой ежедневник – даже до того, как превратила его в дневник. Вытерев палец о рукав рубашки, Фрэнк некоторое время смотрел, как рубиновая капелька расплывается, впитывается в ткань, просачиваясь между тончайшими волокнами хлопка. Совсем как ложь, подумал он, возвращаясь к своим размышлениям.

Чуть ли не первые мои слова, обращенные к тебе, были ложью…

Если бы я действительно был хорошим мужем, подумал Фрэнк, я бы знал, о чем идет речь. Но он не знал. Что-нибудь по поводу моей одежды, гадал он. Или насчет того, что́ я запланировал для нашего первого свидания? Что ж, сейчас он узнает горькую правду.

И, развернув настольную лампу так, что ее свет падал на ежедневник, Фрэнк начал читать.

Осталось 6 дней…

Мне вообще не следовало идти на то первое свидание с тобой, Фрэнк. Это было неправильно и нечестно по отношению к тебе.

Ты спросишь – почему?..

Да потому что у меня уже был поклонник. Ухажер. Без пяти минут жених. К тому моменту, когда я познакомилась с тобой, мы с Гаем встречались уже года два, и все мои подруги с нетерпением ожидали, когда же у меня на пальце заблестит кольцо. Ты конечно не догадываешься, что в тот день, когда я столкнулась с тобой в «Розе и Короне», мы праздновали день рождения Гая. Правда, праздник не совсем удался. Эди и Джулс заранее предупредили меня, что он собирается сделать мне предложение именно на Рождество. Они утверждали, что Гай почти готов сделать наши отношения официальными и избавить меня от затянувшейся неопределенности. Но он так ничего и не сказал. Теперь я сомневаюсь, что он вообще сознавал, чего от него ждут. Вы, мужчины, бываете очень недогадливы. Гай увлеченно болтал о регби, о своей карьере и прочей ерунде, а я… я чувствовала себя униженной. Почему, спрашивала я себя, он никак не доведет дело до конца, почему не сделает решительный шаг? Может быть, со мной что-то не так, и он предпочитает не связывать со мной свою жизнь? Или он только и ждет, пока ему подвернется кто-то получше, а пока коротает время со мной? Я слушала его болтовню, и мне уже почти не хотелось, чтобы он встал на одно колено и произнес долгожданные слова. Куда больше я бы обрадовалась, если бы с ожиданием было наконец покончено, и мы могли бы двигаться дальше – каждый своим путем.

Я пишу о нем так, что можно подумать, будто он был ужасным занудой, но это неправда. Точнее, не вся правда. В некоторых отношениях Гай был очень неплох. Во-первых, он был очень хорош собой. Я знаю, что это звучит банально, но поначалу меня привлекла к нему именно его мужественная внешность. Кроме того, он умел быть обаятельным и обладал неплохим чувством юмора. Его шутки – ненатужные и по-настоящему смешные, очень отвлекали меня, студентку, оказавшуюся далеко от родного дома, от множества трудностей и проблем самостоятельной жизни. Наконец, с ним я переставала быть лишней – третьим мушкетером, который следовал как тень за Эди и Джулс. С Гаем я становилась полноценным человеком, веселой девчонкой, с которой приятно провести время, и мне было наплевать, что сверкала я, если можно так выразиться, только потому что на меня падали отблески Гая Великолепного. Словно луна я светилась отраженным светом, но все-таки светилась, и это было главным.

Но чем дольше мы встречались, тем сильнее то, чем я поначалу так дорожила, действовало мне на нервы. Его шутки стали казаться мне плоскими и нисколько не смешными. Я устала от его театра одного актера, к тому же мне казалось, что Гаю давно пора подстричься. Больше всего мне хотелось знать, что будет с нами дальше, но стоило нам остаться одним, и он делал все, чтобы уйти от серьезного разговора. Никогда еще я не видела человека, который умел в мгновение ока сменить тему, причем делал он это так ловко, что мне требовалось довольно много времени, чтобы сообразить, что мы говорим уже о другом. А ведь по большому счету Гай никогда звезд с неба не хватал, это уж можешь мне поверить.

Одним словом, я начала понемногу разочаровываться в Гае, но и выхода я не видела. Я попала в ловушку или, если точнее, я приклеилась к нему как муха к липучке. Могла ли я найти кого-нибудь получше? Были ли у меня силы, чтобы хотя бы попытаться? В глубине души я понимала, что мужчинам я не очень нравлюсь, а о том, чтобы кто-то полюбил меня по-настоящему, не приходилось и мечтать. У меня было слишком много острых углов, которые вряд ли обтешутся со временем. Я бы с удовольствием изменилась, но мне это было, скорее всего, не по силам, поэтому мне и приходилось довольствоваться Гаем, которого я интересовала ровно настолько, чтобы он не сбежал от меня при первой возможности. Если бы я и нашла кого-то другого, то, скорее всего, второго Гая, а то и кого похуже.

Если кто и знает, как тяжело знать о себе такое, так это я, Фрэнк. Я понимала, что ничего лучшего мне не светит, потому-то и не прекращала наш унылый роман.

Ты спас меня, Фрэнк. Ты пробудил во мне стремление к большему, принял меня такой, какая я есть. Я знаю, тебе бывало со мной нелегко. Смогла бы я вести себя так же, как ты, окажись я на твоем месте? Наверное, нет. Тебе досталась сломленная женщина, но ты любил ее так, словно она была целой. Ты не пытался исцелить меня, и это было высшим проявлением твоей нежности и любви.

Никогда я не забуду минуты, когда я поняла, что ты – тот самый человек, который мне нужен. Что ты настоящий. Что мои поиски, которые я продолжала, сама того не понимая, наконец закончены. Это произошло сразу после того, как мы вместе ходили в музей. Ты проводил меня обратно к больнице, где я оставила велосипед, хотя тебе это было не по дороге, да и погода стояла очень холодная. К этому времени мы уже поцеловались, но поцелуй смутил нас обоих, и я благодарила судьбу за то, что было уже темно, и ты не видел, как я покраснела. Потом мы долго шли к больнице, и твоя рука то и дело касалась моей, словно ты пытался набраться уверенности.

Когда мы наконец оказались на велостоянке возле больницы, я почувствовала разочарование – слишком коротким был наш путь от музея (через полгорода!). Я сказала: «Ну вот мы и пришли!» или еще что-то в этом роде. На самом деле мне хотелось, чтобы наша прогулка продолжалась и продолжалась. Я знала, что должна увидеть тебя снова, и ждала, что ты пригласишь меня куда-нибудь еще. Так бывало всегда. Мужчины, которых я знала до тебя, неизменно стремились повторить удачный опыт, и если не говорили этого впрямую, то, во всяком случае, самоуверенно полагали продолжение чем-то само собой разумеющимся.

– Мне было очень приятно, – проговорил ты наконец. Только это ты и сказал. Ничего больше. И все же мне показалось, что те часы, которые мы провели вместе, стали для тебя чем-то особенным, на что ты и надеяться не мог.

– Мы еще увидимся?..

Этот вопрос задала я. До тебя я бы никогда ничего подобного не сделала. Но в тебе было что-то, отчего многочисленные колесики сомнений и тревог, безостановочно жужжавшие у меня в голове, вдруг остановились, замерли. Навсегда или на время я тогда не знала, и все-таки это было прекрасно. Я вдруг почувствовала, что могу делать что хочу, могу руководствоваться не расчетом, а инстинктом, который ни за что меня не подведет. Я почувствовала, что могу быть собой, а не тем, чем кто-то там желает меня видеть.

До этого нашего свидания я на протяжении всей своей жизни прилагала огромные усилия, стараясь быть хорошей. Сначала я хотела быть хорошей дочерью – ну или, по крайней мере, достаточно хорошей, чтобы соответствовать строгим стандартам моей матери, ибо только так я могла надеяться убедить ее не бросать нас. В колледже я старалась стать «своей в доску» – человеком, с которым хотели бы подружиться все вокруг, «отличной девчонкой», с которой хотели бы гулять все парни. Когда же парень у меня появился, я постаралась сделать все, чтобы у него не возникло никаких сомнений: я и есть тот самый человек, с которым можно без опаски строить длительные отношения. Я из кожи вон лезла, чтобы казаться хорошей, хорошей, хорошей…

И тут появился ты. С того самого момента, когда на велостоянке возле больницы я сказала тебе то, что думала (и пропади пропадом все остальное!), все мои желания казаться лучше куда-то испарились. Мне хотелось только одного: любить тебя и быть достойной твоей любви. Мне надоело ловить призрачное, ускользающее счастье. Хотелось успокоиться, с головой погрузившись в любовь человека, лучше которого я никогда не встречала. Ты всегда был лучше меня, Фрэнк. И наша жизнь была такой счастливой главным образом благодаря тебе.

Я понимаю, тебе тяжело слушать про Гая, но я все-таки скажу о нем еще несколько слов. Как только в моей жизни появился ты, он почти сразу исчез. После этого мы столкнулись только один раз – через несколько недель после того, как я начала встречаться с тобой. Это было на дне рождения у кого-то из наших общих знакомых. Началось все с шумной вечеринки в пабе, а закончилось… закончилось все пьяным соитием на квартире у Гая. Это произошло один-единственный раз, я клянусь! Быть может, все и обошлось бы, но момент, к сожалению, оказался не самым подходящим. Я забеременела. Это и был тот самый ребенок, которого мы потеряли. Потеряли все трое.

Когда ты привез меня в родильное отделение, я с ума сходила от горя и стыда. Я знала, что это кара небес, потому что иначе я не сидела бы там рядом с будущими матерями, не слышала бы детского плача, не смотрела бы на результаты УЗИ и другие вещи, каждая из которых напоминала мне о том, что́ я натворила и как я сама все испортила.

Некоторое облегчение я испытала только, когда меня наконец отвезли в палату, и акушерка вколола мне обезболивающее. Она же впоследствии и сказала мне, что я ни в чем не виновата. Жизнь, сказала она, устроена гораздо сложнее.

– Но в моем случае все получилось именно так, – возразила я, не смея встретиться с ней взглядом. – Я совершила ужасную вещь и теперь наказана.

Ничто не могло утешить меня, Фрэнк. Я должна была с кем-то поделиться. Я знала, что заслужила и более суровую кару. Не понимала я только одного: почему ребенок? Почему не я?..

В конце концов я все-таки осмелилась взглянуть на акушерку. Она ничего не сказала, но по тому, как она взяла меня за руку, по тому, как сжала мои пальцы и держала их, быть может, на мгновение дольше, чем следовало, я поняла: она догадывается, знает, что́ я имею в виду.

Да, я уверена, что она все поняла.

А знаешь, что́ она сказала мне потом? «За грехи молодости платят до старости».

В последнее время я часто вспоминала эти слова, думала о них и обо всем, что с нами случилось. Но и сейчас я не могу сказать, согласна ли я с ней или нет.

3

За сорок с лишним лет Фрэнк никогда не думал, что у Мэгги мог быть кто-то еще, и сейчас чувствовал себя наивным, доверчивым простачком. Отложив ежедневник, он потер лоб большим пальцем и костяшкой указательного, собирая одряблевшую кожу в складки. Интересно, похож он на рогоносца? Или он уже слишком стар, чтобы именоваться подобным образом?

Кое-кто из его коллег сталкивался с супружеской неверностью. Некоторые не стеснялись говорить об этом за обедом в столовой, распаляясь порой настолько, что остальные замолкали и только ниже склонялись над чашками и тарелками. В конце концов кто-то успокоительным жестом опускал руку на плечо обманутому мужу, возвращая его таким образом, так сказать, «в лоно цивилизации». Сам Фрэнк считал, что это непорядочно и неприлично – во всеуслышание объявлять себя жертвой, особенно если твои слова могут напомнить остальным о том, что у них в семье тоже есть свои нелады. Были, впрочем, и другие – те, кто вообще не говорил о своих проблемах, словно боясь, что само слово «измена», произнесенное вслух, может оказаться чем-то вроде болезнетворного микроба.

До сегодняшнего дня Фрэнк никогда не думал о том, к какому из двух лагерей он примкнул бы, если бы Мэгги ему изменила, – не думал потому, что подобный поворот событий казался ему невозможным, невероятным. Все сорок лет он был либо слишком самонадеян, либо слишком счастлив, чтобы допустить такую возможность. Сколько времени нужно, чтобы измена превратилась в историю столь древнюю, что даже упоминать о ней было бы пошлостью? Фрэнк не хотел быть пошлым. Особенно сейчас, когда на кон было поставлено так много. Сейчас, когда по его вине Мэгги оказалась между жизнью и смертью.

И все-таки ему было больно. Смог бы он быть хорошим отцом ребенку другого мужчины? Наверное, да. В конце концов, он же ничего не знал. А если бы узнал?.. Да то же самое, скорее всего. Если в ребенке было хоть пятьдесят процентов от Мэгги, он в любом случае считал бы его своим. Каждая ее черточка нравилась ему настолько, что он не пытался подвергнуть ее анализу или объективной оценке, а принимал безоговорочно. Можно ли любить слишком сильно, сверх всякой меры? Можно. Фрэнк сам был тому примером, он сочетал в себе несочетаемое, но вовсе не потому, что таково было свойство его характера. Просто он любил не кого-нибудь, а Мэгги. Окажись на ее месте кто-то другой, и все могло быть совершенно иначе.

Потом Фрэнк вспомнил о Гае и содрогнулся. Сам он никогда не был ревнив. Когда они ходили куда-нибудь вместе – в ресторан, в паб, на праздник, да хоть бы и на родительский утренник, других мужчин тянуло к Мэгги словно магнитом. Еще до свадьбы он не раз замечал проказливую ладонь, которая во время танца опускалась слишком низко, но… Представить, что пока он крепко спит и видит Мэгги во сне, она и ее ухажер уединились где-то на задворках ресторана, между пустых бачков из-под масла в кухне паба или даже в ее спальне, среди груд торопливо сброшенной одежды, он не мог. От одной мысли о чем-то подобном его начинало тошнить.

Интересно, подумал Фрэнк, если бы существовала строго научная, откалиброванная и отградуированная шкала, с помощью которой можно было бы измерить степень предательства, где находилась бы на ней супружеская измена? Наверное, достаточно высоко – в красной зоне или рядом. Если бы он узнал о Гае раньше, то, наверное, рассердился бы. Пожалуй, он рассердился бы даже сильнее чем когда-либо, хотя, откровенно говоря, ему было не с чем сравнивать. Но сейчас?.. Сейчас, когда он сам обманул Мэгги, когда долгих шесть месяцев скрывал от нее собственное преступление, та давняя история обращалась почти в ничто.

Пожалуй, нет ничего хуже того, в чем он должен признаться Мэгги, как только она откроет глаза.

Осталось 5 дней…

За грехи молодости платят до старости… Я мысленно твердила эти слова, когда ты привез меня домой, я помнила их все время, пока лежала в постели, терзаясь угрызениями совести. Помогло время – моя боль притупилась, хотя и не исчезла совершенно. Ты тоже помог, хотя я уверена, что ты никогда не стал бы приписывать себе этой заслуги. Иногда, когда я вставала с кровати с таким острым ощущением вины, что впору было упасть обратно и укрыться одеялом с головой, я видела твое лицо, и это помогало мне дожить до вечера. По утрам ты приносил овсянку с выложенной изюмом улыбкой, и это действовало на меня как самое сильное лекарство. Надежда имеет свойство передаваться от человека к человеку, а у тебя был такой ее запас, которого с избытком хватало для нас обоих.

Скажи, Фрэнк, что ты думаешь, когда вспоминаешь те первые годы нашей совместной жизни? Мне очень хочется верить, что ты был счастлив. Для меня эти годы были бесконечно счастливыми. Ты был рядом, и этого хватало мне с избытком. Я любила просыпаться, чувствуя рядом твое тепло. Еще мне очень нравилось, как ты, проснувшись за добрых полчаса до нужного времени, начинал негромко покашливать, потому что знал, как я ненавижу вскакивать под треск будильника. Мне нравились шутки, которые ты записывал на стикерах и приклеивал к крышке контейнера с обедом, который я брала на работу, а еще мне нравилось, что ты обязательно повторял их, когда я возвращалась домой, словно за прошедшие часы я могла их забыть. Ты декламировал их, подкрепляя слова жестами, выделяя интонацией, и я снова смеялась, хотя отлично помнила, что́ ты написал. Должна признаться: дело было не в том, что эти шутки были смешными (очень редко, на самом деле). Это ты смешил меня, и за это я тебе благодарна. Ни один человек из всех, кого я знала, не умел так, как ты, отыскать глупое или смешное в повседневной рутине, которая большинству кажется серой и непримечательной.

На вторую годовщину нашей свадьбы ты приготовил мне сюрприз – однодневное путешествие в Лондон. Я уверена, что ты отлично его помнишь, и тебе нет необходимости разглядывать выцветший проспект, который до сих пор висит на стене туалета на первом этаже. Мы побывали в Букингемском дворце, посетили Гайд-парк и ели пшеничные лепешки в кафе для строительных рабочих рядом с Оксфорд-стрит, потому что на что-то более шикарное у нас просто не было денег. Ты, впрочем, настоял, что в этом путешествии мы должны быть одеты наилучшим образом – тебе явно казалось, что Лондон буквально кишит аристократами, а я не стала тебя разубеждать. Кроме того, тебе очень шел твой единственный парадный синий костюм, а я в моих лучших туфлях становилась на три дюйма выше ростом – так мне было удобнее тебя целовать. Разумеется, делать в них большие концы было сущей пыткой, и к концу дня я совершенно обезножила. Зато на Трафальгарской площади, когда до отхода последнего автобуса оставалось всего пять минут, ты забросил меня на плечо и во всю прыть помчался к остановке, не обращая внимания на толпы прохожих.

Чуть не всю обратную дорогу мы сипели и пыхтели: ты от усилий, я – от смеха. Люди сами создают себе дорогие воспоминания, но ты был в этом деле непревзойденным мастером. Рядом с тобой я испытывала огромную, некончающуюся радость, какой я не чувствовала никогда в жизни. Вокруг шумел большой мир, раздавались голоса пассажиров, но тебе каким-то образом удавалось заглушить их, затмить все ненужное и неважное, и мне казалось – в несущемся по ночному шоссе автобусе остались только мы и упаковка пластырей, которыми ты заклеивал мои стертые до мозолей пятки. И даже когда на следующий день ты принес мне утреннюю газету, на первой странице которой – под заголовком «Беспрецедентная демонстрация женщин за свои права» – красовалась моя болтающаяся на твоем плече задница, это не могло вернуть нас в большой мир с его пустыми заботами и выдуманными проблемами.

Меня не беспокоило даже то, что денег у нас постоянно было в обрез. Конец месяца приближался с черепашьей скоростью, но нам всегда удавалось найти способ сэкономить и дотерпеть. Как ты это называл? «Холодильная рулетка»?.. Ты приходил домой, размахивая пакетом из универсама – из отдела, где продавались продукты с истекающим сроком годности, и сразу же лез проверить, осталось ли у нас в холодильнике что-то, из чего можно состряпать подходящий ужин – ни дать, ни взять аукционер перед началом ответственных торгов. «Три морковки, сардины и два круассана. Господа, есть желающие?» Господи, что мы тогда только не ели! Частенько к тому времени, когда мы ложились в постель, живот у меня сводило не то от хохота, не то от наших «гастрономических импровизаций», рецепт которых не сыщешь ни в одной поваренной книге.

На третий год нашего супружества мы вместо подарков знакомым на Рождество решили сварить каждому по баночке джема. Ты, наверное, до сих пор чувствуешь на языке его вкус. Джем вышел приторно-сладким, комковатым, с волокнами фруктов. Даже внешне он не походил на картинку в кулинарной книге, а на вкус… В жизни я не ела такого странного джема.

«Гребаная отрава!» – так, кажется, выразилась Эди, облизывая палец, которым она проткнула пергаментную бумагу на баночке через секунду после того как мы перешагнули порог ее дома. По давно установившейся традиции, состоявшей в отрицании всяких традиций, она даже не попыталась принять у нас пальто.

– Привет, Фрэнки! – воскликнул Мэтт, появляясь из кухни с бутылкой красного в руке. На их довольно неожиданной свадьбе мы гуляли всего несколько месяцев назад, и я все еще находилась на той стадии, когда его присутствие рядом с подругой вызывало подспудное удивление. Твои очки, как всегда, запотели, поэтому я легонько подтолкнула тебя в нужном направлении. Ты и Мэтт обнялись и принялись хлопать друг друга по плечам, что лично меня всегда немного смущало. Эди сунула мне в руку бокал с вином и потащила в гостиную, чтобы без помех ругать меня за такие дерьмовые подарки.

Праздничный цыпленок оказался полусырым и не соответствовал даже самым либеральным санитарно-гигиеническим стандартам, зато овощей и подливки было сколько хочешь, да и риохи – хоть залейся. После ужина мы засели за «Монополию», а домой засобирались только после того, как Эди начала скупать отель за отелем (что греха таить, в «Монополию» она играла отлично, да и везло ей больше всех). Не успели мы выйти на улицу, как мимо дома проехало свободное такси, и ты погнался за ним, чтобы остановить и вернуть, а я, прижимая к себе сумочку, вернулась в прихожую, чтобы попрощаться с Эди.

– Слушай, Мегс…

– Только никаких объяснений в любви – я слишком много выпила, чтобы оценить их по достоинству.

– Не дождешься… Вот что, Мегс, я должна сказать тебе одну вещь…

Ты уже остановил такси и теперь махал мне рукой, всем своим видом показывая, что еще немного, и ты замерзнешь насмерть, как Скотт в Антарктиде. Кто бы знал, как мне хотелось поскорее согреть тебя в своих объятиях!

– Тогда давай быстрее…

– Дело в том, что я беременна.

Земля закачалась у меня под ногами. Прислонившись к стене, чтобы не упасть, я сделала вид, будто поправляю туфлю.

– О господи, Эди..! – Только сейчас я сообразила, что за весь вечер она не выпила ни капли. – Поздравляю! Нет, я в самом деле очень рада…

– Понимаешь, мне не хотелось, чтобы ты подумала…

– Нет, нет! Я серьезно, Эди!.. Я действительно очень рада за вас обоих.

Ты просунул руку в окошко водителя и нажал на клаксон. Перекрывая пронзительный сигнал, Эди прокричала что-то насчет того, чтобы я ей позвонила и что она будет ждать, чтобы спокойно (только я и она) поболтать обо всем, но я ее уже не слушала. Спотыкаясь на засыпанной гравием дорожке, я спешила к нетерпеливо пофыркивавшей машине.

Я так и не сделала того, о чем она просила. Не позвонила. Точнее, не позвонила, чтобы договориться о встрече и поговорить о ее беременности. Мне до сих пор стыдно, что я так поступила. Какая же я после этого подруга?! Я знала, что должна порадоваться за Эди, и я хотела радоваться за нее и Мэтта простой, чистой и бескорыстной радостью, но мои чувства отравляла жгучая зависть.

Вот только…

Чему я завидовала? Разве мы с тобой не были счастливы вдвоем? У нас было все, чего другие ждут порой всю жизнь, и все-таки мне хотелось большего. Поверь, мне очень неприятно писать об этом, потому что ты можешь счесть меня неблагодарной. Мы были молоды, веселы, счастливы. Мы могли чуть не до утра испытывать матрас на прочность, и все же когда я наконец закрывала глаза, чтобы поспать перед работой хотя бы пару часов, мне в голову начинали лезть мысли о том, что в нашей с тобой жизни чего-то не хватает. Что-то было неправильно, и это чувство не давало мне покоя. Что-то неправильно… Вот чем была для меня бездетность, Фрэнк! Тогда я просто не могла заставить себя это признать, ведь это выглядело бы так, как если бы я заявила, что только нас двоих для полного счастья недостаточно. А это было не так… Или не совсем так. В общем, это трудно объяснить, но я думаю, что ты меня понимаешь.

Кстати, о тебе… Мне очень не хочется в этом признаваться, но в глубине души я часто возмущалась тем, с каким спокойствием ты относишься к тому, что у нас нет детей. Для тебя ребенок был всего лишь чем-то, чего ты не можешь иметь в данный момент – чем-то вроде лишних денег, на которые можно было бы каждый год ездить отдыхать за границу или снять на время квартиру в Мэйфере. Сейчас их нет, но, если они появятся в будущем – отлично. А не появятся – тоже ничего страшного. Казалось, это никоим образом не уменьшит количества твоего счастья.

Но для меня… Для меня это было все, Фрэнк. Буквально все! Это было очевидно и не подлежало сомнению. Бесплодие разъедало меня, как червь точит плод, хотя в какие-то дни мне было тяжелее, чем в другие. В те дни, когда слезы то и дело приливали к глазам как перед чиханьем, я шла к комоду и открывала ящик, где лежали фотографии моей матери, сделанные еще до того, как она ушла из семьи. К счастью, ты ни разу не застал меня за этим занятием, потому что тогда бы ты, быть может, понял, почему я так надолго запиралась в туалете, когда подходили мои «критические дни» – регулярные, как по расписанию, месяц за месяцем, год за годом. Я… я хотела быть лучше нее, Фрэнк. Я должна была доказать – самой себе, в первую очередь, – что во мне есть то, чего не хватало ей. Я говорю о материнстве, Фрэнк. О настоящем материнстве, без дураков. Нет, я не собиралась с ней соревноваться, как ты, быть может, сейчас подумал. Просто мне нужно было знать, что я способна на то самоотверженное бескорыстие, которого не оказалось у моей матери.

Обычно в первую же неделю после отъезда «друзей на красной машине» я со рвением возобновляла попытки забеременеть. Не знаю, понимал ли ты тогда, в чем дело, хотя впоследствии ты, конечно, догадался. Я была до того увлечена своими «биологическими часами» – всеми этими «окнами фертильности» и «благоприятными днями», что пренебрегала прочими своими обязанностями. Если бы ты знал, Фрэнк, как тяжело ждать и как это выматывает! Стиснув зубы, я все-таки ждала, но, когда кровотечение возобновлялось как ни в чем не бывало, я снова впадала в отчаяние. Регулярные месячные значили для меня только одно: мое тело снова меня подвело. Ведь его главным предназначением было материнство, не так ли? Его предназначением и моим… Но, как видно, я была какой-то ущербной, если не могла исполнить того, что заложено природой. Когда-то я не сумела сохранить своего первого ребенка, а теперь не могла зачать во второй раз.

Я видела твою растерянность, видела, что ты не знаешь, какие слова мне сказать, что сделать. Был ли ты разочарован моей неспособностью зачать?.. Если и был, то ты умело это скрывал – особенно в первые годы. Несколько раз я балансировала на самом краю, но ты приходил мне на помощь, мягко, как можешь только ты, убеждая, уговаривая меня, что «прошло слишком мало времени», что «момент был неподходящий», и что «в свое время все получится».

Когда ты сам перестал в это верить, Фрэнк? Лет через шесть? Больше?.. Никогда, никогда я не забуду тот день, когда ты высказал свое мнение со всей определенностью и беспощадной откровенностью.

Фрэнк перевернул страницу, и из ежедневника выскользнула какая-то фотография. Вверху справа, там, где ее удерживала металлическая скрепка, она была надорвана, и Фрэнк мизинцем выровнял края, одновременно прижимая снимок к странице. За окном было уже совсем темно, а уличный фонарь напротив соседского дома так и не починили после того, как месяц назад в него врезался чей-то игрушечный самолет на радиоуправлении. Теперь фонарь неравномерно моргал, и Фрэнку пришлось поднести снимок к самому носу, чтобы рассмотреть выцветшее изображение.

Этой фотографии он раньше не видел. На нем Мэгги было лет девять-десять: волосы заплетены в две тугие косы, лицо застыло в улыбке, которую трудно было назвать искренней. Мать Мэгги, неловко склонившись над дочерью и положив руки ей на плечи, чуть не силком развернула дочь к объективу. Ну-ка, дорогая, скажи «Сы-ыр! Вот молодец. Хорошая девочка. Еще бо́льшую неестественность снимку придавала слишком тесная юбка матери (прямая, в чудовищную, красно-белую ломаную клетку), явно мешавшая ей двигаться свободно и непринужденно. Впрочем, неудобство причиняла ей не столько узкая юбка, сколько необходимость быть матерью.

Сам Фрэнк никогда не считал, что Мэгги должна что-то доказывать. Во всяком случае – не ему. Той Мэгги, которую он знал и любил, ему было вполне достаточно. Он говорил ей это в больнице и готов был повторить снова хоть тысячу, хоть миллион раз. Почему ему не пришло в голову сказать ей это раньше? Правда, Фрэнк всегда считал, что говорить не обязательно – важнее показать, и он каждый день и каждый час старался демонстрировать ей свои чувства жестами, поступками, любыми мелочами. Похоже было, однако, что этот язык оказался Мэгги недостаточно внятен – разве не на это она намекала в этих своих записях? Проклятье, опять он ее подвел! Фрэнк готов был возненавидеть себя за это.

Больнее всего ему было от того, что Мэгги пришлось страдать в одиночестве. Она всегда была очень общительной и сострадательной – стоило заплакать совершенно незнакомому человеку в автобусе, и она тотчас бросалась к нему, протягивая платок или салфетку. И пока остальные пассажиры прилежно изучали уличное движение за окном, содержимое своих сумок или содержимое своих британских душ, Мэгги продолжала утешать скрючившегося на сиденье беднягу. Ну, не плачьте, все образуется. Ничего страшного, за меня не беспокойтесь. Человеку в беде обязательно нужна компания, чтобы было с кем поделиться своим горем. Прошу вас, не извиняйтесь. Лучше расскажите мне, что у вас случилось. Просто расскажите – вот увидите, вам сразу станет легче.

Но совсем иначе было, когда проблемы возникали у самой Мэгги. И Фрэнк, и она были в этом отношении очень похожи и предпочитали скрывать собственные переживания. Он знал, конечно, что Мэгги очень страдает из-за того, что у них нет детей, хотя и старается этого не показывать. Теперь он видел, как сильно она хотела ребенка. Стараясь отвлечь Мэгги от мрачных мыслей, он соблазнял ее походом в Котсволдз или пикником на берегу канала, и почти всегда она соглашалась, но все же в ее радости он нередко замечал что-то показное, наигранное, и догадывался, что Мэгги по-прежнему чего-то не достает. Только сейчас ему стало ясно, что это была за «нужда», которую он не мог понять. «Мне нужно было знать, что я способна на то самоотверженное бескорыстие, которого не оказалось у моей матери». Ах, если бы она сказала ему об этом раньше! Он бы сумел отыскать доводы, которые убедили бы Мэгги в том, что в ней есть и бескорыстие, и самоотверженность, и много чего другого. Одно то, как она любила его, могло служить примером, замечательным примером…

И Фрэнк спрятал фотографию в нагрудный карман рубашки. Так, рассуждал он, с ним все время будет малая частица Мэгги. Но все же странно – прожить вместе сорок лет и вдруг обнаружить что-то, о чем ты не подозревал, будь то фотография или что-то другое.

Впрочем, Фрэнк понемногу начал понимать, что никогда не знал о Мэгги всего. Даже сейчас, когда он читал ее исповедь, она представлялась ему не решенным до конца кроссвордом со множеством пустых строк и столбцов. Некоторое время он рассматривал пустой прямоугольник на странице, где была прикреплена фотография, потом прищурился, пытаясь разобрать плотные строки под ним. Что ж, быть может, они помогут ему заполнить оставшиеся клеточки кроссворда.

Осталось 5 дней…

Это было в мае, вскоре после моего тридцатипятилетия и месяца через два после нашей с тобой восьмой годовщины. Я хорошо запомнила эти дни еще и потому, что почти всю неделю накануне шли проливные дожди. Такие майские дожди в новостях обычно называют «погодной аномалией», но даже на моей памяти они случались так часто, что пора было бы уже объявить их «типичными для поздней весны осадками». Как бы там ни было, стояло воскресенье, но на улице было мокрешенько, и мы, укрывшись большим пледом, валялись на диване перед телевизором и смотрели какое-то подходящее к погоде уютно-усыпляющее шоу. Правда, время от времени ты пихал меня коленом куда-то под ребра, но разве это неудобство? Это – настоящее блаженство, Фрэнк, к тому же в противном случае я, наверное, давно бы задремала.

В конце концов телевизор нам надоел, и я сунула тебе какой-то глянцевый журнал, сложенный таким образом, что заинтересовавшая меня статья была на виду. В ней кто-то из знаменитостей на все лады расхваливал преимущества деревенской жизни.

– Жизнь на природе, Фрэнк! Мечта!.. А какие там красивые пейзажи!

– Воздушные замки все это, Мегс. Мираж и больше ничего. Я уверен, что дня через два ты эти пейзажи просто возненавидишь.

– Но ведь он пишет – в деревне жизнь дешевле, чем в городе, а ее качество – выше. Хорошие дома́, хорошие школы…

– Все это чушь, Мегс.

Но во мне все еще бурлил энтузиазм. Как же: простор, сады в цвету, неспешная, размеренная жизнь… Но ты вдруг заговорил о другом.

– Мы должны смириться с тем, что с нами этого не случится. Что у нас уже не будет детей. Быть может, нам просто не суждено быть родителями.

Я не верила своим ушам. Почему ты вдруг заговорил об этом, Фрэнк? Твой голос звучал спокойно и серьезно, но лицо… на нем появилось очень странное выражение. В твоих чертах мне виделось что-то жесткое, в голосе звучали металлические нотки, каких я раньше никогда не слышала. Казалось, ты выносишь нам окончательный приговор. Нет, не нам, а мне…

Я не могла на это не отреагировать.

Ты что-то кричал мне вслед – мол, нам нужно поговорить спокойно, все обсудить, договориться… Но я знала: если я останусь в комнате, все будет кончено. Все как есть. И наша семья, и наш брак, и наша жизнь с тобой… В прихожей я натянула башмаки, схватила первую попавшуюся под руки куртку, сунула в карман ключи и выскочила на крыльцо, постаравшись как можно громче хлопнуть дверью. Ты за мной не пошел. До сих пор не знаю, разочаровывал ли ты меня когда-нибудь сильнее…

Идти мне было некуда, так что в конце концов ноги принесли меня в парк в нескольких кварталах от нашего дома. Дождь к этому времени уже перестал, но, когда я добрела до скамей возле детской игровой площадки, мои пальцы буквально окоченели от холода.

Мысленно я снова и снова повторяла твои слова, пытаясь отыскать в них какой-то дополнительный смысл. Кто такие эти «мы», о которых ты говорил? Что ты подразумевал, когда говорил о наших решениях, наших жизнях? Еще никогда ты не казался мне таким чужим как в те минуты, еще никогда я не была так далеко от тебя. Мы как будто пели дуэтом, но в руках у нас оказались совершенно разные ноты, и я не знала, сумею ли я вернуть былую гармонию.

На скамье рядом со мной сидела женщина примерно моих лет или немного моложе. Она как-то странно ерзала, то и дело перенося тяжесть тела с одного бедра на другое. Капюшон ее дождевика все еще был надет на голову, но я сразу догадалась, что она, как и я, не находит себе места то ли от тревоги, то ли еще в силу каких-то причин. Через пару минут она не выдержала и встала, и мне все сразу стало ясно. Большой, округлый живот (на мой взгляд она была месяце на восьмом) натягивал дождевик спереди, отчего он сидел на ней наперекосяк, хотя и был достаточно свободным.

Я все еще смотрела на нее, когда ярдах в пятидесяти от нас раздался пронзительный визг: крохотная девчушка в голубой курточке съезжала с горки прямо в лужу, поджидавшую ее на земле. Следом за ней несся туда же мальчик постарше с точно такими же темными волосами.

В эти минуты я ненавидела эту неизвестную беременную женщину. Я ненавидела и себя за эту внезапную, яростную ненависть, но ничего не могла с собой поделать. Я ненавидела эту многодетную мать за ее счастье, за ее плодовитость, за то, что она, сама того не сознавая, присвоила все, о чем мне оставалось только мечтать. Еще немного, и я бы потеряла над собой контроль, поэтому мне пришлось как можно скорее уйти. Что я могла сделать? Убежать с ее детьми? Ударить ее? Расцарапать ее самодовольно-счастливую рожу? Потребовать, чтобы она немедленно ушла, чтобы хоть на пять минут избавила меня от своего присутствия и от радостного визга своих детей? Я могла, могла это сделать, Фрэнк! В какой-то момент я поняла это совершенно отчетливо, и меня охватил самый настоящий ужас. А ужас в свою очередь заставил меня поскорее вернуться домой. С тобой, Фрэнк, я могла, по крайней мере, не бояться выйти за рамки.

Когда я снова оказалась в нашей прихожей, ты вышел из кухни и помог мне снять куртку. Ты не произнес ни слова, да и о чем тут было говорить? Твои извинения мне были ни к чему – что бы ты ни говорил, я знала, что на самом деле ты этого не думаешь.

Интересно, почувствовал ли ты, как близка я была тогда к тому, чтобы от тебя уйти? Всю ночь я провела без сна, то изобретая различные способы найти другого мужчину, который смог бы понять мое невыносимое «одиночество вдвоем», так же хорошо как я, то спрашивая себя, а возможно ли это в принципе? Можно ли признаться, что хочешь ребенка, но так, чтобы не выдать своего отчаяния? Так, чтобы не выглядеть жалкой и униженной?

И, кроме того, у меня был ты. Я представила, как выкатываю из нашего дома большой чемодан на колесиках, чтобы ехать в съемную квартиру или в комнату на одного. Не думаю, что смогла бы пережить прощание. А ты?..

Липкий, горячий пот потек сзади по шее Фрэнка. Спустив ноги с кровати, он потянулся к окну и открыл раму так широко, как только позволяли старые, много раз крашеные петли. Рама поддавалась плохо, он рванул сильнее и смахнул с ночного столика будильник, водруженный поверх шаткой стопки старых журналов. Будильник показывал начало первого ночи, и Фрэнк, подобрав его с пола, прижал холодный жестяной корпус ко лбу в надежде остудить свой пылающий лоб, до того как температура воздуха за окном сколько-нибудь заметно понизится. Как бы не так…

«…Из нашего дома… в съемную квартиру…» – Впиваясь глазами в страницу, Фрэнк снова и снова перечитывал эти слова, пока они не распались на бессмысленные слоги и звуки, казавшиеся незнакомыми его слуху и разуму. Нет, он не догадывался, что Мэгги хочет уйти. Во всяком случае, не тогда… За сорок с лишним лет подобная мысль не приходила ему в голову вообще ни разу! Да, им обоим бывало тяжело, – намного тяжелее, чем они могли когда-то вообразить, – но ни при каких обстоятельствах он не мог представить своей жизни без Мэгги.

На мгновение Фрэнк словно наяву увидел, как она украдкой снимает с чердака чемодан на колесах и укладывает в него вещи, то и дело оглядываясь на дверь и боясь, что он вернется с работы раньше обычного. Потом он представил их обоих на крыльце: Мэгги приподнимается на цыпочки, чтобы обнять в последний раз, но тело ее напряжено, словно она желает во что бы то ни стало сохранить некую дистанцию между ними, и объятия получаются просто дружескими, словно многих лет счастливого брака никогда не было. От внезапной острой боли в груди у Фрэнка даже закружилась голова. Он не сомневался, что Мэгги без труда нашла бы мужчину, для которого дети были бы альфой и омегой, сосредоточием жизни и вселенной, но что было бы с ним? Забыть Мэгги он не смог бы никогда – это Фрэнк знал твердо.

В последние несколько месяцев Мэгги, должно быть, тоже обдумывала различные варианты выхода из положения. Наполненные навязчивыми мыслями и неослабной тревогой, ее дни тянулись как бесконечность, и даже то, что физически Фрэнк оставался рядом, ничуть ей не помогало, а возможно, даже усугубляло ее мучения. Кто на месте Мэгги не попытался бы прекратить такие отношения? Человек, который панически боится одиночества – вот кто. Он давно заметил, что стоит Мэгги увидеть узкую односпальную кровать – безразлично, в магазине ли или в доме у знакомых, как ее лицо становилось отрешенным и печальным. И пугала ее вовсе не мысль о расставании с ним. Куда больше она боялась, что никто в целом свете уже не сможет стать для нее человеком достаточно близким, чтобы она сумела забыть свои страхи.

Впрочем, запас внутренних сил у каждого человека ограничен. У кого-то их больше, у кого-то меньше, но если расходовать их достаточно долго, то рано или поздно они заканчиваются. Что было бы, если бы на протяжении этих последних шести месяцев Фрэнк все-таки превозмог себя и признался Мэгги в том, что́ он натворил? Этот вопрос он себе даже не задавал. Фрэнк был уверен, что она ушла бы от него в ту же минуту, как только услышала правду. Она не захотела бы даже видеть его, не говоря уже о том, чтобы жить с ним под одной крышей. Не думаю, что смогла бы пережить прощание. А ты?.. На этот вопрос Фрэнк мог ответить. Те без малого двенадцать часов, которые он был вынужден провести вне больничной палаты, где лежала Мэгги, уже прибавили ему седых волос. С ее стороны было бы безумием хотя бы предположить, что он способен навсегда с ней расстаться.

– Конечно, не смог бы, – пробормотал он сейчас, вслух ответив на заданный Мэгги вопрос, и снова уткнулся взглядом в исписанные мелким, ровным почерком страницы.

Осталось 5 дней…

И тебе, и мне – и нам обоим – очень повезло, что я никогда не отступала перед трудностями. Не уверена, что сумела бы прожить одна, а любой мужчина, которого я могла бы найти, проигрывал по сравнению с тобой – мне это было очевидно. Или, точнее, стало очевидно наутро после бессонной ночи, в течение которой я без конца перебирала возможные варианты. Ты как будто что-то почувствовал – в то утро ты принес мне поднос с чаем и оладьями и негромко кашлянул, чтобы меня разбудить. Поднос был чем-то вроде предложения о мире или, во всяком случае, о перемирии. Оладьи тоже были толстыми и вкусными, – такими, как я люблю, – и это тоже сыграло свою роль. Пока я завтракала, ты сидел рядом и смотрел, как я ем.

В качестве ответа на протянутую тобой оливковую ветвь я предложила тебе последний оладышек.

– Послушай, Мегс, прости меня. Мне не следовало это говорить… во всяком случае, такими словами. Ты меня не так поняла. Я вовсе не это имел в виду.

Но мне не хотелось тебя слушать. На бумаге – я знаю – подобное признание выглядит ужасно, но я думаю, ты понимаешь, что я хочу сказать на самом деле. Я любила тебя. Я хотела вернуться к прежней нормальной жизни. Кроме того, ты лучше, чем кто бы там ни было, знаешь, что по утрам я всегда бываю немножечко не в духе. Поэтому вместо того, чтобы пытаться что-то объяснить, я поцеловала тебя, да так стремительно, что пустая тарелка полетела на пол. Последующие четверть часа запомнились мне главным образом радостью от осознания того, что мы по-прежнему подходим друг к другу как форма и отливка, что ты по-прежнему угадываешь мои желания еще до того, как я успеваю облечь их в слова или движения. Казалось, у нас с тобой общее кровообращение, – такой гармоничной была наша близость. Когда же мы, наконец, насытились друг другом и затихли, я почувствовала, что мой разум настолько освободился от всего, что мучило меня еще совсем недавно, – от боли, от тревоги, от беспокойства и неуверенности, – что я с трудом понимала, как между нами вообще могли возникнуть какие-то разногласия.

Да, после этого воздух, которым мы дышали, явно стал чище. Меньше всего мне хотелось, чтобы наши отношения, наша жизнь, наша любовь оказались подвешены в воздухе. Да это в любом случае было бы неправдой. За год мы сделали больше, чем другим супружеским парам удается за годы – за всю жизнь. Особенно мне нравилось, как по выходным (при условии, разумеется, что у нас еще оставались силы после рабочей недели) ты вел меня в коридор, где висела большая карта Великобритании, завязывал мне глаза и вращал меня вокруг оси, пока я не переставала понимать, где верх, где низ. Тогда ты вручал мне фломастер, которым я должна была ткнуть в любое место на карте. Туда, где оставалась цветная метка, мы и отправлялись. Мы побывали в Глазго, в Бристоле, на Саут-Даунс [20] и на Болотах [21], и исходили пешком все побережье Норфолка. Мы видели Бирмингем, Манчестер, Ньюкасл и мой любимый Маргит [22]. Наверное, во всей стране не нашлось бы уголка, где мы не побывали, не было пейзажа, которым бы мы не насладились, и все же существовала только одна картина, одно лицо, которое я хотела видеть перед собой, как только проснусь. Это было твое лицо, Фрэнк! Никакие чудеса, никакие виды не значили для меня ничего, если рядом не было тебя. И мне это было совершенно ясно.

Мне понадобилось не слишком много времени, чтобы задуматься о самом очевидном, самом простом и естественном (в моем случае) выходе – об усыновлении. На дорогостоящее лечение с неизвестным результатом у нас не было денег, к тому же сама мысль о том, что мы в состоянии сделать счастливым хотя бы одного сироту, невероятно мне нравилась. У меня на работе хватало соответствующих брошюр и проспектов, которые я частенько приносила домой, спрятав на дне своей сумочки. Я могла бы поклясться, что ты не только видишь их сквозь ткань, но и способен прочесть каждое слово, и все же я продолжала таиться, не переставая, впрочем, представлять во всех деталях, как за ужином я выложу их перед тобой на стол с таким небрежным, независимым видом, словно они совершенно случайно оказались в карманах моего фартука.

И все же каждый раз, когда наступал решающий момент, смелости мне не хватало. В чем тут дело я тоже никак не могла понять. Скорее всего, главной причиной была все та же неуверенность. Что, если что-то получится не так, как я рассчитывала? Что, если ты подумаешь, будто я решила во что бы то ни стало довести до твоего сведения, что нас – нас двоих – мне мало? Создавать тебе дополнительные проблемы в конце долгого рабочего дня – или рабочей недели – мне тоже не хотелось, и я говорила себе: лучше сделать это завтра. Или послезавтра. Или в грядущие выходные. Словом, когда угодно, но только не сейчас.

Но однажды ты положил конец моим глупым трепыханиям. Был вечер воскресенья, и я как раз вернулась с очередных курсов повышения квалификации, таща за собой чемодан на колесиках. Ты встретил меня на пороге – в этом, впрочем, не было ничего необычного.

– Ты меня с обеда, что ли, ждешь? – спросила я, как обычно вставая на цыпочки, чтобы поцеловать тебя в щеку.

– Почти. Эй, не спеши-ка… – Ты поднял руку, перегораживая дверной проем. На руке болтался хорошо знакомый мне платок, и я сразу подумала о том, куда мы поедем на этот раз. Тем временем ты взялся за ручку моего чемодана и вкатил его в прихожую, однако твоя рука по-прежнему преграждала мне путь.

– Слушай, я только что приехала… Могу я хоть немного побыть дома?

– Мы никуда не едем, – сказал ты, привычно завязывая мне глаза. – Просто я хотел кое-что тебе показать. – Поддержав меня под локоть, ты помог мне перешагнуть порог. – Сейчас прямо, а теперь налево… Еще несколько шагов, Мегс… Ну, давай же!..

Большинство людей обычно знает расположение комнат в своем собственном доме, так что боюсь, Фрэнк, твой сюрприз оказался не таким уж сюрпризом. Уже через два или три шага я поняла, что ты ведешь меня в ту самую комнату, куда я избегала заходить под любым предлогом. Когда-то мы мечтали, что эта комната будет детской.

Когда ты снял повязку, я на мгновение остолбенела. Заброшенная комната совершенно преобразилась. Исчезли груды мусора и всякий хлам, исчезли выцветшие, в пятнах сырости обои. Стены были выкрашены в ярко-желтый цвет, а наново отциклеванный паркет еще припахивал свежим лаком, положенным так искусно, что с первого взгляда его можно было и не заметить. Все пространство комнаты занимали тропические растения-суккуленты с мясистыми сочными стеблями, резными бархатистыми или глянцевитыми листьями, с длинными, блестящими шипами на стволах и ветках. На подоконнике выстроились все кактусы, которые ты когда-либо мне дарил.

– Ну как тебе наши маленькие джунгли?

Я невольно сделала несколько шагов вперед, залюбовавшись изящным глиняным горшком в углу, провела пальцами по ацтекскому узору, тянувшемуся вдоль его верхнего края, и уже собиралась спросить, во что все это обошлось и сколько времени тебе понадобилось на ремонт, покупку и пересадку растений, но ты подошел ко мне сзади, положил руки мне на талию и ответил на все мои невысказанные вопросы одной-единственной фразой.

– Все это не важно, – сказал ты. – Самое важное – это ты, Мегс. Ты. И я думаю, что нам пора перестать молчать о том, что́ мы потеряли и чего у нас, скорее всего, уже никогда не будет. Давай признаем, наконец, что изменить что-то уже не в наших силах, и будем жить дальше. И пусть все будет так, как нам уготовано.

И тут я увидела… Хоровод ярких бумажных птиц, подвешенных к тонкому обручу. Тот самый мобиль, первая и единственная игрушка, купленная нами ребенку, который мог бы стать нашим. Мог, но не стал. Честно говоря, Фрэнк, я была уверена, что ты его давно выбросил.

Я была поражена в самое сердце. В тот же вечер я настояла, чтобы мы ужинали в преображенной комнате на одеяле для пикников. Когда с трапезой было покончено, я открыла окно, чтобы впустить в комнату прохладный вечерний ветерок, и мы долго лежали на одеяле, держась за руки, а над нашей головой возились в ветвях араукарии влетевшие в комнату птицы. Никто из нас не сказал ни слова, да в этом и не было нужды. Или, если точнее, для того, что мы тогда испытывали, слов просто не существовало.

Я до сих пор благодарна тебе, Фрэнк, за то, что́ ты тогда для меня сделал, и хочу еще раз сказать тебе огромное спасибо. Ты приложил все усилия, где-то, возможно, переступив через себя, чтобы я снова почувствовала себя нужной, желанной. Благодаря тебе я почувствовала, что тебе вполне достаточно меня одной, что ты по-прежнему меня любишь и что тебе наплевать, как работают (или не работают) мои внутренние органы. С твоей стороны это было и благородно, и очень щедро. Увы, я не сумела ответить тебе тем же, но вовсе не потому, что я любила тебя недостаточно сильно.

Нет, Фрэнк, не потому… И твою любовь ко мне, и свою – к тебе я ощущала постоянно, ощущала каждой клеточкой своего тела. Наше взаимное притяжение было таким же неоспоримым фактом, как закон всемирного тяготения. Вот только мое бесплодие оказалось сильнее. Надеюсь, что прочитав эти строки, ты поймешь, как сильно мне хотелось ребенка. Только он, только наше с тобой общее дитя могло заполнить пустоту, которую я ощущала внутри себя и которую не мог заполнить даже ты вместе со всем твоим тропическим садом. Пожалуйста, помни об этом! Помни, потому что иначе то, что я собираюсь сказать, может показаться тебе самой черной неблагодарностью (и это еще очень мягко сказано).

На мгновение Фрэнк отложил ежедневник. То, что он только что прочел, наполнило его сердце горьким разочарованием. Не в Мэгги, нет… Скорее, он был разочарован собой, своей способностью анализировать и оценивать ситуацию. То, что он смирился с бездетностью, вовсе не означало, что Мэгги смирилась тоже, – вот о чем он не подумал, не принял во внимание. Нужно было быть круглым дураком, чтобы воображать, будто коллекция кактусов сможет исцелить ее боль. А как он радовался, как волновался, когда выбирал в садовом центре самые экзотические растения, когда ставил их на тележку и вез к кассе, нащупывая в кармане кредитную карточку. Как ему не пришло в голову, что и десятка домашних оранжерей не хватит, чтобы Мэгги позабыла о своей – нет, об их общей – беде?!

Фрэнк, впрочем, никогда не отличался особой догадливостью. Как он подозревал, некоторые люди одарены ею от рождения, а некоторые – нет (генетический механизм передачи этого свойства от родителей к потомкам и по сию пору оставался для него тайной за семью печатями). В том, что ему самому никакой догадливости не досталось, Фрэнк начал убеждаться еще в школе, когда попытался обзавестись друзьями. В конце концов, кое с кем он все же подружился, но на это ушло немало времени. Поначалу же даже поболтать с одноклассником о каких-нибудь пустяках было для него неразрешимой задачей. Проникшись симпатией к тому или другому соученику, Фрэнк начинал забрасывать его вопросами на такие темы, о которых ни один мальчишка, у которого все в порядке с головой, не хотел и слышать.

С возрастом ситуация нисколько не улучшилась. За годы Фрэнк пережил (лучше сказать – вытерпел) немало деловых встреч, переговоров, собеседований. В лаборатории во время праздничных корпоративов он боялся брякнуть что-то, что могло показаться коллегам слишком серьезным или странным, и с нетерпением ждал, когда же к их столику подадут, наконец, пиво и плохо пропеченный колбасный рулет, чтобы можно было покончить с так называемой «непринужденной дружеской беседой» и поскорее переключиться на нечто осязаемое, материальное и неоспоримое.

Другое дело Мэгги!.. С ней Фрэнку стало казаться, что он, наконец, обрел и догадливость, и инстинкт, и непринужденность вкупе с находчивостью. С Мэгги он был Цицерон, Златоуст, кто угодно, но только не прежний Фрэнк Хоббс – застенчивый, неуклюжий и молчаливый. Он был уверен, что научился предугадывать любые ее желания, любые капризы и прихоти. Вплоть до сегодняшнего дня Фрэнк считал, что эта его затея с домашней оранжереей покорит ее своей романтичностью и оригинальностью. Он был совершенно уверен, что Мэгги не преминет похвастаться его поступком перед Эди и коллегами на работе, но… Чего-то он, как видно, все равно не учел, не понял, не догадался.

С самого начала уход за растениями стал его обязанностью. Ему же пришлось решать сложную задачу, как распределить все эти горшки и поддоны по всему дому, когда появилась Элинор, и детская стала нужна для нее. К счастью, вскоре они перебрались в новый дом, где места было достаточно, и все равно некоторые кактусы пришлось убрать в укромные уголки, где про них легко было забыть, но Фрэнк не забывал и продолжал регулярно их поливать. Несколько лет назад, на их очередную годовщину, Мэгги даже подарила ему новую садовую лейку, на которой крупными косыми буквами было выведено его имя. С тех пор Фрэнк каждую неделю бродил по дому с лейкой в руках и, потыкав в очередной горшок пальцем, чтобы проверить, насколько то или иное растение нуждается в поливе, отмеривал ему строго научную порцию воды, а потом аккуратно вытирал приставшую к коже землю носовым платком.

Поливать растения Фрэнк продолжал даже после того, как принял решение молчать. Не исключено, что именно этим он был занят несколько дней назад, пока Мэгги на кухне писала эти строки. Погода была жаркой, земля в горшках быстро пересыхала, и Фрэнк, глядя на некогда зеленые и мясистые, а сейчас – сморщившиеся и побуревшие листья, лил и лил в горшки отстоявшуюся воду, думая о том, что Мэгги наверняка расстроится, если увидит, что растения вот-вот погибнут, и что ему самому было бы крайне неприятно, если бы она решила, будто это он довел до столь плачевного состояния собственный романтический дар.

Но теперь Фрэнк знал, что все его успехи в разведении кактусов ничего не изменили и изменить не могли. Пора было перестать витать в облаках и обратиться к проблемам более насущным.

Осталось 5 дней…

Через полгода после своего садоводческого триумфа ты уехал в США в творческий отпуск. Тебе было невдомек, что все твои усилия привели лишь к тому, что моя решимость окрепла еще больше. Усыновление… Бланки для подачи заявки я держала в папке с домашними квитанциями и рекламными буклетами, куда ты не заглядывал. Как мне представлялось, все должно было пройти как по маслу. Единственная загвоздка была в твоей подписи. Иногда мне казалось, что она должна быть чуть поменьше, но иногда я была уверена, что перерисовала ее просто один к одному.

Я очень удивилась, когда всего через несколько дней раздался телефонный звонок из соответствующей комиссии, но, быть может, мы просто показались им подходящей парой. Бездетные супруги, принадлежность к среднему классу, собственное жилье… Готовясь к визиту представителей бюро по усыновлению, я вымыла и вычистила наш дом сверху донизу, вытерла от пыли фотографии крестников, которые годами валялись в буфете под лестницей, вставила в рамки и развесила на стене так, чтобы их было видно с дивана. Прости меня, но детскую, в которой цвели и благоухали суккуленты, я на всякий случай заперла, чтобы гости не подумали, будто все эти колючки и пыльца могут представлять опасность для здоровья ребенка. К тому моменту, когда раздался звонок в дверь, голова у меня шла кругом то ли от волнения, то ли от запаха полироли, которой я обработала всю мебель.

– Миссис Хоббс?.. – На пороге стояли две женщины. Одна из них, невысокая и худая, шагнула вперед и протянула руку.

Я наградила обеих ослепительнейшей улыбкой и зна́ком пригласила войти. Женщины назвали свои имена – Марта и Мэри. Ну просто Марфа и Мария, как в Священном писании, подумала я мельком. Что ж, если спасение возможно, то сейчас самое время…

Стоя в прихожей, Марта и Мэри скептически разглядывали ведущую на второй этаж лестницу без перил, и я поскорее провела их в гостиную, усадив на диван. Там гостьи одинаковым движением достали планшетки, одинаковым движением вытащили из-под зажимов шариковые ручки.

– Когда к нам присоединится мистер Хоббс? – деловито спросила Марта.

По крайней мере, эти двое зря времени не теряли, и я постаралась как можно лучше объяснить твое отсутствие (важная международная конференция, результаты новейших исследований, ученые всего мира с нетерпением…). Я говорила и видела, как каменеет лицо Марты.

– По нашим правилам при первом разговоре должны присутствовать оба потенциальных усыновителя…

Я снова принялась извиняться, но Мэри перебила меня. Сильно подавшись вперед, она почти полностью заслонила от меня свою спутницу (я сразу же почувствовала, что она нравится мне гораздо больше Марты) и сказала:

– Расскажите нам, миссис Хоббс, почему вы и ваш муж решились на такой важный шаг, как усыновление?

Я до сих пор рада, что тебя не было и ты не слышал, что́ я наговорила им от твоего имени. Я перечислила все стандартные причины: невозможность иметь детей, желание поделиться с маленьким существом всем, что у нас есть, а главное – наша готовность излить на кого-то всю нашу нерастраченную любовь и нежность. Под конец я упомянула о выкидыше, и мой голос очень кстати дрогнул.

– Я забеременела вскоре после того, как мы поженились, но не смогла вы́носить ребенка. Для нас обоих это была сильнейшая психологическая травма… Кроме того, для меня выкидыш имел и медицинские последствия. Врачи сказали, что я вряд ли смогу снова забеременеть… естественным путем. Мы с мужем пробовали много раз, но из этого ничего не вышло.

Мэри снова наклонилась вперед и мягко взяла меня за руку, которой я теребила нитку, вылезшую из шва на джинсах. Эту же благожелательную мягкость я продолжала ощущать на протяжении всего времени, пока я показывала им наш дом. Они очень внимательно все осмотрели, но ничего не сказали. Наконец мы вернулись в гостиную, но Марта и Мэри не стали садиться, из чего я заключила, что визит закончен или почти закончен.

– Итак, миссис Хоббс…

– Зовите меня просто Мэгги, – перебила я. Мне очень хотелось, чтобы Мэри увидела во мне подругу, чтобы ей захотелось ради меня сдвинуть горы и осушить моря. В том, что ей предстоит сделать что-то вроде этого, я почти не сомневалась.

– На втором этапе нашего знакомства мы должны побеседовать с людьми, которые согласились за вас поручиться. Вы представили нам адреса Эдит Карлисл, Джулии Ален и Франчески Хоббс… Все правильно?

Я кивнула. Конечно, я рисковала, добавив в список твою сестру, но мне почему-то казалось, что служащие бюро по усыновлению вряд ли будут из кожи вон лезть, стараясь дозвониться до человека, который живет в Австралии. Кроме того, вы с Франческой почти не общались, и я могла не бояться, что она выдаст меня тебе.

– …И нам все-таки нужно будет побеседовать с вашим супругом. – Марта протянула мне визитную карточку. – Пусть он позвонит нам, когда вернется, и мы договоримся о встрече.

На этом все закончилось, и они ушли. Чего я только не передумала за оставшееся до твоего возвращения время. Я потеряла счет бессонным ночам, во время которых гадала, как, ради всего святого, я смогу объяснить тебе, почему я решилась на подобный шаг и почему не посоветовалась с тобой. Процедура проверки будущих усыновителей, несомненно, шла полным ходом, а между тем твое согласие я подделала. Может, сказать тебе, что я хотела просто разведать обстановку? Но для этого я зашла слишком далеко. Сказать, что я хотела избавить тебя от бюрократических сложностей? Но какое это может иметь отношение к усыновлению ребенка, на которое ты не соглашался?

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что в конечном итоге именно я удержала нас обоих от этого сомнительного шага. Ты, твое мнение было только предлогом. Да, на бумаге это выглядит ужасно (да и сказанное вслух не лучше), и все-таки я довольно быстро поняла, что хочу не просто ребенка, а нашего ребенка.

Я знаю, что бюро проверило наши рекомендации: и Джулс, и Эди позвонили мне, чтобы пожелать удачи. От твоей сестры не было ни слуху ни духу; мне, во всяком случае, она не звонила. Может, она позвонила тебе, Фрэнк? Но – нет, мое предательство было слишком серьезным, и ты, я думаю, все же сказал бы мне хоть несколько слов. Или – не сказал?.. Ты молчишь, Фрэнк, молчишь уже шестой месяц и в этой тишине я начинаю невольно сомневаться в том, что, как мне казалось, я знаю наверняка.

Надеюсь, сейчас ты рассердился, а не расстроился. Рассердить тебя всегда было нелегко – злился ты редко и как бы нехотя. Твоей первой реакцией всегда было огорчение, а это гораздо, гораздо хуже! Твой расстроенный вид действовал на меня сильнее, чем если бы ты орал или стучал кулаком по столу. Я не хотела сделать тебе больно, Фрэнк, поверь! Я просто пыталась объяснить, что значила для меня бездетность. Это было не мелкое неудобство, не чувство собственной неполноценности, не банальное желание знать, что кто-то когда-то принесет цветы на нашу могилу, а все это вместе. Все вместе и еще чуть-чуть сверху. Ребенок… Я была настолько полна мечтами о нем, что ничто другое в меня уже не помещалось.

Можешь ли ты меня понять, Фрэнк? Постарайся, пожалуйста, потому что это поможет тебе разобраться в том, что произошло потом.

4

За последние полгода у Фрэнка было много возможностей наблюдать за ходом времени, так что в конце концов он пришел к мысли, что оно скользит неслышно и незаметно, как черная кошка темной ночью. Дни рождения. Годовщины. Рождество. Другие праздники, во многом искусственные, выдуманные, нужные только «Холмарку» [23], за которыми Фрэнку никак не удавалось уследить. Незаметно кончался год, начинался другой – и снова по кругу.

И вот теперь он вынужден был вспоминать то, что было когда-то, что пролетело, просочилось сквозь пальцы вместе с давно прошедшими годами. Фрэнк знал, что он – далеко не самый наблюдательный из мужчин, да и его способность догадываться, чувствовать тоже оставляла желать лучшего. Бывало, Мэгги покупала новое платье и дефилировала в нем вверх и вниз по лестнице, ожидая, пока он заметит обнову. «Ты купила себе что-то новенькое? Тебе идет!» – говорил он после ее многократного многозначительного покашливания. Впрочем, платьем больше, платьем меньше – какая разница? – но это!!! Он, должно быть, ослеп, если не заметил, что происходит с Мэгги, что творится у него под самым носом.

Поднявшись с кровати, Фрэнк подошел к распахнутому окну. В доме, стоявшем чуть наискосок и напротив, забыли задвинуть шторы, и он разглядел на верхней площадке лестницы мужчину в растянутой футболке и клетчатых пижамных брюках, который пытался успокоить младенца, но тот все визжал и извивался у него в руках словно червяк, которого насаживают на крючок. Лицо мужчины выглядело усталым, но его упорство и терпение казались поразительными. На что мы готовы ради собственной плоти и крови? На все.

Усыновление – это, конечно, совсем другое. Как бы он относился к приемному сыну или дочери? Да так же, как он относился к Элли. Фрэнку, во всяком случае, хотелось в это верить.

А вот интересно было бы знать, снова спросил он себя, как повернулся бы разговор, если бы тогда Мэгги хватило смелости показать ему брошюры бюро усыновления вместо того, чтобы отправить их в мусорную корзину? Фрэнку нравилось думать, что его реакция была бы доброжелательной, быть может, он даже сумел бы выразить какой-никакой энтузиазм, но… Как бы он чувствовал себя на самом деле? В их маленькой семье Мэгги была не единственной, кто страшился неизвестности.

Электронные часы у него на запястье тихонько пискнули. Три часа ночи. Чего бы он только ни отдал за возможность начать с чистого листа! Впрочем, на самом деле Фрэнк мечтал сейчас только об одном – о том, чтобы снова оказаться в палате Мэгги. Как только ему разрешат вернуться, он расскажет ей все без виляния, без утайки – расскажет, почему он замолчал. Но потом?.. Что будет потом, Фрэнк не знал – в его плане никакой второй части не было.

Что их ждет? Откровенно говоря, Фрэнк не был уверен, что действительно хочет это знать, но остановиться уже не мог.

И он перевернул страницу.

Осталось 4 дня…

Не помню, говорила ли я тебе об этом или нет, но я поняла, что беременна, только когда подошла к концу восьмая неделя. Мне самой было уже под сорок, и мои «критические дни» давно перестали быть такими же удручающе регулярными, как в молодости. Да, я заметила, что стала быстрее уставать и к тому же пополнела, но меня это не насторожило. Разумеется, мне не нравилось мое раздавшееся лицо, не нравились внезапные головные боли и надоедливая ломота в пояснице, которая не проходила несмотря на все мази и притирания, но я списывала это на возраст. И даже когда одна из наших сестер-практиканток, которой я пожаловалась на боль, полушутя спросила, уж не беременна ли я, меня это только разозлило. Вот еще, подумала я, молоко на губах не обсохло, а уже ставит диагноз начальству!

Со времени визита Марты и Мэри прошло около трех лет. После их ухода я подвергла себя безжалостному, трезвому самоанализу, и понемногу у меня в голове начал складываться образ будущего – нашего с тобой будущего – в котором не было места для ребенка. С удивлением я обнаружила, что это будущее даже может быть счастливым! С заявлением в органы усыновления я решила повременить и отправила Мэри очень вежливый мейл, в котором просила пока не давать ему хода. Должно быть, они там уже привыкли, что потенциальные родители внезапно меняют свое решение. Никакого шума они, во всяком случае, поднимать не стали, да и приостановить заявление оказалось гораздо проще, чем изначально привести в движение бюрократическую машину органов усыновления. В ответном мейле Мэри даже прислала мне свой прямой номер, чтобы я могла позвонить ей, если мне захочется что-то обсудить или посоветоваться.

Вкратце говоря, впервые за все время, прошедшее с нашей свадьбы, ребенок не занимал в моих мыслях первого места. Наверное, именно поэтому я поначалу не придала значения словам стажерки и даже посмеялась над ними. И все же тень подозрения не покидала меня. Прошло еще четыре недели, «критические дни» никак не начинались, и вот настал день, когда по пути с работы я заглянула в аптеку Потребительского общества. Расплачиваясь на кассе и пряча в карман две упаковки тестов, я думала о том, что девушка-продавец несомненно решила, будто я покупаю их для дочери.

Из аптеки я вылетела еще до того, как она успела распечатать чек.

Едва войдя в дом, я бросилась в туалет и использовала один за другим оба теста. Выждала шестьдесят, сто двадцать, сто восемьдесят секунд. Даже двести, чтобы быть уверенной. Когда я, наконец, нашла в себе силы взглянуть на тесты, я увидела в окошках каждой из пластиковых колбочек по две голубых линии. Столько лет я грезила о них и вот – вижу их наяву.

Мешкать я не стала, хотя могла бы смотреть на них вечно. Завернув каждый тест в несколько слоев туалетной бумаги (на это ушел почти весь рулон), я сунула их в мусорный пакет и завязала тесьму тугим узлом. Я не поленилась даже пройти полквартала, чтобы выбросить пакет в контейнер. К тому моменту, когда вечером ты вернулся домой, я уже пришла в себя настолько, что могла вести себя так, будто ничего не случилось.

Я не собиралась ничего тебе говорить, покуда не приведу в порядок собственные мысли. Проблема была в том, что я просто не могла мыслить здраво с тех самых пор, как увидела две синих полоски в окошке теста. Они так и стояли у меня перед глазами, и мысли мои неслись беспорядочным галопом. Об этом я мечтала много лет, моя мечта сбылась… так почему бы мне не рассказать тебе все? Что тут такого особенного?

Многое, Фрэнк. Многое… Во-первых, мой возраст. Я, конечно, видела своих ровесниц, которые приходили на осмотр в наше пренатальное отделение, но у большинства из них уже было по несколько детей. И даже если не было, разве прошли они через то же, что и я? Пятнадцать лет напрасных попыток и тщетных надежд, пятнадцать лет изматывающих неудач и разочарований. Кроме того, раз я не смогла выносить ребенка в двадцать шесть, когда я была здорова и полна сил, на что я могла рассчитывать теперь? Я боялась, Фрэнк, очень боялась. Да, это была наша с тобой общая проблема, но я почему-то чувствовала себя очень одиноко.

Беременность… Я осталась с ней один на один несмотря на то, что ты, конечно, поддержал бы меня, если бы знал.

Если бы знал…

Той ночью, пока ты храпел рядом со мной, я пыталась взглянуть на тебя новыми глазами. Я смотрела на ортопедическую подушку, которую нам пришлось купить после того, как у тебя выскочил позвоночный диск. Помнишь, как мы с тобой потешались над этим случаем? После того как тебе сделали рентген, я целую неделю дразнила тебя «дедушкой Фрэнком», будучи уверена, что никто и никогда не будет тебя так называть – только не после полутора десятилетий безуспешных попыток обзавестись сыном или дочерью. Я смотрела на твои руки, на кожу между пальцами, которая шелушилась и трескалась от стирки и мытья посуды; много лет подряд ты честно трудился, стараясь мне помочь и хотя бы частично избавить меня от утомительной домашней работы, и вот теперь я собиралась взвалить на тебя еще большее бремя.

Да, Фрэнк, то, что со мной произошло, я считала предательством. Самым серьезным предательством за всю нашу жизнь. Я носила во чреве ребенка, нашего ребенка, но боялась признаться тебе, пока не станет слишком поздно для любого разговора о том, как нам с этим быть. Как я ни старалась, я не могла представить слетевшее с твоих губ слово «аборт». Оно казалось мне слишком жестоким, окончательным. Ты очень ловко избегал его в течение тех трех первых месяцев, пока мы еще «встречались», так мог ли ты произнести его сейчас? Наверное, нет, но рисковать мне не хотелось.

Ну а если быть откровенной до конца (в конце концов, для чего тогда я все это пишу?), мне не хотелось начинать разговор с тобой просто потому, что я не знала, как отвечать на твои вопросы. Много лет я отчаянно хотела забеременеть. Ни о чем другом я не могла и думать. И вот это произошло, и я вдруг почувствовала себя неуверенно. Я ликовала, я была в восторге, но этим мои чувства не исчерпывались, хотя со стороны и могло показаться, будто ничего другого мне не нужно.

Сомнения росли в моей душе. Смогу ли я быть хорошей матерью? Знаю ли я, как ею быть? Моя собственная мать, увы, не могла служить мне примером. Мое своеволие, моя неспособность успокоиться, принять случившееся как должное и надеяться на благополучный исход выводили меня из себя. Сейчас я иногда думаю, не было ли это знаком, предостережением? Быть может, это покажется тебе суеверием, но… ты наверняка догадался, что́ я имею в виду. Кто-то там, наверху, пытался предупредить нас насчет Элинор.

Я, должно быть, дошла до пределов отчаяния, потому что в конце концов не выдержала и позвонила Мэри. Я думаю, свой номер она дала мне просто из жалости. Вряд ли она ожидала, что я действительно позвоню. Мне, однако, оказалось не по силам молчать, не говорить ни тебе, ни кому-либо еще. И вот в один из дней в обеденный перерыв, я, изнемогая от собственной неуверенности, набрала телефон Мэри.

Она взяла трубку на первом же гудке.

– Здравствуйте, говорит Мэгги Хоббс… Несколько лет назад я подавала заявление об усыновлении, и вы дали мне ваш номер…

Последовала пауза; вероятно, Мэри пыталась меня припомнить.

– Вы приходили к нам с мисс Мартой. Моего мужа тогда не было, и…

– Да-да, я помню, – подтвердила она. – Как ваши дела?

– Я просто хотела сообщить вам, что я в положении, – выпалила я. Эти слова сорвались у меня с языка быстрее молнии. Вот что бывает, если звонишь незнакомому человеку без подготовки, под влиянием минутного настроения. – Если все будет хорошо, скоро я стану матерью.

Она очень обрадовалась за меня, Фрэнк. Очень! И это было именно то, что мне нужно – непритворная, искренняя, абсолютная радость, которая, как я надеялась, перейдет и ко мне. Все еще согретая поздравлениями Мэри, я записалась к врачу (который, впрочем, принимал далеко от города) и заодно на УЗИ-исследование. На УЗИ мне нужно было идти в конце недели, – в пятницу после обеда, – что было довольно удобно: я была уверена, что сумею отпроситься с работы под предлогом плохого самочувствия.

Мой срок был еще невелик, поэтому определить пол плода оказалось невозможно, да и само исследование представлялось мне обыкновенной формальностью. Так, во всяком случае, я говорила себе, сидя в комнате ожидания. В очереди только я и еще одна женщина оказались в одиночестве, все остальные были с мужьями, партнерами или родителями, которые следили за каждым их жестом, предугадывали любое желание. В эти минуты мне очень не хватало тебя, Фрэнк, и я жалела, что у нас с тобой все так непросто.

– Вы замужем? – без обиняков спросила акушерка, размазывая по моему животу специальный гель.

– Да, конечно. К сожалению, мой муж сейчас за границей, на международной конференции. Он очень хотел поехать со мной, но, к сожалению, его задержали дела, – бодро отрапортовала я, а про себя подумала, что точно такими же словами я объясняла твое отсутствие Марте и Мэри. Вся разница заключалась в том, что сейчас ты был вовсе не за границей, а в двадцати минутах езды на машине.

Я так переволновалась из-за того, что́ может подумать и что может прочесть по моему лицу акушерка, что даже ни разу не взглянула на экран, где подергивалось и мерцало зернистое изображение.

– Примите поздравления, мамаша… – Где-то за спиной акушерки ожил и зажужжал принтер.

Через пару минут я уже выходила из кабинета. В моей сумочке, спрятанная среди остальных вещей, лежала фотография нашего с тобой будущего.

В тот вечер я сказала тебе… Сначала я хотела дождаться, пока Джек и Сара уйдут, но побоялась, что тогда мне может не хватить решимости. Впрочем, похрустывавший в моем заднем кармане УЗИ-снимок придавал мне смелости. Это была моя опора, мой железобетонный аргумент, который я могла бы предъявить, если бы ты выразил хотя бы тень сомнения. Но ты ни в чем не усомнился. Быть может, ты и удивился, но, в отличие от меня, никаких особых переживаний ты, кажется, не испытывал. Для тебя это было просто радостное известие – радостное и счастливое. Больше того, твое воодушевление передалось и мне, и с каждой твоей улыбкой, с каждым ласковым словом, которые ожидали меня в конце каждого рабочего дня, мои беспокойство и тревога все больше слабели, отступая куда-то в дальний уголок моей души.

По временам я и вовсе готова была поклясться, что ты рад будущему ребенку едва ли не больше, чем я. Вечером, когда после душа я приходила в спальню, ты уже лежал на кровати, подперев спину подушкой и держа в одной руке пособие для родителей, а в другой – шариковую ручку, который ты подчеркивал целые абзацы. Когда мы покупали коляску, ты так придирчиво выбирал лучшую, что я невольно подумала: наш сын или дочь успеет пойти в школу еще до того, как ты примешь окончательное решение. Так бы оно наверняка и случилось, но, к счастью, это была ограниченная по времени распродажа в загородном складе-магазине.

– Спорим, я быстрее?.. – Словно легкоатлет на старте, ты покачивался на одной ноге вперед и назад, опустив ладони на ручку коляски, попавшей в окончательный список наших покупок. По обеим сторонам от нас озабоченные родители толкали перед собой огромные тележки, нагруженные высокими стульчиками, стерилизаторами для бутылочек и прочими вещами, о предназначении которых я могла только догадываться. Между тележками мелькали только начавшие ходить дети.

– Кто проиграет – готовит ужин!

Я проблеяла что-то жалобное относительно безопасности и необходимости беречь здоровье, но ты не слушал.

– Бег с препятствиями! До отдела кроваток и обратно! – выкрикнул ты, награждая меня той хулиганской ухмылкой, которая когда-то покорила меня с первого взгляда. Кое-кто из малышей посмелее уже таращился на тебя во все глаза, заранее открыв рот в предвкушении невиданного зрелища.

– Но, Фрэнк! Я же на седьмом месяце!

– Три…

– Фрэнк! – Я почувствовала, как помимо моей воле, мои губы растягиваются в улыбке.

– Два! Ладно, не бег, а просто спортивная ходьба. Ничего опасного, клянусь!.. Один!.. – И ты сорвался с места.

Я не собиралась бежать за тобой, клянусь! Совершенно не собиралась. Но когда я увидела, как ты, картинно виляя бедрами (так ты обычно танцевал на свадьбах знакомых), удаляешься идиотской походкой спортсмена-олимпийца, я не выдержала. Да, Фрэнк, твои выходки нередко меня раздражали, и в то же время были настолько заразительными, что удержаться я просто не могла.

Мы мчались по проходам, и покупатели, проявляя редкостное добродушие или просто здравый смысл, поспешно раздавались в стороны и прижимались к стеллажам. Ты, Фрэнк, никогда не отличался хорошей координацией.

– Черт! – Я схватила ближайшую коляску. Как назло, она оказалась едва ли не самой уродливой во всем магазине: лиловый кошмар со складчатым тентом-навесом, больше подходящим для какого-нибудь кафе, чем для младенца. Впрочем, сейчас мне было наплевать.

– Эй, не так быстро!

Когда мы уже ехали домой, в автобусе было так тесно, что нас прижали друг к другу. Наше аккуратно упакованное в плоскую коробку приобретение (коляска-победитель) мы поставили на пол возле окна. Погода стояла холодная, и стекла в автобусе запотели. Я чувствовала себя донельзя измотанной и, положив голову тебе на плечо, отдыхала или, точнее, переводила дух после нашей сумасшедшей гонки. При этом я совершенно не обращала внимания на то, чем ты занят. Кажется, я даже ненадолго задремала; мне уже начало казаться, будто я лечу куда-то далеко-далеко в темное и теплое пространство, но тут автобус резко повернул, и ты схватил меня одной рукой за плечо, а другой прикрыл мой раздувшийся живот. Это, конечно, было излишним, поскольку падать я не собиралась, и все равно на сердце у меня стало светло и радостно. Приподнявшись на цыпочки, чтобы поцеловать тебя в щеку, я бросила взгляд на запотевшее автобусное стекло и увидела…

Крупными печатными буквами на нем было написано:

«МАМА + ПАПА».

Из-под обложки ежедневника выскользнула еще одна фотография. Фрэнк узнал ее сразу, хотя и не видел очень давно. Двадцать пять лет, если точнее. С тех самых пор как появилась Элинор. УЗИ-снимок казался липким на ощупь, но изображение держалось достаточно прочно даже несмотря на то, что руки у Фрэнка были влажными.

Непроизвольно вздохнув, Фрэнк развернул абажур лампы на ночном столике так, что сноп света упал на снимок, на котором проступали размытые очертания эмбриона. Эта невообразимая смесь черных и белых точек-пикселей и была их дочерью. Элинор… Фрэнк не спеша провел пальцем по очертаниям ее тела, ощупал проштампованные в углу дату и время. На снимке Элинор напоминала фасолину. Удивительно, но факт: на протяжении всех двадцати лет своей жизни эта девчонка будет методично и тщательно выбирать ненавистную фасоль из chili con carne – тушеного мяса с острым соусом и перцем, с отвращением складывая ее горкой на краю тарелки.

Даже сейчас, когда Фрэнк глядел на дочь, столь разительно непохожую на ту Элинор, какой он видел ее в последний раз – или в любой другой раз – его сердце наполнялось любовью и горькой нежностью. Было что-то волшебное, почти сказочное в том, как изогнулось запятой ее тело. Можно было подумать, что оно затаилось, замерло, чтобы набраться сил для чрезвычайно важного и трудного дела. И такое дело у Элинор действительно было – ей предстояло расти и взрослеть. Как ученый, Фрэнк, конечно, понимал, что эмбрион – это просто комок клеток, который отобразился на снимке в виде разных оттенков серого, но как отец он знал, что это еще не все. Перед ним не просто комок клеток: это свет, смех и радость, это – лучшие годы жизни.

– Я так тебя люблю… – прошептал Фрэнк, поднося снимок к губам.

Когда он попытался спрятать снимок обратно, ему в глаза вдруг бросились строки, написанные в самом верху одной из страниц и подчеркнутые с такой силой, что бумага кое-где прорвалась.

«Мне было страшно, Фрэнк! Очень страшно! Конечно, это касалось нас обоих, но я почему-то все равно чувствовала себя одинокой!»

Он представил себе Мэгги на работе, в отделении терапии – оглушенную страхом, одинокую как никогда, и задумался, как она смогла все это вынести? Ему оставалось только жалеть, что тогда его не было рядом, что он не мог взять ее за руку, принести стакан воды из кулера, провести ладонью по устало ссутуленным плечам, чтобы хоть немного ослабить владевшее ею напряжение. Фрэнк по себе знал, как чувствует себя человек, которого отделяет от окружающих спрятанный глубоко в его сердце секрет, и не мог осуждать Мэгги за молчание. Он-то знал и страх, который начертан на лице крупными буквами, знал, на какие ухищрения готов пойти человек, лишь бы избежать упоминания о том, что́ болит, что не дает покоя. Одной мысли об этом ему хватило, чтобы воротник сорочки вновь пропитался потом, а предательский жар разбежался по всему телу. Нет, он не мог сердиться на Мэгги за спрятанный УЗИ-снимок, которого ему так не хватало все эти годы. Кем бы он был, если бы бросил ей хоть слово упрека? Ведь он сам так и не поделился с ней тем, что было намного, намного важнее…

Осталось 4 дня…

И вот, она появилась. Раз – и все! Нет, я не хочу сказать, что роды были легкими: одни схватки чего сто́ят! (Это, кстати, одна из тех вещей, которые женщины не забывают никогда). Я имею в виду совсем другое. В нашем доме появилась она. Мог ты в это поверить? Я – нет. В первую неделю мне постоянно хотелось ущипнуть себя побольнее, чтобы убедиться, что я не сплю. Я ложилась в постель и просыпалась с мыслью, уж не вообразила ли я себе все, что произошло со мной – с нами. Честно говоря, я уже почти смирилась с мыслью, что у нас никогда не будет ребенка, и вот – чудо случилось!

Ты знаешь, я никогда за словом в карман не лезла, но, когда я держала Элинор на руках, все слова куда-то девались. Я буквально теряла дар речи, но внутри меня вскипала такая яростная нежность к этому крошечному комочку, что меня бросало то в жар, то в холод. Я могла смотреть на нее часами – на крохотную складочку на переносице, которая появлялась каждый раз, когда ей становилось мокро или неудобно, на пузыри, которые она выдувала из носа, когда начинала задремывать. Часто по вечерам мне не хотелось даже класть Элли в кроватку, и я часами ходила по коридору, прижимая ее к себе и гладя ее тонкие шелковистые волосики. Ярко-рыжие, как у тебя.

Благодаря благоволившему к тебе начальнику и неиспользованному в прошлом году отпуску мы смогли провести какое-то время втроем. Помнишь, как мы клали ее на кровать и в благоговейном молчании смотрели, как она болтает ножками в воздухе, как пухлыми складочками собирается кожа у нее на коленках и на лодыжках? Едва ли не больше всего мне нравились твои попытки петь ей колыбельные. О, репертуар у тебя был обширнейший – от Паучка Инси-Винси, который свалился со стены, до «Ты мерцай, звезда ночная», из которой, впрочем, ты помнил только две или три первых строчки. В конце концов я придумала заглушить тебя «АББой», но ты вскочил и, держа Элинор на руках, принялся отплясывать под музыку. Ах, как потешно болтались в воздухе ее крохотные ножки! Настоящая «Танцующая королева». Наша королева. Самая любимая королева на свете.

Как описать наше тогдашнее состояние? Как?!.. Мы оба были точно пьяные, и это опьянение не проходило и не давало последствий. Это было лучшее время в моей жизни, но оно прошло, пролетело как один миг. Больше всего на свете я хотела бы остаться в нем навсегда, но ведь это невозможно, правда? И все равно я мечтала остановить, задержать эти дни, но… но все когда-нибудь кончается. Возвращение к реальности началось в тот день, когда ты снова вышел на работу. Тебе знакомо это ощущение, Фрэнк, когда только-только начинаешь засыпать, и тебе кажется, будто земля уходит у тебя из-под ног, и ты куда-то проваливаешься, летишь в пустоту все быстрее и быстрее: голова кружится, под ложечкой холодеет, к горлу подкатывает тошнота… Вот что чувствовала я в тот день.

Это ощущение падения я испытывала и раньше. Оно было мне хорошо знакомо, и в этом, наверное, заключен мой самый главный недостаток. Мне не нужно было знать, как оно называется и каков мой диагноз. Я говорила себе, что могу справиться. Я действительно так думала. Но когда появилась Элинор, положение стало действительно серьезным. Теперь нас было трое: ты, я и крошечное живое существо – еще один человечек, который полностью зависел от меня. И это было хуже всего.

Сколько ей тогда было? Три, от силы четыре недели, не больше. Ты зашел попрощаться – уже в своем велосипедном шлеме. Но когда ты целовал нас в последний раз, Элинор вдруг испустила пронзительный визг. Я… я была в одном шаге от того, чтобы опуститься на пол, обнять твои колени и умолять, чтобы ты никуда не уходил. Я не боялась остаться наедине с собственным ребенком. Я боялась того, что́ я могу сделать. Я боялась самое себя!

Довольно быстро я сообразила, что перебирать все пункты воображаемого списка причин, которые могли заставить Элинор плакать, бессмысленно. Она была сухая. Я была в этом почти уверена. Замерзла?.. Тоже нет; на мой взгляд она была одета даже слишком тепло. На всякий случай я пощупала ей лобик – температура нормальная. Может, проголодалась? Да нет, я недавно ее покормила. Мои потрескавшиеся соски́ под футболкой саднили так, что даже касавшийся их прохладный воздух заставлял меня морщиться. Я перепробовала все, что только пришло мне на ум, я укачивала ее, пела, разговаривала с ней, гладила, упрашивала – все тщетно. Ничто не помогало, Фрэнк! Я делала все, что могла, но Элинор продолжала вопить как резаная.

Первые несколько дней прошли для меня, словно в бреду. Я знала, что должна выйти, сходить с Элли в парк или посетить одну из групп для молодых матерей, организованных в нашем церковном приходе, но мне была невыносима сама мысль о том, что остальные мамаши будут чинно сидеть кружком, держа на коленях довольных, ухоженных, молчащих младенцев, в то время как моя Элинор будет закатываться в крике. Я не знала, как они поступят, дадут ли они мне какой-нибудь дельный совет, объяснят, что я делаю не так, или будут настолько добры, что станут лишь молча меня осуждать. Стоило мне только представить себе эту картину, как у меня на глазах выступили слезы. В те дни мне немного было нужно, чтобы заплакать. В общем, я так никуда и не пошла. Не осмелилась. Вместо этого я задернула занавески, легла на диван и устроила Элинор у себя на животе, так что мы двое смотрели друг на друга в немом изумлении. Даже не знаю, кто из нас чувствовал себе более беспомощной.

Незадолго до твоего возвращения я кое-как собралась с силами, раздернула занавески и наполнила водой кухонную раковину, чтобы купать Элли. По крайней мере это мы могли сделать вместе, как семья. Стоило тебе появиться на пороге, как я почувствовала громадное облегчение. С тобой мне всегда удавалось увидеть просвет даже в самых плотных облаках.

Даже не поужинав, мы приступили к купанию. Я поддерживала Элли, ты плескал на нее теплой водой, а она безостановочно хихикала. Если бы кто-то сфотографировал нас в этот момент, снимок получился бы превосходный. Идеальная семья как она есть. Образец из образцов. Этот снимок можно было бы использовать, скажем, для рекламы детского питания или в качестве иллюстрации того, что иногда ремонт кухни все же происходит в соответствии с первоначальным планом. Каждый, кто взглянул бы на наше фото, позавидовал бы нам черной завистью.

Впрочем, ты знал меня слишком хорошо. Ты вытирал Элли ручным полотенцем, а я чувствовала себя преступницей в розыске. Как скоро ты догадаешься – вот все, о чем я могла думать.

Я не стала ничего тебе рассказывать. О своих переживаниях, я имею в виду… Ни тебе, ни кому-либо другому. Я не знала, чем это может обернуться, а потерять Элинор я себе позволить не могла. Я любила ее – глубоко в душе я знала это твердо. Просто мне очень хотелось вернуть те первые безмятежные и счастливые дни, когда мы были вместе, избавиться от ужасных, спутанных мыслей, пока кто-нибудь не отнял у меня Элли. Полагаю, во всем был виноват недосып, гормоны, долгие часы, которые я проводила без тебя, и все равно, как я ни старалась, они не уходили – пугающие, суматошные мысли, которые обсели мою шпаргалку «Как сделать ребенка счастливым» словно черные мухи – такие большие, что они полностью заслонили собой текст. Господи, каких только ужасов я себе не навоображала! То мне представлялось, что Элинор катится с лестницы, как вопящая тряпичная кукла, то мне чудилось, что она тонет в чашке воды, которую я забыла на буфете, то… впрочем, не будем о страшном. Основная проблема заключалась в том, что каждая подобная мысль пугала меня чуть не до потери сознания, а избавиться от них я не могла. Как только исчезала одна, ей на смену тотчас приходила другая, еще более абсурдная, еще более пугающая. В моем мозгу мысли сменяли друг друга словно кадры в кино: Элли в темных следах от ушибов, Элли истекает кровью, Элли корчится от боли, которую я нечаянно ей причинила, и конца этому не было. Я как можно крепче закрывала глаза, но страшные картины не исчезали. По сто раз на дню я осматривала ее крошечное тельце в поисках ран и синяков: что, если я случайно прижала ее слишком сильно, что, если я нечаянно, против своей воли, причинила нашей дочери вред или увечье? Я этого не хотела, я бы скорее умерла, чем сделала ей больно, и все же… все же…

Откуда они взялись, эти свинцовые тучи, которые превращали каждый мой день в кошмар? Я понимала, что понемногу схожу с ума, но выхода я не видела. Когда Элинор исполнилось три месяца, я впервые повела себя противно всякой логике. Я убедила себя, что в нашем доме поселился какой-то опасный вирус, и как только Элинор заснула, я, вместо того чтобы воспользоваться передышкой, принялась мыть, чистить, скоблить, дезинфицировать. Я дважды вымыла ванную комнату с хлоркой. Я вышвырнула на улицу половики и сложила всю нашу использованную одежду в корзину для грязного белья. До сих пор я помню, что, когда ты вернулся с работы, я стояла на коленях на кухонном полу и полировала плитку смоченной в чистящей жидкости тряпкой, доводя ее до блеска, который все равно продержался бы в лучшем случае несколько часов. Элинор в детской кричала изо всех сил, но я ничего не слышала.

– Мэгги! Мэгги! Перестань!

Я терла плитку так сильно, что содрала кожу на руке.

– Мэгги, дорогая! Вставай скорее! Что случилось?

Но я не могла остановиться даже для того, чтобы перевести дух и ответить. Тебе пришлось самому поднимать меня с пола и силой разгибать мои пальцы один за другим, пока щетка не выпала из них на пол.

– Что с тобой, Мэгги? Что случилось?!

– Я не могу, – прошептала я, уткнувшись лицом тебе в грудь. – Я не справляюсь. Я – ужасная мать. Тебе без меня будет только лучше. Вам обоим будет лучше!

Каким-то образом тебе удалось увести меня в детскую, где я спала в последнее время, и уложить на раскладушку. Элинор продолжала вопить как пожарная сирена, и я, не в силах произнести ни слова, только бестолково размахивала руками, показывая тебе, чтобы ты бросил меня и занялся ребенком, но ты в ответ только кивал. У тебя было такое безмятежное лицо, что я в который раз пожалела, что не могу быть такой же, как ты.

Когда я проснулась или, вернее, очнулась, я не сразу поняла, где я. За окнами было светло, но улица напротив нашего дома была тиха и почти безлюдна. Я повернулась на бок, чтобы взглянуть на детскую кроватку, но Элли в ней не было. Никогда не забуду, какой сильной была охватившая меня в тот момент паника. Адреналин ринулся в мою кровь, и я, как была, голышом, выскочила в коридор.

– Фрэнк! Фрэнк! Ты где?! Она пропала!

– Я здесь, дорогая. – Дверь в кухню приоткрылась, и я увидела тебя и Элинор, которая безмятежно гугукала у тебя на руках.

– Видишь, она тоже по тебе соскучилась.

Знаешь, о чем я подумала в этот момент? О том, что вам двоим действительно лучше без меня. Хаос, паника, паралич – все это появлялось только когда в дело вступала я. И ничего удивительного. Я настолько боялась сделать что-нибудь не так, что вообще ничего не могла делать. Да, иногда, когда Элинор начинала плакать у тебя ну руках, ты рефлекторно передавал ее мне, и я так же рефлекторно начинала ее укачивать. Знал бы ты, что в этот момент творилось у меня внутри! Больше всего мне хотелось сломя голову убежать от твоих протянутых рук, от Элинор, зарыться головой в подушку, спрятаться под одеяло. Я знала, что все равно не смогу ее успокоить, скорее наоборот. Я знала, что Элинор чувствует мое смятение и реагирует соответственно, и что когда она немного подрастет, то интуитивно поймет в чем дело, и тогда… А я не хотела, очень не хотела, чтобы и она, и ты отреклись от меня.

Со временем, впрочем, стало лучше, легче. Я, однако, заметила это, только когда Элинор исполнилось шесть или семь месяцев. Я уже не так боялась оставаться с ней наедине, но прогресс был едва заметным, крошечным. К сожалению, некоторые вещи меняются не так быстро, как бы нам хотелось. Ты, вероятно, тоже что-то понял и подключил Эди, которая приходила помогать мне чуть не каждый день, покуда Элли не исполнился годик. Сам ты тоже старался не задерживаться и приходить домой пораньше. И все же, даже несмотря на твою отзывчивость и доброту, я по-прежнему не решалась рассказать тебе, какие черные мысли приходили мне в голову и как близка я была к тому, чтобы бросить все и бежать на край света. Вдруг, думала я, ты прогонишь меня, потому что я оказалась никудышной матерью? Что я буду тогда делать?

Ну вот я и сказала это… Хотелось бы мне знать, что ты думаешь сейчас, когда читаешь эти строки? Надеюсь, ты не вообразил, будто я могла причинить нашей любимой малышке вред? Это были только мысли, ужасные и мрачные мысли; я бы скорее отрубила себе руку, чем совершила что-то такое, за что ты бы меня проклял. Конечно, тебе нелегко будет узнать, что я столько времени молчала о своих чувствах и переживаниях, что я скрывала от тебя свои страхи, но… К счастью, ты никогда не был склонен осуждать других. Ты принял меня такой, какая я есть, не подозревая, что взял в жены Медузу горгону: злобное, рычащее существо с жалящими змеями вместо волос. Впрочем, здесь я, пожалуй, хватила через край. И все равно, прости меня, Фрэнк!..

Мало кому приятно узнать, что человек, с которым он связал свою жизнь – чудовище…

5

Фрэнк почувствовал, как у него немеет левая нога. Он давно собирался ею заняться, но, во-первых, на своем веку он повидал немало больниц, а во-вторых, о себе он привык заботиться в последнюю очередь. Теперь он просто несколько раз согнул и разогнул колено, дожидаясь, пока волна тепла и «иголочек» начнет подниматься от икры к бедру. Конечно, лучше всего было бы немного пройтись, но время было не самое подходящее: где-то Фрэнк читал, что большинство ограблений и неспровоцированных убийств происходит именно перед рассветом. Выходить из дома в такой час было небезопасно.

Вместо этого он сунул ноги в тапочки – старые, стоптанные, потертые тапочки, которые Мэгги терпеть не могла, прижал к животу ежедневник и отправился в кабинет. На то, чтобы вывести компьютер из спящего режима, ему потребовалось минуты три. «Такой же соня, как ты», – сказала бы по этому поводу Мэгги, задорно сверкнув глазами. Наконец экран осветился, и Фрэнк увидел, что его последний шахматный сеанс завершился сам собой. «Игра окончена» – появилась на клетчатом фоне табличка в рамке.

«Еще нет, – подумал Фрэнк. – Еще нет…»

Закрыв игру, он вызвал программу просмотра фотографий и стал медленно прокручивать список, двигаясь от самого последнего к самому раннему загруженному снимку. Это была фотография с фотографии, снятой одноразовой камерой, причем оригинальный снимок был сделан без всякой подготовки. На нем Мэгги держала на руках Элинор, которой, если судить по дате у нижнего обреза, было тогда два с половиной месяца. Покрутив колесико мыши, Фрэнк увеличил фото.

Всматривался он, однако, не в лицо дочери, а в лицо жены, ища на нем следы душевных страданий. На мгновение перед его мысленным взором предстала кошмарная картина: он открывает крышку ее черепа словно сахарницу и заглядывает внутрь. Если бы это было возможно, он бы вычерпал оттуда все до единой черные мысли и превратил в пепел. Они не должны были беспокоить Мэгги и касаться Элинор. Чудовище?.. Нет, ни в коем случае! В душе у каждого человека таится мрак, жаль только, что Мэгги так и не смогла поделиться своими страхами с ним.

Фрэнк еще раз двинул колесиком, возвращая фотографию к оригинальному размеру. Было просто удивительно, с какой естественной грацией Мэгги удерживает дочь на руках. Казалось, Элинор была ее продолжением. Да уж, если Мэгги и не чувствовала себя хорошей матерью, по ее виду этого сказать было нельзя. Но что, что было такого особенного в нем самом, что она не сумела признаться ему в своей неуверенности и страхах еще тогда? Может, дело в его серьезности? В неловкости? В невосприимчивости? Что бы это ни было, Фрэнк знал только одно: он ее подвел. Он так любил и Мэгги, и Элинор, и все-таки умудрился подвести обеих. Они на него рассчитывали, а он… Люди часто думают, что одной любви будет достаточно, но иногда бывает и так, что ее не хватает.

Фрэнк потянулся к ежедневнику, и стул под ним заскрипел. Мэгги хотела, чтобы он прочел все до конца, и он знал, что сделает это ради нее, как бы тяжело ему ни пришлось. Но прежде Фрэнк потер глаза кулаками, пытаясь выдавить из-под век засевший там песок. Сколько он еще продержится? Сколько еще выдержит его сердце?..

Осталось 3 дня…

Никогда я не чувствовала себя хорошей матерью, Фрэнк.

Ну вот я и призналась тебе в том, что столько времени меня мучило.

Сказать это тебе в лицо мне не хватало мужества. Мне казалось, это будет признанием поражения, моего поражения, хотя до момента, когда все пошло наперекосяк, оставалось еще много, много лет. А ведь мне хотелось быть матерью! Хотелось так сильно, что мое желание едва не разрушило наш союз. Что было бы, если бы я сказала это, когда на нас обрушились все шесть фунтов и шесть унций реальной Элинор? В лучшем случае ты счел бы мои слова капризом, в худшем – проявлением крайнего эгоизма. Какая мать признается, что она не годится для этой работы – нет, для того, что назначено ей природой? Какая женщина признается, что недостойна иметь ни дочь, ни мужа? Я и не призналась, хотя в глубине души была уверена, что быть женой и матерью мне не по плечу. Я полностью выбрала квоту отпущенного на мою долю счастья – и что у меня осталось?

Но почему?.. Почему я не могла стать хорошей матерью? Я старалась разобраться, но у меня ничего не вышло. Мне повезло, и я была счастлива – отрицать это бессмысленно и грешно. Я отлично это понимаю. Нам посчастливилось даже больше, чем другим – я могла позволить себе не работать и сидеть с Элинор до тех пор, пока она не пошла в школу. И я действительно была счастлива, Фрэнк. Счастливее, чем когда бы то ни было. В конце концов жизнь наша потекла спокойно и размеренно, я почти забыла о приступах паники и жалела только об одном – о том, что не предприняла ничего, чтобы справиться со своей неуверенностью раньше. Могла же я обратиться к врачу, к психологу, который поставил бы мне диагноз (послеродовая депрессия или что-то в этом роде), выписал бы мне таблетки, да хотя бы просто поговорил со мной, успокоил, и тогда я не терзала бы вас своим упрямством и своими фобиями.

Ты много раз советовал мне не зацикливаться на моих страхах. Какой мол, в этом прок, если впереди у нас вся жизнь. Как оказалось, отпущено нам было не так уж и много. Знаешь, теперь я жалею, что слишком мало фотографировала нашу Элли. Вот она с Джеффри под мышкой входит в спальню, чтобы разбудить меня. Вот она в высоком стульчике ест овсянку. Вот она изумленно глядит на ползущую по стене муху. Если погода была хорошей, мы завтракали на траве в саду, и Элли сидела между моими согнутыми ногами. Если шел дождь, мы отслеживали каждую сбегающую по оконному стеклу каплю кончиком пластмассовой ложки от йогурта. Мы пекли кексы, рисовали, клеили домики из цветной бумаги, читали сказки, ходили на Луга и собирали первые маргаритки, смотрели на птиц и лодки на канале. Мы просто были, Фрэнк, но тогда я этого не понимала.

С годами я научилась различать главные рубежи в ее жизни. Поворотные пункты. Больше того, я всегда была рядом в моменты, когда Элли приближалась к этим поворотным пунктам, и видела, как прямо у меня на глазах формируется ее характер. Первые шаги Элинор сделала незадолго до своего первого дня рождения. Сначала она сидела, широко расставив ножки и упираясь ручонками в пол перед собой, потом наклонялась и пыталась подняться на четвереньки. В течение нескольких недель это было все, на что у нее хватало силенок: исполнив это подобие гимнастического «мостика», Элинор снова шлепалась на зад, и тогда на ее личике на мгновение появлялось выражение легкого недоумения и даже разочарования. Уже тогда в ней это было: упорство, целеустремленность, старательность. Я могла делать все что угодно, чтобы ее отвлечь, но проходило несколько минут, и Элинор снова с кряхтением пыталась встать.

Ее первыми словами были «мама» и «папа», но в этом, конечно, нет ничего необычного. Поражало меня другое. Едва научившись говорить, она не замолкала буквально ни на минуту. Бывало, только я соберусь что-то сказать, а она же лепечет что-то, да так быстро, что не разберешь. Сначала я думала – Элинор просто хочет убедиться, что ее новообретенная способность никуда не пропала, но и по вечерам, когда ты приходил с работы, она не давала мне даже спросить, как прошел твой день. Элинор говорила и говорила, перебивая меня, заглушая мой голос. «Да, мы знаем, знаем, что ты здесь!» – отвечал ты в таких случаях и принимался щекотать ее, пока она не прекращала болтать и не начинала хихикать. Да разве мы могли о тебе забыть, хотелось мне сказать, когда я смотрела на ее раскрасневшееся счастливое личико.

Дни, которые я проводила с Элинор, были такими насыщенными, такими захватывающе интересными, что я не спешила записать ее в ясельную группу детского сада. В глубине души я понимала, что мне нужно это сделать, но… Уж таким я представляла себе идеальное материнство – я была уверена, что никто не сможет ухаживать за Элинор лучше, чем я. Да, я знала, что Элинор необходимо общаться с другими детьми и что она нисколько не виновата в том, что дети наших друзей были намного старше нее. До́ма, где она была защищена нашей любовью, ей было хорошо и уютно, но я понимала, что нашей дочери все же необходим какой-то внешний опыт. Я это понимала, но не знала, как быть, на что решиться.

И словно в ответ на мои невысказанные вопросы, за несколько недель до того, как Элинор исполнилось два, в десяти минутах езды от нашего дома открылся детский игровой центр. Что ж, подумала я, самое время попробовать найти для нее подходящую компанию.

Еще никогда в жизни я не видела ничего подобного. Огромный, словно самолетный, ангар был битком набит пластиковыми горками, надувными батутами, бассейнами с мячами, сетями для лазанья и огромным количеством таких ярких флагов, что при одном взгляде на них у каждого нормального человека начиналась жестокая мигрень. В довершение всего из динамиков доносилась оглушительная музыка – всего три поп-композиции, которые повторялись снова и снова. Я, впрочем, поняла это только час спустя, потому что все, кто был в зале, орали во все горло, стараясь перекричать визгливые голоса певцов.

Я должна была сразу догадаться, что Элинор здесь не понравится. Она только взглянула на зал и решительно отвернулась, уткнувшись носом мне в юбку. Лишь минут через пятнадцать мне все же удалось уговорить ее немного поиграть, и мы, сев на краю гимнастического мата, некоторое время бросали друг другу яркий мяч. Даже не знаю, кому из нас хотелось поскорее оттуда уйти – мне или Элинор. С другой стороны, мы были вместе, и мне этого хватало.

Потом мимо нас, совсем близко, пробежали двое близнецов чуть постарше Элинор, и мы обе поморщились, но они, даже не посмотрев в нашу сторону, полезли вверх по ядовито-желтому желобу пластмассовой горки.

– Извините нас, пожалуйста… – какая-то женщина, очевидно мать близнецов подошла к нам сзади и присела на корточки. – Можно?.. – она кивком показала на мяч. В зале было еще несколько мамаш, которые, собравшись у дальней стены вокруг чего-то отдаленно похожего на столик для пикника, пили кофе из полистироловых стаканчиков. Вид у них был такой, что присоединиться к ним я не решалась.

– Конечно, – в знак согласия я катнула мяч к ней.

– Не хочешь поиграть с другими детишками?

Элинор проигнорировала адресованный ей вопрос и придвинулась поближе ко мне. Над нашими головами свешивались с сетки двое совершенно одинаковых близнецов, оравших одинаковыми голосами.

– Она у вас стеснительная? – на этот раз вопрос был обращен ко мне. – Что ж, быть может, это и неплохо.

До этого момента мне и в голову не приходило, что Элинор может быть стеснительной, но сейчас слова незнакомой мамаши меня потрясли. В одно мгновение мне открылась та сторона характера дочери, о существовании которой мы не подозревали. Стеснительная… До́ма Элинор была подвижной, уверенной в себе и счастливой, а здесь…

В зале мы оставались недолго. Попрощавшись с матерью близнецов, я поскорее увела Элинор домой. Там мы и отпраздновали ее день рождения.

Я до сих пор думаю, может, мы слишком ее баловали? Слишком оберегали от всего, что, как нам казалось, могло причинить ей вред? Тогда мы так не считали. Во всяком случае – я не считала. Нет, мы не собирались держать ее под стеклянным колпаком подальше от окружающего мира, обучать ее дома и так далее. Но… покажите мне родителей, которые не хотели бы как можно лучше защитить своего ребенка в столь нежном возрасте? Да и в любом другом возрасте тоже, если на то пошло.

Кроме того, когда мы собирались все втроем, – а так бывало по вечерам, в выходные или по праздникам, – Элинор представала перед нами во всей красе как настоящая звезда самого настоящего шоу. И ту фотографию, где мы снялись втроем в Иффли, я поставила на камин именно потому, что на ней Элинор выглядела именно так, как я только что говорила. Просто удивительно, насколько удачной и счастливой была эта поездка – особенно если учесть, что от нас только что уехала моя мать. Она провела у нас пять дней, и казалось, что конца этому не будет. Уж у нее нашлось бы, что сказать по поводу того, какие мы родители, причем ни одно из ее суждений не было сколько-нибудь лестным. Мы «потворствовали», «баловали», «портили» нашего ребенка. Слово «гиперопека» не сходило с ее уст – я сама слышала его раз двадцать. Можно было подумать, мама считает, будто нет преступления страшнее, чем наши старания оградить нашу четырехлетнюю дочь от чересчур сильных потрясений. Единственное положительное, что я видела в этом визите, это то, что Элинор (единственная из нас троих), нашла ее забавной, что я приписываю, главным образом, маминому мелкобуржуазному презрению к необходимости вовремя ложиться спать, принимать ванну по часам и есть на ужин исключительно овощные блюда.

Как только скрылось за углом такси, увозившее ее в аэропорт, я велела вам собраться и повела вас в ближайший паб. Бог свидетель, мне было просто необходимо выпить! Солнце заливало улицу своим ярким светом, и даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я снова, точно наяву, чувствую, как я буквально тону в изумительно-безоблачном васильковом небе. Было очень жарко, но Элинор все равно настояла, что пойдет с нами в костюме динозавра, который ты подарил ей на день рождения несколько дней назад – в зелено-желтом комбинезоне из синтетики с шипастым капюшоном и хвостом, который волочился за ней по земле. Перед тем, как выйти за порог, Элинор вытянула вперед свои пухлые ручонки и вручила нам карнавальные маски: мне лошадиную, тебе – обезьянью, которая, кстати, тебе очень шла.

– Вперед, мушкетеры! – завопил ты, как только я заперла входную дверь.

Я шла вместе с вами, и чувствовала, как горит мое лицо. Не от смущения, нет. Я была бесконечно горда тем, чего мы смогли добиться и какой у нас умный, чувствительный и обаятельный ребенок. Я смотрела на тебя, превосходного отца, каким, как я знала с самого начала, ты непременно станешь, и чувствовала, что снова в тебя влюбляюсь. От счастья у меня кружилась голова и подгибались ноги. Я чувствовала себя любимой, обожаемой, и мне хотелось, чтобы этот бесконечно счастливый день длился и длился.

В пабе ты взял нам чипсы и колу (мне, – вот спасибо! – с капелькой виски). Пока ты стоял в очереди, мы с Элинор растянулись снаружи на лужайке, на коврике для пикников. Ее голова лежала у меня на животе, и я то водила пальцами по ее изящному и ровному, как лыжная горка, носу, чуть задерживаясь на самом кончике, где хрящик немного расширялся, то расправляла ее спутавшиеся на концах волосы. В какой-то момент мне даже показалось, что она дремлет. Возможно, так и было, но, прежде чем заснуть по-настоящему, Элинор вдруг повернулась ко мне.

– Я очень люблю тебя, мамочка, – произнесла она так серьезно, как умеют только дети.

Я думаю, именно после этого я наконец-то успокоилась. Четыре года мой мозг не прекращал работы, неизменно подвергая сомнению любое педагогическое решение вне зависимости от того, исходило ли оно от меня самой, от моей матери или любого другого человека, который воображал себя достаточно компетентным в этой области. Что бы я ни делала, мне казалось, будто я каким-то образом не дотягиваю до общепринятых стандартов, а значит, я была плохой, никуда не годной матерью, но после этих слов Элли все изменилось.

И кому они нужны, эти стандарты и оценки? На самом деле единственным, чье мнение имело значение, была Элинор. Ее любовь была единственной наградой, в которой я нуждалась. Ее одобрение было тем желанным призом, который один мог дать мне спокойствие и удовлетворенность собой.

Я бы отдала все на свете, если бы сейчас она могла войти в комнату и успокоить меня своими простыми словами: «Я люблю тебя, мамочка!»

Тяжело поднявшись, Фрэнк прошел в гостиную. Раскрытый ежедневник он держал под мышкой. За окнами светало, и женщина из крайнего дома уже вывела на прогулку двух своих призовых лабрадоров, чтобы немного потренировать их, пока не стало слишком жарко. Когда она трусцой пробегала мимо окна, Фрэнк слегка кивнул головой в знак приветствия, однако его лицо словно само собой приобрело слегка удивленное выражение. Казалось невероятным, что все вокруг продолжает идти своим чередом, тогда как его собственная жизнь разлетелась вдребезги.

Ему было совершенно ясно, о какой фотографии пишет Мэгги, и он вдруг почувствовал себя виноватым за то, что положил ее на каминную полку лицом вниз. Без фотографии композиция комнаты казалась нарушенной; снимок занимал в ней центральное место с того самого дня, как они его распечатали и вставили в рамку, которую Элинор собственноручно сделала из блесток, ракушек и того странного, мутновато-прозрачного, припахивающего рыбой клея, который так любят использовать в начальных классах. В день, когда был сделан этот снимок, Фрэнк чувствовал себя довольно неловко, когда ему пришлось просить официантку поставить на столик шаткую стопку грязных тарелок и сфотографировать их всех вместе. Стараясь не задерживать усталую женщину, они быстро встали тесной группой, вытолкнув вперед сонную Элинор. Когда проявили пленку и отпечатали фотографию, Фрэнк сказал, что на ней они похожи на русских матрешек, так как их жизни идеально вписаны одна в другую.

Сейчас Фрэнк снова взял фотографию в руки и, болезненно щурясь, заставил себя рассмотреть ее до последней мелочи, до последней детали. Он жадно впитывал в себя и зажатый «молнией» желто-зеленого костюма подол белой футболки Элинор, и выбившуюся из прически прядь волос Мэгги, которая словно пружина покачивалась возле уха. На протяжении многих лет рассматривание этой и ей подобных фотографий оставалось тем, что поддерживало его силы после долгих дней на работе. Именно они, эти домашние снимки, искупали и оправдывали и бессонные ночи, и необходимость вставать ни свет ни заря, и тысячи других маленьких жертв, которые составляют семейную жизнь. Искупали, но только до недавнего времени… Даже себе Фрэнк стыдился признаться, на какие хитрости ему приходилось пускаться в последние полгода, лишь бы не видеть больше этих снимков.

Был еще один неприятный случай, который и он, и Мэгги предпочли бы поскорее забыть. Это произошло три месяца назад, но стыд, который тогда испытал Фрэнк, не прошел до сих пор. Мэгги застала его с поличным, когда он, держа в одной руке мусорный пакет, ребром другой – словно ему неприятно было до них дотрагиваться – сметал в него фотографии их Крошки-девочки [24]. Мэгги пыталась его убедить. Урезонить. Уговорить. Она умоляла и плакала. Когда же ничто не помогло, ей оставалось только выйти из комнаты и дождаться, пока пройдет столь не характерный для него приступ упрямой злобы.

Когда на следующее утро Фрэнк проснулся, все до одной фотографии снова были на своих местах, словно ничего не случилось. Две деревянных рамки, которые он второпях сломал, были так аккуратно подклеены, что трещин было почти не заметно. Да он этому и не удивился: Мэгги умела не только починить сломанную или разбитую вещь, но и до последнего удерживала вместе их троих: себя, его и Элинор. «…Не дотягиваю до общепринятых стандартов» – припомнил он. Так можно было сказать о ком угодно, но только не о Мэгги, которую он знал.

В руках у него что-то негромко хрустнуло. Опустив взгляд, Фрэнк увидел, что так сильно сжал в руках рамку, что одна из ракушек отломилась, оставив у него на ладони светлый известковый след. Боясь повредить еще что-нибудь, он осторожно поставил фотографию на каминную полку, а обломок раковины сунул в карман.

– Ах, Мэгги!.. – вздохнул Фрэнк. – Тебе вовсе не нужно было никому ничего доказывать!

Осталось 3 дня…

Я часто думаю, Фрэнк, какой матерью я казалась тебе? Сама-то я считала себя нервной, взвинченной, сверхосторожной, изнемогающей под бременем ответственности и любви к той части себя, которая отделилась и стала вовне. Больше всего мне хотелось, чтобы ты увидел, как хорошо я забочусь о нашей дочери, и мог мною гордиться.

У меня был, был один шанс стать нормальной матерью, но после того, как родилась Элинор, ни ты, ни я даже не заикнулись о брате или сестричке для нее. Я молчала, боясь, что если я заговорю об этом вслух, то могу что-то испортить, сглазить, накликать беду. Нам и так очень повезло, что у нас, вопреки всему, появился хотя бы один ребенок, и я не хотела затевать разговор на эту тему, чтобы не выглядеть неблагодарной или – хуже – чтобы ты не подумал, будто Элинор мне мало. Нет, мы не избегали близости, однако если мы и пытались завести еще одного малыша, то никогда не говорили об этом друг другу. А потом сама природа положила конец нашим надеждам, и нам обоим стало ясно, что второго ребенка у нас не будет.

Не раз я говорила себе, что судьба и так одарила нас более чем щедро, и что мы должны теперь сосредоточиться на воспитании дочери. Если я и испытывала некое разочарование, то только потому, что не сбылась моя мечта о большой семье. И ты, Фрэнк, и Элинор оправдали все мои самые смелые ожидания. Или, во всяком случае, оправдывали тогда. Еще в колледже я часто представляла себя матерью большого семейства, как сейчас у Эди; я воображала шумные семейные праздники, дни рождения и рождественские каникулы, напоенные тем не знающим границ беззаботным счастьем, которого мне так не хватало в детстве. Но это не сбылось, и я начала тосковать о той жизни, которая, как мне казалось, у меня будет… должна была быть. Я тосковала, когда слишком долго не могла зачать, и эта тоска и скорбь не исчезли полностью даже после того, как родилась Элинор. Это особая скорбь, Фрэнк. Ее испытываешь, когда тебе приходится окончательно хоронить все свои надежды и ожидания.

Да, с самого начала меня немного тревожило, что Элинор – наш единственный ребенок. Причины моего беспокойства лежали на поверхности: я боялась, что она вырастет замкнутой, эгоистичной, не обладающей теми личными или, лучше сказать, индивидуальными навыками, необходимыми для нормальной социализации. Ужасные, но пустые штампы – страшилки для родителей, которые одна за одной переставали терзать меня по мере того, как Элинор становилась старше. Достаточно было только взглянуть, как она разумна, как предусмотрительна, как аккуратна и любознательна.

К тому времени, когда ей исполнилось пять или шесть, меня стали посещать мысли иного плана. Я стала бояться, что Элинор решит, будто мы не оправдали ее ожиданий. Каждому ребенку, в особенности девочке, хочется иметь брата или сестричку – товарища для игр, того, кому можно доверить любой секрет, друга, с которым ты генетически не можешь не помириться сразу после ссоры. Я не хотела, чтобы она выросла, думая, будто мы сознательно лишили ее этого. Мысль о том, что Элинор может затаить на нас обиду, была мне невыносима.

И я из кожи вон лезла, чтобы этого не допустить. Не сомневаюсь, что большинство так называемых специалистов по воспитанию назвали бы это гиперкомпенсацией [25], но тогда я так не считала. По воскресеньям, когда ты работал, мне было очень приятно ходить с ней в кафе за углом и покупать нам обеим огромные сдобные булки размером с ее голову. Они были густо посыпаны сахарной пудрой, и вскоре нос и щеки Элинор покрывались ею словно мелкой белой пылью. В кафе она обычно болтала без остановки, в основном – о всякой чепухе, а я была настолько полна радостью, которую доставляло мне ее присутствие, что забывала даже вытереть ей рожицу салфеткой или напомнить, что когда жуешь, рот следует держать закрытым. А еще она улыбалась, Фрэнк, улыбалась постоянно, и это было самое прекрасное зрелище, какое я только могла себе представить. Казалось совершенно невозможным, что моя дочь может быть счастливее, чем в эти минуты. О себя я уже не говорю.

Когда Элинор впервые спросила, почему у нее нет ни братьев, ни сестер, вопрос застал меня врасплох, хотя мысленно я не раз обдумывала различные варианты ответов. Ей тогда было семь, и мы возвращались домой от Кэти, где она была в гостях. У Кэти всегда было шумно и весело: в семье было четверо детей младше десяти, и всех их друзей и приятелей там тоже встречали с распростертыми объятьями. Впрочем, мальчишки, разойдясь, нередко поднимали такой гвалт, что девочки, заткнув уши, удалялись наверх, в комнату Кэти.

Мы только что миновали светофор в начале Вудсток-роуд и были минутах в десяти от дома, когда Элли вдруг сказала:

– Почему у меня нет брата или сестры, мама?

Чтобы выиграть время, я потянулась к регулятору громкости автомобильного радио, лихорадочно пытаясь подобрать самый лучший ответ. Но, как всегда в таких случаях, в голову лезла всякая ерунда.

– А… а почему ты спросила? – пробормотала я наконец.

– Потому что у Кэти трое братьев.

– Видишь ли, Элли, не все семьи одинаковы. Не всем хочется иметь больше одного ребенка.

– А вам с папой хотелось?

Эти слова окончательно загнали меня в тупик.

– Для нас это было не так важно, потому что у нас появилась ты, и мы были очень, очень этому рады, – пробормотала я после довольно продолжительной паузы.

Улица впереди оказалась заблокирована припаркованными в два ряда автомобилями, и я свернула к тротуару, предоставив искать проход в этом хаосе другим водителям. Было уже достаточно темно, и мне пришлось включить лампочку над зеркалом заднего вида, чтобы видеть лицо Элинор. Она пристально смотрела на меня снизу вверх. Личико ее выглядело озадаченным, а на лбу появилась легкая морщинка, которая вернула меня к тому счастливому и страшному моменту, когда я в первый раз держала ее на руках. Что ж, Фрэнк, я сказала ей чистую правду, но Элинор молчала, а мне… Ты можешь подумать, что я излишне драматизирую ситуацию, но мне хотелось услышать от нее хоть какое-то подтверждение: «Я знаю» или «Я тоже очень вас люблю». Даже «Спасибо, мама» было бы достаточно, но она молчала, Фрэнк!.. Молчала!!

А потом, прежде чем я успела копнуть глубже и, быть может, выяснить причины ее молчания, какой-то грузовичок позади нас мигнул дальним светом, давая мне знак ехать дальше, и момент был упущен. Ох как я злилась на себя всю оставшуюся дорогу и, заодно, весь ужин. Мне так и не удалось произнести перед Элинор мою заготовленную заранее речь: «Нам хватает тебя, Элли, других детей нам не нужно, у нас и так превосходная семья, и мы очень любим тебя и друг друга». Эти слова так и вертелись у меня на языке, но по какой-то причине я не могла заставить себя снова заговорить с ней на эту тему. Вероятно, я просто боялась слишком заострять внимание Элинор на том, что она – наш единственный ребенок.

Впоследствии она еще несколько раз вспоминала об этом, но никогда в виде вопроса. Она просто констатировала факт, вот и все. Быть может, Фрэнк, ты тоже обратил внимание, с какой интонацией она произносит «У меня нет братьев и сестер», делая ударение на «У меня», словно каким-то непостижимым образом отделяя себя от своих школьных товарищей и даже от нас! Мне, впрочем, казалось, что щекотливая проблема разрешилась сама собой, и при этом – наилучшим образом. У Элинор, по-видимому, не осталось никаких сомнений, что ее положению владычицы наших сердец и сосредоточия наших помыслов ничто не угрожает. А что может обрадовать родителей больше, чем сознание того, что ребенок полностью уверен в их любви?

Нет, мы конечно не принимали эту любовь как должное. Даже в те времена я совершила немало промахов и ошибок, но этой мне удалось избежать. Каждый день мы с тобой неустанно трудились, укрепляя нашу связь с ней. Каждый наш совместный ужин превращался в срежиссированное и поставленное специально для Элинор шоу вроде «Покажи и расскажи» [26]: ты, старательно подражая телеведущим, задавал вопросы, а она, оказавшись в положении интервьюируемого, подробно рассказывала восхищенной публике, состоявшей из тебя и из меня, о том, как прошел ее день.

Что нам это давало? Ну хотя бы то, что мы узнали о ее школьной жизни достаточно много. К тому времени, когда Элинор исполнилось восемь, мы могли назвать по имени и дать точный психологический потрет каждого из ее одноклассников. Мы знали, что Джош всегда старается первым поднять руку, когда учитель задает вопрос, и что Анна может писать только японской ручкой со специальной резиновой накладкой. К тому времени, когда Элинор исполнилось девять, мы прошли династию Тюдоров, древних египтян и древних греков и могли с завязанными глазами написать контрольную по любой из этих тем. В десять лет мы во всех подробностях знали, о чем в течение всего учебного года спорили на игровой площадке Хейди и Джесс, самые популярные девочки в классе. Ты сам видишь, Фрэнк: мы жили нашей Элинор, дышали ею и делали все, что было в наших силах, чтобы она чувствовала за собой надежный домашний тыл.

Но и это еще не все. Мне казалось – из того, как она все это рассказывала, мы лучше узнаём нашу Элинор. Она была такая смешная, такая забавная… Не сомневаюсь, что эта черта досталась ей от тебя. Когда ей было десять, в школе ввели новый предмет, который назывался «французское искусство», и преподавала его настоящая француженка. В течение всего года, пока длился курс, Элинор очень точно копировала ее акцент и манеры, вплоть до того, как во время уроков она раскачивалась из стороны в сторону словно человек, который пересекает Ла-Манш в штормовую погоду. Иногда за ужином я даже не успевала доесть то, что было у меня на тарелке, – мы смеялись и смеялись, слушая рассказы Элинор, а потом я вдруг обнаруживала, что еда давно остыла. Я и сейчас помню, как, стоило мне войти, и она тотчас хватала меня за руку, тащила в кухню и начинала очередной рассказ. И это помогало мне чувствовать себя нужной, незаменимой едва ли не больше всего.

Да, мне очень нравилось, когда Элинор заявляла, что хочет с нами поговорить. Тогда меня это вполне устраивало, и я никогда не старалась заглянуть дальше, глубже. Зачем? Только теперь, вспоминая все эти наши ужины настолько подробно, насколько позволяет моя собственная память, мне представляется весьма красноречивым тот факт, что Элли, с готовностью обсуждавшая своих подруг, уроки и прочее, никогда ничего не рассказывала о себе.

А ты заметил?.. Наверное, заметил, не мог не заметить. Мы обратили на это внимание после нашей неудачной поездки в Португалию, когда Элинор ни за что не хотела признаться, как она напугана. Помнишь, какой молчаливой и сдержанной она стала, как в течение нескольких недель старалась держаться поближе к нам? Но потом все снова стало как прежде, и мы могли вздохнуть с облегчением, могли сказать себе, что это был просто неприятный эпизод – неприятный для нее и для нас.

Вот только этот эпизод не был единственным, как мы надеялись. Не правда ли, Фрэнк?

В Португалию они больше никогда не ездили. Мэгги была суеверна, а Фрэнк не настаивал. Это казалось ему очень небольшой жертвой, которую стоило принести, лишь бы она поскорее забыла, как они в панике метались по темному побережью. Быть может, совсем забыть этот случай она бы все равно не смогла, но все же… Сам Фрэнк до сих пор вздрагивал, стоило ему вызывать в памяти этот ужасный день. Вздрогнул он и сейчас, хотя в комнате было довольно тепло. На протяжении нескольких лет «португальские каникулы» были для него самым неприятным воспоминанием. В своих худших кошмарах он снова и снова видел пустой столик кафе, грохот беснующихся волн и пронзительный вой собственного страха в ушах.

Впрочем, за последнее время Фрэнку довелось вынести и кое-что похуже. За свою жизнь он не раз недоумевал, отчего род людской так любит сравнивать свои беды и несчастья – нынешние и прошлые удары судьбы, собственные страдания и постигшие друзей несчастья… И тем не менее, сам он потратил немало времени, размышляя о том, что хуже: исчезнувшая на португальском побережье семилетняя девочка или двадцатилетняя Элинор со следами порезов на руках? Внезапный, режущий страх тогда или растянутое во времени падение в пропасть сейчас? Никакому отцу не пожелаешь подобного…

Мэгги была права, когда писала о молчаливом мужестве дочери. Элинор действительно никогда не говорила о себе, о своих страхах и переживаниях, но ни сама Мэгги, ни он никак не могли понять – почему? Они создали для дочери уютный и счастливый дом, в котором, казалось, ничто не мешает ей рассказать матери или отцу о том, что ее беспокоит или пугает, но… Но Элинор предпочитала молчать, и Фрэнк невольно вспомнил поговорку, которую часто повторяла его мать: можно привести лошадь к ручью, но нельзя заставить ее напиться. Они с Мэгги и не пытались, и сейчас Фрэнк с ужасом подумал о запертой на висячий замок железной дверце в душе Элинор, за которой были надежно спрятаны ее мысли и чувства. Да, они могли сколько угодно стучаться в эту дверцу, но только Элинор могла впустить их внутрь.

Но она так ни разу и не отворила перед ними двери своей души. Не сходя с места Фрэнк мог бы припомнить десятки случаев, когда Элинор умело перенаправляла интерес, который они, как заботливые родители проявляли к ее делам, обратно на Мэгги или на него самого. И на этом все обычно кончалось, пока не закончилось вовсе.

Фрэнк перевернул следующую страницу.

Осталось 3 дня…

Я помню, как на родительском собрании в конце последнего учебного года в начальной школе классная руководительница неожиданно похвалила Элли, которая сумела наладить отношения с одним из одноклассников, вздумавшем дразнить ее за то, что она получила первый приз на олимпиаде графства по математике. Эти похвалы застигли нас с тобой врасплох, мы растерялись и не знали, что отвечать. Когда на следующий день я попыталась осторожно расспросить Элли об этом случае, она ответила, что это были сущие пустяки. А знаешь, что ответила наша дочь, когда я спросила, почему она ничего не рассказала нам? Знаешь? Ну-ка, попробуй, угадай!..

«Я не хотела, чтобы вы с папой беспокоились».

Когда Элинор перешла в среднюю школу, я стала внимательно следить за ней, стараясь понять, не скрывает ли она от нас своих проблем. Вот когда пригодился бы второй ребенок! Но второго ребенка у нас не было, и мне оставалось только сожалеть, что я не могу принять на себя роль, которую, как я когда-то мечтала, сыграет в ее жизни брат или сестра. Мне хотелось, чтобы Элинор увидела во мне не только мать, а близкого друга, в частности, еще и потому, что я хорошо помнила, каков он – мир девочки-подростка. Мысль о том, что моей дочери придется выдерживать насмешливые взгляды и выслушивать ехидные замечания, не имея никого, кому она могла бы довериться, была мне невыносима.

Я из шкуры вон лезла, чтобы завоевать ее доверие. Я организовывала поездки, путешествия и прочие развлечения, в которых участвовали только мы двое. Я надеялась, что пребывание вне дома в новом окружении поможет Элинор чувствовать себя взрослее и рано или поздно толкнет на откровенность. Тогда, кстати, ты мне очень помог. Ни словом, ни взглядом ты не дал мне понять, что чувствуешь себя обиженным тем, что мы не принимаем тебя в свою компанию, хотя, быть может, ты просто радовался, что нас постоянно нет дома, что ты нас не слышишь и не видишь, и можешь наслаждаться тишиной и покоем.

На Пасху после двенадцатого дня рождения Элли мы с ней отправились в Эдинбург. Там мы, взявшись за руки, гуляли по Старому городу и делали вид, будто хотим снять или купить один из тамошних роскошных георгианских особняков. Мы купили себе клетчатые шарфы и в таком виде совершили экскурсию в Замок. Как-то во время дождя мы зашли в паб на углу Королевской Мили, и я позволила Элинор глотнуть виски из моего стакана. На виски она отреагировала довольно бурно. «У него такой вкус, будто там кто-то сдох!» – воскликнула она так громко, что я испугалась, как бы нас обеих не вышвырнули под дождь. В последний день она потащила меня на Трон Артура, и, хотя я пыхтела и задыхалась, мне все-таки удалось подняться на вершину – полагаю исключительно потому, что Элинор всю дорогу очень благожелательно меня подбадривала. Наверху она обняла меня за плечи. Я вся взмокла, но у нее на лбу не было ни следа испарины.

– Мы – на вершине мира! – с восторгом воскликнула Элли, разглядывая раскинувшийся внизу город.

– И ты здесь не случайно. – Я, в свою очередь, обняла ее за талию и слегка прижала. – Мне бы очень хотелось, Элли, чтобы и в жизни ты поднялась как можно выше.

Поездка в Эдинбург прошла настолько удачно, что с тех пор мы каждый год ездили куда-нибудь вдвоем. На следующий год мы летали в Берлин, когда ей исполнилось четырнадцать – в Дублин. Там я осмелилась задать ей вопрос насчет мальчиков (береженого, как известно, Бог бережет), но она ответила мне взглядом, полным такого негодования и даже ужаса, что я решила – на этот счет можно пока не беспокоиться. Мне нравились эти поездки, Фрэнк! Нравилось, что они делают нас ближе друг к другу, что между нами крепнет та связь, какой я никогда не чувствовала в отношениях со своей собственной матерью. Я даже позволила себе мечтать о том, что такие же поездки мы будем совершать, когда Элинор будет двадцать, тридцать, сорок лет… И, быть может, когда-нибудь она возьмет с собой свою собственную дочь.

Но на следующий год, когда Элинор стукнуло пятнадцать, мы никуда не поехали. Поездку пришлось отменить – она сказала, что ей нужно готовиться к экзаменам. Я не понимала, как может повлиять на подготовку к экзаменам (училась она по-прежнему отлично) двухдневное путешествие (кажется, в тот раз мы собирались в Бирмингем), но мне не хотелось на нее давить. Кроме того, вся прелесть этих путешествий, причина, по которой они приносили нам радость, заключалась в том, что Элли хотелось побывать в том или ином городе. А если ей не хочется, что толку тащить ее куда-то силком? Я, впрочем, все равно обиделась; кажется, даже ты это почувствовал, не так ли?.. Конечно, я пыталась скрыть свои чувства, пыталась оправдать желание Элинор учиться, пусть даже ради этого приходится пожертвовать удовольствием. Она была так амбициозна, так настойчиво шла к цели – разве можно не гордиться такой дочерью? Тогда это казалось мне логичным; возможно, это и было логично, но только до тех пор, пока события не приняли другой, серьезный оборот.

На самом деле понять, что же служит Элинор основным побудительным мотивом, было довольно трудно. Мы оба пребывали в напряжении, передвигались по дому на цыпочках, не включали радио даже на кухне и вообще старались не шуметь, чтобы не мешать ей заниматься. Несколько раз, правда, я пыталась выманить Элинор из ее комнаты в гостиную, чтобы дать ей передышку, но каждый раз она отказывалась даже поднять взгляд от своих папок и тетрадей. Когда же я советовала ей трезво взглянуть на ситуацию (а я не только подразумевала, но и говорила ей прямым текстом, что экзамены она сдаст на отлично, даже если будет готовиться в десять раз меньше), Элинор только огрызалась. «Ты ничего не понимаешь, мама!»

Тогда, впрочем, я так не думала. И только сейчас, вспоминая те дни, когда мне отчаянно хотелось понять, чего нам ожидать в самом ближайшем будущем, я начинаю убеждаться, что Элинор была права. Я действительно ничего не понимала, Фрэнк. Я не понимала, что мы с тобой воспитали ребенка, способного уступить давлению, не выдержать груза ответственности. Быть может, моя мать была права, когда утверждала, что мы слишком ее опекаем. В течение без малого шестнадцати лет мы ее поддерживали, окружали заботой, как леса окружают строящееся здание, делали все, что только могло способствовать тонкому и сложному процессу формирования ее личности. Но разве не это должны делать все нормальные родители? И вот, скоро ей должно было исполниться шестнадцать, юность была на пороге, и сам ход жизни означал, что все наши подпорки скоро будут снесены, отброшены. Мне не хочется признаваться в этом, Фрэнк, но я не верила, что ей хватит силы устоять.

Мы могли утешаться тем, что экзаменационные испытания – это временно, что это лишь короткий период в жизни нашей дочери, что они закончатся, и Элинор снова станет прежней – жизнерадостной, брызжущей во все стороны смехом и весельем, которые всегда помогали ей обрести душевное равновесие. Наверное, в мире не было другой матери, которая с тем же, что и я, нетерпением ожидала момента, когда ее ребенок сможет, наконец, расслабиться.

И вот она расслабилась… Я не питала никаких иллюзий насчет того, чем занимается Элли, когда уходит из дома. Алкоголь – вот первое, что приходит в голову, но я не очень из-за этого переживала. Мне только хотелось, чтобы она звонила или присылала коротенькие сообщения, и тогда любой публичный скандал, в котором замешаны подростки младше восемнадцати, был бы мне не страшен. Мы, по крайней мере, знали бы, где находится наша дочь, и переживали бы за нее чуть меньше. Но она не звонила, не слала сообщений, и я буквально не могла заснуть, не дождавшись ее возвращения, хотя возвращалась она очень и очень поздно. Только убедившись, что Элинор до́ма, что она в безопасности, я могла, наконец, позволить себе закрыть глаза. Именно поэтому, кстати, мне приходилось так часто просить лечащего врача выписать мне снотворное, которое вплоть до недавнего времени я регулярно брала в аптеке.

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что в то лето, когда Элинор исполнялось шестнадцать, я чувствовала себя гораздо спокойнее, чем ты. И если я не валялась на диване, то только потому что для этого было слишком жарко, к тому же отдых и успокоение мне всегда приносила ходьба. (Погляди-ка на ковер возле окна! Он протерся почти до дыр.) Впрочем, я отвлекаюсь. Я, собственно, имела в виду вот что: поначалу поведение Элинор казалось мне естественным. Оно представлялось мне чем-то вроде первого шага – шага, который в конце концов поможет ей вернуться на путь истинный и обуздать свою энергию. Ведь она была еще так молода, так беспечна, столь многого не знала! Я готова была даже примириться и с ее поздними возвращениями, и с убывающими запасами спиртного в нашем домашнем баре, если это означало, что Элинор ищет обратную дорогу к той любознательной и смешливой девчушке, которую я знала и любила.

Наверное, читая эти строки, ты поражаешься глубине моего самообмана, моей способности питать пустые иллюзии. Можно было бы сказать, что я выдавала желаемое за действительное, но в свете того, что произошло дальше, это прозвучало бы, пожалуй, чересчур легкомысленно. Все изменилось в тот вечер, когда у нас в гостях были твои коллеги. Хотела бы я знать, почувствовал ли ты это? Забилось ли твое сердце быстрее от внезапного предчувствия, пока ты разливал вино, болтал с гостями и относил в раковину грязные тарелки? Да, Фрэнк, к нам пришла беда. Пока мы разыгрывали хлебосольных хозяев, случилось нечто, что навсегда лишило нас нашей дочери. Именно с того дня я начала мысленно оплакивать Элинор как умершую, хотя она по-прежнему была у меня перед глазами.

Знаешь ли ты, что произошло тем вечером? Знаешь ли ты, что так сильно изменило Элинор? Я это выяснила. Я узнала это, и знание меня надломило. Знание и просьба Элинор никому ничего не рассказывать. А еще то, что я не обманула ее доверия и промолчала. Мне даже не пришло в голову разобраться, легче или тяжелее становится беда, если ею поделиться. Но разве не было бы лучше, если бы я тогда взвалила на себя девяносто процентов ноши, чем если бы мы разделили ее пополам?

В чем же все-таки было дело, Мэгги? В чем?!!

Я ясно вижу, как ты разочарованно постукиваешь себя по зубам кончиком авторучки. Тебе, конечно, хочется поскорее узнать все, что мне известно. Я расскажу, но сначала… Прошу тебя, Фрэнк, сделай это ради меня… Закрой глаза и постарайся вспомнить нас втроем, вспомнить какими мы были счастливыми. И пусть это воспоминание останется у тебя в памяти все время, пока я буду говорить.

Потому что я не хочу, чтобы то, что я собираюсь рассказать, изменило твое отношение к Элинор…

6

Мэгги угадала верно. Фрэнк не постукивал себя по зубам кончиком авторучки только потому, что ручка осталась в кабинете. Вместо этого он играл со страницами ежедневника, то сгибая их большим и указательным пальцем, то отпуская, отчего они, распрямляясь, тихонько шуршали и шлепали его по ладони. Итак, Мэгги знала… Что ж, ничего удивительного. Между ней и Элинор всегда существовала эта особая связь – неназванная и, вероятно, не имеющая названия – из-за которой он часто чувствовал себя как в детской игре «свинка в серединке». Когда она появилась, эта связь? Еще в утробе или чуть позже, когда они целые дни проводили вдвоем, пока он в переполненном автобусе обливался потом по пути на очередную конференцию?

Чувствуя, как нарастает его беспокойство, Фрэнк заерзал на стуле. Ему хотелось как можно скорее выяснить, что же заставило Элинор уйти так глубоко в себя, замкнуться, отгородиться от них глухой стеной, в которой не было ни малейшей щели. Несомненно, что-то такое, о чем Элинор не хотела рассказывать ему, что-то такое, о чем он не должен был узнать никогда. И именно это соображение мешало Фрэнку открыть следующую страницу ежедневника, содержащую ответ. Борясь с нетерпением, он даже вернулся в свой кабинет. Старые привычки умирают медленно, а здесь было его королевство, тихое и безопасное. Точнее, оно оставалось таковым до того момента, когда пронзительно зазвенела пожарная сигнализация, и санитары под вой сирен увезли Мэгги прочь.

Компьютер снова перешел в спящий режим, и по экрану метались полотнища зеленоватого полярного сияния. Фрэнк тронул мышь, скринсейвер отключился, и на экране возникла программа просмотра фотографий, которую он так и не свернул. Он хотел прокрутить снимки назад, чтобы, как и хотела Мэгги, просмотреть самые ранние из них – те, на которых они все еще составляли счастливую, дружную семью. На этих снимках были и неспешные воскресенья, когда сооружалась крепость из диванных подушек, и поездка во французскую Бретань, когда их палатку затопило дождем, и стоянка военных кораблей, где они снялись втроем… Но от усталости руки его задрожали (эта дрожь началась, когда Мэгги увезли, и закончится, только когда она вернется), и Фрэнк крутанул колесико не в ту сторону, попав на самое последнее фото.

Этот снимок Эди сделала несколько лет назад на Рождество. Праздник получился не самым удачным. Судя по выражению лица Элинор, меньше всего ей хотелось быть сейчас в родительском доме, а если вглядеться в ее пустые глаза, можно было без труда догадаться, что мысленно она находится совсем в другом месте – или грезит о нем. И все-таки тогда она приехала. Приехала, и Фрэнк с Мэгги засуетились, пытаясь доставить ей радость и удовольствие, ибо Элинор выглядела угнетенной и усталой. Оба были натужно-веселы, оба наперебой вспоминали бородатые шутки и смешные случаи, которые Элинор нисколько не веселили. Потом затеяли фотографироваться, но вспышка подвела, сработав с опозданием, отчего лица на снимке вышли засвеченными, словно смазанными, тогда как обстановка напоминала темный подвал.

Сейчас Фрэнк, нацелившись на лицо Элинор, увеличивал и увеличивал снимок до тех пор, пока оно не заполнило собой весь монитор. Что же это было? Что?!! Почему ты не сказала и мне тоже? Некоторое время он рассматривал крапинки в радужной оболочке ее глаз, испещрившие белки́ тонкие красные прожилки. Что, Элли?.. Сможет ли он увидеть в этих глазах правду?

Эта промелькнувшая в мозгу мысль заставила Фрэнка мысленно вернуться к их последней встрече, и он на несколько секунд крепко зажмурился, стараясь справиться с сумбуром в голове.

«Наша счастливая семья…» В последние полгода Фрэнк не думал ни о чем другом. Счастливая?.. Он знал: то, что написано на следующих страницах ежедневника, окончательно и навсегда избавит его от этой иллюзии. Счастливая?.. Как бы не так. Мэгги дала ему это понять совершенно ясно, и Фрэнк, уже догадываясь, о чем может идти речь, почувствовал острый приступ самой настоящей физической тошноты. Больше всего ему хотелось бросить ежедневник в камин. Или в мусорное ведро, предварительно разорвав его на такие мелкие клочки, чтобы уже никто никогда не смог прочитать, что же было там написано. Кто ему помешает? Кто остановит?

Никто и ничто. Только сознание собственной вины. Только собственная совесть. А может, тот факт, что он и без того слишком долго тру́сил. Как он однажды сказал Элинор, когда вечером они сидели вместе на заднем дворе, изменить историю никогда не поздно.

И, вдохнув так глубоко, как только мог, Фрэнк перевернул страницу ежедневника.

Осталось 2 дня…

Ну, ты сделал как я просила? Представил нас втроем? Надеюсь, что да. При желании мы с тобой можем вспомнить много хорошего, хотя вполне объяснимо, что мы не думаем об этом хорошем постоянно. Во всяком случае – не думаем сейчас, после всего, что́ произошло. Мне кажется, это – еще одна ошибка с нашей стороны, но ее-то как раз еще не поздно исправить, пусть на это и потребуются какие-то усилия.

Итак, что случилось с Элинор… Нам очень хотелось знать это, верно? Нам нужно было знать, но в течение нескольких дней после того злосчастного вечера, она упорно молчала, хотя мы и старались вызвать ее на откровенность. Увы, ни мне, ни тебе не удалось заставить ее поделиться с нами, открыться… Меня Элинор и вовсе избегала. Да, именно так, Фрэнк, – избегала. До этого момента я и не подозревала, что подобное осуществимо, но Элинор сумела это проделать, несмотря на то, что мы по-прежнему оставались под одной крышей. Никаких разговоров, никаких взглядов: стоило мне войти в гостиную или в кухню, как она тотчас выходила. Впрочем, ты помнишь, что по большей части она лежала у себя в спальне, лицом к стене, и вниз не спускалась. Примерно через неделю заехала Кэти, которая хотела ее куда-то пригласить, но Элли к ней даже не вышла. По ее настоянию мне пришлось сказать Кэти, что она плохо себя чувствует и не может никуда пойти. В общем, я ее почти прогнала, и это было ужасно!

Когда Кэти ушла, я на цыпочках поднялась обратно на второй этаж. Если Элинор и была нездорова, то природа ее заболевания оставалась для меня загадкой. Дверь спальни была закрыта неплотно, оставалась маленькая щель, сквозь которую можно было разглядеть кровать. Элинор задернула шторы и лежала – просто лежала и все, хотя на этот раз она смотрела не в стену, а на потолок. Я уже приготовилась войти, но стоило мне поднять руку, чтобы толкнуть дверь, как что-то кольнуло меня прямо в сердце. Может, дело было в ее пустом, невидящем взгляде? Меня до дрожи пугала одна мысль о том, что моя дочь будет смотреть на меня так. А вдруг она еще и отвернется? Я твердила себе, что это просто усталость, перенапряжение, упадок сил, и что сейчас лучше не давить на Элинор, не требовать от нее того, чего она все равно не может дать. Про себя я отмерила срок – месяц; мне казалось, этого будет достаточно, чтобы она пришла в себя и снова стала прежней. Впрочем, в глубине души я надеялась, что, быть может, Элинор заговорит со мной раньше.

Но моим надеждам не суждено было сбыться. Она замкнулась в молчании и говорила лишь по необходимости, да и то была краткой и немногословной. Похоже, эту черту характера она унаследовала от тебя, Фрэнк.

Отмеренный мною месяц был уже на исходе, когда мне представилась возможность поговорить с ней. Ее телефон испустил дух, и его нужно было нести в ремонт. «Это срочно, мама», – сказала Элли таким тоном, словно жить без него не могла. В тот день она как раз должна была идти на курсы по подготовке к шестому классу, поэтому именно мне, хоть я и так оплачивала ее счета, пришлось нести телефон в салон. У меня как раз была вечерняя смена, и когда я сказала, что займусь этим прямо сейчас, Элинор наградила меня таким теплым и признательным взглядом, какого я давно уже не видела.

Мальчишка-продавец в салоне с каким-то непонятным удовлетворением в голосе сообщил мне, что телефону капут. Что же делать, спросила я, и он посоветовал купить новый аппарат, добавив, что сможет перенести всю информацию из памяти и сим-карты на новый телефон – при условии, естественно, что в старом имеются резервные копии номеров, сообщений, контактов и прочего. Мне казалось, что это весьма вероятно, и я заплатила, сколько сказал продавец. Спустя несколько минут он вручил мне полностью готовый к использованию аппарат и, глядя на меня с той снисходительной жалостью, с какой продвинутые телефонные пользователи обычно глядят на женщин в моем возрасте, поинтересовался, какую картинку – с орхидеей или с тюльпанами – я хотела бы установить в качестве фона рабочего стола.

– Не знаю. Это телефон моей дочери, – сказала я, пока он перебирал различные изображения.

– Тогда оставим фон по умолчанию, – сказал он. – Все остальное я сделал в точности так, как было на старом аппарате. Да, напомните вашей дочери, что она должна установить пароль заново. Сейчас телефон не запаролен.

Я знаю, Фрэнк, ты мне не поверишь, но я не хотела смотреть. Ну или почти не хотела. Какая-то часть моей души продолжала сопротивляться тому, что́ я задумала. Рыться в чужом телефоне в поисках улик… Кажется, для этого есть даже специальный юридический термин. Доказательства, добытые незаконным способом, не принимает во внимание даже полиция, не так ли? Кроме того… сколько лет я потратила, пытаясь завоевать доверие Элинор, так неужели я сама, своими руками уничтожу это доверие? Нет, Фрэнк я не сделала бы этого, не будь ситуация такой скверной. Не сделала бы, если бы мы с тобой не балансировали на грани отчаяния, испытав все доступные способы узнать, что же произошло с нашей дочерью, что заставило ее замкнуться. Боясь передумать, я поскорее вернулась в машину и стала просматривать сообщения на телефоне.

Большинство из них были очень старыми – судя по датам, они были получены больше месяца назад. По идее это должно было заставить меня вздохнуть с облегчением; по крайней мере, Элинор отказывалась общаться не только с нами. А вот самая последняя эсэмэска была от Кэти – несмотря на мое не слишком убедительное представление в дверях, она, похоже, не собиралась сдаваться. Это сообщение подруга прислала Элинор буквально вчера.

Пыталась дозвониться, но ты не берешь трубку. Если он зашел слишком далеко, это очень серьезно, и тебе необходимо с кем-то поговорить. Если ты не хочешь, вовсе не обязательно писать заявление в полицию или сообщать обо всем школьной администрации, но поговори хотя бы с мамой или с кем-нибудь, кому ты доверяешь. Пожалуйста, Элли, поговори! Я за тебя волнуюсь!

Меня словно обухом по голове хватили. Перед глазами все плыло, лоб пылал, к горлу подкатывала тошнота, в ушах звенело, а буквы на экране прыгали и качались. Сделав несколько глубоких вдохов, я кое-как успокоилась и прокрутила список сообщений немного назад, пытаясь найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться, чтобы интерпретировать ошеломившую меня эсэмэску иначе, чем я ее поняла. Но ничего я не нашла. Все предыдущие сообщения были от Кэти и представляли собой короткие сообщения типа «Как ты?» и «Возьми трубку».

Потом зазвонил мой собственный телефон. Шэрон из утренней смены заболела, ей пришлось уйти домой, и меня просили приехать на работу пораньше, если я не против. Мое неопределенное мычание было мгновенно истолковано как согласие, а возражать у меня не было сил. Но, прежде чем включить мотор и тронуться с места, я снова вывела на экран последнее сообщение от Кэти и сфотографировала его своим телефоном.

Весь оставшийся день, когда в потоке пациентов возникал хотя бы небольшой перерыв, я доставала свой аппарат и перечитывала сообщение. Должно быть, подсознательно я надеялась, что я его только вообразила и что оно каким-нибудь волшебным образом исчезнет за то время, которая я тратила на то, чтобы проконсультировать пациента, желающего бросить курить или сменить повязку у больного с язвой на ноге. Еще я надеялась, что между тесными строчками сфотографированного мною сообщения каким-то чудом появятся ответы на мои вопросы. Как заговорить с Элинор, как сказать ей о том, что́ я узнала? И еще важнее, с чего следует начать, чтобы хоть как-то исправить положение?

Я даже подумала, не рассказать ли все тебе, Фрэнк. Эта мысль пришла мне в голову одной из первых. Но почему-то мне казалось, что, поступив так, я снова обману доверие Элинор. Было уже достаточно скверно, что я читала ее переписку, но, если бы я рассказала обо всем еще и тебе… нет, это было бы уже явно чересчур. Я не хотела заходить слишком далеко. А если дело обстояло именно так, как я думала, что тогда?.. Ни одна шестнадцатилетняя девушка не хочет, чтобы о таких вещах узнал ее отец. Вот почему в конце концов я решила, что это только мой крест.

Прошло два дня. Все утро я с нетерпением ждала, когда же ты наконец отправишься в магазин за продуктами. И вот это произошло, ты ушел, и мы остались в доме вдвоем. Едва услышав, как отъехала твоя машина, я отставила утюг и оперлась обеими руками о кухонный стол, пытаясь собраться с мыслями и приготовиться к готовой разразиться буре. Телефон лежал у меня в кармане. Знаешь, Фрэнк, чего я больше всего боялась в эти минуты? Я боялась того, что́ я могу узнать через несколько минут. Я боялась собственной дочери. И все же другого выхода я не видела.

– Разве нельзя было постучать? – Элинор уронила телефон себе на грудь. Она была так рада, когда я привезла ей новый аппарат, что даже если ее и беспокоило, что он какое-то время не был защищен паролем, мне она ничего об этом не сказала. Возможно, впрочем, что Элинор была слишком погружена в свои проблемы, и ей даже в голову не пришло, что я могу получить доступ к ее переписке.

Пока я шла через комнату, она смотрела на меня и молчала. Положив на кресло-качалку ее выглаженное белье, я осторожно опустилась на кровать рядом с ней и несильно сжала сквозь одеяло ее худую лодыжку.

Элинор поморщилась.

– Что случилось, Элинор? – Раньше она не боялась прикосновений. – Что с тобой? Все в порядке?

Элинор смотрела куда-то мимо меня. Ее взгляд был устремлен за окно, где виднелась спортивная площадка, но вряд ли именно она так ее заинтересовала. Я сильнее сжала ее ногу и почувствовала, как она отдернулась. Холодные мурашки побежали у меня по спине.

– Послушай, мне нелегко это говорить, но… – Такое начало привлекло ее внимание. Немного привстав, я достала из кармана свой телефон, зашла в раздел «Фотографии» и нашла снимок сообщения Кэти. На поиск у меня ушли считаные секунды – за прошедшие дни я проделывала это так часто, что в моем большом пальце выработалось что-то вроде мышечной памяти. Наконец я протянула телефон Элли и сжалась в предчувствии града упреков и обвинений.

Но их не последовало.

– Там, в салоне… им пришлось взломать твой пароль, чтобы переписать информацию на новый телефон… – начала я, прекрасно понимая, какое это жалкое оправдание тому, что́ я сделала. Если вообще оправдание.

Элинор скользнула по сообщению взглядом. Еще раз. Наконец:

– Я не понимаю, что я должна сказать?

– Расскажи мне, что произошло.

– Только это. – Она коротко кивнула в сторону фотографии на телефоне, потом нажала кнопку, и экран погас. – Один парень на вечеринке зашел слишком далеко. Я не хотела, но я не сказала «нет». Должна была, но… не смогла.

– Что..? – мой голос прозвучал тихо, как шепот, и был хриплым, скрипучим.

– Я действительно не понимаю, что я должна сказать, мама! Я виновата, и я сожалею о том, что случилось. А теперь я стараюсь забыть об этом навсегда. Я хочу, чтобы это ушло… – ее глаза наполнились слезами, и мне тут же захотелось протянуть руку и вытереть эти слезы, как я делала всегда, но Элинор меня опередила и сердито промокнула глаза рукавом.

– Пожалуйста, мама, не будем говорить об этом сейчас.

Целую минуту я смотрела, как она снова и снова накручивает на указательный палец вылезшую из одеяла нитку. Странно было видеть, как мои собственные нервические движения повторились в моей дочери. Сейчас я была ближе к ней, чем когда-либо в течение нескольких последних месяцев, но и обстоятельства были наихудшими из возможных. Вопросы теснились у меня в голове, но я не знала, с какого начать, как его сформулировать. И внезапно, словно под их напором рухнула какая-то стена, я почувствовала острое желание знать, которое перекрыло все остальное.

– Почему?!

– Что – почему?

– Почему ты ничего мне не сказала?

Элинор пожала плечами.

– Я не хотела, чтобы ты во мне разочаровалась.

Что я должна была на это ответить, Фрэнк? Я могла сказать, что это невозможно, что мы любим ее несмотря ни на что, что единственным нашим желанием всегда было только одно – чтобы она была счастлива, но… Ничто из этого не дошло бы до ее сознания. Ничто не подействовало бы, потому что в противном случае мы бы не пришли теперь к тому, к чему пришли.

Прежде чем я снова спустилась в кухню, Элинор заставила меня дать слово, что я ничего не скажу ни полиции, ни школьной администрации, ни тебе. Что я не буду пытаться выяснить, кто он. Она была очень настойчива, она крепко сжимала мою руку и смотрела на меня с такой болью и отчаянием, что я возненавидела бы каждого, кто на моем месте не дал бы этого обещания. Элинор сказала – мол я знаю, и ей этого достаточно. Что вместе мы это как-нибудь переживем, преодолеем. И знаешь – я ей поверила. Мне очень жаль, Фрэнк, но я пообещала Элинор, что никому ничего не скажу.

Вечером того же дня, уже лежа в постели, я со всей отчетливостью ощущала, как сознание собственной вины отдаляет меня от тебя, но продолжала упрямо твердить себе, что поступаю правильно. Я не могла предать Элинор после того, как она мне доверилась. Это было все, чего я когда-либо желала. Я была уверена, что сумею решить проблему самостоятельно и вернуть Элинор нам обоим…

Не могу поверить, что я могла быть такой наивной и глупой!

И той же ночью, пока ты спал, я спрашивала себя, сумел бы ты отыскать того, кто сделал это с нашей Элинор, смог бы ты заставить его страдать так сильно, как хотелось мне? Словно наяву, я видела, как ты бросаешься на него, как сбиваешь с ног, как наносишь ему, взывающему о милосердии, последний удар.

Возникавшая в моем воображении картина была очень убедительной, но в жизни?.. Ты никогда не был вспыльчивым, Фрэнк, хотя в твоей любви к нам и есть какой-то огонь – свирепый, жаркий огонь, который, как мне иногда кажется, сжигает тебя самого.

И все равно я была уверена, что роль мстителя тебе совсем не подходит. А как думаешь ты?..

7

Фрэнк дышал неглубоко, но так часто, что выдыхаемый им воздух не успевал отлететь далеко и снова втягивался обратно – вместе с дурным запахом изо рта, который он, впрочем, не замечал. Сердце стучало часто-часто, напоминая торопливый шаг сотен солдат, каждый из которых спешил выполнить очень важный приказ.

О, Элинор!..

Почему она не решилась довериться ему? Он бы никогда не стал ее осуждать или обвинять. Это было просто немыслимо! Не теперь, когда вместе с ходом времени его любовь сделалась всеобъемлющей, широкой, как крылья, не зависящей от каких-то внешних обстоятельств. Всю жизнь Фрэнк не без тайной гордости считал себя человеком отзывчивым, располагающим к себе одним только выражением лица – таким, к кому большинство людей без колебаний обратилось бы с просьбой помочь перенести их чемоданы по лестнице или посторожить багаж, пока они отлучатся в туалет. Теперь же он ощущал себя притворщиком.

Он с самого начала понял, что произошло неладное. Не понять это было невозможно. Тем вечером, стоило только Элинор войти в прихожую, как он сразу заметил, какое у нее растерянное, несчастное, искаженное болью лицо. И на следующий день, когда она упорно отвергала любые его попытки поговорить с ней, он только утвердился в своей первоначальной мысли: что-то случилось. Он, однако, так боялся потерять то, что осталось от его дочери, которая за считаные часы превратилась в тень прежней Элинор, в туман, который может развеять любой сквозняк, что предпочел в дальнейшем вовсе избегать любых разговоров, окончательно ее предав.

Но разве так трудно было догадаться? Вечеринка. Выпивка. Ровесники-подростки. Что-то, в чем Элинор совершенно очевидно была не виновата, пусть она и утверждала обратное. Нет, догадаться было совсем нетрудно, но он не догадался. Было ли это свойственное многим отцам желание как можно дольше оставаться в неведении или просто слепая вера в человеческую порядочность? В чем бы ни была причина, Фрэнк так и не сделал самоочевидного и наиболее правдоподобного умозаключения.

Но теперь он знал и не мог избавиться от мелькавших в мозгу образов и картин одна отвратительнее другой. Разорванная блузка, жадные шарящие руки, задранная юбка и так далее… Но хуже всего было видение отвернутого лица Элинор, словно она больше не хотела иметь ничего общего с собственным телом. Отвращение пополам с бессильной яростью охватило его. Он не хочет этого видеть! Не хочет!

Фрэнк с такой силой провел ногтями по странице, что в одном месте даже разорвал тонкую бумагу.

Самую сильную ярость вызывала в нем собственная неспособность защитить Элинор. Родители на то и родители, чтобы обладать особой чувствительностью, интуицией, которые позволяют им почувствовать, угадать, что с их ребенком стряслась беда. Он болеет – и у тебя бурлит в животе, ему грустно, и твоя голова раскалывается от боли, с которой не сладит ни один аспирин. Все твое – мое. Все твое – и еще кое-что сверх этого. Вот только почему эта чертова интуиция не сработала в тот злосчастный вечер, когда они увлеченно хихикали над коллегами, поднимали тосты за его успех, перебрасывались анекдотами и носили в мойку липкие от остатков салатной заправки блюда? Этого Фрэнк не знал. Ну и что он после этого за отец?

Фрэнк так долго сидел сгорбившись, что тупая, ноющая боль в спине превратилась в короткие, острые вспышки. Это протестовали позвоночные диски, сжатие которых, как утверждал физиотерапевт, были вызваны его ростом, постоянной ездой на велосипеде и особенностями его образа жизни, который Фрэнк в свои шестьдесят семь не имел ни малейшего желания менять. Чтобы успокоить боль, он откинулся назад вместе со стулом, едва не поставив его на задние ножки, и закрыл глаза, надеясь хоть ненадолго отгородиться от нахлынувших на него неприятных озарений и картин. Когда же Фрэнк снова их открыл, то увидел перед собой Мэгги, выговаривавшую ему за то, что он снова задремал за столом, хотя, по его же собственным словам, у него было полно дел. И как она только узнавала, что он не работает, а спит?

Мэгги…

Когда он спрашивал ее: «Что случилось?» или «В чем дело, Мегс?», то выпаливал свои вопросы в том риторическом запале, который уже сам по себе показывает, что на самом деле никакого ответа ты не ждешь. Сейчас Фрэнк не мог припомнить ни одного случая, чтобы она хотя бы открыла рот, чтобы поделиться с ним тем, что узнала, но справедливо было и то, что сам он ни разу не взял достаточно длинную паузу, чтобы Мэгги успела это сделать.

Ну а если разобраться как следует, почему он все же решил, что должен знать? Вряд ли он сумел бы достичь лучших результатов, чем Мэгги, которая, насколько Фрэнк знал, сделала все, что только в человеческих силах. Почему он повел себя как кухонный табурет, которому глубоко плевать на Элинор? Да, он хотел поддержать Мэгги. А еще ему хотелось, чтобы дочь перестала упорно все отрицать и доверила ему свою тайну. Может быть, Элинор считала, что его любовь зависит от каких-то условий? Что ж, если быть честным, – если быть до конца честным, – то где-то очень глубоко в его душе все же жила какая-то детская ревность, вызванная ощущением того, что он не первый, а все-таки второй. Пусть любимый, но все-таки, все-таки… Таков был основной недостаток обусловленной природой необходимости иметь двух родителей: один из них всегда будет вторым.

Прижав друг к другу большой и указательный пальцы обеих рук, Фрэнк крепко сплел остальные и некоторое время сидел, не шевелясь. Потом он поднял по-прежнему соединенные указательные пальцы ко лбу и провел ими по покрытой глубокими морщинами коже, словно прикладывая к голове ствол воображаемого револьвера. «Я уверена, что роль мстителя тебе не подходит. А как думаешь ты?..» Да, Мэгги хорошо его изучила. Из него получился бы самый худший мститель в истории. Он бы бесконечно откладывал, колебался, искал всевозможные предлоги, чтобы избежать решающего столкновения. Нет, это вовсе не означало, что Фрэнк не умел сражаться, просто его война была другой – тихой, никому не бросавшейся в глаза.

Выровняв стул, Фрэнк наклонился вперед и едва не застонал от мучительной ломоты в глазах, вызванной утомлением или, лучше сказать, хронической усталостью. Он часто испытывал эту усталость с тех пор, как события вырвались из-под контроля. Вопреки ожиданиям, словно по какому-то извращенному закону, чем старше Фрэнк становился, тем меньше спал, и это не могло на нем не сказаться, хотя гораздо сильнее действовала на него потеря той связи с Элинор, которая начала распадаться, точно бумага на дожде, в тот вечер, когда с ней случилась беда. Тщетно он пытался покрепче ухватить расползающиеся белые волокна, которые нельзя было уже ни собрать, ни удержать.

Сыграла свою роль и постоянная, неутихающая тревога. Фрэнк ни на минуту не переставал беспокоиться о дочери, даже когда Элинор, как ему казалось, немного оправилась. Где она? С кем?.. Если ты отец, от этой тревоги тебе не избавиться до самого конца.

Остался один день…

Можешь считать меня эгоисткой, Фрэнк, но я действительно рада, что меня нет рядом и я не вижу, как ты все это воспринял. Правда, тебе всегда удавалось сохранять вид непроницаемый и спокойный – еще одна черта, которую Элли унаследовала от тебя, но не забудь, что я знала и любила тебя на протяжении четырех десятков лет. Этого достаточно, чтобы я научилась видеть тебя насквозь, понимать тебя лучше, чем самое себя. Как наяву я вижу, как ты нервным движением поправляешь очки и как твой взгляд на мгновение убегает в сторону, прежде чем снова обратиться к возникшей перед тобой проблеме. Так ты обычно смотрел на Элинор, когда все начало разваливаться.

Как бы ты ни прятал свою боль, Фрэнк, она все равно видна. Она была видна все эти недели и месяцы. Я знала, что ты страдаешь. После того как прошло первоначальное потрясение, и я поняла, что ты не станешь разговаривать со мной, сколько бы я ни плакала и не умоляла, мне оставалось только смириться и наблюдать за тобой, когда мы оставались дома вдвоем, и между нами не было стен или закрытых дверей кабинета или кухни. За ужином я наблюдала, как осторожно ты подхватываешь вилкой тушеную фасоль, боясь, что твоя рука может дрогнуть, выдав твое состояние. Когда мы чистили зубы, я следила за движением твоего подбородка в надежде, что ты случайно забудешься, разорвешь тишину и, выдувая изо рта мятные пузыри зубной пасты, пробормочешь извинения или объяснения.

По той же причине я никогда не засыпала, пока ты тоже не ложился. Впрочем, спать без своих снотворных таблеток я все равно не могла. Мне даже нравилось прислушиваться к тому, как ты чертыхаешься, с завидной регулярностью опрокидывая корзину с грязным бельем, и как стучит по полу пряжка твоего ремня. Это означало как минимум что хотя бы мой слух меня не подводит. А как максимум – что я не одна в этих стенах, где слышится только мой собственный голос. И что я не сошла с ума.

Впрочем, время еще есть. Остался один день…

Я начинала плакать, стоило мне только почувствовать, как твое теплое тело прижимается к моему. Я плакала конечно не каждую ночь, но почти каждую. Я знаю – ты чувствовал это, потому что ты крепче обнимал меня, прижимаясь губами к моей шее. Порой именно после этого начиналась наша физическая близость. Не могу сказать, на чьей стороне была инициатива. Наше желание было обоюдным, равносильным. Лишь недавно мне пришло в голову, не была ли эта близость единственным средством навести мосты через разделившую нас пропасть. Как бы там ни было, в течение этих нескольких блаженных минут мне казалось, что все опять по-прежнему и что ничего страшного не произошло. Мы словно возвращались в первые дни нашей совместной жизни, когда у нас еще не было ребенка, не было Элинор – возвращались на ту узкую, односпальную кровать в съемной квартире, где мы могли не бояться, что помешаем спящим за стенкой Эди и Джулс.

Только вчера, когда мы отдыхали, насытившись друг другом, я подумала: вдруг именно сейчас я снова услышу твой голос, твои обращенные ко мне слова? Шесть месяцев осточертевшего молчания, наполненные обманом дни и отчаяние такое глубокое, что я готова была закричать лишь бы услышать звук, ощутить вибрацию воздуха, дались мне нелегко. И все же я продолжала считать, что рано или поздно мое терпение поможет мне до тебя дотянуться. Почему ты замолчал? Почему? Почему?.. Не знаю, но все еще надеюсь узнать, хотя времени осталось совсем мало. Вернее, почти не осталось. И все же я продолжаю убеждать себя, будто я видела, как твои губы едва заметно шевелятся, а на лице отражается неодолимое желание заговорить. Нужна лишь самая малость, чтобы ты нарушил затянувшуюся тишину. Увы, это продолжается лишь мгновение. Твое лицо снова становится неподвижным, и мы лишь устремляем пустые взгляды в темноту, как мы делали с тех пор, как Элинор отгородилась от нас стеной.

Вся причина в этом, не так ли? Кто-то словно повернул выключатель-диммер, пригасив ослепительный свет нашей яркой звезды, которая с тех пор только тлела, как умирающее в камине пламя. После того страшного вечера наша Элинор стала таять, превращаясь в призрак, в тень, в гипсовый слепок с оригинала. В нашем доме как будто поселился посторонний человек, который был нам абсолютно незнаком, хотя это мы его вырастили и воспитали.

Мы пытались что-то исправить, вернуться к нормальной жизни. Когда она начала учиться в шестом классе, мы надеялись, что привычная рутина занятий рано или поздно вернет нам прежнюю Элли. Мы с тобой нуждались в этом так же сильно, как и она сама. На работе я с трудом могла сосредоточиться на том, что делаю. Впервые с тех пор как родилась Элинор, я утратила способность контролировать картины и образы, которые так и мелькали у меня перед глазами. Я делала пациенту анализ крови и видела, как Элинор, испуганная и растерянная, сидит на унитазе, истекая кровью после насилия. Каждый раз, когда я видела молодого мужчину, который развинченной походочкой входил в приемную, небрежно опирался на конторку регистратуры и, расставив локти, принимался развязно и вкрадчиво ворковать с дежурной медсестрой, я представляла себе, как он уводит за собой в темноту спотыкающуюся на каждом шагу Элли. И так далее…

Мое положение было безвыходным. Я попала в ловушку, Фрэнк! Кому я могла рассказать, с кем поговорить? Не с тобой, потому что боялась оттолкнуть от себя то, что еще оставалось от моей дочери. Не с Эди. Не с коллегами. Да и обещание, как ни крути, есть обещание. Вместо этого я с пугавшей меня самое маниакальной настойчивостью стала изобретать способы хоть чем-то помочь Элли. Я пачками запихивала в ее школьный рюкзачок рекламные листовки с адресами кризисных центров психологической помощи, но стоило ей вернуться домой, как эти листовки снова оказывались у меня в руках. «Не нужно, мам. Правда, не нужно…»

Когда я снова заговорила с ней, тебя не было дома. Это случилось месяца через четыре после страшного вечера, когда отчаяние уже прочно укоренилось в наших с тобой сердцах. Вернувшись с работы, я поднялась наверх, чтобы переодеться, но остановилась напротив дверей ее спальни, набрала в грудь побольше воздуха и вошла.

– Привет. Как дела?

Элинор просматривала что-то в телефоне и на секунду приподняла голову. Этот жест означал, что она меня слышала, но не выдавал ничего, кроме растерянности и метаний.

– У меня для тебя кое-что есть. – Я достала из сумочки и протянула ей помятый лист бумаги, который распечатала на больничном принтере перед уходом.

– Что это? – Элинор села чуть прямее и расправила листок на коленях.

– Это адрес очень хорошего специалиста. Ты можешь побеседовать с ним частным образом, хотя ты еще несовершеннолетняя. Я знаю, тебе не хотелось бы, чтобы я или твой отец присутствовали при подобных разговорах, поэтому я подумала… подумала, что так будет лучше. Ты сможешь пойти к нему одна. Вопрос с оплатой я потом улажу.

Она долго не отвечала, потом я неожиданно услышала:

– Спасибо, мам.

Это было настоящее чудо, Фрэнк! Чтобы не испытывать судьбу, я повернулась, собираясь уходить, но Элинор протянула руку и схватила меня за рукав.

– Я серьезно, мам. Спасибо! – Она встала, и мы обнялись – довольно неловко, и все же эти несколько секунд успокоили меня, остановив бешеный сумбур моих мыслей.

Через три дня, примерно в то время, когда должен был заканчиваться прием у специалиста, мне позвонили на работу. Это была сама Амелия – доктор психологии – которая сообщила мне, что Элинор не явилась. Я ничего не могла понять! Быть может, мне следовало проследить, чтобы она пошла к врачу или даже самой пойти с ней? Как ты думаешь, Фрэнк?.. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы Элинор подумала, будто мы махнули на нее рукой, но, если бы, повинуясь материнскому инстинкту, я продолжала цепляться за нее, словно за спасательный плот посреди бушующего океана моих страхов, она могла оттолкнуть меня уже навсегда. Да, я знаю, ты скажешь – нужно было предоставить ей свободу в разумных пределах, но в том-то и беда, что я никак не могла определить для себя эти пределы.

С самого начала Элинор на всех парах неслась к пропасти словно автомобиль с испорченными тормозами. Но разве не мы должны были остановить ее, Фрэнк? Разве не для этого существуют родители? Несколько раз ты спрашивал, почему я не сделаю ей выговор, если каждый вечер, во время очередного мучительно-молчаливого «семейного» ужина, Элинор сначала гоняет еду по тарелке, отделываясь от всех вопросов односложными восклицаниями, а потом сразу же уходит к себе. Нет, ты, как и я, вовсе не рвался в воспитатели; просто тебе необходимо было подтверждение, что мы поступаем правильно, обращаясь с дочерью столь мягко и нетребовательно.

После окончания первого полугодия учебы в шестом классе мне на мобильный стали приходить тревожные звонки. Нас, родителей, приглашали на консультацию. Получив первый звонок, я почувствовала, как мое сердце оборвалось и провалилось куда-то очень глубоко. Нет, с успеваемостью у Элинор все было в порядке – с этой стороны никаких претензий к ней не было, но учителя жаловались, что она совсем не работает в классе. Некоторые обратили внимание на ее усталый вид, а школьная медсестра заметила, что Элли теряет в весе. Я сама отвела нашу дочь в школьный изолятор и сидела там, пока ее взвешивали. «Каждый человек должен кушать, Элинор, иначе он не будет ноги таскать! Я знаю, многие девушки в твоем возрасте хотят быть стройнее, но надо же и меру знать!», – сказала я ей в надежде, что в конце концов к ней вернется аппетит.

В тот вечер, за ужином, Элинор действительно съела чуть больше, чем обычно. Это был прогресс, крошечный, но все-таки прогресс. Я так боялась все испортить, что когда Элинор легла, я потихоньку поднялась наверх и ждала возле двери спальни, пока не услышала ее негромкий храп («Наша трюфельная свинка» – так ты называл Элли, когда она была еще совсем маленькой, но я сомневалась, что сейчас ей это прозвище понравится). Убедившись, что Элинор крепко спит, я прокралась в комнату и опустилась на пол, прислонившись спиной к гармошке радиаторной батареи. Довольно скоро спину мне стало припекать, но я еще долго терпела, не осмеливаясь двинуться с места.

– Вернись ко мне! – шепотом позвала я. – Пожалуйста!

Элинор не пошевелилась, не проснулась. А если и проснулась, то мне она об этом так никогда и не рассказала. Знаешь, Фрэнк, чего мне больше всего не хватало, когда она уехала в университет? Вот этого. Этих вошедших в привычку долгих ночных дежурств, на протяжении которых я сидела на полу в ногах ее кровати. Одной рукой я упиралась в ковер, а другой тянулась к ней – тянулась, но не прикасалась из страха, что могу ее разбудить. Мне никогда не надоедало смотреть на нее, прислушиваться к ее дыханию, следить, как она мечется во сне от одного края кровати к другому.

Я надеялась, что если я буду смотреть на нее по ночам, тогда с ней больше ничего плохого не случится. Ах если бы ты только знал, Фрэнк, как трудно мне это писать! Женщине в моем возрасте не пристало быть настолько наивной, хотя, наверное, не в одной только наивности было дело. Я просто не знала, что еще можно предпринять. Я хотела быть ей хорошей матерью, хотела помочь, хотела все исправить. Теперь я знаю – наконец-то знаю – в чем была моя главная ошибка. Я слишком многого хотела, слишком много думала – и сейчас я ненавижу себя за это.

Никогда, никогда я не перестану винить себя в том, что случилось с Элли. С тех пор как она подтвердила то, что я узнала обманным путем, не было дня, чтобы я не думала о том, что еще я могла бы для нее сделать. Отвести к врачу под конвоем? Принудительно кормить ее четырежды в день? Забрать из школы и отправить куда-то очень далеко, в другой город? В другую страну? Каждый из этих вариантов я тщательно и подолгу обдумывала, но ни один не показался мне хотя бы похожим на ключ к решению проблемы.

А ты, Фрэнк? Ты тоже винишь себя в том, что случилось?

Стоя у окна кабинета, Фрэнк смотрел сквозь щель в жалюзи, как трое соседских детей нехотя бредут к автобусной остановке. Восемь утра, пора в школу… Насколько он помнил, еще не было случая, чтобы старший мальчишка не слушал что-то в телефоне: наушники на тонком проводе он либо вставлял в уши, либо вешал на шею, где они болтались как полотенце у ресторанного вышибалы, которому еще только предстоит нарастить мускулы. По случаю теплой погоды на нем была рубашка с коротким рукавом – такая, как сейчас носят все, и Фрэнку было хорошо видно, что кожа на бицепсах и локтях мальчишки густо покрыта темно-розовыми прыщами. Он никогда не улыбался и не разговаривал с братьями; должно быть, поэтому каждый раз при взгляде на него Фрэнк испытывал какую-то непонятную тревогу.

У них так и не дошли руки починить жалюзи, поэтому сейчас Фрэнк не мог наглухо отгородиться от окружающего мира, который с наступлением утра проснулся и наполнился воспоминаниями. В какой-то момент, едва ли отдавая себе отчет в своих действиях, он выбежал из кабинета на лестницу и, прижимая ежедневник к груди, ворвался в комнату Элинор. Здесь ему пришлось включить свет. Комната была в том же виде, как и тогда, когда Элинор ночевала здесь в последний раз: шторы задернуты, обстановка скудная, никаких личных вещей ни на столе, ни на полках. Просто комната.

Машинально оглядевшись по сторонам, Фрэнк сел на пол спиной к батарее и вытянул перед собой ноги. Для большего удобства он уперся ладонями в ковер и почувствовал под пальцами упругий ворс. Мэгги так много делала – звонила врачам, разбиралась со школой, охраняла их дочь, пока та спала… Поистине, она горы свернула, и все же этого оказалось недостаточно. Рана Элинор оказалась слишком глубокой. Слишком личной. Именно по этой причине Фрэнк думал (хотя и не был уверен полностью), что поступил совершенно правильно, когда не стал проявлять чрезмерную настойчивость. Нет, он что-то говорил, что-то предпринимал, и все же его не оставляло ощущение, будто все это время он только и делал, что, подняв перед собой руки в знак того, что уступает («Прости, что спросил». «Как хочешь». «Будь по-твоему!»), задом пятился из комнаты дочери, остро ощущая полную свою ненужность. Не его это дело… Это, впрочем, не означало, что ему было все равно. Как раз наоборот.

Что он делал, пока Мэгги сидела здесь, на этом самом месте, протянув руку к их спящей дочери? Да то же самое, чем он занимался в последние шесть месяцев, хотя, быть может, и в меньших масштабах. Он молчал. Ты тоже винишь себя в том, что случилось? Да. Будь у него в руках ручка или карандаш, он бы большими жирными буквами написал это «ДА!» под ее вопросом.

Конечно, я виню себя, Мэгги. Именно это я и собирался сказать.

Остался один день…

Странная вещь – вина́. За последние несколько месяцев у меня было достаточно времени, чтобы подумать об этом как следует. Причины, я думаю, очевидны, хотя было и несколько неочевидных.

Итак, вина… Она незаметна, но она всегда рядом, даже когда изо дня в день занимаешься привычными домашними делами. Она просыпается вместе со звонком будильника, чтобы уколоть в самое сердце, она за каждым резким замечанием, которыми словно пунктиром прострочен рабочий день, она – в неослабной тревоге, которая не дает заснуть по вечерам. И все равно жизнь шла своим чередом. Элинор должна была ехать в университет вне зависимости от того, насколько каждый из нас понимал – или не понимал – меру своей ответственности.

И вины.

Родителям было бы куда проще, если бы для них была верна старая пословица «с глаз долой – из сердца вон». Когда Элли уехала в Манчестер, мне стало только тяжелее. Пока она оставалась дома, я еще могла утешать себя тем, что, несмотря на все страшные перемены, многие маленькие уголки ее души и черты характера оставались ими не затронуты. Я узнавала прежнюю Элли и в том, как она режет на четвертинки яблоко, прежде чем съесть, и в том, как она при этом сосредоточенно прикусывает нижнюю губу. Наверное, на бумаге это выглядит смешно, даже глупо. Что за пустяки, в самом деле?! Но что делать, если эти пустяки – все, за что ты можешь держаться? Если это все, что у тебя осталось?..

Ты, Фрэнк, наверняка тоже это понимаешь.

Когда Элинор начала учиться в университете, эти знакомые черточки почти полностью исчезли. Да, в первые два года она еще навещала нас, но так редко и нерегулярно, что едва заметные перемены оказались скрыты под толстым слоем холодной отчужденности. Элли перестала обедать с нами в кухне и не спускалась в гостиную, чтобы посмотреть телевизор. Даже когда она по необходимости покидала свою спальню наверху, она никогда не заговаривала с нами по собственной воле. Она все больше отдалялась, и мы ясно видели это, но мешкали. Мы ничего не предприняли, а потом стало уже поздно: Элли оказалась во власти болезни. Это ведь была именно болезнь, не так ли? Думаю, для нас обоих это было вполне очевидно.

На третьем курсе она приехала домой в конце первого семестра – незадолго до того, как вовсе бросила учебу. Мы не видели ее с лета, да и тогда Элли приехала всего на одну ночь. Я строила грандиозные планы, надеясь, что мы сумеем в полной мере компенсировать долгую разлуку, но она вела себя так, словно жила в гостинице, предоставляющей номер с завтраком – да и к завтраку-то она едва прикасалась. Всего через несколько дней мне уже захотелось сделать что-то, чтобы убедить себя: у меня действительно есть дочь, и этот ее приезд мне не снится. Я даже достала из буфета наш старый фотоальбом и несколько часов перебирала карточки с еще совсем юной Элинор, сделанные задолго до того, как все полетело кувырком. Особенно долго я рассматривала снимки, на которых она улыбалась. Вот Элли на летнем празднике выуживает из бассейна «счастливую» утку [27], а вот ты, держа нашу девочку под мышки, раскручиваешь ее как пропеллер, и она смеется, смеется, смеется, широко раскинув ноги в полосатых чулочках. Куда она девалась, та Элли? В какую даль ушла?.. Ужасно жаль, что не существует телефона доверия для родителей, которые перестали узнавать собственных детей.

Я рассматривала фотографии, гладила рукой каждую драгоценную, дорогую мне улыбку и жалела, что не берегла их раньше. Мне не хватало ее смеха, ее любопытства, ее света, который озарял каждую комнату, куда она входила. Мне не хватало ее, хотя она и сидела сейчас у себя в спальне в нескольких ярдах над моей головой.

Но она не сидела в спальне. Неожиданно войдя в гостиную, Элинор застала меня, так сказать, на месте преступления.

– Можно мне посмотреть?

Но я так растерялась, что не могла вымолвить ни слова.

– В таком случае не буду мешать…

– Нет, нет, конечно, смотри!.. – Я подвинулась к краю дивана, давая ей место. Некоторое время Элинор молча листала альбом, потом спросила:

– А какая фотография твоя самая любимая?

– Фотография?

– Да.

– Трудно сказать сразу, их так много… – Я перевернула альбом на несколько страниц назад, прозрачные пластиковые карманы шуршали под моими пальцами и укладывались друг на друга.

– Вот эта, – сказала я какое-то время спустя.

На этой фотографии ты и Элинор были сняты за кухонным столом. Судя по надписи на обороте, на снимке был запечатлен десятый день рождения Элли, но даже если бы этой надписи не было, догадаться было несложно, потому что на столе стоял ее любимый торт с бананом и карамелью с воткнутой в него единственной свечой. Должно быть, вас что-то рассмешило, потому что вы оба, согнувшись от хохота, склонились над тортом, почти соприкасаясь лбами. Глаза у вас обоих были закрыты, рты растянулись в широких улыбках, лица излучали веселье и ничем не омраченную радость.

– А тебе? Какие фотографии нравятся тебе? – осмелилась спросить я.

Элли немного помедлила, потом потянулась к альбому, и я почувствовала, как во мне зажегся робкий огонек надежды. Робкий, обманчивый, слабый.

Именно тогда я и заметила это – красный след от укола в самой середине ее запястья.

Элинор перехватила мой взгляд и сразу все поняла. Еще мгновение, и она отдернула руку, пряча запястье в рукаве и разрывая едва установившуюся между нами связь. Почти сразу она попыталась уйти, но я успела схватить ее за руку. На мгновение мне показалось, что даже сквозь ткань я нащупала грубый, словно от укола шилом, шрам, но, быть может, мне это просто показалось.

– Элинор!..

– Пусти!

– Сначала объясни мне, что это такое?!

– Что тут объяснять, мама?

– Но… что ты с собой сделала? – прошептала я.

Должно быть, именно в этот момент я заплакала. Я так думаю, потому что Элинор перестала вырываться.

– Я не хотела сделать тебе больно, мам. Ты мне веришь?

Я глубоко вздохнула, почувствовала исходящий от нее запах шампуня – и расплакалась еще сильнее. Элли всегда любила шампунь с запахом яблок. Совсем как ты, Фрэнк.

– Не надо, мам! Пожалуйста, не плачь!

Я пыталась что-то сказать, но только что-то лепетала и всхлипывала, лепетала и всхлипывала. Элинор придвинулась ближе и, наклонившись, поцеловала меня в лоб. Когда она успела так вырасти? Как она сумела поменяться со мной ролями, превратить меня в нуждающегося в утешении ребенка?

– Позволь нам тебе помочь! – взмолилась я, хватая ее за складку свитера.

Я все-таки перегнула палку, и она, молча вырвав у меня свитер, ушла к себе в комнату. А минут через десять, пока я сидела в туалете, сжимая голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, Элинор протащила по лестнице свою дорожную сумку и покинула наш дом. Я не успела с ней даже попрощаться.

Когда Элли была маленькой, мы могли исцелить все, что угодно: синяки, ссадины, обиды и разочарования. Не было такой беды, с которой нам было не под силу справиться. Но вот она стала взрослой, – если не по разуму, то по физическому развитию, – и я уже ничем не могла ей помочь. Именно это она хотела мне сказать, когда вырвалась из моих объятий, ведь так? А знаешь, что было хуже всего, Фрэнк? Я хотела только одного – сделать так, чтобы у нее все снова было хорошо, и не смогла. Не сумела.

Я подвела ее, Фрэнк.

Подвела… В последнее время Фрэнк часто повторял это слово и про себя, и вслух, и каждый раз ему чудился в нем тоскливый, исполненный бесконечного отчаяния вой. Подвела… Подвел… Для родителей это, наверное, хуже всего. И самое страшное заключалось не в том, что это могло случиться – и случалось, а в том, что к этому нельзя было подготовиться. Когда это случалось, мать или отец оказывались со своим фиаско один на один. Подвели. Обманули ожидания. Предали…

Внезапно ему снова захотелось оказаться в палате у Мэгги (и пусть вокруг по-прежнему перемигиваются и попискивают странные приборы, пусть шуршит ее казенная ночнушка из грубого коленкора), чтобы еще раз прикоснуться к ее чистой, сухой, прохладной коже. «Это не ты ее подвела, – скажет он. – Это я подвел».

На протяжении довольно длительного времени Фрэнку казалось, что он ведет себя совершенно правильно. Он не впадал в панику. Не делал ничего, чтобы оттолкнуть Элли. Но каждый раз, когда он ей уступал, Элинор продвигалась вперед, преодолевая очередной запрет, и тогда он поспешно корректировал свои взгляды сообразно новому положению вещей, а потом твердил себе, что по-прежнему Поступает Совершенно Правильно. Когда-то, когда летними вечерами они вместе сидели во дворе под звездами, Элинор заговаривала с ним, только когда сама этого хотела. А раз так было раньше, почему это не может повториться снова?

Потому… Это была болезнь. Страшная болезнь, и Мэгги только что подтвердила это в своем ежедневнике. Если бы речь шла о чем-то другом, более понятном, Фрэнк бы как-нибудь выдержал. Если бы речь шла, скажем, о железистой лихорадке, они бы просто перетерпели и дождались, пока она пройдет. Если бы Элинор нуждалась в почке, он бы отдал ей свою. И две бы отдал! Но что делать, если речь идет о зависимости, а больной отказывается от всякой помощи? Что?!

Впрочем, в глубине души Фрэнк хорошо понимал, что́ он делал. Он малодушно питал зависимость Элинор, потому что не знал, как быть.

Он еще раз перечитал последнюю страницу с рассказом Мэгги о том, как она пыталась в последний раз достучаться до дочери. Он отчетливо представлял, какие у нее тогда были глаза, молящие, затуманенные подступившими слезами. «Просто поговори со мной. Поговори! Расскажи, что тебя тревожит. Я с тобой. Я сделаю все, чтобы тебе помочь». После того как Фрэнк перестал разговаривать с Мэгги, он слышал эти слова достаточно часто – особенно в первые недели, когда она разрывалась между собственными разлетевшимися надеждами и его разочарованием, которое окончательно выбило почву у Фрэнка из-под ног.

Так что подвел он не только Элинор.

И, как будто этого было мало, он вспомнил свое фиаско в больнице, когда признание, уже готовое сорваться у него с языка, так и осталось невысказанным. Что же ему помешало? Дейзи, подтолкнувшая его к двери? Громкий сигнал какого-то аппарата? Ринувшиеся в палату консультанты и врачи? Нет, все это отговорки, оправдания, которые он приготовил заранее, потому что знал: он в очередной раз подвел Мэгги. Но теперь – довольно! Как только его пустят обратно, он скажет ей все прямо с порога. Он расскажет все без утайки, а потом предаст себя на ее суд. Он будет молить ее о прощении пока хватит воздуха в легких.

В первый раз Фрэнк так и не сумел ничего ей сказать, и не хотел повторить ту же ошибку снова.

Остался один день…

Сколько раз мы видели ее за последние несколько лет, Фрэнк? Раз пять? Шесть? Пожалуй, не больше. Я как-то пыталась подсчитать, но не смогла: все ее приезды были какими-то слишком одинаковыми, и в памяти от них остались только наши отчаянные попытки вызвать Элли на откровенность и помочь, да еще наша полная неспособность сделать и то и другое.

Я пыталась ей звонить, но она почти сразу клала трубку. Из дома на Альбемарле-стрит Элли съехала вскоре после того, как бросила университет. После этого она постоянно переезжала с места на место, сменив несколько временных работ. «Ночую у друзей», – сказала она мне однажды. Звучало это достаточно невинно, но мне тогда показалось, что Элли подвергает себя серьезной опасности.

Одно время я даже хотела обратиться в полицию.

– И что ты им скажешь? – поинтересовался ты, разворачивая меня лицом к себе (когда мы ложились в постель, ты так плотно прижимался ко мне сзади, что между нашими телами не оставалось ни малейшего зазора. Из-за этого ты и прозвал меня «Мэгги-вкладыш»).

– Скажу… что она пропала.

– Но она никуда не пропала, Мегс. Просто она не дома, не с нами. Да и что сможет сделать полиция?

– Они смогут ее найти.

Тогда ты сказал – для этого Элли должна хотеть, чтобы ее нашли, а потом добавил, что она, все же, присылает нам сообщения. Пусть не часто, но пропавшие люди обычно так себя не ведут. И еще ты сказал, что ей нужно время.

– Сколько, Фрэнк? Сколько?!

– Этого я не знаю. – Кровать под тобой как-то неопределенно крякнула, да и в твоем голосе я не услышала уверенности.

– Я скучаю по ней, Фрэнк.

– Я знаю, Мегс. Я тоже по ней скучаю.

Мы не видели Элли месяцами, и все время, пока она была не с нами, я почти физически ощущала ее отсутствие. Мне нужно было видеть ее, слышать ее голос. Я тянулась к ней всем своим существом, и глаза у меня постоянно были на мокром месте. Спала я мало и почти не ела. Она была моим единственным лекарством, наркотиком, без которого я не могла обходиться. Когда Элли приезжала, я испытывала самую настоящую эйфорию, а когда уезжала… Когда-то я и представить себе не могла, что могу чувствовать себя настолько угнетенной и подавленной.

А теперь постарайся понять, насколько глубоким стало мое ощущение вины, когда я начала бояться ее возвращений. Невозможно представить себе наркомана, который боится вожделенной дозы, а вот я – боялась. К счастью, ты всегда старался первым подойти к двери, чтобы у меня было время приготовиться – а то и просто для того, чтобы привести ее в порядок. Ты всегда был очень внимателен ко мне, Фрэнк, и я никогда не забуду, что́ ты для меня делал. Каждый раз я оставляла тебя встречать Элинор, а сама запиралась в ванной, открывала оба крана на полную и смотрела, как горячий пар каплями оседает на зеркала, на окна и шкафы. В ванну я никогда не ложилась. Какая расточительность, правда?..

К тому моменту, когда я выходила из ванной, ты уже успевал дать ей денег. Ты никогда об этом не упоминал, но я догадывалась. И все равно, на следующий ли день или позже, я обнаруживала, что моя сумочка открыта, а деньги исчезли. В конце концов я перестала брать зарплату наличными и даже хотела сказать тебе, чтобы ты делал то же самое, но промолчала. Я была уверена, что ты меня не послушаешь. Что бы она стала делать без твоих десяток и двадцаток? Даже подумать об этом мне было страшно.

Запирать Элинор я не хотела. Нельзя же держать собственного ребенка под замком, словно в тюрьме. Однажды мы попробовали серьезно с ней поговорить, но… «Серьезно поговорить» должно было бы означать, что мы сумеем заставить ее выслушать нас, в действительности же было наоборот. Это не мы пытались наставить ее на путь истинный, это она перечисляла нам то, что мы должны делать и чего не должны (главным образом – не лезть не в свое дело), и в ее голосе звучали такие горечь и гнев, что… Да что я тебе рассказываю, Фрэнк! Вряд ли ты сумел это забыть.

Года через четыре после того, как Элли бросила университет и месяцев через пять после того, как мы видели ее в последний раз, она нашла какую-то работу в окрестностях Оксфорда. «Можно я пока поживу у вас? – сказала она. – Временно». На практике это обернулось тем, что она приходила и уходила в любой час дня или ночи, брала, что вздумается, и исчезала, прежде чем мы успевали ее остановить.

Знаешь, Фрэнк, что я вижу теперь, стоит мне только закрыть глаза? Какая картина встает передо мной почти каждую ночь?.. Тот вечер, когда ты застал ее с моей сумочкой в руках. Но это не ты, а она схватила тебя за плечи и тащила вдоль коридора к лестнице. На полпути ты зацепился за радиатор отопления, колени у тебя подогнулись, и ты едва не потерял равновесие. Лицо у тебя было такое, что я поняла: ты готов к чему угодно.

– Элинор, прекрати!.. – я обхватила дочь сзади за пояс и потянула изо всех сил, стараясь оторвать ее от тебя. Еще никогда я не видела Элинор такой грубой, некрасивой, страшной. Раньше она всегда держала себя в руках, но сейчас, казалось, в нее вселился какой-то злой дух.

– Не трогай меня! Оставьте меня в покое!

Элинор отпустила тебя, но все еще была достаточно близко, чтобы брызги слюны из ее перекошенного злобой рта попали тебе в лицо.

– Дорогая, пожалуйста… – я пыталась успокоить ее, пыталась усадить на ступеньки лестницы, но она, казалось, не слышала. Ты же был слишком потрясен, чтобы что-то сказать или сделать, чтобы мне помочь.

Вырвавшись из моих рук, Элинор попятилась.

– Ну все. Мне пора… – ее голос разнесся вдоль коридора, и повисшее в воздухе напряжение в одно мгновение сошло на нет. Притихла и сама Элинор. Остановившись, она всем весом облокотилась на перила лестницы и, оттолкнув локтем висевшие на вешалке куртки, обхватила голову руками.

– Мне и в самом деле пора, – повторила она почти жалобно.

Отговаривать ее я не собиралась.

– Постой, не уходи!.. – проговорил ты, все еще опираясь рукой о стену, но Элинор уже поднималась по лестнице.

Через несколько минут она спустилась, таща за собой свою сумку, и, обогнув меня, шагнула прямо к тебе.

– Прости меня, папа, – с этими словами Элинор поцеловала тебя в щеку, потом стремительно повернулась к выходу. Через секунду ее уже не было.

Мы не стали удерживать ее, не так ли? Мы не применили силу, не преградили ей путь. Мы могли кричать, плакать, умолять, приводить какие-то аргументы, но мы не могли запереть ее в доме. Поступить так означало бы покуситься на самое прекрасное, что в ней было – на ее стремление к свободе.

Ах, если бы я тогда знала, что́ произойдет очень скоро! Тогда бы, конечно, все было по-другому. Вот уже шесть месяцев я каждый день думаю о том, что бы я сделала, если бы знала, что больше никогда ее не увижу. Такие вещи остаются в памяти навсегда, поэтому очень важно не испортить последний снимок, которым впоследствии будешь дорожить. Клянусь тебе, Фрэнк, если бы можно было вернуть тот день, я бы все сделала иначе. Я бы остановила Элли, даже если бы это стоило мне жизни.

А теперь, прежде чем я сделаю свое последнее – и самое страшное – признание, прежде чем я расскажу тебе, что случилось, я хотела бы записать еще одну вещь. Потерпи немного, Фрэнк, пожалуйста. Всего несколько минут, и я расскажу тебе все, обещаю, а пока… Возьми ручку – они лежат в ящике стола, в самой глубине – и расслабься. Интересно, кстати, замечал ли ты, что, как бы тяжело мне ни было, я все-таки иногда расслаблялась? Лучше всего это получалось у меня вечером, в сумерки, но тебя я прошу: постарайся выполнить мою просьбу прямо сейчас, сколько бы ни было на часах.

Итак, я продолжаю… Когда наступают сумерки, я сажусь на кухне, устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза и начинаю думать об Элинор. В эти минуты я как будто делаю серию моментальных снимков ее жизни. Знаешь, оказывается я хорошо помню, сколько раз за всю жизнь я сказала ей, что люблю ее. Точнее, я помню не сколько раз я ей это говорила, а помню каждый такой раз. В конце концов мне пришло в голову подсчитать эти разы на бумаге. Я так старалась не пропустить ни одного такого момента, что довольно часто, открывая глаза, видела, что час уже поздний и что я только напрасно жгу свет, потому что на бумаге передо мной чернеют ряды палочек-отметок, составленных так тесно, что сосчитать их нет никакой возможности. Эти записи, если их можно так назвать, я храню в нижнем ящике комода в комнате Элинор. Они и сейчас там, так что можешь на них взглянуть, если хочешь. Думаю, ты сразу увидишь, что в одни дни моя память работала лучше, а в другие хуже.

Сейчас мне вдруг пришло в голову, что было бы, если бы я попыталась подсчитать, сколько раз я обращалась с этими же словами к тебе. Больше, чем к Элинор (за сорок-то лет!), или меньше? Правда, мы оба выражали свои чувства достаточно сдержанно, точнее – мы старались делать это не вслух, чтобы не сотрясать зря воздух. Для нас любовь была заключена не в словах – не в одних только словах. Окружающим мы не стеснялись демонстрировать свои чувства открыто, но промеж себя… То, что соединяло нас, было намного тише, мягче и глубже. И ничто другое меня бы не устроило.

Но любовь к ребенку – это нечто другое, правда? Это особенное чувство, которое не измерить никак. Сравнивать эти два вида любви бесполезно. Кого из нас ты вынес бы из горящего здания, если бы мог спасти только кого-то одного? Ответ, я думаю, ясен, и все же я бы задумалась, какой муж смог бы бросить жену в пылающем аду? Если бы, к примеру, я увидела, что ты гибнешь в огне, я самовоспламенилась бы в ту же секунду!

Но вернемся к моим подсчетам. За последние пять лет я вспомнила только два-три десятка случаев, когда я говорила Элинор о своей любви. Нет, я продолжала ее любить. Я любила ее даже больше, если такое возможно. Я любила ее сильнее, горячее, чем прежде, хотя и знала, что она никогда не ответит мне тем же. Так уж устроена любовь. Ты отдаешь и отдаешь, ничего не получая взамен. Конечно, всегда можно надеяться на ответное чувство – крошечное, слабое, хрупкое, драгоценное. От тебя могут отмахнуться десятки, сотни раз, и все равно любовь никуда не денется. Она не вещественна, как цветочный аромат, и ее нельзя взять в руки и отбросить подальше.

Ты взял ручку, Фрэнк? Я хочу, чтобы ты подсчитал, сколько раз ты сказал Элинор, что любишь ее, и сколько раз сказал то же самое мне. Мне не хочется, чтобы после того, что́ я собираюсь сделать, твое отношение ко мне изменилось, но оно изменится.

Я знаю.

На полях ежедневника Фрэнк увидел несколько вертикальных черточек и догадался, что они относятся к нему. Что же он натворил!.. До чего довел Мэгги своим молчанием! Он не мог не видеть, что оно действует на нее чрезвычайно сильно, но ему и в голову не приходило, что она может дойти до самого настоящего помешательства.

Сейчас он был слишком взвинчен, чтобы сидеть и вести подсчеты. Кроме того, Мэгги сама сказала – это не измерить никак. Он мог бы хоть миллион раз сказать ей и Элинор, что любит их, и все равно слова не выразили бы того, что он чувствует на самом деле.

Тяжело поднявшись, Фрэнк отправился наверх и открыл нижний ящик комода в спальне Элинор. Там, среди старых щеток для волос, разнообразной пластмассовой бижутерии и игрушечной совы, которая попала сюда неизвестно как (игрушки, которые она разлюбила, были свалены в дальнем углу платяного шкафа), он обнаружил толстую стопку разноцветных стикеров – настоящую радугу любви, которую Мэгги испытывала к дочери.

Интересно, какой результат получился бы у нее, если бы она успела подсчитать, сколько раз она говорила о своей любви ему? Насколько Фрэнк помнил, за последние месяцы Мэгги сказала ему нечто подобное всего раз или два, да и то, похоже, больше от безысходности, словно надеясь, что этих слов, произнесенных вслух в удушающей, ватной тишине дома, будет достаточно, чтобы вернуть в комнаты хоть немного свежего воздуха. Но Фрэнк ни разу ей не ответил. Не вслух, во всяком случае. Вместо этого он пытался показать Мэгги, что по-прежнему ее любит, облекая свои чувства в форму привычных, обыденных поступков. Например, он подолгу массировал тот мускул у нее под лопаткой, который часто сводило, если она слишком долго лежала на боку, прижавшись к нему спиной, или осторожно проводил кончиками пальцев по внутренней стороне ее откинутой на подушку руки, зная, что этот жест успокаивает и утешает ее лучше всего. Фрэнк делал и много другое, но сейчас он раз за разом возвращался к одному и тому же вопросу, который задавал себе каждый раз, когда думал о Мэгги или об Элинор: мог ли он сделать что-то еще?

Задвинув ящик, Фрэнк снова сел на пол возле батареи. …Последнее и самое страшное признание… Ежедневник был у него в руках, но он боялся читать дальше. То, что он мог узнать, могло раздавить его еще до того, как он доведет до конца свое дело, свою исповедь. На мгновение Фрэнк мысленно вернулся к тому, как в больнице он в самый последний момент струсил, хотя Мэгги уже почти отозвалась, почти отреагировала на его голос, едва заметно пожав ему пальцы. И все равно он струсил, упустил момент, а потом стало уже поздно – врачи вышвырнули его из палаты. «Типичный Фрэнк!» – сказала бы по этому поводу сама Мэгги. Но он больше не хотел быть «типичным» Фрэнком, который делает все на мгновение позже, чем нужно, Фрэнком, который не в состоянии достичь поставленной цели, Фрэнком, который в решающий момент совершает промах и упускает единственный шанс. Довольно. С этой секунды он становится решительным и упорным.

И Фрэнк перевернул последнюю страницу.

Остался один день…

Я видела ее, Фрэнк.

Дверной звонок зазвонил минут через десять после того, как я пришла с работы. Паровой котел в подвале то гремел, то принимался протяжно стонать – ты знаешь этот звук, у нас он всегда предвещал дорогостоящий ремонт – и я бросилась его проверить, даже не сняв пальто. И тут – звонок… Сначала я решила, что ты снова забыл ключи на работе, но на пороге стояла она.

– Элинор! Откуда ты?..

На плече у нее висела эта ее дорожная сумка, битком-набитая, так что бедняжка вся перекосилась точно стойка для одежды, на которую повесили слишком тяжелое пальто.

– Я… я просто оказалась поблизости, вот и решила зайти.

Она подняла руки и потерла кулаками лицо. На ее коже, обычно такой упругой, остались вмятины от костяшек, да и сама она выглядела бледной и очень, очень усталой, но глубоко внутри нее словно горел какой-то мрачный огонь. Руки у Элинор тряслись, к тому же она то и дело переступала с ноги на ногу, словно была не в силах стоять спокойно. Интересно, подумала я, как долго ей пришлось ждать, пока кто-то из нас вернется домой.

– Что тебе нужно, Элинор?

Она вновь зашаркала ногами и обернулась – сначала через левое плечо, потом через правое, и снова – через левое.

– Ничего. Я просто… просто пытаюсь кое в чем разобраться.

Снова эта странная пантомима с брошенными через плечо взглядами. Что ей все-таки нужно?

– Это долго рассказывать, мам, но… В общем, мне нужна помощь.

– Какая? – я скрестила руки на груди. Кажется, в психологии эта поза называется «позиция силы», но никаких сил она мне не прибавила. Я стояла лицом к лицу со своей единственной дочерью, которая просила у меня помощи, и чувствовала себя ничтожной и слабой. Единственное, чего мне хотелось, это обнять ее покрепче, но я постаралась преодолеть соблазн и даже сунула руки в карманы.

– Во-первых, мне пришлось потратиться, чтобы до вас добраться. Кроме того, мне нужно срочно вернуть кое-какие долги Майку, Дэну и… и…

Она перечислила еще несколько имен, которых я никогда раньше от нее не слышала. И все время она шаркала ногами, передергивала плечами и озиралась. Мысленно я молилась, чтобы ты поскорее вернулся и помог мне разрядить ситуацию. Сколько еще бомб должно было упасть на наш порог, прежде чем обрушится весь дом?

– Мы даем тебе деньги, Элинор. Куда же они деваются? – спросила я, вспомнив, что каждую пятницу, после очередной зарплаты, я переводила ей двести, иногда триста фунтов. Столько, сколько я могла себе позволить.

– Сама не знаю, только… Я разберусь со своими расходами, обещаю! Только прошу тебя, пожалуйста!.. Мне нужно сейчас!

Она посмотрела мне прямо в глаза, и я почувствовала острую боль в животе чуть ниже пупка. Как и всегда, меня с неослабевающей силой потянуло к ней.

– Я не могу, Элли. – Во мне вдруг начал закипать гнев. Только бы удержать себя в руках!.. – Твой отец и я – мы оба готовы сделать для тебя все, что угодно. Ты же знаешь это, правда?

Она рассеянно наподдала кроссовкой дверной косяк.

– Элли, милая, – прошептала я, – мы не можем дать тебе денег, но мы можем тебе помочь…

Ее глаза были красными, припухшими и слезились, как у больной.

– Ладно… мне пора.

– Как?! Ты же сказала, что приехала в гости! Дождись хотя бы, пока отец вернется. Ему бы тоже хотелось повидаться с тобой.

Но она уже повернулась ко мне спиной – настолько быстро, что я не успела понять, то ли она сердится, то ли так сильно нервничает, что не может долго оставаться на одном месте.

– Элинор, постой! – крикнула я ей вслед так громко, как только осмелилась: в такой ситуации мне меньше всего хотелось привлечь внимание соседей. Подперев дверь твоим ботинком, чтобы не дать ей захлопнуться, я бросилась за ней по подъездной дорожке.

– Это только потому, что мы любим тебя, Элли!

Добежав до половины, я ринулась обратно, схватила ключи, и пинком вышибла твой ботинок из-под двери, которая тут же захлопнулась. Повернувшись, я хотела вновь бежать за Элинор, но ее уже нигде не было видно. Она всегда была проворнее меня. Миг – и она исчезла.

Интересно, как человеческий организм реагирует на шок. Ты испытываешь самую сильную боль, какую только можешь вообразить, но продолжаешь жить, двигаться как раньше. Ты потрясен, раздавлен, но тело продолжает повиноваться своим внутренним часам. Именно это и произошло со мной тогда, Фрэнк. В голове у меня царил полный хаос, но я продолжала совершать привычные действия, словно переключившись на какой-то внутренний автопилот. Вернувшись в дом, я сняла пальто, включила духовку и поставила в нее первое, что попалось мне в холодильнике. Это был пирог с цыпленком. Очень неплохой, кстати, пирог. Потом я решила налить себе выпить и вдруг увидела заткнутую между стенкой буфета и винной полкой поздравительную открытку к двадцатипятилетию Элли. Открытке было уже несколько месяцев. Мы ее так и не отослали, потому что не знали адреса.

Наконец я услышала, как открывается входная дверь и вышла встретить тебя в прихожую. Как в любой другой вечер, говорила я себе. Словно ничего не случилось. И все же за ужином меня так и подмывало все тебе рассказать. Не меньше двадцати раз я начинала говорить какую-то чепуху, которая, как мне тогда казалось, должна была подготовить тебя к моей неприятной новости, но каждый раз, когда я собиралась как можно небрежнее сказать: «Кстати, Элинор была здесь, но я ее прогнала», у меня будто нарочно перехватывало горло, и слова не шли с языка. Они разъедали меня словно горсть соли, высыпанная на открытую рану, но выговорить их я не могла. Эти слова и сейчас жгут меня, Фрэнк.

После ужина ты ушел в гостиную, а я приняла три своих снотворных таблетки и запила их водой из чашки, стоявшей возле раковины. Потом я пошла к тебе и легла на диван, устроив голову у тебя на коленях. Я уже почти задремала, когда до меня вдруг дошло, что мое представление сошло удачно. Ты ни о чем не догадался. Ты даже ни разу не упомянул имени нашей дочери. Чуть приподняв веки (до чего же это оказалось трудно!), я пожелала тебе спокойной ночи.

Остальное ты знаешь, Фрэнк. Когда приехала полиция и начала спрашивать, видели ли мы ее в последнее время и когда именно, я ничего не сказала. И дело было не в том, что я не могла. Я боялась попасть под подозрение как самая странная и страшная преступница – как мать, которая не смогла быть матерью.

Ну а потом… Я ни в чем не призналась, даже когда мы давали показания в полицейском участке, но я все же могла сказать тебе. Могла, но… В конце концов, я следовала нашему с тобой уговору, который мы заключили несколько недель назад, лежа в темноте под нашим старым пуховым одеялом. Когда-то мы сломя голову бросались на помощь Элли, готовясь смягчить любой удар. Теперь нам нужно было заставить ее помочь самой себе. Мы должны были сделать так, чтобы она дошла до предела, до дна, откуда у нее был только один путь – наверх. Вот только дно, о которое наша дочь в конце концов ударилась, оказалось слишком твердым, и подняться Элли уже не сумела.

Знаешь, Фрэнк, что убивает меня сильнее всего? Она наверняка считала, что осталась совершенно одна. Что никому нет до нее никакого дела. Что у нее никого нет. А ведь это было совершенно не так, Фрэнк! Ни тогда и вообще никогда. Что было бы, если бы, увидев ее на пороге, я сказала ей это? Если бы я сказала – «Ты не одна, Элли». Я уверена: это было бы лучше, чем: «Не волнуйся, мама все устроит». И даже лучше, чем «Я люблю тебя, Элли». Только эти три слова: «Ты не одна»… Быть может, хотя бы они смогли что-то изменить.

Ну вот я и сказала, что хотела. Я видела ее в тот последний день, Фрэнк. Я была последним человеком, который видел Элинор перед тем, как это случилось.

И – хуже всего – я ее прогнала.

8

«Я ее видела».

Фрэнк перечитывал эти три сло́ва столько раз, что уже почти не различал букв. Они расплывались перед глазами, сливаясь в дрожащую серую массу, в которой точно в трясине тонуло без следа все, что́ он считал истинным. Ось, вокруг которой вращался его мир, рассы́палась, а твердая земля под ногами, на которую можно было опереться, превратилась в пыль, в зыбучий песок, в который он понемногу проваливался.

Боже мой!

Некоторое время Фрэнк глядел в потолок, чтобы дать отдых глазам, потом еще раз просмотрел абзац, где говорилось о последней встрече Мэгги и Элинор, и заметил, каким неровным, кривым, скачущим почерком он написан. В этом почерке, как в зеркале, отразилось все – и настойчивые просьбы Мэгги, и нервное возбуждение Элинор, и мучительное молчание за кухонным столом, когда Мегс снова и снова переживала про себя разговор с дочерью, но, охваченная угрызениями совести, была не в силах вымолвить ни слова.

Мог ли он ее винить? Не больше, чем себя.

И Фрэнк снова начал перечитывать последнюю страницу, словно пытаясь таким образом исправить, отменить тот факт, что он не присутствовал при этом разговоре, не был с Мэгги, когда она больше всего в нем нуждалась. С Мэгги и с Элинор, потому что в тот момент она в нем нуждалась тоже. Такова была его всегдашняя роль в семье: что бы ни случилось, он выступал как посредник, как великий дипломат, способный уладить любую проблему. Где же он был в тот день, когда два его самых любимых человека нуждались в его помощи? Нет, никогда он не простит себя за то, что в тот день не ушел с работы раньше.

Откуда-то снизу – из кухни? – донесся протяжный, надрывный звук, похожий на то, как скулит от боли попавшая под колесо маленькая собачка. Должно быть, он раздавался уже несколько минут – тонкий, пронзительный, непрерывный. «Мэгги, – подумал Фрэнк. – Это Мэгги… Сидит, обхватив голову руками, пока Элинор бежит прочь…» Должно быть, его разум каким-то образом вернулся в прошлое, к Мэгги, поэтому-то он и слышит этот звук.

Прошла минута, потом еще две, а тонкий звук-плач все не прекращался. Правда, в какой-то момент он ненадолго прервался, но потом все началось снова.

Должно быть, это голос моего безумия, понял Фрэнк. Я схожу с ума. Еще никогда он не ощущал себя одновременно так близко и так далеко от Мэгги. Звук по-прежнему доносился именно снизу, Фрэнк был готов поклясться в этом, и ему захотелось, чтобы он прекратился хоть на секунду, чтобы он мог собраться, сосредоточиться и еще раз перечитать последние абзацы в ежедневнике.

Прошло еще пять минут, но странный звук по-прежнему доносился до его слуха. Он действовал на нервы, так что в конце концов Фрэнк все же решил отправиться на рекогносцировку. По лестнице пришлось спускаться очень медленно и осторожно – в последние несколько месяцев он едва держался на ногах, а теперь, без Мэгги, некому было его ободрить. Наконец он спустился в нижний коридор. Странный звук сделался громче, назойливее, и Фрэнк, без труда определив, что он доносится из кухни, двинулся туда, ощущая острейшее déjà vu.

Первым, что он заметил, перешагнув порог кухни, был неяркий голубоватый свет, исходивший от лежащего на столе телефона. Черт! Его телефон! Он совершенно о нем забыл, но Эди, как видно, не забыла.

Неизвестный абонент… С тех пор как ему навязали первый мобильник (Мэгги, навязала, кто же еще!), Фрэнк изо всех сил старался избегать входящих звонков и не отвечал, даже если абонент был ему прекрасно известен. Все его проклятая застенчивость!.. Но сейчас… Сейчас он просто не мог позволить себе прибегнуть к своей обычной тактике. Придется ответить.

И Фрэнк взял телефон в руки.

– Алло?! – человек на другом конце почти кричал, стараясь перекрыть шум уличного движения.

– Алло…

– Фрэнк, это вы?

Голос показался ему знакомым.

– Дейзи?.. Да, это я.

Она ответила не сразу, и сердце у него упало. Вряд ли новости хорошие.

– Вам нужно как можно скорее приехать в больницу, Фрэнк.

– Но… Мне сказали, что только после обеда… Сейчас еще рано… или нет?

Фрэнк машинально посмотрел за окно и прищурился от яркого солнечного света. Перед глазами поплыли белые пятна, и ему пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть.

– Я, знаю, Фрэнк, но… Я не должна ничего вам говорить, я даже звонить вам не должна – особенно сейчас, когда моя смена закончилась, но… Мне кажется, Фрэнк – что-то пошло не так!

– Что вы хотите сказать?! – разговаривая, Фрэнк оперся свободной рукой на край стола и налег на нее всей тяжестью. Теперь вверх по руке побежали мурашки, а плечо и шею закололо крошечными тупыми иголочками.

– Я точно не знаю. Они начали выводить миссис Мэгги из комы, но, по-видимому, процесс идет не так, как рассчитывали. Я забыла на работе ключи, а когда возвращалась за ними, решила заглянуть к миссис Мэгги. Меня пропустили, хотя, в общем-то, не должны были… Я успела сказать ей, что вы все время были с ней рядом, что вы не отходили от нее ни на шаг, но… У меня такое впечатление, что миссис Мэгги перестала бороться. Я не знаю, сколько еще она…

Тупые иголочки добрались до головы Фрэнка, они кололи в лоб, в затылок, в мозг. Оторвав руку от стола, он привалился к буфету, и легкая дверца, за которой стояли овсяные хлопья, со стуком захлопнулась. Не может этого быть, думал он. Не может быть! Или… может?..

– Фрэнк? Фрэнк? Вы меня слышите?.. Я знаю, что не должна была вам звонить, но я подумала – вы имеете право знать…

– Да. Нет. То есть… Мне нужно к ней. Вы правильно поступили, Дейзи. И…

– Что, Фрэнк?

– Спасибо, Дейзи.

Фрэнк дал отбой. Он знал, что должен увидеть Мэгги как можно скорее. Она перестала бороться – так, кажется, сказала Дейзи? Нет, не может быть. Та Мэгги, которую он знал, никогда бы так не поступила, но… После того как Фрэнк столько раз прочел последние строки ее исповеди, что они вре́зались в его память глубже, чем планировка родительского дома, где прошло его детство, все, что он когда-либо о ней знал, перевернулось с ног на голову.

Впрочем, раздумывать было некогда. Оттолкнувшись от буфета, Фрэнк шагнул к раковине, открыл холодную воду и сунул голову под кран. Водопроводом давно не пользовались, поэтому вода из цистерны-накопителя отдавала затхлостью, но она была все же достаточно холодной, и Фрэнк почувствовал некоторое облегчение. Наконец он выключил воду и встряхнулся, как промокшая овчарка – овчарка, у которой звенит в ушах и ломит глаза.

И все же он почти пришел в себя. Привычно похлопав себя по карманам, как делал всякий раз, прежде чем выйти из дома, Фрэнк убедился, что бумажник и ключи на месте. Это ободрило его еще немного, и, сунув ноги в стоящие в коридоре ботинки, он вытер все еще мокрое лицо и руки рукавом куртки, которая почему-то висела на перилах лестницы. Сдернув с крючка в прихожей ключи от машины, Фрэнк выбежал из дома, с силой захлопнув за собой дверь.

Автомобиль стоял на своем обычном месте. Бросившись на сиденье, Фрэнк сунул ключ в замок зажигания и повернул. Ничего. Он попробовал еще раз. Никакого результата. Аккумулятор сдох? Фрэнк не мог в это поверить. Ну почему, почему ему так не везет?! Ладно, сколько там до больницы, если идти пешком? Час? Больше?.. Но ведь у него совсем нет времени!

Краем глаза Фрэнк заметил свой прислоненный к стене велосипед. Он ржавел здесь уже полгода, не прикрытый чехлом и без замка. Застрявший в заднем колесе камушек прорвал покрышку, и колесо немного спустило; должно быть именно поэтому на велосипед никто не польстился.

Но выбирать не приходилось. Фрэнк бросился к своему привычному средству передвижения и перекинул ногу через седло. Собственное тело, сгорбившееся над низким, с выносами рулем, показалось ему неуклюжим, к тому же мешал зажатый под мышкой ежедневник, но отступать он не собирался. Оттолкнувшись от земли, Фрэнк медленно тронулся с места, ловя рулем равновесие и жалея, что на нем нет защитного шлема. Виляя по неровной гравийной дорожке, он старался думать о Мэгги. Только о Мэгги.

На первом же светофоре он пролетел на «красный» – тормоза велосипеда тоже нуждались в ремонте. Автобус четвертого маршрута резко, со скрежетом, затормозил в считаных дюймах от его заднего колеса, а Фрэнк, потрясенный и напуганный, даже не сумел помахать водителю рукой в знак извинения, стыдливой благодарности или того и другого вместе.

Потом он помчался дальше. Его ноги одеревенели от усталости и напряжения, потеряв всякую чувствительность. Широко раскрытым ртом Фрэнк жадно хватал нагретый солнцем и пахнущий выхлопными газами воздух, но его все равно не хватало. Пот тек с него ручьями, и промокшая рубашка неприятно липла к телу при каждом повороте педалей. «Мэгги, Мэгги, Мэгги…» – словно заклинание твердил Фрэнк сквозь зубы. Больше всего на свете он боялся потерять и ее.

Прилив отчаяния и безумной энергии, вызванный звонком Дейзи, помог ему преодолеть почти три четверти расстояния до больницы. Дальше начинался крутой подъем. Фрэнк попытался взять его с разгона, но обнаружил, что у него больше нет сил нажимать на педали. Тогда, прямо на ходу, он соскочил с седла, едва не угодив при этом под колеса ехавшего за ним громоздкого «вольво», оттащил велосипед к обочине и швырнул к подножию низкой живой изгороди, отделявшей проезжую часть от тротуара.

– Эй, мистер, разве он вам больше не нужен? – пронзительно пискнул низкорослый, плюгавый мужчина, который при виде ржавого сокровища даже выпустил руку своей подруги.

– Забирай!.. – рявкнул Фрэнк, машинально бросив взгляд на свои ноги.

Только сейчас он заметил, что на левой ноге у него надет старый шлепанец – из той пары, в которой он обычно работал в саду, а на правой – парусиновая палубная туфля [28], которая никогда не ступала ни на какую палубу. Ни то, ни другое для бега категорически не подходило.

Еще мгновение Фрэнк колебался, пытаясь припомнить, когда он в последний раз бегал по-настоящему. Кажется, это было еще в школе, когда на уроке физкультуры их заставили бежать кросс. Насколько Фрэнк помнил, тогда он довольно быстро сошел с дистанции, променяв здоровый образ жизни на глазированную булочку и стакан пепси. Сейчас, однако, у него никаких вариантов не было, и Фрэнк побежал. Первые несколько шагов дались ему на удивление легко: шаг у него был длинным, размашистым, да и сам он был худым, как русская борзая. Фрэнк даже вообразил, что так пойдет и дальше, но не успел он пробежать и пятидесяти ярдов, как ему стало ясно, что его надежды были необоснованны. Фрэнк задыхался и хрипел как заядлый курильщик со стажем, хотя за всю жизнь никогда не прикасался к сигаретам за исключением одного-двух случаев.

Склон холма, на который ему предстояло взбираться, тоже преподнес Фрэнку неприятный сюрприз. Снизу он казался не особенно крутым, но на поверку оказалось, что бежать по нему вверх очень трудно. Протяженный и неровный, он мог вымотать и хорошо подготовленного стайера, да и бежать в разных туфлях по неровной булыжной мостовой было очень неудобно. С каждым шагом Фрэнк чувствовал, как усиливается острая боль в колене.

Пока жизнь идет размеренно и спокойно, мы часто думаем, что успеем сделать все, что необходимо: вылечить колено, заклеить прокол в заднем колесе, наладить испорченные отношения. Но потом что-то случается, и нам становится ясно, что мы не успели ничего. Если последняя неделя чему-то и научила Фрэнка, так это тому, что время редко играет на твоей стороне.

Пытаясь отвлечься от боли в колене и стекающих по лбу крупных капель пота, Фрэнк стал думать о том, что́ он скажет Мэгги. Она открыла ему все свои тайны и секреты; ее исповедь, написанная мелким, аккуратным почерком на тонких, как папиросная бумага, страницах ежедневника, действительно была исповедью, после которой можно с легким сердцем начать жизнь с чистого листа. А вот он так и не сумел сказать ей то единственное, что он должен, обязан был сказать. Кто же он такой после этого? Чего он сто́ит? И как Мэгги сможет любить его, если он снова струсит?

Отчаяние и презрение к себе оказались той силой, которая одна способна была помочь ему одолеть последние двести ярдов.

Он давно не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Должно быть, оно было очень громким, потому что встречные пешеходы спешили заранее убраться с его пути, словно боясь, что он может на них наброситься. Фрэнку было наплевать. У него была цель, и он не отрывал взгляда от вращающихся дверей здания на вершине холма, которое дрожало и мерцало в солнечном свете точно мираж.

За пару минут до того, как Фрэнк достиг асфальтированной подъездной дорожки больницы, ему показалось, что он все-таки не выдержит, не добежит. В боку у него кололо, в желудке болтались приторно-сладкие остатки фруктов, которые он съел то ли на ужин, то ли на завтрак, а голова кружилась так сильно, что казалось, будто в мире не осталось ничего, кроме стремительного движения – мчащихся автомобилей, суеты родственников и пациентов, безудержного мельтешения окружающего мира, в котором почти не осталось надежды.

Он всем телом толкнул вращающуюся дверь больницы, ввалился в вестибюль и, не снижая хода, помчался дальше по коридору, ведущему в реанимационное отделение, уворачиваясь от пациентов, стульев, каталок. Сестра с медицинского поста выкрикнула его имя – он не обернулся. На одном из поворотов Фрэнк налетел на какую-то женщину и вышиб у нее из рук стаканчик с кофе, который выплеснулся на ее белую блузку, но, не замедляя шаг, он лишь пробормотал на бегу нечто невразумительное: то ли извинения, то ли обещание компенсировать ущерб. Дальше, дальше… Скорее!

Дверь в реанимацию была открыта, на пороге стояла уборщица. Удачно прошмыгнув мимо нее, Фрэнк мчался к заветной цели, не замечая, что привлек к себе внимание всего отделения. Санитарки при его приближении жались к стенам, медсестры смотрели вслед, разинув рты, кто-то пытался звонить в охрану. Ему было плевать – затормозив у двери палаты Мэгги, он схватился за ручку, но мокрые от пота пальцы соскользнули с прохладного металла, и Фрэнк едва не упал.

Выпрямившись, он не долго думая ударил в дверь плечом. Дверь громко треснула, а может быть, это треснули его кости. Потом что-то щелкнуло, дверь подалась, и Фрэнк, влетев в палату, упал прямо на Мэгги, машинально обхватив ее руками за бедра. Вышло не слишком пристойно или, во всяком случае, не слишком уместно, и Фрэнк, выплюнув на пол комок отвратительной слизи, стал осторожно подниматься, стараясь не опираться на Мэгги.

– Это я, – пробормотал он, все еще часто и тяжело дыша. – Это я, Мегс. Я вернулся к тебе.

9

В первую секунду ему показалось, что Мэгги сидит на койке, и он ощутил приступ безумной надежды. Подобрав отлетевший в сторону мокрый от пота ежедневник, который он всю дорогу держал под мышкой, Фрэнк попытался вытереть его о рубашку, но она тоже была мокрешенька. Внезапно его осенило, и он, достав из-за двери складной стул, просунул его спинку под дверную ручку, чтобы им никто не помешал. Ему необходимо было выиграть время. Время – бог свидетель! – было ему сейчас нужнее всего.

Покончив с этим, Фрэнк подошел к кровати сбоку и опустился на корточки, чтобы оказаться с Мэгги лицом к лицу. В конце концов, теперь им больше нечего было друг от друга скрывать.

Только теперь он понял, что ошибся, когда подумал, что Мэгги сидит. Ее тело поддерживали четыре подушки, подсунутые под спину под разными углами, но глаза, как и прежде, были закрыты. Казалось, она вовсе не заметила его драматического появления.

– Мэгги, ты меня слышишь? – Фрэнк просунул пальцы под ее лежащую на одеяле ладонь. – Пожми мне руку, если слышишь…

Ничего.

– Мэгги, милая… пожалуйста! Постарайся. Мне больше ничего не нужно. Я и этого не заслужил, но… Прости меня. Я никогда тебя не заслуживал – особенно теперь, после всего, через что я заставил тебя пройти, но поверь: я действительно раскаиваюсь. Прости меня за то, что я перестал с тобой разговаривать. Прости меня за то, что я бросил тебя здесь, так и не сказав, почему я замолчал. Обещаю, клянусь: я больше никогда ни о чем не буду тебя просить, только услышь меня сейчас!

Слова лились из него как вода из садового шланга весной. Прежде была зима, и пластиковый шланг замерз, стал твердым, как кость, но наступили теплые деньки, он отогрелся, и вода забила из него упругим и чистым потоком – без пены анекдотов, без мусора и мути, скрывающих суть. Всего несколько секунд понадобилось Фрэнку, чтобы поведать ей о своем раскаянии и высказать просьбу о прощении.

Потом он стал ждать, отсчитывая время по ударам собственного сердца – тяжелым, болезненным ударам. Один, два, три… Мэгги по-прежнему лежала неподвижно.

Ну уж нет! Хватит предлогов и отговорок. Он должен идти до конца.

– Я прочел это… – Фрэнк потряс в воздухе ежедневником, и вложенные между страниц фотографии выпали и рассыпались по одеялу, но у него не было ни времени, ни желания их собирать. – Прочел до конца. Ты думала, что была последней, кто ее видел. Ты ошиблась. Не только ты. Мы всегда все делали вместе, Мегс. Так вот… я тоже видел ее незадолго до того, как все случилось.

И тут произошло то, чего он так долго ждал. Нет, она не открыла глаза. Не пошевелилась, но Фрэнк ощутил слабое пожатие.

– Мэгги? О, боже!.. Только не сдавайся, прошу тебя! Еще одно усилие, Мегс!

Веки ее затрепетали. Их движение напомнило Фрэнку бабочек, которых они с Элинор видели в оранжерее Ботанического сада, когда ей было девять. Легкий трепет, короткий взмах перед полетом. Потом слегка приоткрылся один глаз, за ним – другой.

И в эту минуту кто-то постучал в дверь, потом попробовал повернуть ручку, но стул сделал свое дело – дверь палаты была заперта надежно. Пока не подоспеет охрана, она не откроется, а значит сколько-то времени у него еще есть.

Потом в небольшом застекленном окошечке мелькнуло чье-то лицо, и Фрэнк узнал доктора Сингха. Врач улыбался льстивой улыбкой человека, которому приходится иметь дело с душевнобольным. Как видно, ему тоже хотелось добраться до Мэгги.

Подождешь!..

Фрэнк отрицательно покачал головой и снова повернулся к Мэгги. Ее глаза открылись уже полностью, и, хотя в них еще плавал легкий туман, взгляд ее был устремлен на него. Не на рассы́павшиеся по одеялу фотографии. Не на ежедневник. Не на дверь, из-за которой доносились шум и возня. Она смотрела на него, на Фрэнка, и он, набрав в грудь столько воздуха, сколько позволяли натруженные легкие, взглянул ей прямо в лицо.

– Ты была не единственной, кто видел ее в тот вечер, – отчетливо и громко повторил он. – Я тоже ее видел.

Мэгги легонько ущипнула его за руку, но Фрэнк не успел понять, добрый это знак или дурной. Шесть месяцев он надежно хранил свою тайну, не замечая, как она точит, грызет его изнутри. Она не только отняла у него голос, но и заполнила собой каждую секунду и каждую минуту каждого дня, который он прожил в молчании, разъедая его внутренности как серная кислота.

– Все это время я думал, что это я был последним, кто ее видел. Только я тогда не знал, что она собирается сделать, да и откуда? Но это точно была она, Элли: та же дорожная сумка, тот же растрепанный пучок на затылке… я узнал бы ее где угодно… Было уже темно, но я сразу понял, что это она. Я только что сошел с автобуса и стоял на остановке, а она была уже в конце улицы – возбужденная, вся какая-то нервная… Ну ты знаешь, какой она бывает, когда что-то задумает.

Нет, она меня не видела – в этом я почти уверен, но дело не в этом. Дело в том, что я не окликнул ее, не догнал. Я слишком боялся, Мегс! Я боялся, что она может прийти к нам домой, боялся того, чем это может кончиться. Конечно, это не оправдание, но… именно поэтому я ее не окликнул. Вот как получилось, что меня не было рядом, когда она больше всего во мне нуждалась.

В дверь снова постучали, на этот раз – громче, увереннее. Судя по всему, в коридоре появились охранники: краем уха Фрэнк уловил характерное шипение рации. Ну и пусть… Пусть они сломают дверь и выволокут его отсюда силой, потому что сам он ни за что не уйдет.

Не убирая своей руки из-под пальцев Мэгги, Фрэнк наклонился так, что его и ее глаза оказались на одном уровне.

– Я не смог сказать тебе, Мегс. Я боялся потерять и тебя тоже. Поверь, мне было очень стыдно. Я перестал быть тем человеком, за которого ты когда-то вышла замуж, перестал быть отцом, который должен…

Слезы прихлынули к его глазам, рыдания разрывали грудь, спазмами перехватывая горло, и он с трудом сглотнул, стараясь взять себя в руки. Сейчас нельзя расклеиваться… Нельзя, потому что дело не в нем. Он должен договорить до конца, договорить во что бы то ни стало. Другого шанса может не быть.

– Когда я ездил на опознание… Она лежала совершенно одна в крошечной боковой комнатушке, больше похожей на какую-то подсобку. Знаешь, что я подумал тогда? Господи, подумал я, как ей, наверное, одиноко! Меня вели к ней по длинному коридору, а я трясся от ужаса. Наконец мы вошли, и мой провожатый отступил в сторону. Он хотел освободить мне проход, но ему пришлось подтолкнуть меня в спину, чтобы я сделал эти последние несколько шагов. Не знаю, как, но я все-таки подошел к ней вплотную – должно быть, ноги сами несли меня вперед.

Откровенно говоря, я не знал, чего ожидать. «Найденное в канале тело», – сказали мне в полиции. Сказали так, словно она была старым башмаком или ржавой тележкой из универмага. Она выглядела такой маленькой, Мегс, на этом огромном столе! Совсем как кукла. Ее глаза были закрыты, но я попросил, чтобы их открыли – я хотел увидеть ее такой, какой она была при жизни. Я как бы снова смотрел на нее в последний раз, смотрел как отец на дочь. А она смотрела на меня… В эти минуты я снова вспомнил, как в детстве держал ее на руках, как кормил из бутылочки и клялся себе, что сделаю все возможное, чтобы уберечь ее от опасности.

Я провел там целый час или больше. Я все стоял и смотрел на нее, и ушел только после того, как бедняга, которому поручили меня сопровождать, откашлялся и сказал, что они скоро закрываются.

Когда в тот вечер я вернулся домой, ты сидела на том же месте, где я тебя оставил. Кажется, с того момента, как я уехал в морг, ты даже не переменила позы. Тогда-то это и началось. Мое молчание, я имею в виду. Я не окликнул ее, значит, это я был виноват в ее смерти, и ты никогда не простила бы меня, если бы узнала. Не смогла бы простить, каким бы хорошим человеком ты ни была. Я ведь прав, да, Мэгги?.. Пойми меня правильно, я не мог рисковать. Я не мог позволить себе потерять тебя.

Теперь Фрэнк уже не мог сдерживать рыданий. Они густыми, плотными волнами поднимались откуда-то из глубины, сжимая горло подобием рвотных спазмов. Одинокая слезинка сорвалась с кончика его носа и упала Мэгги на руку.

– Прости меня, Мегс. Когда я не сплю, я сожалею о том, что сделал, каждый час, каждую минуту, и… Мне ее очень не хватает. И будет не хватать всегда.

Сзади послышался треск, и стул полетел на пол – это охранники сломали дверную ручку. Словно напуганная этим звуком, Мэгги заметно вздрогнула, а через мгновение дверь распахнулась, и в палату шагнул доктор Сингх. Следом толпой ввалились консультанты, санитары, охранники. Остановившись на пороге, они в течение нескольких секунд смотрел на Фрэнка. Никто из них не пошевелился, не произнес ни слова.

А Фрэнк, словно не замечая их, продолжал:

– Прости меня за то, что я так и не сумел заставить себя признаться в том, что́ я наделал. Я сожалею, что не разговаривал с тобой столько времени и заставил тебя страдать. Мне очень жаль, что я тебя подвел. Я сожалею и об этом, и о многих других своих поступках, но я никогда, – слышишь, никогда! – не жалел, что любил тебя. И не пожалею, что бы ни случилось!..

Тут его колено окончательно отказало, а поскольку Фрэнк сидел на корточках, то и упал он вперед, на матрас, несильно кольнув Мэгги сквозь простыню отросшей щетиной.

Мэгги потребовались все силы, чтобы положить ладонь Фрэнку на спину, между тесно сведенными лопатками.

– Тише, тише, Фрэнк… – прошептала она. – Теперь все хорошо. Все хорошо.

Эпилог

Год спустя…

Отсюда сверху, Мэгги можно принять на кинозвезду пятидесятых, вытянувшуюся в кресле-кровати, похожей на полосатый пляжный шезлонг. На столике желтеет бокал с апельсиновым коктейлем, из радиоприемника звучит джаз – тягучая, плавная мелодия, оттененная затейливыми импровизациями трубы. На коленях у Мэгги лежит книга, которую она читает, – рафовский[29] путеводитель «Шотландское нагорье и острова», заложенный оранжевой шариковой ручкой с синим колпачком. Перед ней, наполовину скрытый изножьем кресла, роется в гардеробе ее неотлучный помощник.

Но если приглядеться, можно заметить, что подушка под спиной Мэгги не очень-то ей нравится. Если приглядеться, можно увидеть, как она старается сесть поудобнее. Мускулы на ее руках дрожат от напряжения, но ничего не происходит – переменить положение ей не удается. Впрочем, каждые пять минут (то есть, уже не так часто, как раньше) Фрэнк отвлекается от своего занятия и поглядывает на нее. Он старается проделывать это как можно незаметнее: Мэгги терпеть не может, когда он сомневается в ее способности принимать самостоятельные решения, однако не может быть сомнений: если будет нужно, он тотчас придет на помощь.

Мэгги выходила из комы довольно долго. Казалось, ее организму не особенно хочется просыпаться после безопасного спящего режима. Потребовался длительный курс специальных процедур, во время которых молодой, симпатичный санитар поднимал ее из инвалидного кресла и подставлял ходунки, с помощью которых Мэгги должна была ходить сама. Она очень старалась, но ее ноги как будто сомневались, насколько правильна такая терапия, и двигались неуверенно и мучительно медленно.

Смотреть на это Фрэнку было нелегко, но он не отходил от жены ни на шаг, покидая ее только в случае, если ему необходимо было посоветоваться о чем-то с лечащим врачом или врачом-консультантом. Такого решительного и преданного человека в больнице еще никогда не видели. Она обязательно поправится, говорил Фрэнк доктору Сингху, с такой силой тыкая пальцем в его стол, что тот сотрясался. Многие люди после комы совершенно выздоравливают, говорил он. А главное, добавлял он, Мэгги хочет выздороветь.

И он был совершенно прав. Мэгги, вне всякого сомнения, была наделена редким упорством. Ее даже выписали из больницы на неделю раньше срока, хотя работать над собой ей предстояло еще долго.

С ее возвращением их дом перестал выглядеть пустым и мрачным. Кроме того, здесь побывала Эди, благодаря усилиям которой гостиная превратилась во временную спальню, стены сверкали свежей краской, повсюду стояли живые цветы. Они оба могли гордиться этой комнатой даже перед гостями, которые начали приезжать один за другим.

Первой – примерно неделю спустя – приехала Дейзи. Ее прислали не из больницы – на дому за Мэгги ухаживала специальная патронажная сестра. Можно сказать, что это был визит вежливости, но Фрэнк, пытавшийся перестроить привычный домашний быт на новые рельсы, так забегался, что позабыл предложить гостье хотя бы чашку чая. Он настолько не проявил никакого гостеприимства, что Мэгги не выдержала и попыталась напомнить ему о необходимости поставить чайник, но она была еще очень слаба, потому вместо слов издала какое-то маловразумительное мычание, сопровождавшееся потоком бессильных слез, при виде которых у Фрэнка едва не разорвалось сердце.

Впоследствии было еще несколько случаев, когда Мэгги, сделав один мучительный шаг вперед, неожиданно делала два шага назад, возвращаясь чуть ли не к первым послекоматозным дням. Нелегко далось им и Рождество, хотя Эди с семьей специально приехали к ним, чтобы поддержать Мэгги (на самом деле – обоих). Но Рождество прошло, прошел и Новый год, и подобные срывы стали повторяться все реже. К весне дело окончательно пошло на лад, и теперь в разгар лета, когда дни стали ленивыми и длинными, а теплое солнце уже к десяти часам поднималось высоко в небо, можно было уверенно говорить о том, что и Мэгги, и Фрэнк глядят в будущее с надеждой.

– А-а, вот они где!.. – Фрэнк с торжеством выхватывает из шкафа две соломенных шляпы: пляжную с широкими полями и широкой лентой и компактную шляпу-трилби [30]; впрочем, шляпой она была пятнадцать лет назад, когда они купили ее в Испании, то есть до того, как она долгое время пролежала в шкафу под грудой всякой рухляди.

– Теперь немного крема… – Он смазывает ее обнаженные руки кремом от загара и пытается перейти к лицу, но Мэгги его отталкивает.

– Уже почти пять часов! – протестует она. – В это время не обгоришь.

Фрэнк проводит пятерней по голове, где среди седины еще виднеются тусклые рыжеватые пряди.

– Помажься лучше сам, – говорит Мэгги и добавляет задумчиво: – Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Фрэнк накладывает немного крема на верхнюю губу и на щеки и, слегка размазав, ждет реакции. Мэгги не заставляет себя ждать. Раздраженно фыркнув, она делает ему знак наклониться, и сама покрывает его лицо кремом. Он мог бы сделать это и сам, но ему нравится чувствовать ту ни с чем не сравнимую нежность, которую она проявляет к нему, даже когда он перебарщивает. Но вот дело сделано, и, чмокнув Мэгги в щеку, Фрэнк выпрямляется во весь рост и поднимает на плечо собранную сумку.

– Сегодня погуляем совсем немножко, – предупреждает он. – Думаю, лучше взять кресло на колесах. Сумку я могу поставить тебе на колени.

Теперь Мэгги уже почти не возражает против инвалидного кресла. Во всяком случае, не так, как раньше. Благосклонно кивнув, она показывает ему на стоящие в углу легкие босоножки. На дворе стоит погожий августовский вечер, который отлично подходит для небольшой прогулки, и Мэгги не терпится поскорее выбраться из дома и из кутерьмы собственных мыслей. Вот она уже спускается вниз, в прихожую, и накидывает на плечи платок, да так быстро, что Фрэнк не успевает даже предложить ей свою помощь. Он вообще выглядит сегодня более рассеянным, чем обычно, но Мэгги этого не замечает. Ей всегда было о чем подумать, а сегодня – в особенности. Впрочем, сегодняшний день обещает быть не самым легким для обоих.

Ровно в шесть они наконец оказываются возле ведущей на Луга калитки-вертушки. На башне церкви Сент-Джайлс начинают бить колокола – приглушенный расстоянием звук доносится с противоположного края Лугов, но Фрэнк слышит его отчетливо и ясно. Но Мэгги, кажется, не замечает и этого. Все ее силы и внимание уходят на то, чтобы, сохраняя равновесие, протиснуться через вертушку. Сделать это быстро не по силам иному здоровому человеку, но Фрэнк не упускает возможности недовольно нахмуриться.

– Ты неисправим, Фрэнк! – замечает Мэгги, благополучно достигнув противоположной стороны и улыбается так широко и лучисто, что ее улыбка видна даже мне.

Она уже решила, что пойдет дальше сама, и Фрэнк, перевалив инвалидное кресло через ограду, берет ее за руку. Свободной рукой он катит кресло, которое чуть подпрыгивает и хрустит колесами по щебню дорожки. Мэгги движется уже не так быстро, как когда-то, однако нет никаких сомнений в том, что до пункта назначения она доберется. Всего несколько месяцев назад даже подумать о подобной прогулке было немыслимо: врачи заносили в ее историю болезни малейший успех (впрочем, эти записи велись, скорее, для того, чтобы не подавать ненужных надежд), зато теперь Мэгги не уставала радоваться тому, как ловко она спутала им все карты. Любое дело становится проще, когда у тебя есть цель, а уж Фрэнк постарался сделать все, что было в его силах, чтобы убедить Мэгги: ей есть чего ожидать от будущего.

И не только ей, но и ему.

На берегу Темзы они останавливаются. Здесь стоит удобная скамья, рядом с которой тянется вдоль реки широкая полоса травы. Для постороннего наблюдателя это всего лишь часть обширного, залитого золотым предзакатным солнцем луга, но для нас это место первой прогулки, дорожка, где дети учатся ездить на велосипеде, площадка для бесчисленных семейных пикников. По реке, лавируя между яхтами, скользит байдарка. Гребец поднимает руку в знак приветствия, и Фрэнк машет в ответ, но Мэгги глубоко ушла в воспоминания и ничего не замечает.

Торопить ее Фрэнк не хочет, не хочет нарушать ее задумчивость. Он слишком хорошо знает, с какой силой притягивает к себе прошлое, как оно служит обрамлением для их настоящего. Но знает он и то, что это именно обрамление, рамка, в которую словно праздничное, яркое фото вставлен каждый новый день, который они вместе, рука об руку, начинают каждое утро. Им обоим довелось много страдать и пережить страшное горе. Забыть об этом они не смогут никогда, но, кроме памяти, в их жизни есть много других вещей. Каких? Этого никто не сможет сказать наверняка, и только в одном можно быть уверенным: изменить собственную историю никогда не поздно.

– Смотри, что у меня есть, Мегс… Ну-ка, попробуй… – Фрэнк протягивает ей открытый контейнер из фольги, из которого торчит пластиковая ложка, наполовину погруженная в бананово-карамельный торт.

– Я и не знала, что мы собираемся что-то праздновать!..

Это говорит та же самая Мэгги, которая каждый год отмечала день рождения Элинор, но сегодня… Сегодня с ней что-то случилось, и Фрэнку показалось – вот подходящий случай, чтобы сделать решительный шаг, взять на себя ответственность и показать себя настоящим мужчиной. И пока утром Мэгги принимала душ, он начал действовать. Примерно полчаса у него ушло только на то, чтобы взбить сливки. Слава богу, Мэгги не успела заглянуть в кухню, потому что половина сливок каким-то образом оказалась на столе, на полу, на стенах и даже у него в волосах. К счастью, оставшегося для его целей хватило, и даже с избытком.

– Просто вспомнить, – поправляет он. Губы Мэгги тотчас начинают дрожать, и Фрэнк нежно берет ее двумя пальцами за подбородок. – Мы должны. Ради Элинор. И ради нас самих.

Мэгги медленно отворачивается и глядит на реку, потом отправляет в рот кусочек бисквитного коржа и жует. К уголкам ее губ липнут мелкие хлебные крошки.

– Помнишь, как мы поехали вместе кататься на велосипедах, и она чуть не упала? – спрашивает наконец Мэгги, стряхнув часть крошек кончиком платка.

– Конечно, помню. – Фрэнк слегка усмехается. – Хотела покрасоваться… Перед кем, не помнишь? Перед мамой Кэти, кажется?..

Мэгги кивает. На несколько мгновений перед ней возникает мираж: Элинор, не держась за руль, несется с головокружительной скоростью, выписывая по траве рискованные зигзаги. Предупреждающих окриков Мэгги, которая ехала футах в двадцати за нею, она, разумеется, не слышала, точнее – делала вид, что не слышит. Когда в конце концов Элинор наткнулась колесом на какую-то рытвину, и Мэгги, и Фрэнк были уверены, что она полетит прямо в реку.

– Она удержала равновесие буквально чудом!

– В последнюю секунду, – соглашается Фрэнк.

Некоторое время оба молчат, но каждый знает – они думают сейчас об одном и том же, о той тайне, которую каждый хранил отдельно от другого – о том, что они оба видели Элинор в ее последние минуты, но ни он, ни она не сумели ее спасти.

Наконец Мэгги поднимает голову и глядит на Фрэнка.

– Как ты думаешь, она… она знала?

– О чем, дорогая?

– Что мы ее любим?.. – она говорит совсем тихо, и легкий ветерок уносит ее слова, но Фрэнк слышит.

– Конечно, Мегс. Она всегда это знала.

Он наклоняется, чтобы ее поцеловать, и я вижу, что Мэгги не хочется, чтобы он отнимал губы. Нежность и надежда, которые она всегда ощущала в его прикосновении, по-прежнему остаются такими же свежими и новыми, как и сорок лет назад, когда Мэгги почувствовала их в первый раз.

– Ты ведь знаешь, ей хотелось бы, чтобы у нас все было хорошо, правда? – говорит Фрэнк. Он уже не целует ее в губы, но все так же прижимается к ней лбом ко лбу, и ему чудится, что его уверенность передается Мэгги напрямую, минуя слова.

Мэгги открывает глаза, моргает и смотрит на него пристально. Его лицо достаточно близко, и она хорошо видит слипшиеся ресницы и морщины на ве́ках. Фрэнк тоже заглядывает глубоко в ее глаза и видит там… что? Он видит четыре десятилетия невероятной радости и огорчений, видит четыре десятилетия размолвок и повседневной рутины, видит счастье и свет, на которых, как на каменном основании, они построили Жизнь. Он видит, кем они были и кем стали теперь. А еще он видит, кем они еще могут стать.

Хлещущие по ногам мелкие камушки и густое облако пыли, от которого Мэгги закашлялась, заставили их на мгновение разжать объятия. Маленькая девчушка – на вид не старше четырех лет – низко пригнувшись к рулю проносится мимо них на оранжевом велосипеде. Из двух страховочных колесиков только одно чертит утоптанный гравий. Маленькие ножки работают как шатуны, вечернее солнце блестит на пластиковой раме, окружая юную велосипедистку золотым сиянием.

– Тесса! Осторожнее! Не задень дедушку и бабушку на скамейке! – отдуваясь кричат ей родители. Они бегут следом за девчушкой, но уже безнадежно отстали. И все же мать Тессы протягивает вперед руки, готовая подхватить дочь, если та упадет, вот только вряд ли она успеет. – Извините! – кричит она на бегу. – Мне ее уже не догнать!

Фрэнк и Мэгги улыбаются сочувственно-понимающей улыбкой, которая возвращает обоих на двадцать лет назад в прошлое, и они наслаждаются каждой проведенной там минутой.

– Она ведь не упадет, не так ли? – произносит Мэгги, когда Тесса и ее запыхавшиеся родители скрываются из вида, и добавляет – громче и увереннее: – Нет, она не упадет. С ней все будет хорошо.

Фрэнк накрывает руку Мэгги своей. Она чувствует, как грубое, шершавое дерево скамьи врезается в ладонь, и, собравшись с силами, продолжает: – Я скучаю по ней и всегда буду скучать, но именно ради нее мы должны жить дальше. И все-таки мне хотелось бы, чтобы она по-прежнему была с нами.

– Мне тоже. Но она и есть с нами… просто мы ее не видим.

Фрэнк слегка пожимает ладонь Мэгги, потом свободной рукой достает из кармана своих твидовых брюк какую-то сложенную пополам фотографию и аккуратно разворачивает. На фотографии мы еще втроем. Она была сделана еще до того, как все произошло, до того, как сгустилась тьма, которую им так и не удалось рассеять, как они ни старались. Так уж устроен человек, что в любой ситуации он пытается свалить вину на кого-то или на что-то, но бывают случаи, когда винить просто некого.

На снимке мне тринадцать, и я еще не похожа на взрослую. Я сижу между ними на скамье рыбачьей лодки, а на заднем плане туманной линией синеет побережье Корнуолла. Наши шарфы летят по ветру, и они крепко обнимают меня за плечи, словно боятся, что я могу улететь от них с новым порывом ветра. Они не отпускают. Они сделали все, что могли, чтобы меня удержать. Они сделали, что могли, для меня. Теперь им предстоит сделать то же самое друг для друга.

Я вижу, как двое на скамейке наклоняются вперед, чтобы поцеловать меня еще раз, но я не здесь, и Фрэнк, и Мэгги сталкиваются лбами.

Ни один из них не произносит ни слова.

Примечания

1

Кранахан – шотландский десерт из овсяных хлопьев. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

«Ближние графства» – ближайшие к Лондону графства, к которым причисляют Кент, Суррей и Эссекс.

3

Джерико – богемный район рядом с центром Оксфорда.

4

Эшмолеанский музей искусства и археологии или Музей Эшмола – старейший в мире общедоступный музей. Одно из четырех музейных учреждений, действующих при Оксфордском университете.

5

Период Эдо – период в истории Японии, время правления клана Токугава (1603–1868 гг.).

6

Замок в Осаке – пятиэтажный самурайский замок в городе Осака, который играл ключевую роль в японской истории конца XVI – начала XVII вв.

7

Тутинг Коммонз – район в Лондоне.

8

Брайтонский пирс – увеселительный парк на пирсе на курорте Брайтон.

9

Бёф бургиньо́н – традиционное блюдо французской кухни из тушеного мяса в густом винном соусе.

10

Луга (Порт-Мидоу) – большой участок общей земли на берегу Темзы к северу и западу от Оксфорда, который служит общественной зоной отдыха.

11

Шестой класс – последние два, иногда три класса в привилегированной частной средней школе и в классической школе Великобритании, где учащиеся занимаются на каком-либо отделении для специализации в определенной области. Выпускные экзамены сдаются на повышенном уровне.

12

Летний триместр – в школах Великобритании длится с апреля или мая по июнь или по июль.

13

«Нейчер» – еженедельный научно-популярный журнал.

14

НПР («Не проводить реанимацию») – решение, которое принимается в отношении больных, находящихся в длительном состоянии комы, жизненные функции которых поддерживаются только с помощью аппаратуры. Такое решение может быть принято только ближайшими родственниками больного.

15

Кава – белое игристое испанское вино, используется вместо шампанского.

16

Мосс-Сайд – район в центральной части Манчестера.

17

Самоповреждение – (тж. самовредительство, членовредительство) – симптом пограничного расстройства, выражающийся в преднамеренном повреждении своего тела без суицидального намерения. Наиболее часто встречающаяся форма – неглубокие порезы кожи конечностей.

18

Ночь Гая Фокса, также известная как Ночь костров – традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября.

19

«Рейдио таймс» – еженедельный журнал Британской радиовещательной корпорации; публикует программы теле- и радиопередач Би-би-си.

20

Саут-Даунс, Южный Даунс – возвышенность в юго-западной части Англии.

21

Болота – низкая болотистая местность в графствах Кембриджшир, Линкольншир и Норфолк.

22

Маргит – город в Англии в графстве Кент.

23

«Холмарк кардс» – крупнейшая в мире фирма по производству поздравительных и приветственных открыток «на все случаи жизни».

24

Крошка-девочка – героиня стихотворения У. Блейка «Заблудившаяся девочка».

25

Гиперкомпенсация – в психологии – чрезмерная защитная компенсация имеющейся или мнимой физической или психической неполноценности.

26

«Покажи и расскажи» – упражнение для развития речевых навыков у младших школьников.

27

Имеется в виду популярная ярмарочная игра «Зацепи утку». В бассейне плавает несколько резиновых утят с кольцом на голове, которых необходимо подцепить специальной палкой с крючком. На каждом утенке есть скрытая метка или номер, который соответствует тому или иному призу.

28

Палубные (яхтенные) туфли – специальная обувь для яхтсменов. Изготавливается из стойких к воздействию воды и соли материалов и обладает подошвой, обеспечивающей надежный контакт с палубой, но не повреждающей ее и не оставляющей следов на лаке.

29

«Раф гайд» – британское издательство, специализирующееся на издании путеводителей и справочников. Компания также предоставляет индивидуальные услуги по организации поездок на основе индивидуальных пожеланий клиентов.

30

Трилби – мягкая мужская фетровая шляпа с вмятиной на тулье.

Content

Эбби Гривз
Игра в молчанку

Пролог

Ее молчание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Его молчание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпилог

Примечания