Ольга Баскова

Сокровища баронессы фон Шейн

Серия «Артефакт & Детектив»

Редактор серии А. Антонова

Оформление С. Курбатова

Глава 1

Петербург, 1889

Ювелир Зельд Сегалович, высокий пятидесятилетний мужчина с брылами на смуглых щеках, называемыми в народе «собачьими радостями» и действительно делавшими его похожим на бульдога, впрочем, очень добродушного, пробежал пальцами по длинному хрящеватому носу и тяжело вздохнул. Филиал парижской компании, который он открыл в Петербурге несколько лет назад и который позволял ему снабжать драгоценностями «сливки общества», трещал по швам. Черная полоса – так, кажется, говорят в таких случаях, мол, потом обязательно наступала белая, ибо жизнь полосатая, как зебра. Однако бедняга ювелир не верил в белую полосу. Только-только о нем заговорили в столице, высокопоставленные клиенты рекомендовали его не менее высокопоставленным друзьям, и одно время он даже подумывал о расширении бизнеса. Все рухнуло в один день, нищета издалека уже протягивала к нему свои костлявые когтистые пальцы.

Еще немного, и придется проститься с сытой беззаботной жизнью. Зельд с горечью подумал, что они с женой к этому готовы, они знавали горькие дни, когда едва хватало на хлеб. Но вот дети… Два его отпрыска никогда ни в чем не знали отказа, учились в лучших пансионах столицы. Что же будет с ними? Что будет с любимой дочерью, красавицей Оленькой, привыкшей к роскоши?

Ювелир застонал, сжал холодными ладонями горевшую голову и быстро прошел в кабинет, попросив прислугу пригласить его жену Марту.

Его супруга, угловатая, сухопарая, с резкими чертами лица, носом-клювом и черными как вороново крыло волосами, собранными в высокую прическу, появилась на пороге и взглянула в воспаленные глаза мужа. Она сразу все поняла.

– Это… Это произошло? – тихо спросила женщина и тяжело опустилась на стул с высокой кожаной спинкой. – Мы разорены?

Он замялся:

– Марта, надо подождать… Год, два, три. Черт его знает сколько. Но мы выкарабкаемся. Я уверен.

Женщина опустила голову, и обвисшая (она похудела от переживаний за считаные дни) кожа собралась в гармошку на впалых щеках с красными пятнами.

– Я тебя понимаю, Зельд, но что будет с детьми? Меня беспокоит Оленька. Ты в курсе, что за ней всерьез ухаживает сын князя Раховского? Если родители узнают, что она бесприданница, то сделают все, чтобы разлучить их.

Ювелир поднялся, подошел к жене и прижал ее голову к своему круглому животу.

– Успокойся, Марта. Если этот молодой человек любит ее, возьмет и без приданого. И тогда никто ни за что на свете не разлучит их. Если же князья нацелились на богатство – что ж, тогда моей дочери лучше как можно скорее расстаться с этим хлыщом.

Марта подняла голову и посмотрела на мужа:

– К сожалению, деньги в обществе играют не последнюю роль. Кому, как не тебе, это знать. Бедная моя девочка! Кто из нас возьмет на себя смелость сказать ей, что она бесприданница?

По морщинистой щеке покатилась слеза. Зельд аккуратно вытер лицо жены шелковым платком и попытался ее утешить:

– Ну, пока я не считаю нужным говорить дочери, что она бесприданница и что это как-то повлияет на ее брак. Может быть, все образуется. Как ты думаешь?

– Я буду молчать, – согласилась супруга, поднимаясь и прислушиваясь к звуку колокольчика. – Вот, кажется, и она. – Марта мельком взглянула на огромные настенные часы с хриплоголосой кукушкой – подарок ее покойной матери на свадьбу. – Занятия в пансионе уже давно закончились. Наверное, опять пропадала в парке со своим ухажером. – Она постаралась улыбнуться, но у нее получилась лишь скорбная гримаса. – Пойдем, Зельд. Пора обедать. И держись, прошу тебя.

Он покорно наклонил голову, и женщина, одернув длинное темно-коричневое платье, направилась к двери и открыла ее, не заметив, что двенадцатилетний сын Марк, как испуганный олененок, метнулся быстрее молнии в конец коридора.

Красавица Оленька, с румяными от мороза щеками, улыбаясь, подошла к матери. Несколько секунд Марта любовалась высокими скулами, пухлыми губами и чуть раскосыми черными, в обрамлении густых загнутых кверху ресниц, глазами дочери. Да, Оленька настоящая красавица, достойная носить титул графини или княгини. Марта боялась признаться, что она любила старшую дочь больше, чем сына, когда та была маленькой, всюду таскала ее за собой, рассказывала ей сказки, одевала, как куклу, разучивала романсы, произносила нескончаемые монологи, полные теплоты и нежности. Будущая жизнь девочки представлялась ей в самом радужном свете. Марта мечтала о том, что Оленька выйдет замуж за титулованную особу и добьется того, чего не удалось добиться ей – блестящего положения в обществе. И вот, когда мечта была так близка к осуществлению…

– Мамочка, – ничего не подозревавшая Оля прижалась к теплому плечу матери холодной розовой щечкой, – если бы ты знала, как хорошо на улице! Снежок такой мягкий, пушистый! Деревья в парке как невесты – все в белом. А воздух! О, это что-то невероятное!

– Опять гуляла после занятий, проказница? – усмехнулась Марта и погладила такие же иссиня-черные, как у нее, волнистые волосы дочери. – С Мишелем Раховским?

– Ну да. – Оленька расхохоталась. – Мамочка, мне кажется, что скоро Мишель сделает мне предложение.

Марта сжала ее пальчики.

– Ты очень любишь его?

– Очень, – призналась дочь. – И очень хочу стать его женой. Мамочка, можно я сразу скажу «да», если он сделает мне предложение? Это не будет моветоном, верно?

Мать сжала губы, нервно сглотнула:

– Да, конечно, только… Ты уверена, что он собирается его делать?

Оленька хлопнула в ладоши и капризно надула пухлые губы, как бы удивляясь вопросу родного человека:

– Мамочка, ну разумеется.

Марта отвернулась и смахнула слезу:

– Тогда все в порядке, доченька. Иди переодевайся к обеду.

Легкая, как птичка, Оленька впорхнула к себе в комнату и, стащив нарядное платье, натянула другое, домашнее, серое и скромненькое, покрутилась перед овальным зеркалом и осталась довольна собой.

– Хороша, ах как хороша! – сообщила она своему отражению. Когда кто-то тихо постучал в дверь, девушка звонко и радостно крикнула: – Входите!

Черноглазый, смуглый, как галчонок, с длинным острым, как у матери, носом, Марк протиснулся в комнату сестры.

– Оля, к тебе можно?

– Конечно, – откликнулась сестра, не в силах оторвать взгляд от своего отражения. – Проходи.

Мальчик подошел к стулу с высокой спинкой и влез на него, посматривая на сестру. И Оля, и родители замечали, что у Марка был недетский, очень серьезный взгляд, он словно буравил людей и предметы глазенками-черносливами.

– Ты что хотел? – бросила Оля, расчесывая шикарные волосы – нехитрое, но богатое украшение к скромному платью.

– Оля, а что такое бесприданница? – выпалил мальчик, серьезно, не по-детски посмотрев на сестру.

Оленька покусывала губы, чтобы сделать их ярко-красными – мама не разрешала пользоваться помадой.

– Где ты это услышал, Марк?

– Папа и мама говорили о тебе и произносили это слово. – Марк принялся болтать ногами и сопеть. – Что это означает?

Девушка застыла на месте, ее розовые свежие щеки побледнели.

– Говорили обо мне? Ты уверен? Откуда ты знаешь?

– Я подслушивал. – Мальчик смутился и опустил головку.

– Подслушивал? – Оля нахмурила брови. – Зачем? Тебе известно, что это некрасиво. – Ее голосок оборвался, как прерванная мелодия. – Впрочем, ладно, подслушал и подслушал. Один раз можно. – Она присела возле ребенка и погладила его по жидким волосам. – Марик, милый, скажи, о чем говорили папа с мамой.

– Мама боялась, что Мишель не возьмет тебя в жены, а папа уверял, что возьмет, если любит, – выпалил Марк.

Оля прерывисто задышала, ноздри тонкого маленького носа раздулись. Теперь она поняла, почему мама так печально смотрела на нее, когда она, радостная, предвкушавшая объяснение в любви и предложение руки и сердца, поверяла ей свои тайны. Но как получилось, что их семья осталась без денег? Неужели папа разорился? Да нет, не может быть, он такой успешный ювелир… Только в его салоне самые дорогие украшения… И весь Санкт-Петербург… Она сжала кулаки и побледнела. В жизни бывает всякое. Богатые и успешные тоже разоряются. Она знала, чувствовала, что в их семье что-то происходило. Напряжение будто витало в воздухе, но Оля гнала от себя грустные мысли. Упоенная любовью, она многое не хотела замечать. Девушка задрожала и без сил опустилась в кресло, закрыв лицо руками. Марк вскочил со стула и подбежал к сестре:

– Оля, тебе плохо?

– Марк, милый, – Оля отняла руки от хорошенького скуластого личика, залитого слезами, – пожалуйста, иди в гостиную. Я скоро выйду к обеду.

Мальчик на мгновение обнял ее тонкими ручонками и убежал. Оля встала, подошла к зеркалу, разглядывая тонкое бледное лицо, чтобы еще раз убедиться в своей привлекательности. На белоснежной коже лихорадочно блестевшие черные глаза казались огромными бездонными ямами.

«Я красива, – подумала девушка, – Мишель не бросит меня, я в этом уверена. Да, да, во-первых, он порядочный человек, офицер, во-вторых, папа прав: он любит меня. Даже если мы остались без денег, это не повод, не повод, чтобы бросить меня».

Эта мысль ее успокоила, девушка задышала ровнее, на щеках показался румянец. Завязав в конский хвост роскошные волосы, она побежала в гостиную. Горничная уже накрыла стол, и глава семьи в ожидании дочери нервно постукивал пальцами по белоснежной скатерти.

– Папочка, мамочка, извините, я задержалась. – Стараясь не показать волнения, Оля звонко чмокнула Марту и, подбежав к отцу, обняла его и села рядом. – Что у нас сегодня на обед? Как вкусно пахнет! О, моя любимая фаршированная рыба!

Девушка положила на тарелку кусок рыбы и немного картофеля и принялась есть, медленно, чинно и аккуратно, отставив мизинец, как учила ее мать. Она заметила, что отец искоса посматривал на нее, ждала, что он что-нибудь спросит, но ювелир молчал. Иногда его худое лицо искажала болезненная гримаса, но он тут же наклонял голову, чтобы родные не заметили его страдания. Мысль о разорении не давала ему покоя, жгла раскаленным железом, и Сегалович не знал, не представлял, как обеспечить родным достойную жизнь. Конечно, если бы Оленька вышла замуж за Раховского, многое бы разрешилось. Сын князя вряд ли позволит голодать семье своей жены.

Марте, сидевшей напротив него, тоже кусок не шел в горло, но она старалась этого не показывать. Оленька же была на удивление спокойна. Вспоминая свое отражение в зеркале, без лести говорившее, словно волшебное зеркало из сказки, что прекрасней ее нет никого на свете, она все больше и больше укреплялась в мысли, что Мишель ее не оставит. Он такой честный, благородный и невероятно красивый! Едва покончив с обедом, девушка вскочила и улыбнулась:

– Папочка, мамочка, извините. Мишель пригласил меня в городской сад.

– На каток? – поинтересовался Марк с набитым ртом. – Сестрица, будь другом, возьми меня с собой.

– Не могу, Марик. – Оля дружески подмигнула брату. – Ты же понимаешь…

– Тили-тили-тесто! – крикнул мальчик и чуть не свалился со стула от смеха.

– Иди, иди, дорогая, – поторопил ее отец. – Катание – это прелесть. Сами когда-то баловались, помнишь? – Он нежно улыбнулся жене, и Марта покраснела.

– Какие вы у меня хорошие! – Счастливая Оленька прижала руки к груди и выпорхнула в коридор. Заскочив в свою комнату, она быстро переоделась, схватила коньки в прихожей и бросилась на свидание с любимым.

Глава 2

Наши дни

Слесарь РЭПа Южноморска, шестидесятилетний Павел Зимин, получивший у местных алкашей прозвище Зяма, в теплый июньский воскресный день приговорив утреннюю порцию горячительного, почувствовал желание излить кому-то душу. Им часто овладевала потребность пообщаться с кем-нибудь, порой даже неважно с кем. Кто попадется под руку – тот и друг, тому он и расскажет, как мерзкая женушка, с которой они не развелись официально, но вместе не жили уже добрый десяток лет, не пускает на порог, чтобы увидеться с внуками, не дает денег, когда он страдает похмельем, и вообще стерва, каких свет не видывал. Потом, щедро полив жену грязью, он переходил к начальству, никогда его не ценившему и постоянно грозившему увольнением. В такие минуты Зяма начинал ораторствовать, клеймить позором всех и вся, обещал уволиться с работы, не дававшей нормальные средства к существованию, но обычно дальше разглагольствований дело не шло. Наутро он отправлялся в РЭП, выслушивал отповедь начальника и, с вожделением думая о запотевшей бутылке, ждавшей его в холодильнике, с неохотой шел по вызовам. По воскресеньям Павел начинал пить с девяти утра, в десять уже был, как говорят, «готовенький» и жаждущий общения.

Отодвинув стакан, Зяма подошел к окну, поглядел на свой заброшенный огород, на соседский забор сотрудника краеведческого музея Игоря Илларионова, такого же, как и он, одинокого, полгода назад похоронившего жену, и решил навестить его. Илларионов, пожалуй, был из тех немногих людей, кто жалел беспутного Зяму, всегда ссужал его деньгами и не отказывался поговорить. После смерти жены никогда не выпивавший Игорь стал составлять Павлу компанию, иногда не только слушая соседа, но и рассказывая о своих проблемах. И ему становилось легче, во всяком случае, он сам так говорил. Поистине водка творит чудеса!

Зяма хлопнул по подоконнику с облупившейся белой краской и пошел к двери. В голове рисовалась радужная картинка. Сейчас он навестит соседа, и они выпьют и поболтают по душам. Мужчина сунул ноги в старые-престарые шлепки и, забыв закрыть дверь, бодро пошел на участок Илларионова, думая, что не видел соседа уже дня три.

Обычно летом Игорь часто возился в своем огороде (после смерти жены он продолжал ухаживать за деревьями, а весной посадил помидоры и огурцы, наверное, только для того, чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, от одиночества – детей у супругов не было). Ухоженный одноэтажный домик краеведа выглядел каким-то грустным и заброшенным, и Зяма подумал, что, возможно, Игорь уехал куда-нибудь, в какой-нибудь санаторий, не сказав ему ни слова.

Павел толкнул калитку, и она, на его удивление, отворилась. Удивленный Зяма прошел на участок, осторожно ступая по выложенной битым кирпичом тропинке, и, оказавшись на крыльце, постучал в дверь.

Обычно Игорь открывал почти сразу, словно радуясь любому гостю, а теперь медлил. Скорее всего, его действительно не было дома. Однако Зяма не хотел сдаваться и подергал дверь. Она оказалась запертой.

«Черт, наверное, действительно куда-то укатил, – подумал Зимин с неудовольствием. – Ладно, придется идти на соседнюю улицу, к старому другану Ваньке». У Ваньки, правда, была сварливая жена, и когда она грозилась выдрать Зяме последние волосы, он вызывал друга во двор побазарить. Ванька составлял ему компанию до тех пор, пока его мегера не появлялась на горизонте со сковородой, тогда Зимин поспешно ретировался. Иногда мегера уходила по магазинам, на шопинг, как выражался друг, и тогда друзья напивались до поросячьего визга. Может быть, сегодня повезет и она опять потащится на свой шопинг? Зяма улыбнулся, спустился с чисто выметенного крыльца, ступил было на дорожку, но в последнюю минуту какая-то сила подтолкнула его к окну, и, придвинув ящик, одиноко стоявший возле старой сливы, слесарь забрался на него и припал к стеклу.

– Матушка моя! – Он чуть не свалился с ящика, замахал руками, чудом удержавшись, как заправский канатоходец, спрыгнул, побежал по дорожке, размахивая руками. Увидев соседку, тетю Клаву, полную степенную женщину с двумя кошелками, он закричал что было мочи:

– Полицию вызывай, быстрее, старая. Полицию!

Тетя Клава дернулась от испуга, охнула, уронила сумки и чуть не села в серую пыль.

– Что орешь, алкаш? – напустилась она на Зяму, белого как мел. – Что людей пугаешь, придурок?

– Там… – Длинный желтый ноготь с траурной каймой вытянулся в сторону дома Илларионова. – Там Игорь. Он… того… Мертвый.

– Да что ты городишь? – Клава вдруг осеклась и прошептала: – То есть как мертвый?

– Мертвее не бывает, – буркнул Зяма, шмыгая вислым красным носом. – Будешь вызывать полицию или нет? У меня городской за неуплату отключили.

– Иду, Паша, иду. – Женщина засеменила, как утка, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Кинув сумки на крыльцо, она побежала к телефону и, набрав две всем известные цифры, заорала в трубку:

– Полиция? Немедленно приезжайте.

Глава 3

Санкт-Петербург, 1889

Каток Таврического сада был самым популярным у золотой молодежи Санкт-Петербурга. Старожилы рассказывали, что когда-то Александр Второй решил устроить своим подрастающим сыновьям небольшое развлечение – залить каток в Таврическом саду. Но не только молодые князья проводили здесь время. К ним, как магнитом, притягивало знатную молодежь. Все хотели познакомиться и пообщаться с августейшими особами, и в результате это место стало чуть ли не самым оживленным в Петербурге.

Конечно, не все желающие могли позволить себе такое развлечение. Таврический сад находился на территории дворца и, разумеется, охранялся, поэтому публику пускали на каток только по специальным билетам, которые выдавала Канцелярия Министерства Императорского двора.

Конечно, детям ювелира Сегаловича вход сюда был бы закрыт, даже если бы они владели копями царя Соломона. Но молодой князь Раховский припасал для своей возлюбленной билетик, и они наслаждались катанием, бросая заинтересованные взгляды на членов царской семьи, с которыми можно было запросто пообщаться – да, именно запросто, не как с небожителями. Оля понимала, что здесь не только веселятся и наслаждаются обществом друг друга, как они с Мишелем. Более солидные люди что-то обсуждали, о чем-то спорили – словом, на катке будто существовал какой-то свой мир, загадочный и очень притягательный.

Когда девушка, раскрасневшись от мороза, подбежала к входу, князь, высокий, стройный брюнет с короткими усиками, украшавшими верхнюю губу и придававшими его мальчишескому лицу более солидное выражение, схватил ее за руку.

– Нехорошо заставлять себя ждать, мадемуазель. – Он достал из кармана шинели часы на золотой цепочке и открыл крышку. – Глядите: уже половина третьего.

– Извините, Мишель. – Оля ни капельки не смутилась. Одна знатная дама когда-то сказала ей, что девушка должна опаздывать. – Я не могла не пообедать вместе со всеми. Впрочем, папа все равно не отпустил бы меня без обеда.

Кавалер надул щеки, готовый расхохотаться, и издал звук, похожий на тот, который издает лопнувший воздушный шар.

– Тогда вперед.

Он протянул девушке руку, она оперлась на нее, и молодые, счастливые, они вбежали на территорию катка.

Сев на скамеечку, девушка стала обувать коньки. Она давно поняла, что обувь должна быть кожаная (бархатные теплые башмаки не подходили для этой забавы, потому что быстро становились сырыми и холодили ноги). Оленька выпросила у матери коричневые сапожки с толстой подошвой и каблучками средней высоты. Пока девушка возилась с противным винтом на коньке, который никак не хотел входить в отверстие каблука, Мишель уже вогнал в подошву три небольших гвоздика, уверенно встал и ударил коньками о лед, проверяя, хорошо ли они вошли в подошву, а потом, поклонившись каким-то господам, позвал Олю.

– Ну поехали, прошу вас, Ольга Зельдовна.

Девушка с удовольствием протянула ему ладошку:

– Я уже готова.

Рука об руку они покатились по сверкающему льду. Оленька, не забывая кланяться для приличия, с восхищением рассматривала дам, в большинстве своем высоких и стройных, дорого и модно одетых. На их прекрасных румяных лицах читалась радость, и она с грустью подумала, что они даже не подозревают, что такое разорение. Интересно, говорят ли в городе о том, что ее папочка обанкротился? Знает ли об этом семья Мишеля? Что, если… Она вздрогнула, и ее кавалер ласково погладил задрожавшую ладошку любимой:

– Что случилось, Ольга Зельдовна?

Она ничего не ответила, лишь покачала головой. Он стиснул ее руку и прижал к своей груди.

– Ольга Зельдовна, я понимаю, что здесь неподходящее место для объяснения, но не хочу ждать. Вы не можете не видеть, что я чувствую к вам. Умоляю вас, станьте моей женой, – словно боясь отказа, выпалил он, не дожидаясь ее ответа. – Завтра, если позволите, я приду к вам домой просить вашей руки.

Оля прерывисто задышала, от волнения ее щеки побледнели, на тонкой шейке пульсировала жилка.

– Мне надо подумать, Мишель. Вы понимаете, что никто не дал бы вам быстрый ответ.

– Да, да, я понимаю. – Он продолжал сжимать ее маленькую ладошку. – Значит, завтра я у ваших родителей?

– Да. – Оле хотелось закричать от радости, но она сдержалась, как настоящая дама. – Да, конечно. Я буду вас ждать.

Мишель заметно повеселел, прибавил скорость, и девушка закрыла глаза от удовольствия. Она никого не видела, да и не желала видеть. Ее больше не интересовали ни члены царской семьи, ни деревья в заснеженном уборе. Она хотела лишь одного: чтобы скорее наступило завтра. Завтра, завтра Мишель сделает официальное предложение. А значит, не только она будет счастлива. Князь спасет ее семью от нищеты.

Мишель что-то нашептывал в маленькое ухо, прикрытое крупным черным завитком, но она не слышала. Волны блаженства окатывали ее с ног до головы, она словно плыла по ласковому теплому морю, уносившему ее в неведомую страну. Девушка опомнилась только тогда, когда князь, внезапно остановившись, сказал:

– Дорогая, уже четыре. Сейчас начнут расходиться.

Оленька открыла глаза и увидела, как пары одна за другой направляются к скамейкам, чтобы снять коньки. Они тоже подъехали к одной, где еще оставались свободные места. От волнения, по-прежнему охватывавшего ее, пульсировавшего в кончиках пальцев, Оленька долго не могла снять коньки, и Мишель пришел ей на помощь.

– Экая вы неловкая сегодня, – посетовал он и поправился: – Рассеянная какая-то. Вы совсем не слушали, что я говорил вам на катке.

Оленька встала, поправила немного съехавшую набок шляпку и, взяв его за руку, произнесла:

– Мишель, клянусь вам, вашего предложения мне достаточно. Я ждала от вас доказательств вашей любви, и вот… Пожалуйста, не говорите больше ничего, проводите меня до дома.

Князь понял, кивнул, и они молча пошли по дороге, прислушиваясь к скрипу свежего искрящегося снега. Снежинки мягко падали на лицо, на длинные ресницы девушки, таяли на щеках, напоминая слезинки, и Оленька продолжала купаться в блаженстве, чувствуя себя в гармонии с природой. На душе было так же хорошо, спокойно и прекрасно, как в заснеженном саду. Ее маленькая ладошка затрепетала в большой сильной руке Мишеля, и юноше передалось ее настроение. Он снова поцеловал маленькое ухо и с сожалением сказал:

– Как мне не хочется расставаться с вами! Но мы пришли.

– Да, мне пора. – Девушка на миг прижалась к широкой груди любимого, а затем бросилась к лестнице, откуда послала ему воздушный поцелуй. Она предвкушала разговор с родителями, их радостные и, может, удивленные лица. Что ни говори, а мамочка не верила, что Мишель сделает ей предложение. А он самый хороший, самый благородный на свете, сделал, не побоялся. И это должно спасти их семью от окончательного разорения.

Глава 4

Южноморск, наши дни

Полиция приехала довольно быстро. Не задавая лишних вопросов, они прошли на участок Илларионова. Следователь, стройный мужчина лет сорока, довольно симпатичный, с мужественным лицом, строгими голубыми глазами, густыми волосами пшеничного цвета, спортивной тренированной фигурой (такие обычно очень нравятся женщинам независимо от возраста), подергал дверь и бросил через плечо двум оперативникам:

– Вскрывать будем, ребята. Понятых нашли?

Один из оперативников, высокий, двухметровый, видимо, бывший баскетболист, бритый наголо, напоминавший скорее рэкетира из девяностых, чем работника правоохранительных органов, оглядевшись по сторонам, указал на застывшего у забора Зяму и прилепившуюся к нему толстую тетку Клаву:

– Да вот тебе и понятые. Чем плохи?

– Соседи? – осведомился следователь и, увидев синхронные кивки, попросил: – За документами сбегайте. Понадобится ваша помощь. Я следователь, майор Андрей Иванович Потапов. – Он вытащил удостоверение и помахал им перед соседями покойного.

На лице Зямы появилось выражение гордости, а тетя Клава запричитала:

– Обед надо разогревать, скоро муж придет. Может, кого другого найдете?

Следователь был непреклонен:

– Муж и сам обед разогреет. А вы, гражданочка, помните, что государству помогаете. Кстати, мы здесь насчет вашего соседа. Поторопитесь, пожалуйста.

Тетя Клава вздохнула, принимая неизбежное, и поплелась домой. Зяма пошел следом, довольно улыбаясь и поправляя засаленную старую тельняшку. Он очень любил, когда в нем нуждались, – такое случалось крайне редко.

– Старуха небось долго копаться будет, – предположил баскетболист-оперативник Сергей Морозов, почесав бритый затылок. Но он ошибся. Тетя Клава появилась раньше Зямы, забывшего, куда он задевал паспорт.

Когда они наконец оба предстали пред светлые очи Потапова – это было его любимое выражение, он с деловым видом повернулся к Морозову:

– Давай разберемся с дверью простым проверенным способом.

Баскетболист понял его, кивнул и, немного отойдя от двери, рванулся к ней и сильно ударил ногой. Под мощным напором хлипкая старая дверь поддалась сразу, лишь жалобно скрипнув, и полицейские вошли в дом. Второй оперативник, Николай Ротов, в противовес товарищу маленький, щуплый, с густыми кудрявыми волосами, черными как смоль (он утверждал, что в его роду были цыгане, и он действительно чем-то смахивал на Будулая), сморщил курносый нос и закашлялся:

– Ну и вонища! Наверное, не первый день… – Он подошел к окну и попытался его открыть. – Ребята, заперто на шпингалеты. – Коля вернулся к двери. – Смотрите, в замке ключ. Спрашивается, как преступник – если только товарищ не сам свел счеты с жизнью – проник сюда?

Потапов бросил на него быстрый взгляд:

– Экспертиза сейчас подъедет. Когда мы сюда отправлялись, Борисыч начальству рапортовал. А вот, кстати, и он, – улыбнулся следователь, кивая толстенькому пожилому мужчине с длинным, с отчетливой горбинкой носом. Лицо его, изборожденное глубокими продольными морщинами, было желтоватым. – Еще раз здравствуйте, Самуил Борисович.

Эксперт Будкин потянул носом и сделал брезгливую гримасу.

– Да, несвежий у нас покойничек, – пробурчал он и подошел к хозяину, сидевшему на полу с петлей на шее. – Что тут у нас, самоубийство, что ли?

Тетя Клава заохала, зафыркала, но удержалась на ногах, Зяма стянул с головы кепку, такую же старую и засаленную, как тельняшка.

Андрей Иванович пожал широкими плечами:

– Вот ты и разберешься, где собака порылась.

– Воняет, не могу. – Борисыч достал из чемоданчика маску и натянул на лицо. – Так быстрее дело пойдет. – Он наклонился над трупом. – Веревка, как ты, Андрюша, видишь, обыкновенная, такие продаются в любом магазине, завязана простым узлом – не знаю, насколько это любопытно. Судя по трупным пятнам, смерть наступила дня три назад. Такое впечатление, что он надел веревку на шею, а потом грохнулся на пол. Таки да, больше сказать ничего не имею. – Эксперт любил пошутить, переходя иногда на одесский говор. – Мои санитары здесь, так что товарищ сейчас поедет в морг, и я проведу с ним кропотливую работу. – Он хлопнул в ладоши. – Надеюсь, там он будет более разговорчив. Иногда мне удается найти общий язык с покойничками. – Будкин хихикнул. – И ключик с собой прихвачу. Иногда вещи тоже вносят свою лепту.

– Очень надеюсь, – поддакнул и Андрей, потирая руки.

Санитары, два дюжих парня, собиравшиеся, как он знал, поступать в медицинский, легко, без брезгливых гримас, подняли распухшее тело и уложили на носилки. Когда Илларионова унесли, все вздохнули свободно. Борисыч снял маску и улыбнулся, показав редкие желтые зубы:

– Ну, я тоже погнал. Ежели понадобится помощь – знаете, где меня найти.

Переваливаясь на своих коротких ножках с полными ляжками, он, как шарик, выкатился из комнаты. Оперативники и следователь переглянулись.

– Товарищи… граждане… – послышался громкий голос тети Клавы, – если я вам больше не нужна…

– Да, подмахните вот здесь. – Морозов, писавший протокол, ткнул пальцем, показывая, где поставить подпись. Тетя Клава нарисовала круглую закорючку (наверное, так она расписывалась с детства) и поспешила за экспертом.

– А вас мы попросим немного задержаться. – Андрей посмотрел на Зяму, опиравшегося на спинку стула. – Да вы присаживайтесь, если устали стоять. У меня к вам будет несколько вопросов. Вы, как я понял, часто общались с покойным?

Павел замялся, обдумывая ответ. Он боялся, что его, чего доброго, запишут в подозреваемые, и майор это почувствовал.

– Мы пока никого не обвиняем, – сказал он, глядя в мутные глаза алкоголика, – возможно, наш эксперт придет к заключению, что это самоубийство. Поэтому отвечайте на вопросы правдиво и ничего не бойтесь.

Зяма шмыгнул красным носом в синих прожилках.

– Да с чего ему вешаться? – буркнул он в сердцах. – Ну, жена умерла от сердечного приступа полгода назад – он переживал, но вешаться не собирался. Как-то Игорь насчет этого красиво говорил, что-то вроде: «Человек жив, пока о нем помнят». Вон помидорчики и огурчики посадил, потому что так покойница делала. Вот и спрашивается, с чего ему вешаться?

– Насколько нам известно, Игорь Илларионов – простой сотрудник краеведческого музея вашего города. – Потапов стукнул по столу шариковой ручкой. – Не олигарх, не предприниматель, а обычный служащий с, прямо скажем, непривлекательной зарплатой. Неужели у него были враги? Или, может быть, кому-то из родственников не терпелось получить его домишко?

Слесарь хмыкнул и заморгал выцветшими глазами.

– Ну вы и скажете, товарищ следователь. Какие такие у него враги? Да Игорь, кроме меня, ни с кем и не общался. Пока его супружница жива была, они гостей к себе приглашали, с работы Игоря приходили две супружеские пары. Как только она отдала Богу душу, все о нем забыли, да он и сам не хотел, чтобы его тревожили. – Зяма немного помялся и продолжил: – Да, наведывался я к нему поболтать, тоже один живу, скука смертная. Вроде он мне радовался: чаю предлагал, иногда что и покрепче – и мы говорили и говорили. Надо же человеку душу излить.

– И что же он изливал? – В этой фразе майора слышалась ирония, но Зяма ее не заметил:

– Да всяко-разно изливал. О музее печалился, гутарил, дескать, средства не выделяются, посетителей мало, закроют скоро, а там столько интересного материала. Было время, когда там писали диссертации, а теперь история города никому не интересна.

Следователь взглянул на оперативников. Морозов улыбнулся:

– Беспокойство за судьбу музея не могло послужить причиной убийства, если оно имело место, – проговорил он. – Кстати, наш новый мэр клялся-божился, что даст деньги на его развитие. Кто знает, может быть, он и выполнит свое обещание.

– Мне тоже так кажется. – Андрей снова повернулся к Зяме. – О чем же еще вы… гутарили?

– Клад какой-то он искал, – выпалил Павел, и полицейские насторожились.

– Какой клад?

– А я почем знаю? – процедил Зяма. – Об этом он не слишком разглагольствовал, боялся, поди. Я понял только, что какой-то документ Игорь откопал, вероятно, в своем музее. Ну, в том документе черным по белому и написано, где клад спрятан.

Полицейские снова переглянулись, уже встревоженно. Версия с кладом, если Самуил Борисович подтвердит убийство, имела право на существование, да еще как имела!

– И что же это за клад? – поинтересовался Андрей. – Золото, бриллианты или старинные монеты?

– Да не знаю я! – Павел начинал заводиться, нервничать, больше всего из-за того, что приближалось время обеда, а он еще не приобрел заветную бутылочку. – Не спрашивайте меня об этом. – Он стукнул кулаком по впалой груди.

– Ладно. – Потапов махнул рукой. – Вы говорили, что он был человеком одиноким. Неужели совсем без родственников?

– Совсем, – подтвердил слесарь, – детишек им Бог не дал. – Он вдруг оборвал себя и щелкнул желтыми от постоянного курения пальцами. – А ведь был у него родственник… Братец двоюродный. Только они почти не общались. Я, например, его только раз и видел, на похоронах Лидии, супружницы Игоря. Неприятный такой тип, вроде предприниматель. – Зяма вдруг оживился. – Вы его, товарищ следователь, проверьте. Только адрес его не подскажу. Зовут его… – Он снял кепку и почесал плешивую макушку, – Платон. Точно Платон.

– А фамилия? – уточнил Андрей, черкнув что-то в черном блокноте.

– Да откуда ж мне знать? – Зяма лихо сдвинул кепку на затылок, но его спитое личико приняло серьезное выражение. – Я так полагаю, ежели двоюродный брательник, фамилия другая.

– А если отцы – родные братья? – усмехнулся Морозов. Мышиные брови Павла задергались, он изобразил работу мысли.

– Ежели родные – тогда понятное дело. Тогда и искать будет легче.

– Хорошо, проехали. – Андрей немного покрутил головой: последнее время его беспокоила боль в шее, иногда перетекающая в голову. В местной поликлинике сделали снимок, установили диагноз «остеохондроз» и отпустили на все четыре стороны, выписав обезболивающие. Жена Ирина, узнав об этом, обругала врача и категорически запретила пить анальгетики.

– Они изменяют состав крови, – безапелляционно заявила она. – Обойдешься без них. А что касается остеохондроза – у кого его нет?

Следователь подумал, что жена, в общем-то, права, но не учла одного: с головной болью гораздо труднее соображать, чем без нее. Помучившись некоторое время, Потапов купил в аптеке лекарство, ничего не сказав жене, и тайком глотал таблетки, когда становилось невмоготу. Интернет предлагал массу упражнений, и следователь запомнил три, потому что их он мог делать и на рабочем месте.

– Посмотрите, пожалуйста, – снова обратился он к Зяме, – в комнатах ничего не пропало?

Тот насмешливо фыркнул:

– Да тут и пропадать нечему. Аккурат после смерти Лидии, ну, не сразу, а месяца через четыре, Игорь стал продавать вещи. Мягкий уголок, который они с покойницей выбирали, диван, шкаф для белья. Да вы сами посмотрите, товарищ следователь, – он окинул взглядом гостиную, – тут же пусто. А в спальню зайдите… Игорек двуспальную кровать продал, а сам из сарая панцирную принес. И кухонные безделушки тоже продал.

– Зачем? – удивился Потапов. – Деньги были нужны?

– А вот этого он мне не говорил, – признался слесарь, переминаясь с ноги на ногу. – Так что, извиняйте, не ведаю. Может, брательник его как раз и знает.

Андрей встал и вышел в спальню, где оперативники деловито осматривали каждую вещь. Впрочем, это было громко сказано. Зяма оказался прав. Спальня была почти пустой: панцирная кровать и тумбочка.

– Давно такой обстановки не видал, – подал голос баскетболист. – Слышь, Андрюха, мысль у меня тут одна проскочила. Может, задолжал наш покойничек? Попытался расплатиться всем, что было в доме, но этого оказалось мало. Ну, и свел счеты с жизнью.

– Проверим, – следователь наморщил лоб, собираясь с мыслями. – Ребята, если больше ничего не нашли, я поехал в отдел. Может быть, у Борисыча появились новости. А вы поговорите с соседями.

Оперативники не возражали. Все опечатав, они побрели к соседнему дому. Зяма услужливо бежал впереди, как верный пес, заочно знакомя полицейских со своими соседями. Потапов зашел за угол и открыл дверь новенькой черной «Ауди», его гордости. В отделе полиции знали, что это подарок тестя-предпринимателя зятю на сорокалетие. Правда, все равно находились такие, которые шептались о каких-то взятках, которые Андрей якобы берет за закрытие дела. Сначала это его обижало, потом он перестал обращать внимание: завистников хватало всегда и везде. Следователь сел за руль, завел автомобиль и тронулся с места, стараясь притормаживать на выбоинах и буграх.

Глава 5

Петербург, 1889

Княгиня Мария Раховская, высокая, смуглая и сухая, с острыми чертами лица и высокой прической – причудливым сооружением из черных волос, – все еще красивая и сознававшая это, встретила сына с плотно сжатыми губами. По ее недовольной гримасе, знакомой с детства, Мишель понял: мать не в духе. Сейчас она начнет жаловаться на жизнь, обвиняя отца, его самого, слуг, да кого угодно. Когда княгиня хандрила, объектом ее гнева мог стать любой. Юноша знал: часто хандра была вызвана тем, что у одной из ее подруг, княгини Рябовской или графини Шталь, появилось новое красивое платье или бриллиантовый гарнитур, который был не по карману князю Раховскому. Впрочем, такие вспышки проходили так же быстро, как и возникали. Бедный папа каким-то образом находил нужную сумму, и на следующий день мать выезжала в обновке, затмевая подруг. Молодой офицер намеревался проскочить мимо родительницы и скрыться в своей комнате, но это ему не удалось.

– Мишель! – Голосу княгини мог позавидовать ротмистр. – Подойди сюда. Мне нужно с тобой поговорить.

Юноша повиновался с кислым видом.

– Сядь, – скомандовала Мария Раховская. – Сядь и слушай. Речь пойдет о твоей так называемой невесте Ольге Сегалович.

Мишель удивленно заморгал – боже, ей до всего есть дело!

– Мама, я не считаю нужным обсуждать это. Сегодня я сделал Ольге предложение, на днях официально попрошу ее руки у родителей и приглашу к нам в дом. Только не говорите, что я совершил что-то плохое. – Он попытался улыбнуться, но брезгливая гримаса матери пресекла эту попытку.

– Мишель, тебе известно, что Зельд Сегалович полностью разорен? – бросила она и сморкнулась в кружевной платок. – Сегодня это стало известно в обществе.

– Разорен? – удивился юноша. – Но она мне ничего… Впрочем, почему она должна была говорить мне об этом? Я женюсь не на ювелире, а на его дочери, которую люблю, и деньги здесь совершенно ни при чем.

– Мишель, – произнесла княгиня с французским прононсом, – ты ошибаешься. Жениться на бесприданнице – это моветон. Двери высшего общества для тебя закроются навсегда, твои друзья, дети влиятельных людей, от тебя отвернутся. Вы станете изгоями. Ты этого хочешь?

– Я хочу жениться на Ольге, – парировал Мишель. Княгиня фыркнула, и ее дряблые щеки затряслись.

– А захочет ли она за тебя замуж, если придется принести такие жертвы? – ехидно спросила она. – Твоя Оленька наверняка после свадьбы мечтает блистать в обществе, сознавая, что у нее все для этого есть. Все, кроме денег. Но каким горьким будет разочарование! Бесприданнице можно разве что посочувствовать – но не водить с ней дружбу.

Мишель покраснел, встал и топнул каблуком, да так, что зазвенела посуда на столе.

– Разговор закончен, мама. – С этими словами он направился на второй этаж, в свою комнату. Княгиня принялась нервно ходить из угла в угол, хрустя суставами пальцев. Когда горничная доложила о приходе князя, она быстро глянула в зеркало в золоченой оправе, и ее лицо приняло более скорбное выражение.

Князь Раховский, широкоплечий мужчина среднего роста, с длинными кавалерийскими усами, быстро войдя в гостиную, чмокнул жену холодными с мороза губами и озабоченно спросил, с опаской ожидая ответа:

– Маша, почему ты такая бледная? Болит голова?

Княгиня театрально заломила руки:

– Если бы ты знал, Серж, какое несчастье может постичь нашу семью!

Каштановые усы дрогнули, полковник запустил пятерню в густую, чуть серебрившуюся шевелюру:

– Какое несчастье? Ты о чем?

Мария Раховская упала на стул, так убедительно застонав, что ей поверили бы корифеи сцены.

– Он хочет жениться, Серж!

Генерал сначала раздраженно фыркнул, потом небрежно бросил:

– И это ты называешь несчастьем? Мишелю давно пора жениться и остепениться наконец. Может быть, жена приберет его к рукам, и он в двадцать два года наконец перестанет быть инфантильным подростком.

– Я не против женитьбы нашего сына, – прошипела женщина. – Все дело в том, на ком жениться.

Князь присел на стул напротив жены.

– И на ком же он женится?

– Не женится, а собирается, – поправила его Мария. – Не дай бог, если это произойдет! Просто не представляю, как скажется эта женитьба на его положении в обществе! Он погубит нашу репутацию!

– Да объясни наконец, кто его избранница, – недовольно проговорил генерал, фыркая в усы.

– Эта нищая Сегалович. – Мария Раховская снова театрально закатила глаза. – Ты слышал, что недавно ее папаша остался без гроша?

– Зельд разорен? – Генерал озабоченно потер толстую шею. – Это весьма странно. Его салон считался одним из лучших в городе. Как же так?

– Мне совершенно не интересно, почему это произошло, – парировала княгиня. – Уверяю тебя: эта девка переступит порог моего дома только через мой труп.

– Ты говорила с Мишелем? – поинтересовался князь, нервно пощипывая усы.

– Да в том-то и дело, что говорила, – театрально вздохнула Мария и так же театрально смахнула слезинку, вовремя показавшуюся в уголке глаза. – Но эта наглая Сегалович околдовала его, он и слышать не хочет о расставании.

– Тогда я сам с ним побеседую… – Сергей Раховский встал было со стула, но потом снова опустился на него, словно передумав. – Значит, ты говоришь, что наш сын проявил стойкость?

– Да, о да, – прошептала женщина и смахнула капли пота со лба кружевным платком.

– Тогда мне он ответит то же самое. – Раховский развел руками. – Знаешь, дорогая, тут не надо рубить сплеча. Я считаю, что мы просто обязаны пригласить в наш дом эту девушку!

Княгиня вскочила так резко, что рукав ее платья зацепил стакан, и он, упав, разлетелся на мелкие, переливающиеся всеми цветами радуги осколки.

– Никогда! – вскрикнула она в сильном волнении.

Генерал подошел к ней и прижал к своей широкой груди:

– Да послушай меня, Маша. Я вовсе не желаю, чтобы эта девица породнилась с нами. Она не пара нашему Мишелю, это как пить дать. Но ты утверждаешь: он уперся. А если он уперся, сама знаешь, его трудно переубедить. Он даже способен предложить ей бегство. Разве девица в ее положении откажется от такого? Прояви мы упорство – они упорхнут и явятся уже венчанными, следовательно, нам придется принять ее в семью. Чтобы этого не случилось, нужно схитрить. Есть у меня кое-какие соображения.

– Что за шум? – В гостиную вбежал Мишель. – Мама, я ужасно хочу есть. Прикажи Даше подать что-нибудь. Кстати, и о чем вы тут так эмоционально беседовали? Не о моей ли женитьбе, часом? Смею вас заверить, мое решение непреклонно. Я люблю Ольгу, и она станет моей женой. И если вы не хотите потерять сына, то обязаны принять мою избранницу.

– Об этом мы и говорили, мой мальчик. – Отец подошел к нему и положил на плечо свою широкую ладонь. – Мы не возражаем и считаем, что ты должен пригласить эту девушку к нам в дом как можно скорее.

Голубые глаза Мишеля широко раскрылись от удивления:

– Вы серьезно? Но она же бесприданница! Какой удар по нашей чопорной семье!

– Подожди, не кипятись, – отец хрустнул пальцами. – Я поговорил с твоей матерью. Признаюсь честно, мы не в восторге от твоего выбора, но если ты действительно ее так любишь, мы тоже постараемся ее полюбить. Кстати, – генерал остановился на середине гостиной, – вы уверены в своих чувствах? Такими вещами не шутят. Ты уже взрослый мальчик и сам должен все понимать.

– Папа! – Глаза Мишеля сузились, и он топнул ногой.

– И все же я предлагаю проверить ваши чувства, – произнес князь безапелляционно. – Свадьба обязательно состоится, но через полгода. Все расходы наша семья возьмет на себя. Но, повторяю, не раньше чем через полгода. А пока вы можете встречаться как жених и невеста и… – он замялся, стараясь казаться убедительным, – мы с удовольствием примем ее у нас дома. Скажи ей об этом, мой мальчик. С сегодняшнего дня Оля Сегалович для нас желанная гостья. – Он бросил взгляд на жену, как бы спрашивая, достаточно ли убедителен он был? Мария едва заметно кивнула и добавила:

– Да, Мишель, что, если пригласить ее завтра? Ты знаешь, какие кушанья она предпочитает? Я прикажу Даше накрыть шикарный стол.

– Вам нужно будет познакомиться с ее родителями, – произнес молодой человек. – Они тоже должны быть в курсе, что через полгода мы поженимся.

– Разумеется, позже мы пригласим и их, – отмахнулся генерал. – Но сначала приведи свою избранницу. Как получилось, что мы ее ни разу не видали? Это твоя непростительная оплошность. А сейчас, – мужчина повернулся к супруге, – я бы хотел поужинать. Скажи Даше, чтобы накрывала на стол.

Мария поднялась и прошествовала в кухню. От нее не ускользнуло, что Мишель проводил мать удивленным взглядом. Женщина улыбнулась. Что ж, расчет мужа оказался верен. Правда, она не знала, какие у него соображения насчет того, как отвадить бесприданницу от княжеского дома, но была убеждена, что у них все получится. Не может не получиться. Мишель никогда не женится на этой девице. Не женится – или она не урожденная графиня Белоусова.

Глава 6

Южноморск, наши дни

Приехав в отдел, Андрей первым делом отправился к Борисычу. Эксперт, толстый, потный, щелкая пальцами-сардельками, покрытыми черными волосками, возбужденно принялся рассказывать:

– Андрей, это не самоубийство, с чем тебя и поздравляю. Кому, как не тебе, известно, что, если человек решил повеситься, он дотрагивался до веревки и на его руках должны остаться волокна. На руках Илларионова никаких волокон нет, я проверил.

– Бывает, что волокна появляются оттого, что покойник перед смертью пытался сопротивляться и хватался за веревку, – проговорил Андрей, зная, что Борисыч учел и это.

– В таком случае, как тебе известно, на руках покойного должны остаться следы борьбы, – парировал эксперт, улыбнувшись. – Признайся, Андрюша, ты сказал это для красного словца.

– Чтобы разговор поддержать, – усмехнулся Потапов и помрачнел. – Значит, все-таки убийство. Я-то думал: «Как спокойно началось лето». А оно вон как…

Борисыч сочувственно развел руками:

– Се ля ви, как говорят французы. Кстати, у вас есть подозреваемые, господин следователь?

– Шутишь? – буркнул Потапов. Будкин, видя расстроенное лицо коллеги, поспешил выпалить вторую новость.

– А ведь я тебе не все сказал, – сообщил он радостно и взял со стола ключ, вытащенный из двери убитого. – Мне удалось разглядеть на этом, с позволения сказать, инструменте круглые бороздки. Знаешь, от чего они?

– Дубликат? – предположил Андрей.

– В том-то и дело, что нет. – Эксперт потирал руки. – Это уистити. Помнишь такой инструментик?

– Отчего ж не помнить? Помню. – Андрей не лукавил. Правда, он давно не встречался со случаями использования уистити, инструмента, изготовленного преступниками для отпирания замков. Этот инструмент выглядел как щипцы с полукруглыми и удлиненными концами, иногда с насечками на внутренних поверхностях. Раньше, в двадцатом веке, уистити был незаменим. Преступники захватывали им конец ключа, оставленного хозяином в запертом изнутри замке (бедняга думал, что так безопаснее) и поворачивали его. Разумеется, дверь открывалась, гостеприимно впуская их в квартиру.

Когда-то Потапов с удивлением узнал, что своему названию щипцы обязаны маленькой обезьянке из Южной Америки, пальцы которой были вооружены когтями. Может быть, они напоминали воровской инструмент? Впрочем, у бандитов всегда была хорошая фантазия.

– Это подкрепляет версию об убийстве, – добавил Будкин, несмотря на то что в том, что это именно оно, ни он, ни Андрей не сомневались. – Чайку хочешь? У меня хороший, цейлонский.

– Где ты хороший чай-то отыскал? – съехидничал майор. – Такой днем с огнем ни в одном магазине, даже фирменном, не найдешь. То ли дело в советское время. – Он улыбнулся. – Теща моя постоянно вспоминает, какой в Советском Союзе был чай. Даже грузинский, на который все косо смотрели, не сравнить с тем, что продают сейчас. Мы с Ириной самый дорогой берем, все равно пить невозможно.

– Вот поэтому я и предпочитаю в пакетиках, – сказал Борисыч, выключая булькающий электрочайник. – Ну как, составишь компанию? У меня и печенье хорошее есть.

Андрей покачал головой:

– Спасибо, дорогой, только у меня дел по горло. Я еще не докладывал начальству про наш труп. Представляешь лицо Петровича? Он не обрадуется, это точно.

– Наверняка, – согласился эксперт, представив суровое лицо полковника Котельникова, мечтавшего о генеральских погонах и требовавшего раскрытия дел в кратчайшие сроки. Он вызывал в кабинет всю братию и начинал пугать их страшными проверками, приездами высокого начальства, лишением премий и отпусков. Вот и это дело стопроцентно не станет исключением. Подумав о Котельникове и о его выпученных рачьих глазах болотного цвета, Андрей дернулся. Самым неприятным было то, что и докладывать пока, собственно, нечего. Полковник любил, чтобы у его подчиненных намечались подозреваемые, а таких у Потапова на данный момент не предвиделось. Следовательно, ничего хорошего в кабинете начальства его не ожидало.

Глава 7

Санкт-Петербург, 1889

– Мишель, вы не шутите? Ваши родители действительно не станут препятствовать нашей свадьбе? – Они сидели в саду на скамейке, с серого неба вместо пушистого снега сыпалась какая-то мокрая крупа, но влюбленные ничего не замечали. Взгляд черных глаз Оленьки жег Мишеля, наполнял его каким-то сладостным чувством, и он страстно желал заключить ее в объятия. До чего же красива его избранница! До чего умна и образованна! Став его женой, она будет блистать в светских салонах. Он осыплет ее драгоценностями, мать наверняка подарит фамильные бриллианты, которые передавались по наследству в их семье.

– Не шучу, дорогая, – молодой человек нежно провел по розовой щечке, – чтобы вы не сомневались, они приглашают вас в гости. Да, да, сегодня на ужин. Мама спросила, что вы любите, но я заверил ее, что вы будете рады всему. Правда здорово, что они не стали чинить нам препятствия? Впрочем, – он гордо выпрямился, – никакая сила не заставила бы меня отказаться от вас. Не поверите, но я уже планировал бегство. Мне известны случаи, когда влюбленные бежали и венчались в какой-нибудь сельской церкви: нужно было только заплатить батюшке. А потом они бросались к ногам родителей – и те уже не думали об их разлучении.

Гладкий лоб Оленьки прорезала тоненькая, как ниточка, морщинка.

– Но это неправильно, – тихо сказала она, – это нехорошо. Так в приличном обществе не делают. И потом, не представляю, как бы я жила без благословения ваших родителей. Я постоянно чувствовала бы, что им не мила. Это мешало бы нашему счастью.

– А мне бы ничего не помешало, – усмехнулся Мишель и сжал ее руку. – Жаль, что придется ждать полгода. Я бы хотел назвать вас своей женой уже завтра.

– Полгода! – Оленька улыбнулась одними уголками губ, чтобы подбодрить возлюбленного. Такой срок ей казался очень долгим. – Впрочем, что стоит подождать полгода? Я не мыслю без вас своей жизни. А что такое полгода по сравнению со всей жизнью?

Мишель сжал ее ладошку:

– Вы правы. Тогда, умоляю, пойдемте к нам. Родители ждут. И помните: вы не можете им не понравиться.

– Я все сделаю ради вас. – Она сверкнула черными глазами и оперлась на его руку.

Дом князей Раховских находился недалеко от Юсуповского парка. Отгороженный каменным забором с железными воротами, двухэтажный каменный дом в стиле барокко поражал благородством линий. Несмотря на то что особняк стоял здесь уже много лет, он не выглядел ветхим: княжеская чета об этом заботилась. От ворот к дому вела широкая въездная аллея. Парадный двор, своими сложными криволинейными очертаниями скрадывающий асимметрию основной планировки, опоясывала декоративная ограда со львами, державшими в зубах цепи. Великолепие особняка произвело на Оленьку, никогда прежде не бывавшую в подобных домах, огромное впечатление, и она затрепетала, как пойманная в силки лань, по ее тонкому лицу разлилась восковая бледность. Она смертельно боялась встречи с родителями Мишеля, представляя их высокомерными, чопорными и – хуже всего – с презрением относящимися к таким, как она. Однако когда на крыльцо вышла улыбающаяся княгиня в соболиной накидке на узких плечах и широко улыбнулась, показывая великолепные белые ровные зубы (улыбка молодила ее, и Мария это знала), девушка немного успокоилась. Она не заметила, как по худому, высохшему лицу аристократки скользнула тень. Сделав над собой усилие, женщина приветливо заговорила:

– Извини, дорогой Мишель, я не удержалась, вышла вам навстречу. – Дама бесцеремонно разглядывала ту, которую ее сын прочил ей в невестки, и осталась недовольна: по всему видно, девица не их круга, неотесанная мещанка. Что с того, что она получила прекрасное образование? Происхождение все равно написано на ее лице. Подумав об этом, Мария на секунду отвернулась, чтобы ее не выдала недовольная гримаса. – А вы действительно хороши. У моего сына есть вкус, в этом он настоящий Раховский. Все женщины нашей семьи были писаными красавицами.

Оленька не почувствовала фальши в словах жены генерала и зарделась, как мак.

– Спасибо, княгиня, что оказали мне высокую честь, пригласив меня на ужин. – Голосок бедной девушки дрожал, как струна. – Да, для меня это большая честь, поверьте. Как только я увидела ваш великолепный дом и вас, такую утонченную… – Она запнулась, волнение помешало говорить. Княгиня поспешила исправить ситуацию:

– Да что же мы стоим? Скорее проходите. Мой дом так же прекрасен внутри, как и снаружи. Впрочем, вы сейчас сами убедитесь, моя милая.

Поддерживаемая Мишелем, Оленька робко ступила в прихожую, залитую светом, который излучали огромные хрустальные люстры. Лестницы с мраморными ступенями покрывали персидские ковры. Лакей, угодливо изогнув спину, принял из рук Мишеля пальто, и молодой человек, снова протянув руку своей невесте, повел ее в гостиную. Княгиня шла позади, продолжая бесцеремонно разглядывать девушку. Мещанка, что и говорить! Ноги и руки такие большие и грубые (упоенная ненавистью, она была необъективна). Нет, происхождение не спрячешь за блестящим образованием. Конечно, будь эта Сегалович богата, на подобные недостатки можно было бы закрыть глаза. Деньги еще никому не помешали. Разумеется, особенно они не помешали бы ее сыну, в свои молодые годы наделавшему много долгов, которые грозили разорением их семье. Что будет дальше? Мария рассчитывала, что все покроет его женитьба на состоятельной девушке. Бесприданнице Сегалович в их семье места не было.

– А вот и мой отец! – Отпустив руку любимой, Мишель бросился к коренастому мужчине в мундире с генеральскими погонами. – Вы не смотрите, Ольга, что он суров с виду. В душе он добряк, какого поискать.

– Спасибо за теплые слова, мой мальчик. – Раховский похлопал сына по плечу и перевел взгляд на девушку. В его зеленых, с золотыми искорками глазах читалось любопытство.

– Так вот, значит, какую красавицу присмотрел мой сын. – Князь галантно поклонился и поцеловал руку девушки. – Вы действительно очень хороши. Если послушать моего сына, еще умны и образованны.

Оленька почувствовала, как по телу разливается приятное тепло. Подумать только, она так боялась родителей Мишеля, а они оказались милыми людьми! И она им понравилась! Несчастная не заметила насмешливого подмигивания князя и презрительной ухмылки его жены в ответ. Мишель взял невесту под руку и провел ее в залу, где несколько служанок заканчивали накрывать стол. Господи, чего только на нем не было! Молодой человек не стал справляться о вкусах своей девушки, справедливо предположив, что повар-француз, которого отец переманил из парижского ресторана, любое блюдо может приготовить так, что пальчики оближешь.

Оленька посмотрела на кушанья и глотнула слюну. В их доме никогда не было такого изобилия.

В середине стола белела фарфоровая супница, и девушка по запаху поняла, что в ней томятся щи. Возле супницы на тарелках лежали кулебяки и расстегаи, будто подмигивая запеченными боками. Мишель усадил девушку возле себя. Одна из служанок, помоложе, с толстой черной косой, закрученной на затылке, поставила приборы и, взяв поварешку, открыла супницу и принялась разливать щи по тарелкам.

– Не стесняйтесь, пробуйте. – Генерал улыбнулся девушке. – Мой сын не говорил вам, что наш повар – парижанин? Не говорил? Ну что ж, тогда об этом скажу я. Когда мне удалось переманить Пьера в Санкт-Петербург, он не умел готовить ни одно русское блюдо. Это и неудивительно. Мне пришлось многому научить его. Видите ли, бабушка моей жены, графиня Лаевская, была помешана на русских рецептах и аккуратно записывала их в специальную книгу, которую потом завещала своим детям. От матери жены книга перекочевала к Марии Павловне. И Пьер изучил эту книгу. Теперь он готовит прекрасные русские блюда. Надеюсь, вы не против русской кухни?

Девушка покачала головой:

– Ну, разумеется, не против.

Она надкусила нежный расстегай с рыбой и пригубила щи. Они были вкусными и ароматными. Оля не заметила, как ее тарелка опустела, и сконфузилась. Мама всегда предупреждала ее, что есть жадно и быстро – моветон. Но что поделать, если все такое вкусное? Она украдкой взглянула на чету Раховских. Супруги ели чинно и неторопливо, наслаждаясь едой и будто забыв о гостье. Расправившись с супом, генерал приказал служанке подавать другие блюда. Девушки засуетились, забегали. Появилась вяленая и соленая осетрина, буженина под луком, говяжий студень с хреном, красная и черная икра. Стараясь не забыть наставления матери, девушка положила на тарелку маленький кусочек соленой осетрины, истекавшей желтым соком, и немного черной икры.

– Нет, дорогая, так дело не пойдет, – расхохотался генерал и, нацепив на вилку приличный кусок буженины, бросил его в тарелку Ольге. – Эдак ваши родители скажут, что мы хотели заморить вас голодом. Будьте добры, откушайте как следует. Будущим родственникам всегда очень важно, как кушает невестка. Если хорошо – будет доброй женой и матерью детей.

Оленька принялась за осетрину. Рыба действительно была хороша: нежная, янтарная, таявшая во рту. Однако после первого куска девушка почувствовала, что наелась и больше не сможет проглотить ни ломтика. Она усиленно делала вид, что ест, а проворные служанки уже тащили третью смену блюд: утку с рыжиками, бараний бок с кашей, жареную белугу.

– У нас любят гостей. – Раховский довольно крякал, расправляясь с утиной ногой. – Интересно, что Пьер сообразил на десерт? Да вы кушайте, кушайте, не стесняйтесь.

Оленька сделала над собой усилие и проглотила несколько икринок, но, поняв, что желудок наполнился и больше не желает принимать пищу, пусть даже приготовленную лучшим поваром всех времен и народов, извинилась:

– Простите, кажется, я уже сыта. Не обижайтесь, все действительно очень вкусно. Дело в том, что я не привыкла есть так много.

– Фигуру бережете? – поинтересовался Мишель и хихикнул. – Это правильно.

Девушка опустила глаза, и за столом воцарилось тягостное молчание. Княгиня лениво перебирала в тарелке остатки осетрины, не зная, о чем говорить. Наконец генерал нарушил тишину.

– Я прикажу, чтобы Даша подавала десерт, – решил он. – Вы, барышня, не откажетесь от мороженого? Какое предпочитаете? Сливочное, клубничное, земляничное? Или всего понемногу? Уверяю, такое мороженое трудно отыскать во всем нашем городе.

Оленька покраснела. По правде говоря, ей уже не хотелось ничего, в том числе и мороженого, которое она так любила, однако отказываться от угощения девушка сочла неуважением к хозяевам.

– Земляничного, пожалуйста, только совсем немного.

Генерал крикнул Дашу и приказал принести десерт. Вскоре перед Оленькой уже стояла хрустальная вазочка с тремя аппетитными розовыми кружочками. Она колупнула маленькой ложечкой один кусочек, поднесла ко рту и подождала, пока он растает. Мороженое действительно было выше всяких похвал, однако все существо девушки протестовало против нового угощения, переполненный желудок возмущенно заурчал. С усилием глотнув, Оленька посмотрела на княгиню и князя. Они пристально следили за каждым ее движением, и ей стало неловко. Впервые за весь вечер девушка пожалела, что приняла их приглашение. Чопорная Мария Павловна состроила недовольную гримасу, отчего морщины над верхней губой стали видны отчетливей, несмотря на обильно наложенную пудру.

– Вам не понравилось мороженое? – спросила она доброжелательно, но девушке показалось, что в ее голосе пряталось недовольство. – Это, по меньшей мере, странно. Еще ни один гость не отзывался плохо о нашем десерте.

Оля поднесла руку ко рту:

– Но я ничего такого не говорила. – Девушка попыталась оправдаться. – Если вы позволите мне доесть его позже…

Княгиня сверкнула черными глазами и пожала сухими плечами. Мишель, как всегда, пришел на помощь невесте.

– Мама, ну конечно, мы позволим. – Он расхохотался. – Ну и званый ужин вы сегодня устроили! Наверное, так едят старопоместные дворяне в своих усадьбах. Наши современные девушки клюют еду, как птички. Если вы об этом не знали, следовало спросить у меня.

Чета Раховских промолчала, а Мишель, демонстративно отодвинув вазочку со сливочным мороженым, которое он взял в знак солидарности, протянул Оле руку:

– Пойдемте, я покажу вам наш дом.

– Ну уж нет, – Мария Павловна встала, прямая, как палка, – это обязанность хозяйки. К тому же я хотела бы показать нашей гостье кое-что особенное. Надеюсь, это ей понравится.

Она подошла к Оленьке и взяла ее за руку.

– Пойдемте, дорогая, на второй этаж, в мою комнату. Согласитесь, у женщин, несмотря на разницу в возрасте, всегда найдутся секреты.

Оля доверчиво оперлась на сухую руку, и княгиня провела ее в свои покои. Девушку поразила огромная двуспальная кровать в стиле Людовика XIV, атласное белье, старинная мебель, огромные хрустальные люстры и мягкие ковры. Она никогда не видела такой роскоши. Княгиня подвела ее к туалетному столику из слоновой кости, инкрустированному серебром, в середине которого красовалась шкатулка из какого-то (наверное, дорогого) дерева.

– Видите ли, женщины есть женщины. – Мария Павловна улыбнулась, показав ровные белые зубы. – И всех их интересуют наряды и драгоценности. Я хочу показать вам второе. Скажите, дорогая, не говорил ли вам Мишель о наших фамильных бриллиантах?

Оленька нахмурилась, и тоненькая морщинка прорезала гладкую кожу.

– Да, он что-то такое говорил, – призналась она. – Это драгоценности, которые в вашей семье передаются по женской линии?

Мария Павловна кивнула:

– Они самые, – и открыла шкатулку. – Глядите, это бриллиантовая диадема. Моя бабушка говорила, что когда-то она досталась нашей семье от Великой княгини, подруги моей прабабушки. Правда, красивая?

Она вложила диадему в руки девушки, и Ольга невольно залюбовалась причудливой игрой света в камнях. Они сверкали так сильно, что казалось, в комнате стало светлее.

– Их игра лишний раз доказывает, что разговор о подделках тут неуместен, – констатировала Раховская и достала ожерелье. – Еще один шедевр нашей коллекции.

Оленька охнула и чуть не уронила диадему. Тонкая цепочка колье была украшена бесцветными бриллиантами, в середине же красовался бриллиант в форме овала, окруженный мелкими камнями.

– Бабушка говорила, что оно напоминает колье Анны Австрийской, матери Людовика XIV, – равнодушно произнесла княгиня. – Впрочем, мне до этого нет никакого дела. Оно просто шикарно – и все.

– Да, вы правы, – ответила девушка с придыханием. – Оно шикарно.

Следом за колье из шкатулки показались перстни, браслет и серьги. Раховская не уставала нахваливать каждый предмет, как бы невзначай бросив:

– Наверное, даже в магазине вашего отца не бывало ничего подобного?

– Нет, мадам, – просто ответила девушка. – Мой отец никогда не торговал такой роскошью.

– Подумать только, – вкрадчиво произнесла княгиня, – через какие-то полгода, если вы с Мишелем окажетесь верны своим словам, ожерелье может украсить вашу лилейную шейку. Примерьте, не стесняйтесь.

– О, княгиня… – Оленька затрепетала, зарделась от смущения, но властная рука хозяйки уже застегивала замок бриллиантового чуда на шее будущей невестки. Девушке казалось, что замок долго не поддавался, не хотел менять хозяйку, но в конце концов умелые пальцы сделали свое дело, и княгиня предложила дочери ювелира:

– Полюбуйтесь на себя в зеркало. В нем вы писаная красавица, моя дорогая. Впрочем, вы и так хороши, но в колье…

Повернувшись к зеркалу, Оленька на секунду закрыла глаза, будто предвкушая чудо. И оно не замедлило явиться. Зеркало отразило девушку, внешне похожую на нее, но эта девушка была гораздо шикарнее дочери ювелира Ольги Сегалович. Ожерелье превратило ее в женщину, перед которой открывались двери лучших домов Петербурга.

– О… о, – только и могла произнести несчастная гостья. – Мне, право, очень неловко.

– Пустяки. – Раховская расстегнула замок и уложила все драгоценности обратно в шкатулку. – А теперь, дорогая, пойдемте к столу. Вы сказали, что немного повремените с десертом. Думаю, ваше земляничное давно растаяло, но вы можете выбрать любое другое. Нет, нет, не отказывайтесь. Не обижайте хозяев.

Оля опустила ресницы и вместе с княгиней прошествовала в гостиную. Мишель о чем-то оживленно говорил с отцом. Увидев женщин, оба встали. Князь послал Оленьке самую любезную улыбку.

– Готов держать пари, моя жена показала вам свои побрякушки. Видите ли, они очень дороги моей супруге, и Мария Павловна хочет, чтобы каждый гость непрестанно восхищался ими так же, как и она.

– О, как я ее понимаю! – Оленька закатила глаза. – Признаюсь, я никогда в жизни не видела такой роскоши.

Она не заметила, как супруги переглянулись. Мария Павловна позвонила в колокольчик.

Даша, впрочем, уже бежала с подносом в руках. На этот раз Оленька съела свою порцию с аппетитом. Когда с десертом было покончено, князь непритворно зевнул.

– Мы, пожилые люди, больше всего хотим после шести часов снять фрак и отдохнуть на диване или в мягком кресле, – признался он. – Но вы можете пойти к Мишелю и немного посидеть.

Девушка покачала головой:

– Нет, мне бы хотелось подышать воздухом. Мишель, – она умоляюще посмотрела на жениха, – ну пожалуйста.

Молодой человек и не думал сопротивляться:

– Ну конечно, дорогая.

Оленька, сложив руки на груди, подошла к чете Раховских.

– Я благодарю вас за великолепный вечер, – просто сказала она. – Это было… У меня нет слов описать, как это было. А ваши драгоценности, мадам… Им нет равных и в салонах Парижа.

Мария Павловна слегка побледнела, улыбнувшись одними уголками губ:

– Спасибо. Надеюсь, вы станете посещать нас запросто. Помните, вы теперь желанная гостья.

Она едва прикоснулась к розовой щеке девушки. Князь, выслушав свою порцию благодарностей, чопорно поцеловал у Ольги руку, и Мишель, проведя невесту в прихожую, помог ей одеться. Как только он стал надевать шинель, сверху, из кабинета, послышался капризный голос матери:

– Мишель, подойди сюда на минутку.

Юноша виновато развел руками, всем видом показывая, что ему не хочется покидать девушку, но ничего не попишешь – родители есть родители. Не снимая шинели, он поплелся наверх, а Оленька осталась в прихожей одна. Она украдкой наблюдала, как целый рой служанок уносил со стола опустевшие и еще полные блюда, потом, когда гостиная опустела, а она устала стоять на одном месте, девушка прислонилась к стене. Она не ожидала, что Мария Павловна задержит Мишеля на столь долгое время. Что же произошло? Она уже начала волноваться, когда юноша сбежал по лестнице. Вид у него был немного озабоченный.

– Извините, дорогая, матери вздумалось дать мне парочку наставлений. Впрочем, они ни в коей мере не касаются наших отношений. Вы им очень понравились. Видите, все вышло так, как я и говорил.

Ротик девушки приоткрылся, обнажив ровные белые зубки.

– Вы не представляете, как я рада! – прошептала она.

– Иначе и быть не могло! – Он надел фуражку и взял невесту под руку. – Пойдемте, дорогая. Кажется, снова пошел снег. Вы любите, когда падает снег?

– Люблю больше всего на свете, – с волнением произнесла девушка. – Зима – мое любимое время года.

Они вышли на улицу. Снег действительно кружил в воздухе, падал на землю, сверкал разноцветными искорками, и Оленька вспомнила бриллианты княгини. Неужели когда-нибудь она сможет надеть их? Неужели Мария Павловна не лукавила, когда говорила об этом? Тогда придется признаться, что бывают чудеса. Она, бесприданница, появится в обществе в роскошной диадеме, обовьет свою тонкую шею ожерельем, а ее изящное запястье украсит браслет. Все станут смотреть на нее, из простой дочери ювелира она превратится в княгиню Раховскую! Девушке вдруг захотелось поскорее прийти домой и обрадовать маму и папу. Бедные, они наверняка волнуются, переживают, как прошел вечер. Родители – люди старого поколения, они понимают, что князьям может не понравиться выбор их сына. Но надо их успокоить. Возможно, князья от нее не в восторге, но у них хватило благоразумия не препятствовать браку сына. Думая об этом, она почти не слушала, что говорил ей Мишель, торопливо шла, забывая наставления матери о чинной походке важной дамы, и до ее дома они почти добежали.

– Что с вами, Ольга? – Мишель с волнением заглядывал ей в глаза. – Вы отвечаете невпопад и торопитесь домой.

Оленька приложила руки к груди и с жаром выпалила:

– Прошу вас, Мишель, не обижайтесь. Мне кажется, сегодня произошло главное событие в моей жизни. Я так боялась, а получилось все хорошо. Мне не терпится рассказать об этом родителям, которые очень переживают.

Молодой человек все понял и кивнул:

– Да, да, конечно. Надеюсь, в следующий раз папа и мама захотят, чтобы вы пришли вместе. Нужно же им знакомиться с будущими родственниками.

Они уже подошли к ее дому. В окнах второго этажа, где проживала семья Сегалович, горел свет. Мишель сделал движение, чтобы обнять девушку, но спохватился. Пока они не объявили себя женихом и невестой, не нужно допускать фривольностей.

– До завтра, – прошептал он. – Завтра на катке, любимая. Как всегда.

– До завтра, – как эхо, отозвалась Оленька, и вскоре ее каблучки застучали по лестнице.

Глава 8

Южноморск, наши дни

Полковник Алексей Петрович Котельников своими отвисшими щеками и большими выпуклыми печальными глазами напоминал бульдога, как ни странно, очень доброго. Во всяком случае, такое впечатление складывалось у всех, кто видел его впервые, и разумеется, оно было обманчивым. Как только Алексей Петрович слышал то, что ему очень не хотелось слышать, щеки начинали трястись, глаза наливались кровью, и он орал так громко, что на улице морщились прохожие. Андрей уже слышал его возмущенный крик, видел красное свекольное лицо, но не доложить начальнику он не мог, поэтому, сделав глубокий вдох, постучал в дверь кабинета.

– Войдите, – услышал он в ответ и, махнув рукой, толкнул дверь и оказался в просторных полковничьих хоромах.

– Долго же вы собирались с докладом, – начал полковник без приветствия. – Значит, у нас труп, а начальнику следственного отдела на это глубоко наплевать.

– Почему наплевать? – Потапов сделал удивленное лицо. – В настоящее время мы делаем все, что требуется.

– Но подозреваемого у вас нет, – констатировал начальник и повертел в руках очки с толстыми стеклами.

– Прошло всего несколько часов с того момента, когда был обнаружен труп, – попытался оправдаться Андрей. – Будкин только сейчас закончил вскрытие. Изначально все выглядело как самоубийство, но экспертиза показала…

– Экспертиза показала… – Полковник перешел на угрожающий шепот. – Скажите на милость, почему нельзя было сразу разрабатывать две версии?

– Извините, моя оплошность. – Потапов опустил голову, всем видом демонстрируя покорность. – Обещаю, что к завтрашнему утру…

– К сегодняшнему вечеру, – буркнул Алексей Петрович, – и без возражений. Иди, майор, вечером доложишь насчет подозреваемого. Кровь из носа, он должен у тебя быть.

Потапов кивнул, понимая, что спорить с начальством бесполезно, и вышел в коридор, выдохнув с облегчением. Вернувшись в свой кабинет, он сел на стул и обхватил руками голову. Найти Петровичу подозреваемого к вечеру – эта задача казалась ему невыполнимой. Оставалась надежда на оперативников: вдруг что-то накопают? Соседи в кварталах с частными домами обычно очень наблюдательны, знают абсолютно все или почти все друг о друге. Коля и Сергей работали в полиции не первый день и даже не первый год, наверняка что-нибудь выудили. Во всяком случае, он очень на них рассчитывал.

Как бы в подтверждение его мыслей, Морозов и Ротов ввалились к нему, красные, разгоряченные летним солнцем, однако, судя по виду, не сильно удовлетворенные результатами.

– Ну что? – Андрей даже привстал в ожидании полезной информации. Николай скривил большой рот с толстыми губами:

– Да особо ничего, Андрюшка. Зяма прав оказался: нелюдимым был наш Илларионов. С соседями почти не общался, так, здрасьте и до свидания.

– В последнее время его кто-нибудь навещал? – поинтересовался Потапов. – Хотя бы это кто-то видел?

Баскетболист Морозов радостно кивнул:

– Это видели. Был у него дней пять назад эдак в полдень какой-то человек на черном внедорожнике.

– Мужчина? – спросил Андрей с надеждой. Оперативники переглянулись.

– Они не видели, кто выходил из машины, – признался Сергей и опустил глаза. – Но марку и цвет автомобиля запомнили – тоже хорошо.

– В смысле запомнили марку машины? – изумился следователь. – И какой же был внедорожник?

Морозов фыркнул. Как бывший спортсмен, он иногда зависал, начиная туго соображать.

– Слушай, а точно! – Он хлопнул кулаком по столу, чуть не свалив вазу с засохшим цветком, выбросить который у следователя не находилось времени. – Какой марки внедорожник, в этом жители данной местности не разбирались. Внедорожник и внедорожник.

Потапов горестно вздохнул:

– За пять дней наверняка все кругом затоптали, – сокрушался он. – Снимок протекторов уже не сделаешь. Черт, несколько новостей – и ни одной хорошей. Что я Петровичу докладывать стану?

– Мы адрес нашли брательника его, – процедил Ротов. – На наше счастье, он тоже оказался Илларионовым. Вот, держи. – Он достал из кармана серой рубашки с короткими рукавами скомканный листок и протянул Потапову. – Зяма ничего не напутал: Платон Савельевич Илларионов, предприниматель. У него фирма по продаже компьютерной техники.

Андрей взглянул на адрес, написанный торопливым мелким почерком.

– Живет недалеко от отдела, – проговорил он, будто размышляя. – Смотаюсь-ка я к нему. А вы пока отдыхайте, чайку попейте.

Ребята не возражали.

– Мы и думали поесть маленько, – признался Коля, блестя белыми зубами, контрастировавшими со смоляными цыганскими кудрями, и достал из пакета другой, поменьше, туго набитый пирожками. – Кстати, Андрюха, не хочешь? Мы у тетки Настасьи твои любимые взяли, с капустой и картошкой.

Потапов глотнул слюну, почувствовав, как засосало под ложечкой. Слово, данное жене, – обязательно обедать – он держал далеко не всегда.

– Ладно, оставьте парочку, – согласился он и, поморщившись от мысли, что придется выходить в знойный день и усиленно потеть, медленно вышел из отдела.

Глава 9

Санкт-Петербург, 1889

Мишель несколько минут постоял у подъезда знакомого дома, дождался, пока хлопнула входная дверь, улыбнулся своим мыслям и зашагал по заснеженной дорожке к особняку. Он живо представил, как Оленька, запинаясь от волнения, описывает их большой дом, знатный обед и, наконец, фамильные драгоценности. «Я счастлив, любимая», – прошептал он и зашагал прочь.

Улицы, несмотря на позднее время, были многолюдны. Не одна влюбленная парочка решила прогуляться в этот тихий снежный вечер. Слышался приглушенный смех, тусклый свет фонарей выхватывал из темноты счастливые молодые лица, и молодой офицер подумал, что полгода до свадьбы – это все же очень много. Может быть, поговорить с матерью? Они с отцом, назначая такой срок, еще не знали Оленьку. Но теперь… Мама призналась, что не ожидала встретить такую красивую и образованную девушку, пусть и из мещанской семьи. Он дал себе слово обязательно поговорить с родителями. Если будущая невестка пришлась по вкусу, зачем же ждать так долго? Мишель не сомневался, что родители не станут препятствовать. Пусть у Сегаловичей сейчас нет денег на свадьбу – не беда. Деньги есть у них, князей Раховских. Свадьба будет самой пышной в Петербурге, невеста – самой очаровательной.

Улыбаясь своим мыслям, молодой человек открыл ворота и, поднявшись по ступеням, позвонил в колокольчик. Дверь ему открыла заплаканная красная горничная Катя, и офицер понял, что в его отсутствие что-то произошло.

– Мама? Папа? – спросил он отрывисто, но девушка замотала головой и кивнула в сторону гостиной. Не снимая обувь, он вбежал в комнату. На диване, бледная, с уксусной повязкой на голове, с растрепанными черными волосами, в простом домашнем капоте, лежала мама. Отец метался возле нее, как потерявшая след собачонка. Служанки стояли по стойке «смирно» возле стола, ожидая приказаний.

– Мама, что случилось? – юноша бросился к матери, и она застонала:

– Мишель, пропали мои драгоценности. Все наши фамильные драгоценности, представляешь? Эта дрянь украла их. Господи, я ведь не хотела принимать ее в нашем доме!

Молодой человек сначала побледнел от гнева, потом побагровел:

– Мама, вы в своем уме? Что вы такое говорите? Ольга не брала драгоценности. Вы же сами показали ей свои бриллианты. Когда она успела бы их украсть?

– Пока мы с тобой разговаривали наверху, она оставалась в гостиной, – рыдала княгиня, тряся головой. – У нее было время, чтобы подняться в мои покои и украсть.

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет, – фыркнул Мишель. – Я провожал ее до дома, и у нее не было никакой шкатулки.

Мария Петровна зарыдала так сильно, что, казалось, она сейчас задохнется.

– Шкатулка на месте, – пояснил сконфуженный генерал. – А вот ее содержимое исчезло. Мы обыскали все и всех. В доме бриллиантов нет.

– Но зачем Ольге брать бриллианты, если они и так могли достаться ей? – удивлялся офицер.

– О, мой мальчик, какой ты еще наивный! – Мария Павловна продолжала вздыхать и стонать, словно прощалась с белым светом. – Она бесприданница, понимаешь? Готова держать пари, что ее родители не верят в ваши отношения. Продав бриллианты, их семья сумеет поправить материальное положение.

Мишель покраснел от гнева:

– Мама, я хочу, чтобы вы никогда не оскорбляли мою невесту. Я женюсь на ней, несмотря на ваши домыслы. Слышите? Если это не произойдет в Петербурге, что ж, не только свету, что в окошке.

Генерал, такой же багровый, как и сын, топнул ногой.

– Никогда! – загремел он так грозно, что задрожала мебель. – Никогда ты не женишься на этой воровке, мерзкий непослушный мальчишка! В противном случае я поговорю с твоим начальником, и ты отправишься служить куда-нибудь в Сибирь.

Молодой человек тоже топнул ногой и побежал к себе. Мария Павловна некоторое время прислушивалась к стуку его каблуков, потом как ни в чем не бывало сдернула с головы повязку и поморщилась от кислого запаха.

– Он нам не поверил, – процедила женщина. – Я же говорила. Он такой же упрямый, как и ты. Если что-то вобьет себе в голову…

Генерал опустился в кресло и потер затылок, что делал в минуты крайнего волнения.

– Да, он упрям, – проговорил он после минутного молчания, – но я упрямее и умнее. И у меня связи. Если нам не удалось надавить на нашего сына, надавим на его невесту.

– Ох, это бесполезно, – томно отозвалась жена. – Какая девушка согласится прервать помолвку с такой выгодной партией? Я уверена, если мы предложим ей деньги, она их не возьмет. Ей нужно все наше добро – все до копеечки.

– Да выслушай же меня, – перебил ее генерал, – я не собираюсь предлагать ей ни гроша. Ты помнишь, что начальник полиции города – мой приятель. Кстати, он должен мне пару тысяч, проигранных в вист. Допустим, я прощу ему долг, и за это он докажет, что именно Ольга взяла драгоценности.

– Интересно, как? – Мария Павловна поднялась с дивана, потерла затекшую руку и сверкнула черными глазами.

– Существует много способов заставить человека признаться в том, чего он не делал, – пояснил Раховский. – Разумов, начальник полиции, на этом собаку съел. Сначала он действительно предложит Ольге деньги, солидную сумму, а когда та откажется, предъявит ей неоспоримые доказательства ее виновности, и наша несостоявшаяся невестка не отвертится.

Заметив, что жена продолжает смотреть на него с недоумением, он подошел к ней и дотронулся до холодной белой руки:

– Поверь, я знаю, что говорю. Только так наша семья сможет от нее избавиться. Сейчас я пошлю к нему слугу с запиской, чтобы завтра, часиков эдак в восемь, он был в моем кабинете. Необходимо перехватить Ольгу до того, как наш сын побежит к ней сообщить неприятную новость.

Мария Павловна по-прежнему не выказывала энтузиазма, и генерал подумал, что жена не имеет понятия о некоторых тайных методах работы полицейских. Что ж, тем лучше для нее.

– Иди спать, – распорядился он, – и не вздумай зайти к своему сыночку, чтобы поцеловать его на ночь. Мы должны играть в обиженных и дойти в этой роли до конца. Какой позор – привести в дом воровку! – Он чмокнул губами и усмехнулся.

Жена пожала плечами и покорно отправилась наверх. Она не слишком верила, что у супруга все получится.

Глава 10

Южноморск, наши дни

У двоюродного брата Илларионова не было собственного особняка, однако пятиэтажный дом сталинской постройки, в котором он жил, располагался в элитном районе города. Когда-то здесь проживало начальство, но в начале перестройки нерадивые дети секретарей райкомов и горкомов продали шикарные хоромы, дабы заняться бизнесом. Кому-то удалось подняться, кто-то прогорел. Обратно не вернулся ни один, и дом заполнился людьми, не имевшими никакого отношения к прежней партийной элите.

Заходя в подъезд, следователь обратил внимание на большой черный внедорожник «Ленд Крузер», припаркованный возле клумбы с чахлыми сиреневыми маргаритками, и подумал, что, если это машина брата убитого, данный факт еще ни о чем не говорит. Свидетели не помнили марку внедорожника, а без этой информации записывать ее хозяина в подозреваемые просто смешно. Вздохнув, он зашагал по чисто вымытым, пахнувшим хлоркой ступенькам.

Платон Савельевич, высокий представительный мужчина с длинными темными волосами, собранными в конский хвост на затылке (Потапов терпеть не мог мужиков с такой прической – то ли баба, то ли мужик), с круглым лицом, украшенным черной щетиной, и карими умными глазами, обитал в четырехкомнатной квартире на пятом этаже. Он, казалось, не удивился приходу следователя, пригласил его в комнату и предложил чаю. Андрею хотелось и есть, и пить, и он не стал отказываться.

Поставив на стол блюдо с печеньем, Платон горестно улыбнулся и сказал:

– Жалко Игореху, до слез жалко. Сначала Лидочка умерла, потом… И потомства после себя не оставили. Я жену удержать не сумел, так хоть сына успели родить. А он? Когда я смогу забрать тело? – Он стиснул зубы. – Тело… И звучит как-то нелепо. Пять дней назад он ко мне приходил.

– Зачем? – встрепенулся Потапов. Платон смутился:

– Да как всегда, денег просил.

– А зачем ему деньги были нужны? – поинтересовался следователь, надкусывая печенье. – Задолжал, что ли, кому-то?

– Да какой задолжал, – усмехнулся Илларионов. – Мечтателем он был, каких поискать. Вбил себе в голову, что отыщет клад, который должен принадлежать нашей семье.

– Какой клад? – Потапов подался вперед. – Сосед вашего брата тоже говорил о каком-то кладе. Неужели это серьезно?

Предприниматель потрогал кончик узкого длинного носа:

– Видите ли, у нас с Игорем был очень интересный дед, – начал он. – Почему интересный? Любил всякие байки рассказывать. Ну, и однажды поведал нам историю: дескать, наш двоюродный прапрадед – некий Марк Зельдович Сегалович. Он-то ничем не примечателен, а вот сестрица его, наша пра какая-то там бабушка… Таких еще надо поискать. В общем, если вы слышали об Ольге фон Шейн, обокравшей царскую семью, второй Соньке Золотой Ручке, то это она.

Андрей покачал головой. Да, о Соньке он слышал, в университете преподаватели рассказывали о ней, даже приводили примеры совершенных ею преступлений и действий сыщиков того времени. Одно время он всерьез увлекся ее биографией и только ради этого прочитал чеховский «Остров Сахалин». А вот об Ольге слышать не доводилось. Что же это за птица такая?

– Была такая дамочка в царской России, – хмыкнул Платон. – Вернее, она начала свою деятельность в царской России, а продолжила уже в Советской. Покуролесить успела изрядно. Если захотите, прочитайте о ней в Интернете – там все написано. Где правда, где ложь – этого мы не ведаем. Да и не в том дело. Дед сказал, что наша так называемая родственница в молодости малость рехнулась на бриллиантах и до смерти, обирая людей, наполняла украшениями с этими камешками огромную шкатулку. Каких драгоценностей там только не было! И кольца, и браслеты, и ожерелья… Вы представляете, насколько все это потянет, если дед не соврал? – Он чмокнул губами, издав звук, похожий на тот, который издает проколотое колесо. – Да, я же не сказал самого главного. Эта дама умерла в блокадном Ленинграде, оставив дневник своей племяннице. Дед считал, что в этом дневнике родственница описала, где спрятала шкатулку, хотя никто никогда об этом не говорил.

– Но почему ваш дед думал, что шкатулка существовала? – изумился следователь. – Разве ваша прапрабабушка не оставила бы ее племяннице вместе с дневником? Допустим, какие-то драгоценности она продала и эти деньги потратила, но если что-то оставалось…

Платон кивнул, всем видом выражая согласие со следователем.

– Если бы я думал иначе, то помог бы брату в его поисках. Но мне кажется, что она рассталась с драгоценностями гораздо раньше, чем началась Великая Отечественная. В ее биографии вы найдете любопытные факты. Вернувшись из тюрьмы в преклонном возрасте, женщина нищенствовала, питалась чем придется, жила в подвалах, пока не встретила своего бывшего дворника, который торговал квашеной капустой на Сенном рынке. Она была в таком положении… Как бы вам лучше объяснить? Помните, Мармеладов у Достоевского в романе «Преступление и наказание» говорит: «Надобно, чтобы человеку было куда пойти». Ольге пойти было решительно некуда. Вот поэтому она и приняла предложение дворника жить с ним, короче, стала его гражданской женой. Отсюда напрашивается вывод: неужели она, имея такое богатство, ничего не тратила, предпочитая питаться на помойках? Если это так, то наша родственница – больная женщина. Ей ставили диагноз, связанный с нарушением психики, но не помещали в психиатрическую лечебницу, следовательно, считали, что с головой у нее более-менее в порядке. Значит, бриллианты либо конфисковали чекисты, либо она заложила их, нуждаясь в деньгах. Любой, кто познакомился бы с ее биографией, сделал бы вывод: такая гордая и самолюбивая дама не стала бы рыться в мусорных баках, а потом, сойдясь с дворником, торговать квашеной капустой. Нет, она привыкла к другой жизни. Вот почему я уверен, что никакой шкатулки нет и в помине. Думаю, так считал и наш дед, иначе, несомненно, разыскал бы родственников – он был еще тот авантюрист.

– Вы делились своими мыслями с братом? – поинтересовался Андрей, уничтожая уже третье печенье и все равно чувствуя голод.

– Ну разумеется. – Илларионов дернул плечами. – Делился и убеждал его не делать глупостей. Но наш мечтатель не смог остановиться. История с кладом крепко засела в его голове. Он поехал в Питер, потратившись на билеты, разыскал потомков той родственницы, которой Ольга оставила тетрадь, – какую-то старушку, бабушку – божий одуванчик, и попросил ее если не отдать, то продать дневник госпожи фон Шейн. Дама, тоже бывший музейный работник, судя по всему, не ожидала такого подарка: ее внучка сильно болела, и деньги были ой как нужны. Кстати, ни она, ни ее родичи не пытались отыскать шкатулку, и это тоже о многом говорило, но только не Игорю. Старушка заломила такую цену, что Игорь продал мебель, украшения Лиды (слава богу, что она не дожила до его помешательства) и получил старую тетрадь с пожелтевшими листами, которую изучал дни и ночи напролет. Три дня назад он пришел ко мне за деньгами на билет до Ломоносова, сказал, что едет за шкатулкой.

Андрей почесал затылок:

– Интересно, почему никто из родственников этой бабули не искал клад? А может быть, кто-то и нашел, но не стал об этом распространяться?

– Точно так же я сказал и брату, – кивнул Илларионов, – но старая бестия заверила его, что в существование шкатулки никто из ее родственников не верил. Так что если она действительно существует, то покоится там, где ее оставила Ольга.

– И вы дали деньги? – Андрей удивленно вскинул брови. Платон кивнул:

– Разумеется, дал. Я же его брат, пусть и двоюродный. Кто, кроме меня, поможет бедолаге? Между прочим, он назанимал у всех своих знакомых и сказал мне, что теперь хода назад нет.

– Можно еще чаю? – попросил следователь и продолжил: – Знаете, в вашем рассказе меня заинтересовала одна вещь. Как я понял, ваш дед давно познакомил вас с историей вашей родственницы-авантюристки. Почему же мысль найти клад одолела вашего брата только сейчас?

Илларионов улыбнулся очень грустно. Так улыбается Пьеро.

– Видите ли, Игорь много лет проработал в краеведческом музее и считал его своим детищем, – пояснил он. – Когда же пришел новый мэр, то чуть ли не с порога он заявил: дескать, у нас в городе есть заведения, не приносящие никакого дохода. Краеведческий музей он назвал в первых рядах. – Он вздохнул. – Сами понимаете, если заведение не приносит дохода, его надо закрыть. Только не нужно говорить, что по телевизору он вещал другое: дескать, даст денег на его восстановление. Это был обычный пиар, не имевший ничего общего с реальностью. О совершенно противоположном решении он сообщил предпринимателям и своим подчиненным. Все понимали, почему начальство ополчилось на музей, где собраны уникальные документы по истории нашего города. Он расположен в прекрасном месте с видом на море, занимает весь небольшой особнячок сталинской постройки. Не удивлюсь, если после закрытия музея там поселится семья нашего мэра. Мой братец и вбил себе в голову, что должен во что бы то ни стало спасти свое детище. Он обивал пороги, искал спонсоров – но все оказалось бесполезным. Ему только и оставалось, что купить новое здание, сделаться его владельцем и перевезти музей туда.

– Понятно. – Андрей сделал большой глоток уже остывшего черного чая. – Что ж, спасибо вам. Благодаря нашей беседе я получил очень ценные сведения. – Он вытер губы салфеткой, заботливо положенной перед ним хозяином. – Одно только странно: в доме вашего брата мы не нашли никакой старой тетради.

– Не нашли? – Платон скривил губы, и от их уголков вниз поползли морщины, что сделало его еще больше похожим на Пьеро. – Ну, я, извините, понятия не имею, где она. Может быть, забрал убийца? Я думаю, если у вас раньше не было мотива преступления, то после разговора со мной он появился. – Он наклонился к Потапову и доверительно зашептал: – Открою вам один секрет, товарищ следователь. Игорь не был пьяницей, мог месяцами не брать в рот спиртное, но если его угощали, он не знал меры. После двух рюмок братец становился болтливым и мог поделиться историей о кладе с кем угодно. Это очень печально, потому что не сужает, а расширяет круг подозреваемых. – Платон горестно развел руками. – Но, как говорится, чем могу…

– Я не надеюсь, что вы знаете, как зовут бабушку – божий одуванчик, у которой ваш брат купил дневник, – равнодушно бросил следователь, выходя в прихожую, однако, на его удивление, Илларионов ответил:

– Как раз знаю и объясню почему. Такие имя, отчество и фамилию запомнить вовсе не трудно. Мария Ивановна Иванова. Когда братец сказал мне об этом, я расхохотался и спросил, уж не одурачили ли его. Женщина с такими данными – героиня многих анекдотов. Как выяснилось, она реально существует и является нашей родственницей. – Он прыснул. – Да, так бывает. Кстати, Игорь разыскал ее не в самом Питере, а за его пределами, если не ошибаюсь, в Ломоносове. – Он виновато посмотрел на следователя, стоявшего у входной двери. – Извините, если он мне и назвал ее точный адрес, то я не запомнил.

– Я и не рассчитывал, – успокоил его Андрей, думая, что разыскать даму в Ломоносове им не составит труда. Другое дело, что лететь в этот городишко придется именно ему – кому же еще? – Скажите, это не ваш внедорожник я видел припаркованным возле дома?

– «Ленд Крузер»? – На приятном лице Илларионова не отразилось и тени испуга. – Мой. А в чем дело?

– Соседи видели какой-то черный внедорожник возле дома Игоря за пять дней до его смерти. – Андрей решил, что раз сказал «а», нужно говорить и «б». Платон покачал головой:

– Ну, это был не я. Пять дней назад братец сам наведывался ко мне, я уже говорил. Да и мало ли в нашем городе черных внедорожников.

Следователь, соглашаясь, наклонил голову и вышел из квартиры, попрощавшись с хозяином и еще раз поблагодарив его. Настроение немного улучшилось. Несмотря на то что в списки подозреваемых пока не попал никто, в голове сложилась ясная и четкая картина.

Итак, честный краевед Илларионов задумал спасти музей от неминуемой гибели. Побегав по инстанциям, Игорь понял, что ему не справиться с мэром, положившим глаз на особняк, и задумал довольно сложную, но беспроигрышную, на его взгляд, комбинацию. Действительно, если он приобретет какой-нибудь другой особняк, станет его хозяином и перевезет туда музей, никто ничего не сможет сделать. Разумеется, эта авантюра стоила огромных денег. Бедный краевед не мог их найти нигде, разве что продать бриллианты своей родственницы-мошенницы. Несчастный решил добраться до них любым путем, и ему удалось заполучить дневник, в котором Ольга намекала, в каком месте оставила шкатулку. Тут бы мечтателю и романтику Илларионову помолчать, но излишняя болтливость после двух рюмок сыграла с бедолагой злую шутку. Кто-то залез в его дом, пользуясь старым воровским инструментом, убил хозяина и забрал дневник. Да, так все и было, как иначе? Утирая влажный от пота лоб, Андрей с надеждой посмотрел на свинцовые тучи, которые грозили разразиться дождиком, но все медлили и медлили. А дождика так не хватало измученной сухой земле! Но вот неожиданно на его нос с небес слетела первая капля, потом вторая, третья и четвертая, наконец долгожданный дождь, медленно, будто заставляя себя работать, забарабанил по крышам, скамейкам. Капли, попадая в серую пыль, рыхлили ее, серые брызги разлетались во все стороны, и Потапов, обрадовавшись дождику, как ребенок, чуть ли не вприпрыжку побежал в отдел.

Глава 11

Санкт-Петербург, 1889

Оленька проснулась рано, когда за окном едва забрезжил рассвет, спрыгнула с кровати, сунула ноги в мягкие тапочки и подбежала к окну. Снег уже не шел, переменчивая петербургская погода опять капризничала. Моросил мелкий серый дождик, превращая белоснежное покрывало в серую склизкую массу. Ранние прохожие шлепали калошами по лужам, кутались в пальто.

Плохая погода не испортила настроения Оленьки. Разумеется, на каток они сегодня не пойдут, но это не беда. Можно чинно, подобающе княжеской паре, пройтись по Невскому, погулять по набережной.

Девушка, прислушавшись к тишине, царившей в доме, решила еще немного поваляться, но не смогла оставаться в бездействии. Ей хотелось кричать, прыгать, радоваться всему… И пусть другие радуются вместе с ней. Она вспомнила, с каким удивлением ее родители встретили вчера новость о том, что семья Раховских приняла ее. Мама недоверчиво смотрела на дочку своими большими печальными черными глазами, а бедный отец, страшно переживавший свое разорение, мерил шагами комнату.

– Мария Павловна была очень добра. – Оленька говорила с придыханием. – Она показала мне фамильные драгоценности, намекнув, что когда-нибудь они станут моими. Вы можете себе представить? Да нет, не можете. – Она хихикнула. – Не обижайся, папочка, но в твоем магазине никогда не было ничего подобного.

Зельд не возразил:

– Наверное, это старинные бриллианты, – предположил он. – Раньше умели делать уникальные вещи. Что же ты видела?

– Диадему, браслет, кольца, серьги… – Оленька прижала руки к пылавшим щекам. – Ой, всего не расскажешь. Княгиня была настолько добра, что разрешила мне примерить ожерелье. Папочка, видел бы ты, как оно мне идет!

Марта взглянула на мужа печальными глазами и ничего не сказала. Девушка видела, что мать что-то беспокоит, но не понимала причины. Ее приняли в богатом доме, скоро о помолвке молодые люди объявят официально. Что же еще нужно для счастья?

Она снова вскочила с кровати, закуталась в шелковый халатик и собиралась сбежать вниз, когда в прихожей раздался звонок. Это был какой-то чужой звонок, громкий, требовательный, и Оленька, приоткрыв дверь, услышала голос горничной и другой, грубый мужской, требовавший, чтобы хозяева немедленно открыли. Потом Рина впустила кого-то в прихожую, побежала за господами, и бледный растрепанный отец в домашних брюках и незастегнутой рубахе торопливо сбежал вниз.

Оленька перегнулась через перила и увидела толстого краснолицего полицейского, бесцеремонно стряхивавшего капли с серой невзрачной шинели.

– Вы Зельд Сегалович? – осведомился он не очень любезно.

Отец кивнул, приглаживая волосы:

– Да. А что случилось?

– Скажите, некая девица Ольга Зельдовна Сегалович – это ваша дочь? – гремел офицер. Оленька увидела, как побледнел бедный папа.

– Да, но…

– Она проживает вместе с вами? – перебил его полицейский.

– Да, она проживает со мной. – Глаза отца засверкали за стеклами очков. – Вы скажете нам наконец, в чем дело?

– У меня предписание немедленно арестовать ее, – ответил полицейский. – Прикажите своей дочери собираться и следовать за мной в участок.

Оленька похолодела. Полицейский явился сюда, чтобы ее арестовать? Но за что? Это какая-то ошибка.

– Это какая-то ошибка, – словно прочитав ее мысли, вставил ювелир. – Моя дочь не совершила ничего такого. В чем ее обвиняют?

– Я еще раз повторяю: прикажите своей дочери собираться. – Полицейский побагровел от гнева. – Она обвиняется в краже драгоценностей. Вчера в доме Раховских пропали фамильные бриллианты.

Девушка увидела, что отец пошатнулся и сел на ступеньку, потом, задыхаясь, провел рукой по горлу:

– Я повторяю вам, это ошибка.

– А я прошу, чтобы вы пригласили ее сюда, – настаивал жандарм. Запахнув халатик, Оленька сбежала по лестнице и кинулась к отцу:

– Папочка, я умоляю тебя, никому не верь. Я не брала драгоценности. Княгиня не оставляла меня одну в своей комнате. – Она повернулась к толстому полицейскому. – Господин жандарм, это какое-то недоразумение. Давайте все вместе отправимся в дом Раховских, и я все объясню. А может, они уже все нашли?

Офицер покачал головой:

– Мне приказано доставить вас в полицейское управление к господину Разумову, судебному следователю. Милости прошу одеваться.

Оля прислонилась к стене и закрыла глаза. До нее начало доходить, что все это очень серьезно и связано с тем, что Раховские только сделали вид, что смирились с выбором своего сына. На самом деле княжеская чета решила раз и навсегда разлучить их, опорочив ее доброе имя. Что ж, это им не удастся. Девушка гордо вскинула голову, взглянула на мать, притаившуюся в уголке и раздавленную неожиданным известием, и произнесла:

– Я никогда в жизни не брала чужую вещь. Меня оклеветали. И я докажу господину следователю, что говорю правду. Одну минуту, я оденусь.

Она, не торопясь, пошла наверх, всем своим видом показывая, что не боится ни полиции, ни тех страшных обвинений, которые ей предъявляли. Марта двинулась было за ней, но дочь остановила ее:

– Не надо, мама.

Она спустилась минут через пять, одетая в строгий черный костюм, с маленьким ридикюлем под мышкой. В прихожей жандарм любезно предложил подержать сумочку, пока отец помогал дочери надеть пальто.

– Поверьте, я не задержусь, – твердо сказала Оленька. – Мишель не позволит наказать меня за то, чего я не совершала.

Она вышла из дома в сопровождении краснолицего жандарма, и родители, прильнув к окнам, проводили их глазами.

В коридоре полицейского управления сидело много народу. Тут были и крестьяне, от которых пахло потом и квашеной капустой, и женщины легкого поведения, выделявшиеся из толпы ярко накрашенными щеками и губами, что являлось первейшим признаком представительниц древнейшей профессии. На удивление Ольги, ее никто не заставил ждать. Краснолицый проводник постучал в какую-то дверь, небрежно сообщил, что подозреваемая Ольга Сегалович доставлена, и толкнул девушку в кабинет. Следователь, маленький тщедушный человек с остатками мышиных волос на лысом желтом черепе, курил сигарету, выпуская в приоткрытое окно едкий дым. Увидев девушку, он обнажил редкие, потемневшие от табака зубы, что, наверное, должно было означать улыбку. Девушку затошнило и от запаха, и от вида его гнилых зубов.

– Присаживайтесь, барышня. – Он придвинул к ней стул с засаленным сиденьем, но Ольга оставалась неподвижной, как статуя. – Что ж, не хотите садиться – дело ваше. Может, разговор и не будет долгим. Вы признаете себя виновной в хищении драгоценностей из особняка Раховских?

Оля покачала головой:

– Господин следователь, это обвинение просто смехотворно. В доме Раховских, кроме хозяев, находились также и горничные, и служанки, которые могут подтвердить, что я не поднималась в покои княгини тогда, когда ее там не было.

Фиолетовая верхняя губа снова приподнялась, обнажив лошадиные зубы.

– Вы так считаете, мадемуазель? А вот слуги считают иначе. – Он достал несколько исписанных листков бумаги и потряс ими перед лицом девушки. – Все, как одна, они дали против вас показания, утверждая, что, предоставленная сама себе в ожидании своего кавалера, вы поднялись из передней на второй этаж и пробыли там минут пять. Чем занимались – этого никто не видел.

Оля побелела и закрыла лицо руками.

– Ложь, – прошептала она. – Наглая ложь. Никогда не думала, что благородные люди могут опуститься до такого… И у вас, конечно, есть показания этих горничных, подписанные ими?

– Я не зря показал вам эти листки. – Следователь постучал по бумаге узловатым пальцем. – Впрочем, мое чутье подсказывает мне, что это не все. Дайте, пожалуйста, мне свою сумочку.

Девушка без колебаний протянула ридикюль. Разумов позвонил в колокольчик, и через секунду вместе с жандармом перед ним предстала пожилая, плохо одетая пара – мужчина и женщина. Следователь сунул подчиненному листок чистой бумаги и бросил:

– Составляем протокол. Итак, сумочка подозреваемой. – Оля зажмурилась, видя, как содержимое ее ридикюля падает на грязный стол. – Пиши: «Обнаружена пудра, духи и…» – Он торжественно извлек не что иное, как бриллиантовое ожерелье княгини Раховской, – и вот эта занятная штучка. Понятые, вы видели?

Пожилая чета закивала слишком быстро и усердно, и у Оли закрались сомнения в их честности.

– Подпишите здесь. – Разумов подождал, пока супруги черканут на бумаге, и, отпустив их, повернулся к Ольге:

– Ну, мадемуазель, что вы скажете теперь?

– И теперь скажу то же самое, – девушка упрямо сжала пухлые губы. – Я ничего не брала. А Раховским, пожалуйста, передайте, что это подло, низко. Если бы они поговорили со мной, я никогда бы не переступила порог их дома. Но… Разрешите увидеться с Мишелем, – она умоляюще сложила руки. – Он не должен поверить… Я ничего не брала, клянусь.

Лицо следователя не выражало никаких эмоций, тусклые глаза гипнотизировали желтое пятно на бумажной скатерти.

– Что они хотят? – вырвалось у девушки. – Что им от меня нужно?

– Садитесь, – властно приказал мужчина, и она подчинилась, раздавленная обстоятельствами. – Вы умная и образованная и не можете не понимать, чем это вам грозит. В свете представленных доказательств вас осудят и могут отправить на каторгу. У князей большие связи. Вы, несомненно, когда-нибудь вернетесь назад, но подумайте, какая вы вернетесь. Все лучшие годы останутся там, а в родной Санкт-Петербург возвратится никому не нужная старуха, притом нищая. Даже не представляю, что станет с вашими родителями и братом, – он развел руками, демонстрируя сожаление. – Мало того, что после вашего осуждения на них повесят клеймо и вашему отцу никогда уже не подняться… Но он-то хотя бы пожил на этом свете. Подумайте о брате.

Оля всхлипнула:

– Это несправедливо. Это низко. Я ничего не делала.

– Если вы будете настаивать, я приглашу конвоира и отведу вас в камеру, – пригрозил Разумов. – Но хочется надеяться на ваше благоразумие, – он изобразил подобие улыбки. – Я дам вам совет, который дал бы своей дочери. От Мишеля так или иначе придется отказаться. А так или иначе – зависит только от вас. Вы признаете себя виновной в краже, мы находим смягчающие обстоятельства… Как-нибудь приукрашиваем эту историю, чтобы общество не отвернулось от вас окончательно и бесповоротно. От вас отвернется Мишель – и другого князьям не нужно. Вас никто не станет судить, мало того, вы получите деньги. Отец сможет открыть дело, брат – доучиться в гимназии. Вам даже не придется покидать родной город. Подумайте, Ольга Зельдовна, Раховские предлагают хорошую, даже очень хорошую сумму.

– За которую я должна буду продать любовь и честь, – прошептала девушка, размазывая слезы.

– Что касается чести, это спорный вопрос, – вставил Разумов. – Что станет с вашей честью, если… Ну, вы и сами понимаете, о чем я, – он мягко придвинул к ней лист бумаги. – Подпишите это, даже не читая. Поверьте, здесь – ваше спасение.

Оля взяла в руки листки, буквы расплывались перед глазами. На нижнюю строчку капнула слеза.

– Подпишите, не раздумывайте, – вкрадчиво шептал следователь. – Поверьте, Мишель не станет с вами разговаривать. Только я могу вам помочь.

Оленька всхлипнула и взяла ручку, помедлила несколько секунд, прежде чем поставить размашистую подпись.

– Когда меня выпустят? – прошептала девушка. Следователь погладил протокол, как карту, на которой был обозначен путь к сокровищам, и улыбнулся:

– Можете быть свободны. Я пообещал, что мы замнем дело. Как – вас это уже не касается. Драгоценности возвращены, суда не будет.

Оленька, размазывая слезы, на негнущихся ногах вышла из кабинета. Бледные, пережившие за одно утро столько, сколько не переживали в жизни, у ворот здания ее ожидали отец с матерью. Марта, сильно исхудавшая, с еще больше заострившимися чертами лица, кинулась к дочери.

– Я знала, что тебя выпустят. – Она рыдала на худенькой груди девушки. – Мы ни минуты не сомневались, что это проделки князей Раховских.

Отец внимательно посмотрел в черные глаза дочери:

– Надеюсь, ты ничего не подписала?

– Подписала, папа, – твердо ответила девушка. – Поверь, у меня не осталось выбора. Подписала – и поэтому я здесь. Раховские обещали дать деньги. Ты снова сможешь открыть ювелирный магазин.

– А тебя признают виновной в том, чего ты не совершала, – грустно и взволнованно ответил он. Оленька ничего не сказала. С помощью родителей она села в экипаж, который понес ее по заснеженным улицам Петербурга. Красавица уже не любовалась городом. Она понимала, что с сегодняшнего дня стала изгоем и мечтам о чудесной жизни никогда не суждено сбыться.

Глава 12

Санкт-Петербург, 1889

Раховские оказались верны своему слову. Они дали Сегаловичам довольно крупную сумму, и Зельд, не хотевший сначала брать ни копейки, все же поддался уговорам жены и дочери. Нужно было подумать о судьбе семьи, и деньги сыграли в этом не последнюю роль. Сегалович стал совладельцем маленького ювелирного магазина, далеко не такого роскошного, какой имел когда-то. Марк продолжал учиться в гимназии. Самым страшным оказалось то, что Оленьке не удалось выйти из здания полиции совершенно очищенной от обвинений. Наверное, и тут постарались Раховские. Слухи о том, что она украла фамильные драгоценности матери своего жениха, распространялись по городу, как грибы после дождя. Все знакомые отвернулись от семьи, не кланялись девушке, хотя еще недавно восхищались ее умом и красотой. Разумеется, Мишель тоже не появлялся. По слухам, он уехал служить в другой город, кажется, в Москву, и, опять же по слухам, отыскал себе богатую невесту. Оленька, старавшаяся забыть все как страшный сон и начать жить заново, неожиданно для себя поняла, что есть вещи, которые вот так, просто, забыть невозможно. Да и как забыть, если она оказалась опозоренной на весь город? Вероятно, такая оценка своего положения и была несколько преувеличена, но несчастная сначала слегла с горячкой, а потом, немного оправившись, худая и бледная, с зловещим блеском в огромных черных глазах, заявила матери, что никогда не выйдет из своей комнаты. Ходить по улицам Петербурга, где каждый ребенок считает ее воровкой, – выше ее сил!

Родителям показалось странным такое состояние дочери, они решили, что девушка потеряла рассудок, и вызвали лучших психиатров. Те наперебой предлагали прогрессивные методы лечения, и лишь один, самый старый и заслуженный, посоветовал оставить Оленьку в покое. Девочка получила колоссальную психологическую травму, ей нужно время, чтобы все пережить. Пусть пока посидит в одиночестве у себя в комнате, а там, глядишь, и все пройдет, – и, нагнувшись к уху ювелира, добавил:

– У вашей дочери андрофобия. Если вы не знаете, как это переводится с греческого, подскажу: андрос – мужчина, фобос – страх. Мне удалось выяснить, что неприятное происшествие, к которому – я уверен – ваша дочь имеет лишь косвенное отношение, – этот страх и породило. Повторяю, нужно терпение и время, чтобы все встало на свои места.

Отец и мать покорились такому вердикту. Впрочем, что же им оставалось делать? Никто и подумать не мог, что хорошенькая, образованная, веселая Оленька заточит себя в комнате, как в монастыре, на восемь лет. Она мало ела, почти не спала, разговаривала нехотя, но перестала плакать и часто, садясь у окна, брала толстую тетрадку в клеточку и поверяла ей свои тайны.

«Глупое, милое счастье, – писала девушка круглым ученическим почерком, – много солнечного света, розы… Где оно сейчас? Ненавижу мужчин, ненавижу этих грязных похотливых животных. Когда-нибудь я выйду из этой комнаты и спрошу с них за каждую свою слезу. Они ответят за все, за все…»

Родители, украдкой наблюдая за дочерью, уже смирились с тем, что она никогда не выйдет из своей комнаты (и что светила психиатрии ошибаются), навсегда останется старой девой. Но ошибались они.

Глава 13

Южноморск, наши дни

– В общем, такие дела, дети мои. – Андрей посмотрел на Сергея и Колю, с неподдельным интересом слушавших запутанную историю. – Я заказываю билет до Питера и постараюсь завтра вылететь. Оттуда до Ломоносова рукой подать. Ваша задача скромнее. Вы никуда не летите, а орудуете здесь. Перво-наперво наведайтесь в дом Илларионова еще раз и постарайтесь отыскать проклятый дневник.

– Но в прошлый раз мы все прошерстили и ничего не нашли, – вставил Сергей.

– Значит, прошерстите еще, – приказал Андрей более суровым тоном. – В прошлый раз, дорогой Сережа, мы не искали тайник. Что, если предположить, что для ценной вещи Илларионов его соорудил?

– Может, так соорудил, что и не найдешь, – процедил Николай недовольно. – Он ведь в музее долгое время работал. Знал, наверное, где богатеи добро прятали.

– У богатеев в распоряжении были имения и огромные особняки, – парировал следователь. – А у нашего краеведа – старый домишко да участок в три сотки. Я бы на вашем месте пошуршал в сарае. Что, если наш потерпевший без фантазии? Многие свои ценности там прячут, ну и он не оказался исключением.

Морозов выдавил из себя улыбку, думая, что очередное свидание с девушкой придется отложить. Кто знает, сколько они там провозятся?

– Ладно, будут еще какие-нибудь указания?

– Ну разумеется, – спокойно отозвался Андрей. – Потом кто-нибудь из вас слетает к Федору Ивановичу Макарову, бывшему следователю. Вы его, может, и не помните, а я неоднократно к нему наведывался. Старику около девяноста лет, в добром здравии, и рассудок не помутился. Дело в том, что сейчас таким инструментом – уистити – мало кто пользуется. – Потапов взглянул на оперативников. – Сдается мне, что его изготовил кто-то из старых умельцев. Мы с ним не встречались, но Макаров должен помочь его вычислить. Все понятно? Адрес Макарова возьмете в дежурке.

– Слушаемся, – лениво ответил Николай и поковырял в правом ухе. Он давно жаловался на шум в ушах и повышенное давление, ругая работу, на которой приходилось не только бегать, но и оформлять пачки документов.

– Опять шумит, свистит, хрустит, – заканючил он.

– Остеохондроз, – сразу поставил диагноз Андрей. – Он меня тоже задолбал. В отпуске первым делом отправлюсь к неврологу.

Морозов посмотрел на печальное лицо друга и произнес:

– Вот и хорошо, дорогой, ты сбегаешь к Макарову, а я покопаюсь в нашей документации. Свежий воздух лечит все болезни.

Ротов не стал спорить, только с безнадежностью махнул рукой:

– Черт с тобой.

– Ладно, ребята, вы тут разбирайтесь, а я к начальству за командировочными. – Андрей взглянул в старое зеркало, висевшее на стене, наверное, со всемирного потопа, пригладил волосы, придавая себе серьезный вид, и, улыбнувшись коллегам, побрел в кабинет начальства.

– Как он? – поинтересовался следователь у пожилой секретарши Раисы Михайловны, служившей начальнику верой и правдой уже несколько лет. Та пожала плечами:

– Как всегда, Андрюшенька. – Она посмотрела на Потапова, подмигнула ему подведенным глазом и добавила: – Во всяком случае, сегодня без крика. Мне кажется, можешь идти смело.

– А мне отступать некуда, как говорится, позади Москва, – усмехнулся Андрей и постучал для приличия.

– Войдите, – послышался знакомый хриплый голос, и Потапов, быстро перекрестившись, вошел в «кабинет психологической разгрузки» – так, смеясь, они иногда называли апартаменты начальства. Котельников уставился на него, и Андрею показалось, что полковник ждет команды «фас», чтобы наброситься на беззащитного подчиненного.

– Ну, – начал Алексей Петрович, не здороваясь, – что поведаешь? Только не говори, что у тебя две новости – и обе плохие.

– Не скажу, – ответил майор довольно уверенно. – Когда я пришел к вам в первый раз докладывать об этом деле, у нас не было ни единой зацепки. Теперь зацепки есть, а вот подозреваемого до сих пор нет.

– Что ж, плохо. – Начальник с шумом выдохнул, и его отвисшие бульдожьи щеки заколыхались. – Ладно, что вы там нарыли?

Потапов толково изложил все, что им удалось накопать по делу, и обрадовался, заметив интерес в болотных глазах полковника.

– Это уже кое-что. – Он наклонил голову и задумался. – Значит, собираешься в Ломоносов? О чем будешь говорить со старушкой?

– Я хочу спросить, кто еще знал о дневнике и кладе, – отозвался Андрей. – Может быть, кроме Илларионова, были и другие желающие его купить? Может быть, ниточка тянется из Ломоносова? Кроме того, хотелось бы узнать, сколько на данный момент потомков у этой Ольги фон Шейн. Согласитесь, товарищ полковник, из них любой вправе считать себя наследником этой шкатулки.

– Не спорю. – Алексей Петрович выпрямился. – Что ж, есть в твоих словах логика, хотя и не очень сильная. Почему все думают, что никто не пытался найти этот проклятый клад?

– Во всяком случае, если кто-то это и сделал и даже что-то нашел, он явно этим не хвастался, – заключил Потапов, – и лишь подогрел интерес остальных к документу.

Полковник дернул себя за бульдожью щеку:

– Поскольку другого пути у нас нет, иди и оформляй командировку. Только одно условие – деньги получишь по приезде.

Потапов был к этому готов.

– Не проблема, – ответил подчиненный.

– Тогда вперед, – напутствовал его Котельников, изобразив подобие улыбки.

Поблагодарив шефа, Потапов помчался оформлять документы, поручив дежурному заказать билеты в Санкт-Петербург.

– Желательно на утро, – попросил он, – мне еще до Ломоносова добираться. Очень хочется все успеть за один день.

– Ну, это как получится, – развел руками капитан с большой лысиной в обрамлении венчика рыжеватых волос и принялся копаться в Интернете. – Слушай, повезло тебе. Есть на завтра, на восемь утра. Заказываем?

– Давай, – обрадовался майор. Восемь утра – самое подходящее время. К двум он будет в Питере, постарается сесть на автобус до Ломоносова, зайдет к старушке, а потом поищет гостиницу для ночлега.

– Заказал, – выдохнул дежурный с облегчением. – Иди выкупай.

– Спасибо, друг, – поблагодарил Потапов и помчался к билетным кассам.

Глава 14

Санкт-Петербург, 1896 год

Несмотря на внушительную сумму, данную Сегаловичу князем Раховским, ювелир так и не смог окончательно оправиться. Он открыл маленький магазинчик, не чета шикарному салону, но дела шли все хуже и хуже, и вот уже на горизонте замаячили кредиторы. Разорение и нищета подступали медленно, но неумолимо, и Зельд совсем отчаялся. После случая с Ольгой он не решался просить в долг даже у самых верных друзей и готовился к худшему. Марта, видя состояние мужа, день и ночь думала, как бы помочь, но тоже не могла ничего предложить. Если они пойдут по миру, что станет с их детьми? Марк еще учится, ему, молодому человеку, столько нужно. А Оленька? Сердце матери обливалось кровью, когда она думала о дочери. Как бы ни хотелось это признавать, девушка сошла с ума. Вот уже почти восемь лет она не спускалась даже в гостиную, не желала общаться, хотя, по мнению матери, доверительные разговоры смогли бы ее вылечить. Что же станет с ней? Неужели ее ждет больница для умалишенных? В страхе и отчаянии Марта бросалась на смятую постель и, закрывая лицо руками, давала волю рыданиям. Зельд слышал всхлипывания, подолгу стоял у двери комнаты жены, не решаясь войти – ибо что он мог сказать несчастной?

Однажды в пасмурный осенний день, когда глава семьи хмуро сидел у камина, в очередной раз думая, как уберечься от нищеты, в дверь кто-то постучал. Зельд, тяжело переваливаясь с ноги на ногу (в последнее время у него болели суставы), сам подошел к двери (все служанки были давно уволены). Он не хотел открывать, боясь, что это судебные приставы, но, на свое удивление, услышал скрипучий голос старого друга Альберта Цабеля, профессора консерватории, остряка и балагура:

– Открывай, старый черт. Жив ты или мертв – открывай, и все.

Сегалович распахнул дверь и оказался в объятиях давнего приятеля. Тот, одетый в дорогой костюм, пахнувший дорогим одеколоном, отошел на несколько шагов от Зельда, чтобы лучше его разглядеть.

– Ты переменился, старый греховодник, – буркнул он, неизвестно отчего давая Сегаловичу такое прозвище (о верности Зельда жене ходили легенды), – постарел… Да, да, да, и я не помолодел за время, пока мы не виделись, но ты… Сколько прошло с того дня, как я у вас обедал? Кстати, до сих пор вспоминаю превосходную фаршированную рыбу. Ты сказал, что Марта готовила ее сама. Между прочим, где хозяйка дома?

Он отодвинул ювелира твердой рукой и вошел в гостиную, поразившись царившему в ней беспорядку:

– Ну, гостей вы явно сегодня не ждали. Чего ты вдруг так запустил свой дом, Зельд?

– Этот дом скоро перестанет быть моим. – Сегалович опустил голову на грудь и дернул себя за отросшую седую бороду. В уголках тусклых глаз показались слезинки.

Цабель снял цилиндр и бросил его на пыльный стол.

– Что я слышу, друг? Ты хочешь его продать?

– Это придется сделать, чтобы расплатиться с кредиторами, – еле выдавил Сегалович и покраснел. – Альберт, я разорен окончательно и бесповоротно. После того, что случилось с Ольгой, ни один человек не даст мне взаймы. Мы с Мартой продали все, что можно было продать, и…

– Это печально. – Цабель кивнул огурцеобразной головой с прилизанными волосами. – Печально потому, что ко мне как раз ты и не обращался. Почему, позволь спросить? Я не вхожу в число твоих близких друзей?

– Входишь, ну конечно, входишь, – поспешил его разуверить Сегалович. – Дело не в этом. Я не обращался ни к кому, ну, ты понимаешь… из-за Оленьки.

Цабель развалился в кресле с потертой спинкой.

– Скажи мне правду, мой друг, – процедил он, – Ольга действительно виновна?

– Как ты мог такое подумать? – Зельд даже покраснел от возмущения. – Ее оговорили. Благородные люди, тьфу! – Его негодованию не было предела. – Если моя девочка так уж не пришлась ко двору, могли явиться сюда, поговорить со мной, но нет. Им зачем-то нужен был скандал на весь город. Впрочем, думаю, затем, чтобы быть уверенными: в дальнейшем молодые люди не будут вместе.

– И что же, пресловутый жених ни разу не появился после той некрасивой истории? – удивился Цабель.

Друг усмехнулся:

– Как же он мог появиться? Его заверили, что Ольга действительно воровка, которая под давлением все вернула, и именно поэтому князья Раховские были так добры, что не настаивали на суде. Мишель бежал от Оленьки как черт от ладана, только его и видели. А сейчас он женат. – На впалых щеках ювелира задвигались желваки. – На какой-то богатой и знатной. А моя девочка восьмой год сидит в своей комнате.

Альберт нахмурил густые седые брови:

– Восьмой год не выходит из комнаты? Черт побери, это уже болезнь, Зельд. Ты приглашал к ней врачей?

– Сначала приглашал, потом перестал, – признался несчастный отец. – Видишь ли, бесплатно никто не станет консультировать. Нам остается только надеяться, что она не окончательно тронулась умом и когда-нибудь прервет затворничество.

Профессор поднялся, хрустнув суставами.

– Я помню твою Оленьку прелестной девушкой и сейчас хотел бы ее увидеть. – Он улыбнулся. – Ты проводишь меня к ней в комнату?

– Вряд ли она захочет с нами разговаривать, – вздохнул Сегалович и дотронулся до хрящеватого носа. – Она беседует только со своим дневником. Одному Богу известно, что пишет моя дочь.

– Пойдем, друг. – Альберт взял его под руку и решительно повел наверх.

Оленька сидела за столом и при свете тусклой лампы, покрытой серебристой паутиной, размашисто писала в дневнике: «Восьмой год! Восьмой год я сижу в комнате, расплачиваясь за то, чего не совершала. О, как мне хочется возмездия! Как хочется, чтобы эти благовоспитанные господа, которые считают, что им позволено все, ползали передо мной на коленях! И этот день наступит. Наступит, наступит, наступит!» – повторила она трижды и, почувствовав облегчение, бросила ручку. Когда в дверь постучали, девушка ничего не ответила, лишь равнодушно отвернулась.

– Оля, к тебе можно? – услышала она робкий голос отца. – К нам пришел гость, он хочет тебя видеть.

Она не проронила ни звука. Зельд растерянно взглянул на Альберта, но тот решительно толкнул дверь и вошел в темную пыльную комнату. Увидев худую, изможденную, бледную девушку – нет, не девушку, а скорее тень (казалось, жили только черные воспаленные глаза), он был тронут и ласково проговорил:

– Ольга Зельдовна, здравствуйте. Вы должны меня помнить. Я приятель вашего отца, профессор консерватории Альберт Цабель.

Девушка пожала плечами и покачала головой.

– Впрочем, я на этом не настаиваю, – продолжал Альберт. – Мне захотелось увидеть вашу семью и по возможности помочь.

Оля продолжала молчать, разглядывая жирное пятно на бумажной скатерти.

– Вы любите музыку? – Цабель не собирался сдаваться. – Хотите, я что-нибудь сыграю?

Девушка вздрогнула и медленно встала на ноги. Ее впалые щеки покрылись смертельной бледностью.

– Прошу вас, уйдите, – прошептала она зловеще. – Я прошу вас… Немедленно покиньте мою комнату.

Ее губы затряслись, кулаки сжались, костяшки пальцев побелели. Казалось, она сейчас или упадет в обморок, или набросится на мужчин. Зельд потянул приятеля за рукав:

– Пойдем отсюда.

Альберт не двигался и как завороженный смотрел на девушку. Сегаловичу пришлось силой вытащить его на лестницу.

– Она выгнала нас. – Он смахнул с губы бисеринки пота. – Ей не нужно перечить. Доктор запретил.

– Зельд, что случилось? – Испуганная Марта вышла из комнаты и, бросив мимолетный взгляд на гостя, схватила мужа за руки: – Что случилось, я спрашиваю? Неужели я не могу позволить себе отдохнуть хотя бы час?

– Мы напугали ее, – виновато прошептал ювелир.

– Дорогая Марта, – профессор галантно поцеловал ее тощую руку с синими жилками, – во всем виноват только я. Видите ли, ваш муж из гордости не захотел обратиться ко мне за помощью, а, как известно, если гора не идет к Магомету… Короче, я готов ссудить вам, сколько вы скажете.

Лицо женщины покрылось красными пятнами.

– Но вы, наверное, потребуете большие проценты? – уточнила она и нервно глотнула. – Должна сразу предупредить вас, что нам уже не подняться на прежний уровень. И причина этому – князья Раховские, сделавшие из нашей дочери воровку. Никто не захочет приобретать драгоценности у ювелира, дочь которого.

Цабель внушительно кашлянул, как бы давая понять, что разговор на эту тему окончен, и поднял руку, призывая супругов к тишине и спокойствию.

– У меня к вам еще одно предложение, – улыбнулся он, показав съеденные передние зубы. – Но такие вещи не решаются быстро и стоя. Давайте пройдем в гостиную и сядем, если вы не возражаете.

Супруги Сегалович переглянулись.

– Давай, – махнул рукой Зельд, и Марта поспешила вперед, чтобы смахнуть пыль со стола, за который семья давно не садилась в полном составе.

– Может быть, чаю? – предложила она, но профессор покачал огурцеобразной головой:

– Не сейчас. Я хотел бы немедленно расставить все точки над «i». Может быть, после сплетни, рожденной князьями с определенной целью, ваша дочь и кажется кому-то исчадием ада, но я увидел в ней беззащитную порядочную девушку, к тому же чертовски красивую. – От волнения он начал задыхаться и распахнул ворот рубашки. – Ольга очень соблазнительна даже в своем старом засаленном халате. Я творческий человек, музыкант, иногда сам сочиняю музыку… В вашей дочери я увидел ту, которая будет вдохновлять меня. – Он кашлянул. – Да что я хожу вокруг да около! Я не увидел в ней помешанную, я влюбился в нее с первого взгляда и прошу у вас, ее родителей, ее руки. Да, она молода и прекрасна, я старше ее на тридцать четыре года, но… случаются и такие браки, и они нередко бывают счастливыми. Благословите ли вы наш брак? – Он слезящимися глазами посмотрел сначала на Марту, от удивления открывшую рот, а потом на своего друга Зельда, тоже сидевшего в оцепенении. Такого поворота событий супруги не ожидали.

– Разумеется, как будущим родственникам, я дам вам деньги безвозмездно, просто подарю, – торопливо добавил Цабель. – Дорогой мой приятель, когда улягутся страсти, мы вдвоем организуем дело. Я всегда хотел иметь дорогой ювелирный салон, и что-то подсказывает, что это у меня получится.

Супруги снова переглянулись, и Марта неуверенно заметила:

– Дорогой Альберт, вы знаете, как мы к вам относимся. Лучшего мужа для своей дочери мы и не желали. Но… Вы видите, в каком состоянии наша девочка. Вряд ли ее удастся уговорить. Мне кажется, после предательства Мишеля все мужчины для нее нечто вроде чертей из преисподней.

– Но попытка не пытка, – возразил настойчивый Цабель. – Знаете что, дорогие мои? Сейчас я пойду, а вы подниметесь к девушке, которую я хотел бы назвать своей женой, и поскорее, и поговорите с ней. Скажите, что ее ждет другая жизнь – богатая, сытая, веселая. Моя молодая жена ни в чем не будет знать отказа. Разве не об этом она мечтала, готовясь выйти за князя? Да, я далеко не так молод, как он, но может быть, это к лучшему? Я пожил на белом свете, знаю, как угодить женщине, даже если она молода и капризна. – Он встал и поклонился Сегаловичам. – Давайте, друзья мои, не теряйте времени даром.

Профессор пожал супругам руки и вприпрыжку, будто скинув несколько десятков лет, побежал к двери.

– Пойдем к дочери? – спросил Зельд, проводив его глазами и взяв жену за холодную вялую руку. – Он прав: попытка не пытка. Честно говоря, я не верю в эту попытку, но…

– Пойдем, – перебила его Марта и решительно направилась в сторону лестницы.

Глава 15

Южноморск, наши дни

Следователь Федор Иванович Макаров, довольно моложавый для своих «под девяносто», с крепкими зубами, седыми густыми волосами, гладко выбритым лицом, почти не испещренным морщинами, умными серыми глазами, казалось, пронизывающими собеседника насквозь, будто рентгеном, летом переселялся с супругой на дачу, стоявшую на берегу моря. Он с гордостью, как жемчужину архитектуры, показывал ухоженный, будто игрушечный двухэтажный домик с красной остроконечной крышей, чем-то напоминавший жилище гномов или каких-то других сказочных существ. Полицейские (в самый последний момент Морозов изъявил желание отправиться с другом) понимали, что этот небольшой участок в пять соток преобразился только благодаря стараниям Макарова. Здесь были и причудливая беседка, которую в один прекрасный день скроют побеги недавно посаженной глицинии, и выложенная красным кирпичом тропинка, змеившаяся по земле к домику, и цветник (Федор Иванович сказал, что некоторые из цветов предстанут во всей красе только к осени), и огород, где росли огромные помидоры «бычье сердце», сахарные на вкус, и огурчики, которые его супруга мариновала и солила ежегодно, внушительные кабачки и баклажаны, немного картошки (все же участок был не двадцать соток) и клубника, оберегаемая от жары раскидистыми листьями-лопастями хрена. На оставшихся полутора сотках следователь умудрился разбить сад и с удовольствием угощал всех яблоками, грушами, сливами. Вдоль проволочной ограды, оплетенной ежевикой, щетинились колючками кусты малины и крыжовника.

Федор Иванович повел оперативников к беседке под старой туей, где в зной спасался от жары.

– Садитесь. – Он указал на стулья с узкими спинками, явно из старого мебельного гарнитура. – Очень рад, что вспомнили о старике, хотя мне грех жаловаться на одиночество. – Федор Иванович крякнул. – Знаете, недавно прочитал такой анекдот: «Если вы живете у моря, то о вас обязательно вспомнят даже двоюродные одноклассники». Вот и получается, что летом в гости приезжают не только внуки и правнуки, но и друзья. Я не из тех, кто кому-то отказывает. Да и отказывать, честно говоря, не хочется. Это я о друзьях, конечно. Все они проверенные временем, близкие люди. Ну как таким откажешь? И гостей я люблю. Хочется потрещать на завалинке по-стариковски. – Он посмотрел на старые часы с потертым черным ремешком. – Через час парочка приятелей заедет, будем со старухой их угощать. – Он придвинул оперативникам блюдо с белыми яблочками и вишней. – Угощайтесь, ранний сорт, белый налив и майка.

Оперативники с удовольствием захрустели, нахваливая урожай. Белый налив был сочным, а не сухим (почему-то Морозову всегда попадались именно сухие яблоки, наверное, он слишком доверял продавцам, обещавшим, что за их товаром он придет не раз), майка – не жутко кислой, обжигавшей рот, а кисло-сладкой. Юркая старушка в цветном платочке, жена Федора Ивановича, такая же моложавая, как он, принесла заварной чайник и чашки.

– Ребятушки, чай у нас травяной, с мятой, мелиссой, шиповничком. – Она говорила нараспев, точно нахваливала товар на рынке. – А вот и домашнее печенье из творожного теста. Налетайте.

Ребятушек не пришлось долго упрашивать, они таки налетели, не дожидаясь повторного приглашения.

– Моя женушка тоже гостей любит, – похвастался старик, с гордостью глядя вслед удалявшейся женщине, – и понятно почему. Рукодельница она, прекрасная хозяйка. Порой напечет, наготовит, сядем с ней за стол и начинаем смеяться. У нас и сахар повышен, и холестерин, много не поешь. Вот и идет она после такого обеда по соседям, угощает. Сегодня тоже наготовила на целую роту. Слава богу, гости придут, сметут. – Он отхлебнул ароматный чай и посерьезнел: – Заговорил я вас, а вы по делу пришли. Давайте, выкладывайте, что хотите узнать?

Сергей вытащил из кармана ключ от дома Илларионова и протянул старику:

– Видите бороздки? Наш эксперт сказал, что они от уистити. Вам знакома эта штуковина?

Макаров, не торопясь, надел давно немодные очки в роговой оправе, внимательно осмотрел ключ и хмыкнул:

– А то как же! Думаю, настоящий умелец сотворил эту штучку, если вы о нашем городе. Яша Сиплый, он же Яков Семенович Туркин. Знатным медвежатником был, да только, говорят, завязал давно. Мне его несколько раз брать приходилось, я все его упрашивал, чтобы с постыдным занятием покончил.

«У тебя, Яша, руки золотые, – говорил я ему. – Хочешь, по моей протекции на завод пойдешь?»

А он лыбился в ответ:

«Да засмеют меня, товарищ майор».

Ротов, не веря своему счастью, чуть не опрокинул чашку с чаем:

– Значит, Яков до сих пор жив?

– Надеюсь, – пожал плечами следователь. – Он на десяток лет помоложе меня будет. Слыхал, тоже дачу себе выстроил и там поселился бобылем. Оно и понятно: вору семью иметь запрещается.

– А адрес, адрес его знаете? – спросил Морозов с придыханием и чуть не подавился печеньем.

– Адрес вам ничего не стоит узнать, – улыбнулся Федор Иванович. – У вас нынче технологии – куда нам… Яков Семенович Туркин – неужели таких в нашем городе много?

– Вы молодец. – Сергей достал мобильный и набрал номер дежурного. – Слушай, Вася, будь так добр, распорядись, чтобы мне пробили адрес некоего Якова Семеновича Туркина. Да, Туркина. Хорошо, жду.

– Вот видите, – улыбнулся хозяин. – Компьютер вам что хочешь выдаст. А нас раньше только ноги и выручали.

Морозов хотел ответить, что и им приходится много бегать, но тут раздался звонок, и Василий быстро заговорил:

– Записывай, Коралловая, десять. Частный дом.

– Это понятно. – Баскетболист поблагодарил коллегу и повернулся к Николаю: – На Коралловой живет.

– Гляди, как вам повезло, – усмехнулся Федор Иванович. – Коралловая от меня недалеко. – Он повел оперативников по оранжевой дорожке. – Вон тропинку видите? Пройдите по ней до обрыва, а потом направо свернете и еще метров пятьсот. С частных домов, в которые вы упретесь, Коралловая и начинается. – Он потер руки и прищурился: – Ты смотри, разбойник неподалеку от меня примостился. Надо же, и не встретились ни разу. А раньше частенько пересекались. Может, и правда завязал?

Оперативники попрощались с гостеприимным хозяином и пошли по чрезвычайно узкой тропинке, змейкой извивавшейся между частными домами. Она виляла то вправо, то влево, заставляя бедняг перепрыгивать через канавки и спотыкаться о выпиравшие булыжники. Им уже не казалось странным, что местные жители, явно не бедствующие, не живущие на доходы от виноградника и огорода, не хотели заасфальтировать этот кусочек земли, по которому, кстати, чуть ли не каждый день ездили их недешевые автомобили. Чем богаче человек, тем лучше он считает деньги, и ничего с этим не поделаешь.

Какая-то дама, одетая не по-дачному, в туфлях на высоких каблуках, с трудом тащилась по дороге, и из-под ее ног вылетали облачка пыли, похожие на миниатюрные дождевые облака. Июнь выдался на редкость сухой, поэтому серая патина покрывала листья рододендронов, и деревья с пышными кронами не столько давали благодатную тень, сколько накапливали под собой тяжелый сухой воздух.

Вскоре друзья вышли к обрыву и залюбовались открывшимся пейзажем. Перед ними, как огромное синее блюдо, сверкало море. По небу гонялись друг за другом белые ватные облака. Извилистая обрывистая береговая линия будто заключила в объятия огромную лагуну. Счастливые люди на катерах и лодках безмятежно покачивались на едва видимых волнах. Они не были озабочены поисками убийцы, их не волновало, кто делал воровской инструмент. Они получали удовольствие от моря, солнца и лета.

– Ты уже был на пляже? – поинтересовался Сергей у товарища, с завистью глядя на курортников или местных – впрочем, какая разница?

– А ты, можно подумать, был, – отозвался Ротов, хихикнув. – Мы с тобой одного поля ягоды, я тебе даже и вопрос такой не задаю, потому что ответ знаю заранее. В воскресенье я отсыпаюсь, и мне лень проехаться до пляжа даже на такси. Держу пари, у тебя то же самое.

– Угадал, – буркнул Морозов. – Пойдем быстрее, а то я от зависти слюной изойду.

Они прибавили шагу и вскоре уперлись в высокий железный забор, в котором слабо угадывались очертания калитки. Такими заборами в девяностые представители местных мафий ограждали себя от неприятностей извне.

– Ишь, забаррикадировался, – буркнул Николай. – Тоже мне Аль Капоне.

– Авторитет у него, думаю, не меньше, чем у Аль Капоне, – усмехнулся Морозов. – Вопрос второй: пустит ли он нас в свои владения?

– Попробуем. – Ротов нажал на черную кнопку звонка, и оперативники, не услышав трели, застыли, будто по команде. Послышались неторопливые шаркающие шаги, и чей-то скрипучий голос поинтересовался:

– И кто к нам пожаловал?

– Полиция, гражданин Туркин.

За забором ухмыльнулись:

– Так сразу и гражданин? И в чем меня обвиняют, позвольте спросить?

– Ни в чем, – отозвался Сергей. – Наоборот, мы к вам за консультацией.

– Надо же. – Дверь распахнулась перед ними неожиданно, и хозяин в спортивных штанах с лампасами и футболке предстал перед ними, доброжелательно улыбаясь. Присмотревшись к нему, Николай подумал, что он представлял себе Сиплого другим, не таким обычным старикашкой: такие десятками ходят по улице с авоськами, радуясь, когда выпадет случай поболтать с прохожими. В этом человеке не было ничего от традиционного вора в законе: ни наколок на пальцах, ни гордой осанки, ни ястребиного взгляда. Так, обычный работяга на пенсии: добродушное круглое лицо, черные блестящие глазки, нависшие седые брови и зачесанные назад редкие седые волосы. Он чем-то походил на артиста Георгия Вицина, и оперативники даже усомнились, действительно ли перед ними тот, кого они искали. Туркин почувствовал, о чем они думают.

– Да я это, я, – расхохотался он, показывая золотые зубы, – а вы думали, я в заграничном костюмчике выйду и с тростью с золотым набалдашником? А зачем, скажите? Кому пыль в глаза пускать? Мне и примерным дачником быть неплохо. Да вы заходите, нечего топтаться у порога.

Он провел их на просторную веранду солидного двухэтажного дома и указал на плетеные кресла:

– Садитесь, гости дорогие. Ежели желаете чайку…

– Спасибо, мы только из-за стола, – ответил Морозов, и хозяин улыбнулся:

– Значит, у Макарова были. Ну и как Иваныч? Скрипит?

– Скрипит, – кивнул Ротов.

– Дай Бог ему здоровья. – Сиплый уселся поудобнее. – Славный мужик. Я нисколько не в обиде, что он брал меня неоднократно. – Он сделал паузу, будто вспоминая лихие времена, и, одернув себя, посмотрел на гостей: – Ладно, что было, то прошло, вы не за воспоминаниями моими прибыли. Мемуары писать не собираюсь. Что же вам нужно, ребята? Чем смогу, помогу. А что не в моих силах, – он развел руками, – извините. Видите ли, у нас тоже свои законы, своя этика.

– Не первый год в полиции, – успокоил его Ротов и вытащил пакетик с ключом, на котором уистити оставил заметные бороздки: – Скажите, Яков Семенович, уистити – это ваша работа? Вас характеризуют как мастера высокого класса. Сможете сказать по следам на ключе, ваш инструментик потрудился?

Туркин неторопливо надел очки, взял в руки ключ и принялся его разглядывать, причмокивая языком.

– Ай-ай-ай, так и знал, что это всплывет, – буркнул он и стукнул по колену, – и отпираться не стану. Скорее всего, мой инструмент сработал, только я к этому отношения не имею. Тут дело такое, ребята. Приходит ко мне дней десять назад парень по кличке Чуня и просит, чтобы я по старой памяти ему уистити сделал. Дескать, очень надо, готов заплатить любые деньги. Честное слово, я отказался. Во-первых, отошел давно от слесарного дела, во-вторых, слыхал я про этого Чуню: настоящим отморозком когда-то слыл. Говорили, для него человека убить – все равно что сплюнуть. Вроде бы давно это было, и Чуня вроде тоже в завязке, только, знаете, запашок остался. Ну, я и отказал ему. Чуня сначала моего отказа не принял, стал цену поднимать. Большие деньги предлагал. – Хозяин прищурился и посмотрел на оперативников: – Вы когда этого Чуню брать будете, поинтересуйтесь, откуда у него такая сумма. Он напел, что туристы какие-то ему заказали. Врал поди.

– Узнаем, – торопливо пообещал Сергей. – Что было дальше?

– А дальше, – Сиплый выдохнул, – дальше Чуня будто бы и смирился с моим отказом, попросил только на этот инструментик диковинный поглядеть. Я, старый дурак, и повел его в мастерскую. Что скрывать, сохранились у меня некоторые инструменты, да лежат для красоты. Давно ими не пользовался и пользоваться не собираюсь. Впрочем, нынешние воры с электроникой дружат, по-старому сейфы не возьмешь и двери не отопрешь.

– Так, так. – Оперативники переглянулись, понимая, о чем пойдет речь дальше. – И стырил у тебя Чуня уистити.

– Верно, – кивнул хозяин. – Интересно, что я не сразу его и хватился. На другой день про приход этого отморозка вспомнил, и показалось мне подозрительным, что он из моей мастерской как-то быстро заторопился уходить, даже не попытался еще цену прибавить. Пришел в мастерскую – и точно, нет инструментика. Скажите, – он тревожно посмотрел на гостей, – а где всплыл мой инструмент? Ограбление? Убийство?

– Самое печальное, что и то, и другое, – процедил баскетболист.

Бывший вор схватился за голову:

– Ой, как ужасно! Но я к этому никакого отношения.

– Ясно. – Морозов опустил голову. – Может быть, подскажете, как этого Чуню звать-величать?

Яков Семенович размашисто перекрестился, и полицейские подавили улыбки.

– А вот ей-богу не знаю, – клятвенно заверил он. – Чуня и Чуня – отмороженный. Я своими, так сказать, нынешними коллегами не слишком интересуюсь. Да вы и без меня его разыщете. Сидел он, и не раз – это как пить дать.

– Ну, и на том спасибо. – Сергей, немного подумав, протянул Сиплому руку, и тот ее пожал, затем обменявшись рукопожатием и с Николаем.

– Кто у вас сейчас начальником? – поинтересовался бывший вор, и его черные глаза вспыхнули неподдельным интересом.

– Алексей Петрович Котельников, – ответил Ротов. – Слыхали?

Сиплый с сожалением покачал головой:

– Нет, в мои времена другой был. Ох, и веселые были времена, товарищи! Да что вспоминать? – Он подмигнул. – Нынешняя жизнь меня тоже очень устраивает.

Оперативники пошли к выходу.

– Увидите Макарова – привет передавайте. – Яков Семенович дружелюбно улыбнулся. – Забегайте, если что.

Когда за ними закрылась калитка, Сергей и Николай побрели к автобусной остановке, искренне надеясь, что первая попавшаяся дорожка выведет их к автомагистрали.

– Ну, и что думаешь? – поинтересовался Морозов. – Врет старик?

– Зачем? – удивился Ротов, скривив губы. – Мог вообще от всего откреститься: дескать, мало ли в нашем городе таких умельцев. Но он честно рассказал о приходе Чуни. Я уверен, что это не вымышленный персонаж. Впрочем, кому-кому, а нам это легко проверить.

– Сейчас в отдел придем и попросим информацию на этого отморозка, – проговорил Николай.

– А потом отправимся к нему, – выдохнул баскетболист. – Так день и пройдет. Слушай, похолодало, что ли, или я к жаре привык?

– Солнце зашло за тучу, – пояснил Ротов. – Хорошо бы дождик пошел. Только июньский дождик, он такой: брызнет – и нет его.

– Не плачь. – Морозов вытер пот, прищурил глаза и радостно вскрикнул: – Ура! Мой верный друг, автобусная остановка. Можно надеяться, что мы скоро приедем в отдел. В кабинете нет кондиционера, зато есть холодная минералочка.

– Остается надеяться, – Николай сделал ударение на первом слове, – что автобус не задержится.

Глава 16

Санкт-Петербург, 1897

Оленька сидела за столом в той же позе, в которой оставили ее Альберт и отец. Увидев родителей, она взмахнула длинными ресницами и сжала губы.

– Моя дорогая девочка, – отец решился сесть рядом с ней и сжать ее локоть, – умоляю тебя, выслушай. Только что господин Цабель попросил твоей руки.

Уголки рта Оленьки дрогнули, брови – черные подковки – метнулись вверх.

– Этот старик попросил моей руки? – ехидно поинтересовалась она. – Да ему лет сто, не меньше.

– Этот, как ты выразилась, старик, – не сдавался Зельд, – известный профессор. У него есть деньги и связи, а еще безупречная репутация. Женившись на тебе, он не только спасет нашу семью от разорения. Он даст тебе свое имя – и Петербург забудет об Ольге Сегалович. Красавица, жена профессора Ольга Цабель взойдет на трон и станет блистать в светском обществе. Разве не этого хотела когда-то моя бедная девочка?

Оля понимающе кивнула:

– Значит, и тут придется продаваться. Раховские дали кругленькую сумму, чтобы от меня откупиться. Сколько же пообещал Цабель, чтобы купить меня?

Зельд опустил голову. Супруга видела, что ему тяжело дается этот разговор. Деньги, деньги, вечно эти деньги! Без них в обществе даже самый порядочный человек – ничто. Впрочем, они легко могут превратить проститутку в безупречную даму, а убийцу – в милого повесу. Ну почему жизнь такая несправедливая штука?

Марта чувствовала, что надо поддержать супруга, что-то сказать дочери, но не могла найти подходящие слова. Неожиданно Оленька сама помчалась ей на помощь:

– Знаете, мои дорогие родители, а я выйду за него замуж. Мне кажется, если на мне и был какой-то грех, то я искупила его сполна. Вы правы. Пора показаться в обществе во всем блеске. Какой толк вести себя так, будто я ограбила банк?

Ювелир встал, хрустя дрожавшими пальцами:

– Господи, что я слышу? Ты согласна?

– Да, – твердо произнесла Оленька. – Но сегодня я не хочу больше видеть моего жениха. Можете сообщить ему о моем решении. А меня пока не беспокойте. Я объявила, что траур по прежней жизни закончен, и завтра мы сядем завтракать вместе, как в старые добрые времена.

Марта, зарыдав, бросилась к дочери, но та холодно отстранила ее:

– Мама, завтра, все завтра. А теперь оставьте меня.

Дождавшись, пока за родителями захлопнется дверь, девушка снова потянулась к дневнику, единственному ее другу на протяжении долгих восьми лет. Она взяла ручку, обмакнула ее в чернильницу и продолжила: «Восемь лет я отсидела за то, чего не совершала. Восемь лет своей жизни – лучшие годы – отдала затворничеству. Пришла пора отомстить. Пусть с помощью этого брака, но я поквитаюсь со всеми. Они еще услышат об Ольге Цабель».

Глава 17

Санкт-Петербург, 1898

Ольга Зельдовна Цабель сидела на скамейке в одном из парков Петербурга и лениво кидала куски румяной французской булки уткам, плававшим в маленьком пруду. Она думала, что птиц слишком много, а она одна, и ей сложно накормить такую ораву. С другой стороны, ничего, жизнь – это борьба, пусть поборются за кусок хлеба. Она тоже боролась… Впрочем, и сейчас борется.

Жизнь с профессором консерватории оказалась вовсе не такой безоблачной, как ей представлялось. Начать хотя бы с того, что Альберт сильно преувеличил свои финансовые возможности. Да, он вытащил семью Сегаловичей из нищеты, открыл вместе с отцом крошечный салон, не приносивший никакого дохода.

Цабель обвинял во всем папу, тот оправдывался, как мог, крутился, будто белка в колесе, но дела все равно не шли, и ювелирный вскоре приказал долго жить. Разумеется, Альберт не мог допустить, чтобы его тесть жил в нищете, и периодически снабжал его деньгами, не забывая при этом читать нравоучения своей молодой жене. Он припомнил все: и как вытащил их из бездны, и как дал ей доброе имя… Бесспорно, за это она была ему благодарна. Профессор консерватории, человек уважаемый, ввел ее в свет, и злые языки замолкли. Никто не вспоминал историю бриллиантов Раховских, никто не тыкал в нее пальцем. Сейчас, наблюдая за утиной возней, Ольга подумала, что, возможно, общество приняло бы ее и без этого ужасного брака. Восемь долгих лет она провела в заточении. Разве она не искупила свою вину, если бы даже и была виновата?

Женщина поморщилась, подумав о том, что скоро полдень, муж ждет ее к обеду, а ей совсем не хочется идти домой. Ей противны не только прикосновения мужа, его тело, сморщенная желтоватая кожа со старческим резким запахом, но и разговоры за столом, подергивание его левого глаза, оттопыренные уши, из которых торчали седые волоски, как осока из болота, желтые редкие зубы. Все, все раздражало Ольгу в этом человеке. Он не оправдал ее надежд, вместо щедрого пожилого джентльмена оказался сварливым скупердяем. Его обещания окружить ее роскошью были не более чем пустыми словами. Покупка нового платья или ботинок всегда сопровождалась длинной нотацией, что надо бы жить скромнее, хотя – видит Бог – Оленька не бросала деньги на ветер. Да и как это возможно, если деньги-то и не твои вовсе?

Скривившись, как от зубной боли, женщина заставила себя встать, взглянув на пруд. Утки давно расправились с булкой и теперь мирно плавали по гладкой поверхности. Закусив губу, она тяжело, не по-дамски, зашагала по аллее, не замечая восхищенных взглядов двух молодых мужчин, не слыша их оживленного разговора.

Красивый молодой человек с каштановыми волосами, правильными чертами явно аристократического лица (породу не спрячешь так же, как и беспородность), безукоризненно одетый, причмокнул, выражая восхищение, и обратился к своему собеседнику.

– Я давно наблюдаю за этой красавицей. Скажите, Андре, это не жена профессора консерватории Цабеля? Кажется, я имел честь быть ей представленным в театре.

Второй, постарше, блондин с жидкими волосами, навел на Ольгу лорнет и удовлетворительно кивнул:

– Да, это Ольга Цабель.

– Какая красавица! – На розовощеком лице шатена появилось блаженное выражение. – Кажется, целый день так и смотрел бы на нее. Кстати, ходят слухи, что она очень умна. Для красивой женщины это редкость, согласитесь.

– Мне приходилось присутствовать при разговоре с ней, – кивнул второй. – Отмечу, что дама очень остроумна. Не хотел бы я попасться ей на язычок.

– А я бы хотел! – мечтательно проговорил влюбленный. – Я достал бы ей луну с неба, если бы она попросила, я бы целовал следы ее маленьких ножек.

– Да вы поэт, Воронский! – усмехнулся блондин. – Впрочем, признайтесь, ученые и путешественники все таковы.

Граф Воронский, светский щеголь и красавец, завидный жених, о котором грезила не одна девушка, улыбнулся:

– Женщины нас делают поэтами, женщины, мой дорогой Мейнен. Я не согласен с Шекспиром, воскликнувшим однажды: «О женщины, ничтожество вам имя!»

– Если это намек на жену профессора, то намек самый что ни на есть удачный, – подхватил Мейнен, развалившись на скамейке и подставляя теплым лучам солнца смуглое лицо. – Про эту даму ходили разные слухи. Слышали ли вы что-нибудь о краже бриллиантов Раховских?

Воронский махнул рукой:

– Я не верю ни единому слову. По-моему, несчастную оклеветали, чтобы избавиться от нее. Кстати, мне приходилось встречаться с ее бывшим женихом. Бабник и пьяница, он когда-нибудь плохо кончит. И поделом ему. Бросить тень на это чистейшее существо…

– О, берегитесь, мой друг! – расхохотался блондин Мейнен. – Мне кажется, вы вступаете на скользкий путь.

Воронский лишь задумчиво посмотрел на него и засобирался домой.

– Куда вы? – удивился приятель. – Погода прекрасная, и это редкость для нашего климата. Давайте еще посидим.

– К сожалению, пора. – Граф вынул из кармана часы на золотой цепочке. – Я должен подготовить один доклад. Спасибо вам за компанию, мой друг.

Мейнен пожал плечами, выражая сожаление, а граф, сделав несколько шагов по аллее, свернул в заросли кустарника и направился за женщиной, пленившей его с первого взгляда, надеясь догнать. Ему повезло. Оленька задержалась еще у одного пруда, любуясь розово-белыми кувшинками. Граф встал рядом. Женщина перевела на него задумчивый взгляд, и ее большие глаза сузились.

– Держу пари, вы меня не узнали, – сказал Воронский, посылая ей самую очаровательную улыбку. – Впрочем, это неудивительно. Тогда, в опере, муж представил вас множеству своих коллег.

– Разумеется, я вас не узнаю, – холодно и чопорно ответила женщина. Но она покривила душой: тогда она обратила внимание на высокого красавца, ученого и путешественника, к тому же обладателя графского титула. Цабель рассказывал, что молодой человек не раз ссужал деньгами научные проекты. Следовательно, Воронский был еще и богат.

– Тогда позвольте представиться – граф Александр Воронский. – Оленька жеманно протянула ему руку в белой перчатке, к которой он прильнул так жарко, что она тотчас же отняла ее.

– Как зовут меня, вы, вероятно, знаете. – Жена профессора открыла легкий зонтик, оберегая лицо и шею от солнечных лучей, и продолжила путь.

– Конечно, вас зовут Ольга Цабель. – Молодой человек смутился. – Извините, не знаю ваше отчество.

– Меня зовут Ольга Зельдовна Цабель, – назидательно ответила она, – и мне бы хотелось узнать и ваше отчество.

– Александр Васильевич, – с готовностью ответил ученый, сообразив, что порядочная дама не станет в первый день знакомства называть его по имени. – Гуляете? Сегодня прекрасная погода.

– К сожалению, уже спешу домой. – Оля продолжала идти по аллее, не обращая никакого внимания на Воронского. Тем не менее он ее очаровал, и ей, как ни странно, это было приятно. – Видите ли, я уже погуляла. Мы с мужем соблюдаем распорядок, и Альберт уже ждет меня к обеду.

– Позвольте хотя бы проводить вас, – воскликнул Александр. Она покачала головой:

– Боюсь, Альберту не понравится, если он увидит нас вместе.

– Ну, – пораженный ее красотой, молодой человек был готов на все, – тогда, прошу вас, приходите завтра на это же место, скажем, в полдень. Мне очень хочется вас увидеть, поговорить с вами. Прошу вас, только не отказывайте!

Оленька опять покачала головой, величественно и печально, как вдовствующая королева в изгнании:

– Это невозможно, молодой человек. В этом парке мы с вами можем только случайно встретиться.

– Тогда… – он схватил ее руку, но Ольга испуганно выдернула ее, – тогда я буду молиться, чтобы это произошло как можно скорее.

Она повернулась и пошла к выходу, ничего не сказав на прощанье. Воронский несколько минут смотрел ей вслед.

Глава 18

Ломоносов, наши дни

В комфортабельном самолете Андрей сразу заснул. Его разбудил бесстрастный голос стюардессы, вещавшей, что они приземлились в аэропорту Пулково. Следователь подхватил спортивную сумку (в ней уместился весь нехитрый багаж) и поспешил к трапу.

Город встретил его свинцовым небом, мелким дождиком и ощутимой прохладой. Ежась от пронзительного ветра, Потапов подумал, что попал на другой конец света: так разительно отличалась погода в Санкт-Петербурге.

На метро уставший Потапов добрался до Ломоносовской. На автобусной остановке, вдыхая густую смесь выхлопных газов, бензина, пота и парфюмерии, он узнал, какой транспорт ходит в центр (Мария Ивановна жила на улице Ленина, в самом центре города), и обрадовался, когда нужная ему маршрутка не заставила себя ждать. Он плюхнулся на свободное сиденье за водителем и припал к окну.

До сегодняшнего дня следователю не приходилось бывать в этом городке, и он с любопытством смотрел в окно. Андрей перед отъездом почитал о Ломоносове и узнал немало интересного. Оказывается, пригород Петербурга гордился дворцами и парками. Когда-то в начале восемнадцатого века Петр 1 пожаловал земли своему любимцу Меншикову. Князь построил восхитительную усадьбу с огромным дворцом в стиле барокко, обрамленным роскошным садом. Однако фаворит царя и члены его семьи не стали постоянными хозяевами города. Он переходил из рук в руки, и каждый старался внести свои изменения, считая, что они улучшат облик Ораниенбаума (так раньше назывался Ломоносов).

Андрей подумал, что с удовольствием погулял бы по дворцовым паркам, однако дела вряд ли ему позволят.

Мария Ивановна Иванова жила в обычной пятиэтажке-сталинке, в старом доме без домофона. Поднимаясь на третий этаж по лестнице, пахнувшей хлоркой (надо отдать должное жильцам, они содержали подъезд в чистоте), Андрей остановился у нужной квартиры и окаменел. Дверь была опечатана. Это означало, что с Марией Ивановной и ее внучкой случилась беда. Но когда? Как? Еще недавно они были живы.

Потапов прошел к соседней двери, встал на резиновый коврик, который постелила заботливая хозяйка, и позвонил.

– Кто там? – раздался скрипучий старческий голос. Следователь вытащил из кармана рубашки удостоверение и приложил его к глазку:

– Полиция. Насчет ваших соседей.

Женщина боязливо открыла, защитившись цепочкой. В полумраке соседской квартиры майор разглядел длинный желтоватый нос в морщинах и хитрые узкие серые глаза.

– Ты точно полицейский? – удивилась она. – Ну-ка еще покажи документик.

Потапов сунул удостоверение ей под нос. Она прищурилась:

– Чай, не наш следователь. Южноморский.

– Все равно, что не ваш, – буркнул майор. – Собственно говоря, мне нужна Мария Ивановна Иванова или ее внучка.

Соседка хихикнула:

– Спохватился! Нет больше нашей Маши. Страшную смерть приняла. Завтра я с начальником РЭПа еду в морг тело забирать, потому что родственников у несчастной моей подруги, считай, не осталось; тем, что есть, она и живая не была нужна. Вика, ее внучка любимая и единственная, раньше умерла. Лейкемия. Хотела Мария ее в Израиле лечить, да деньги никак не могла собрать. Потом вроде родственник с юга объявился, деньги привез, но до нужной суммы все равно недотянули, и у Вики рецидив случился.

– А Мария? – настаивал Потапов. – Что с ней-то приключилось?

– Странно, что полиция не знает. – Соседка сняла цепочку, пропуская его в квартиру, в которой давно не было ремонта. – Ладно, проходи, в ногах правды нет. – Она провела его в большую комнату с допотопной мебелью. – Извини, бедно тут у меня. Живу одна, детей не было, мужа похоронила. На пенсию много ли купишь? Даже на лекарства иногда не хватает.

Потапов опасливо поглядел на диван. Возле одного из засаленных подлокотников щетинилась пружина. Немного помявшись между колченогим стулом и диваном, Андрей выбрал стул: вещь, конечно, ненадежная, зато брюки не порвешь, они у него сейчас в одном экземпляре.

– Я действительно ничего не знаю про Марию Ивановну, потому что мы разыскиваем ее в связи с одним ограблением, – пояснил следователь. – У своих коллег в отделе я еще не был. Если вы меня просветите, буду весьма признателен. Кстати, я не представился: майор Андрей Иванович Потапов.

– Ксения Федоровна. – Женщина наклонила голову, и ее морщинистое, как печеное яблоко, желтоватое лицо немного смягчилось.

Она зачем-то поправила прическу – три волосины, схваченные резинкой, – и улыбнулась гостю, не побоявшись продемонстрировать отсутствие передних зубов.

– Два дня назад я ее обнаружила, – призналась она. – Тоскливо было Машеньке после смерти Вики. Дочка, знаете, у нее непутевая получилась. Учиться не хотела, работать тоже, только гулять. Вот и нагуляла ребенка, а растить его отказалась. Пусть, мол, государство растит. Машенька дочку-то пристыдила и Вику из роддома забрала. Пыталась она свою непутевую Зойку к дочери приучить – да куда там… Та месяца два выдержала – и снова по рукам пошла. Машенька ее и упрашивала, и на коленях перед этой тварью стояла – бесполезно. Зойке мамашины нравоучения недоели, и в один прекрасный день она с гулек не вернулась. Исчезла в неизвестном направлении. Двадцать лет о ней ни слуху ни духу. Маша в полицию обращалась, да только не нашла ее полиция. Видать, хорошо спряталась. Так и вырастила бабушка внучку. – Старушка сделала паузу, переводя дыхание: она заметно волновалась. Андрей внимательно слушал ее рассказ, не перебивая. Он понимал, что любая деталь могла оказаться важной. Ничего, что Ксения Федоровна не сразу стала говорить про смерть своей соседки, она обязательно до нее дойдет и изложит во всех подробностях.

– Значит, вырастила она умницу-красавицу, – продолжала бабуля. – Школу с отличием окончила, в институт поступила – и вдруг такая напасть. Лейкемия. Я уже говорила, что Маша все продала, а денег не хватало.

– А этот родственник, который оплатил лечение, случайно не из Южноморска? – поинтересовался Андрей. Ксения Федоровна задумалась, и ему показалось, что все морщинки на ее лице заплясали.

– Точно, из Южноморска, – выпалила она и стукнула по столу сжатым сухим кулачком. – Точно, оттуда. Маша говорила, дальний родственник. Только не успел он, умерла Викуля. – Она тяжело вздохнула и снова поправила куцый хвостик. – А через два дня и Машу убили.

– Убили? – Майор вытаращил глаза. – Кто?

– А вот этого, мил человек, не знаю, – горько сказала соседка и, покопавшись в стопке бумаг на столе, достала визитку и протянула ее Потапову. – Чай, твои коллеги. Наведайся к ним.

Андрей подумал, что с этой бабулей ему несказанно повезло. Не придется звонить своим и выяснять, какой отдел занимается убийством Марии Ивановны.

– Значит, вы ее обнаружили. – Андрей направил ее мысли в нужное русло.

– Да, да, – оживилась старушка. – Навещала я Машу после смерти внучки. Утром, часиков в десять, решила наведаться, смотрю: а дверь отперта. Я толкнула ее, вошла в комнату и ахнула… – Она приложила ладонь ко рту. – Маша сидела, привязанная к стулу, вся в крови, и не дышала. Я сразу вызвала «Скорую» и полицию. Полицейские пригласили меня быть понятой. – Она нервно глотнула. – Квартиру моей подруги перерыли, явно что-то искали. Может быть, деньги, которые оставил ей родственник? Вероятно, убийца нашел их и забрал, потому что полиция ничего не обнаружила. – Ксения Федоровна нагнулась к Потапову и шепотом добавила: – Я слышала, ваши говорили, что Машу, бедняжку, пытали.

Андрей явно не ожидал такого поворота. Он искренне надеялся, что Мария Ивановна поможет ему раскрыть убийство, но теперь к южноморскому происшествию прибавилось ломоносовское (в том, что они связаны, следователь не сомневался), и вместо одного придется распутывать два. Он взглянул на визитку и, прочитав имя, отчество и фамилию своего коллеги из Ломоносова (Юрий Викторович Ткаченко), поинтересовался у женщины, рассказавшей ему так много:

– Скажите, как пройти на улицу Гоголя?

– Отделение полиции через дорогу, – пояснила Ксения Федоровна, огорчаясь от мысли о том, что майор сейчас уйдет и она останется одна-одинешенька. – Товарищ следователь, у меня к вам одна просьба.

Когда убийцу поймаете, скажете мне, кто он? – Женщина замялась. – Ну, а если назвать его нельзя по служебным, так сказать, соображениям, просто скажите, что он пойман. Хорошо?

– Мне почему-то кажется, что я навещу вас раньше, – улыбнулся Андрей, прекрасно понимая ее состояние. – Чувствую, что у меня еще появятся вопросы. – Он встал и направился к двери. – Спасибо вам огромное. Вы мне очень помогли.

– Я готова помогать, пока вы его не найдете, – заверила его соседка. – И передавайте от меня привет Юрию Викторовичу.

– Обязательно, – пообещал майор и вышел в прохладу июньского дня. Дождик уже закончился, но небо все равно щетинилось тучами, будто грозилось обрушить ливень на многострадальную землю. «Что ж, – подумал Андрей, достав визитку ломоносовского следователя, – пора нам познакомиться, Юрий Викторович». Бодрым шагом он перешел дорогу и зашагал к дому, на котором красовалась вывеска, похожая как две капли воды на ту, что висела у них над крыльцом: «Отделение полиции».

Глава 19

Санкт-Петербург, 1898

Цабель уже ждал ее в гостиной. Стол был накрыт для обеда, и Ольга, потянув носом, проговорила:

– М-м-м, как вкусно пахнет. Полагаю, ваша любимая форель?

Лицо мужа, как всегда в последнее время, выражало недовольство.

– Смею ли вас спросить, сударыня, где вы были? – процедил он, сверля ее желтыми глазками.

– Вам ли не знать о моих утренних прогулках по парку? – Служанка помогла ей снять легкое пальто, и Ольга села на диван. – Я кормила уток у пруда, о котором вам тоже хорошо известно. Если вы мне не верите, можете сами сопровождать меня по утрам.

Альберт еще раз просверлил ее глазами и скривил тонкие губы.

– Порядочные жены не бродят по парку одни.

– Обычно их сопровождают мужья, – в тон ему ответила женщина. Она начинала раздражаться. Да сколько можно, в конце концов! Мало того что этот старик годится ей в отцы, держит ее в черном теле, постоянно напоминая о своих благодеяниях, так еще и вздумал лишить ее прогулок! Боже, как ей все надоело, особенно пропахший нафталином супруг! Если бы можно было от него избавиться… Если бы он внезапно умер… Чтобы Цабель не разгадал ее мысли, она стала смотреть на канарейку, резвившуюся в клетке. Нет, Альберт не умрет, во всяком случае, в ближайшее время, он слишком заботится о своем здоровье. Скорее старик сведет ее в могилу.

Ей вспомнился чистый и свежий, как роза, граф Воронский, и она призналась себе, что больше всего на свете ей хочется оказаться в его объятиях.

– О чем ты думаешь? – Цабель неожиданно перешел на «ты», что означало попытку примирения. – Прости, я погорячился. Но у тебя такие глаза… Что случилось?

Она опустила ресницы:

– Я просто покормила уток – и все. Больше мне нечего сказать.

Он встал со стула, застонав: в последнее время у него сильно болели суставы (именно поэтому Альберт уже давно не ходил с ней на прогулки), подошел к супруге и попытался обнять:

– Ладно, Леля, хватит дуться. Ты же знаешь, как я не люблю оставаться один дома.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Каждому из нас требуется бывать на свежем воздухе, – произнесла женщина. – Если вы не доверяете мне, пусть вместо вас меня сопровождает Лиза.

– Ну что ты, дорогая! – Он всей душой желал закончить неприятный для обоих разговор. – Гуляй, как раньше, только не опаздывай к обеду. Сегодня ты припозднилась на полчаса.

Ольга улыбнулась:

– Я засмотрелась на птиц. Они так забавно отвоевывали друг у друга куски булки.

Цабель, хромая, вернулся на место. Служанка уже раскладывала по тарелкам дымящиеся куски розоватого филе, и профессор консерватории стал жадно есть. Ольга с ненавистью глядела, как он ронял на ковер крошки хлеба и брызгал слюной. Она поняла, что желание увидеться с графом как можно скорее растет с каждой минутой. Несомненно, она отправится завтра на прогулку и постарается с ним встретиться. Молодой человек будет ее ждать – в этом женщина не сомневалась.

Глава 20

Санкт-Петербург, 1898

Оленька не ошиблась в своих предположениях. На следующий день Воронский ждал ее в парке на аллее, беспокойно прохаживаясь из одного конца в другой и вызывая недоуменные взгляды гуляющих. Увидев женщину, он подскочил к ней, его тонкое благородное лицо с серыми миндалевидными глазами озарила радостная улыбка.

– Я знал, что вы придете, – выдохнул молодой человек, но Ольга, во что бы то ни стало решившая вызвать у него любовное безумие, лишь равнодушно пожала плечами:

– Вы не могли не знать, что я гуляю тут каждый день. Уверяю, я торопилась вовсе не на свидание к вам. – Она показала французскую булку, завернутую в плотную бумагу. – Здесь неподалеку есть пруд с уточками. Я всегда кормлю их.

– Пусть так. – Он задыхался от счастья, жадно ловил каждый ее взгляд, восхищаясь ее глазами, волосами, свежей кожей. – Давайте сегодня покормим их вместе.

Она ничего не ответила, лишь царственно прошествовала к пруду. Воронский наблюдал, как хитрая обольстительница отламывает кусочки белого хрустящего хлеба и бросает в пруд.

– Хотел бы я быть одной из этих уток, – простодушно сказал он.

– Отчего же? – бросила она через плечо.

– Оттого, что им посчастливилось есть хлеб из ваших рук, – признался граф.

Ольга расхохоталась, блеснули белые острые зубки. Глядя ему в глаза, она отломила еще кусочек и подбросила его в воздух:

– Ловите, граф.

Он ловко поймал его двумя пальцами и сунул в рот, шутливо изображая наслаждение:

– Как вкусно!

– Теперь вы счастливы? – поинтересовалась женщина все тем же равнодушным тоном.

Мужчина покачал головой:

– Не буду лукавить, но я несчастлив. Несчастлив, потому что понял, что люблю вас безумно, страстно.

Несчастлив, потому что вы замужем, потому что вы порядочная женщина и никогда не ответите мне взаимностью. О, если бы я мог, я положил бы к вашим ножкам весь мир!

Оля грустно улыбнулась про себя. Когда-то старец Цабель обещал ей нечто подобное, да только не сдержал слово.

– Вы правы, – женщина кивнула. – Я могу предложить вам только дружбу. Хотите? – Она протянула ему тонкую руку в кружевной белой перчатке. Граф сразу же припал к ней, вдыхая запах тонких духов. – Поверьте, милый граф, свет клином на мне не сошелся, – продолжала Оленька. – Мы живем в столице, а тут много хорошеньких и свободных женщин.

– Но ни одна не сравнится с вами, – заверил он ее. – Вы такая… Вы особенная…

Она капризно надула пухлые розовые губки.

– Иногда мне кажется, что, признаваясь в любви замужним женщинам, мужчины ищут предлог не ходить под венец. И верно. Чем кончится роман с замужней дамой? Расставанием, и оба это понимают. Она не может развестись, не может вот так, вдруг, бросить супруга и уехать, потому что позор падет на ее голову. Как бы ни была велика страсть, в один прекрасный день она надоест обоим – и, поверьте, мужчине первому, он предложит расстаться, и красивый роман превратится в обычную интрижку, о которой потом оба будут вспоминать даже без улыбки – с брезгливостью.

Воронский дернул головой, и прядь каштановых волос упала на его белый лоб.

– Все, что вы говорите, верно для какого-нибудь пошлого романа, – буркнул он. – Мои чувства не имеют с этим ничего общего. Если вы захотите развестись с супругом и выйти за меня, я готов принять вас.

Женщина расхохоталась:

– Вы сами говорите, как герой пошлого романа. И вообще, я запрещаю вам касаться этой темы. Хотите прогуляться со мной – ведите себя хорошо, иначе… – Она погрозила тоненьким пальчиком, но ее полные сочные губы призывно улыбались, а глаза сузились, как у кошки, готовой вцепиться в свою жертву. Оленька словно говорила своему кавалеру: «И вы на самом деле верите, что я это запретила?» Он все понял и крепко сжал ее локоть, будто против ее воли, потом потащил за собой к одному из выходов, где стоял экипаж.

– Мы только… – сказал Воронский, как бы оправдываясь, но Оленька, помедлив минуту, залезла в коляску, прошептав:

– Отвезите меня домой.

Он кивнул, но когда кони понесли в другую сторону, женщина положила голову ему на плечо, и их губы встретились. Граф дарил ей страстные поцелуи, но странно – ее тело не трепетало, она не испытывала никаких новых чувств, никаких желаний, кроме одного: унизить этого высокомерного, уверенного в себе, богатого мальчишку, заставить пасть к своим ногам, а потом растоптать, как жалкую букашку. Время от времени Ольга отрывалась от его жадного рта и пристально смотрела в серые влюбленные глаза. Ей казалось, что Воронский может что-то заподозрить, но он, ослепленный любовью, не видел ничего, кроме красавицы, сидевшей рядом. Он чувствовал ее тело и с каждой минутой пьянел все больше.

Когда коляска подкатила к роскошному особняку, он помог женщине выйти из экипажа и повел ее чинно, как богиню, через парадный вход, шепнув, что их никто не увидит. В роскошно обставленной спальне с огромной кроватью он долго ласкал свою возлюбленную, прежде чем овладеть ею, и долго не мог насладиться, удовлетворить страсть. После, когда они, разгоряченные ласками, лежали на мокрых от пота покрывалах, Ольга всхлипнула, стараясь говорить как можно искреннее:

– Я пропала… Ты понимаешь, что мы с тобой сделали? О нашем романе станет известно Альберту, и он уничтожит сначала тебя, а потом меня.

Граф улыбнулся:

– Ну, я ему не по зубам. Конечно, жалко старика, он всегда неплохо ко мне относился, ну и черт с ним. – Он нежно дотронулся до ее мокрой розовой щеки. – Оля, я никогда еще в жизни никого так не любил, как тебя. Ты дорога мне, и я не хочу тебя потерять. Умоляю, бросай своего Цабеля! Клянусь, ты не пожалеешь. Не захочешь жить в Петербурге – уедем из России.

– Куда? – прошептала она, взмахнув длинными черными ресницами.

– Куда пожелаешь: в Европу, Америку, Северную или Южную, как ты захочешь. – Он сильно волновался. – У меня есть деньги, много денег. Мы можем поселиться где угодно и не бедствовать. Ну, что скажешь?

Она молчала, наматывая на указательный палец волнистый темный локон.

– Почему ты молчишь? – Он сжал ее плечо. – Ты не любишь меня?

– Люблю. – Женщина закусила губу и отвела глаза, чтобы он не прочел в них обман. – Однако этого мало. Цабель в свое время много для меня сделал. Я не могу оставить его вот так. Нужно подготовиться самой и подготовить его.

Воронский вскочил с постели и накинул халат.

– Но когда ты решишься подготовить его? – спросил он. – Учти, я не могу ждать долго, это выше моих сил.

Ольга улыбнулась как можно нежнее, подумав, что ее новоиспеченный кавалер очень пылок. И – кто знает? – вдруг, пока она будет водить его за нос, другая завладеет его сердцем и его богатством? Разумеется, уезжать с ним она не собиралась. В ее хорошенькой головке крутились разные мысли. Сейчас юношу нужно было удержать возле себя во что бы то ни стало.

– Дай мне неделю, – попросила женщина, приподнимаясь на локте. – Обещаю, мы будем видеться каждый день. Через неделю я подготовлюсь к нелегкому разговору между мною и мужем. Скажи, ты согласен содержать моих родителей и брата? Это для меня тоже очень важно. Если я брошу Альберта и мы уедем, что же будет с ними?

Александр серьезно посмотрел на нее:

– Неужели ты думаешь, что я позволю твоим родителям влачить жалкое существование? Они уедут с нами и будут купаться в такой же роскоши. – Он сел на кровать и взял ее руку в свои широкие теплые ладони. – Ни о чем не беспокойся.

Ольга улыбнулась через силу и закрыла глаза. Если бы этот бедный мальчик знал, какой дьявольский план зрел в ее хорошенькой головке, он поспешно убежал бы из своего богатого особняка! Но бедняга даже не догадывался, и она, потянувшись, привлекла его к себе.

Глава 21

Ломоносов, наши дни

Юрий Викторович Ткаченко оказался ровесником Потапова, он был даже чем-то на него похож: такие же широкие плечи, спортивная фигура, только волосы были другие: черные как смоль, роскошные, волнистые, почти как у Ротова – таким позавидовала бы любая женщина. Черные густые ресницы обрамляли угольные глаза, и Андрей подумал, что парень мог неплохо заработать на рекламе одежды, но почему-то избрал опасную профессию. Может быть, это его призвание?

Майор представился, мужчины пожали друг другу руки, и, не откладывая в долгий ящик, Потапов объяснил, для чего приехал в Ломоносов. Жгучие глаза Юрия загорелись интересом:

– Значит, ваш Илларионов не дал ей деньги, а ограбил и убил! – воскликнул он, потирая руки.

Андрей покачал головой:

– Не сходится. Илларионова убили чуть раньше.

Юрий задумался и процедил:

– Хорошо, значит, все было по-другому. Преступник хотел узнать, где дневник. А когда она под пытками призналась, что продала его Илларионову, негодяй помчался в Южноморск. Так ведь? Видишь ли, – пояснил он, – наш эксперт обнаружил на ее теле следы от веревок и сделал вывод, что она три дня сидела привязанная к стулу. Веревки сильно врезались в старческую кожу.

Андрей пожал широкими плечами:

– Судя по всему, старушка раскололась, но убийца перестраховался, оставил ее связанной, а сам полетел в Южноморск, где и убил Илларионова и забрал тетрадь, но, вернувшись, не освободил Иванову…

– И продолжил пытать, – вставил Ткаченко. – Эксперт сказал, что следы пыток более свежие, чем следы от веревки.

Потапов вздохнул:

– Как ее пытали?

Ткаченко поморщился, красивое лицо исказила болезненная гримаса:

– Самому страшно вспоминать. Утюг сначала в розетку включил, сволочь, да тот, видно, не совсем исправный был – перегорел, не успев нагреться. Тогда этот гад нож в ход пустил: сначала колол, потом и резать начал. Вскрытие показало, что Иванова умерла от болевого шока.

– Очень жестоко, ты и сам видишь. – Андрей как-то незаметно перешел на «ты», и Юрий не возражал, лишь вздохнул и кивнул:

– Ты прав. Значит, дело было так. Она рассказала ему про Илларионова, полагаю, без всяких пыток, но преступник оставил ее связанной, потом вернулся и захотел получить от нее еще какие-то сведения. Время обоих убийств позволяет делать такие выводы. Кстати, кое-что еще… – Он покраснел, словно чувствуя за собой вину. – В день убийства старушки могилу ее внучки разворотили, гроб раскрыли. Кладбищенский сторож, думаю, увидел, как кто-то возился на могиле, подошел и получил по голове лопатой. Сейчас он без сознания в больнице. Между прочим, Марию Ивановну запытали до смерти после вскрытия могилы. Наш эксперт никогда не ошибается.

– Это подтверждает мои догадки, – Андрей провел рукой по волосам, приглаживая их. – Убийце не был нужен дневник.

– А что же тогда было ему нужно? – удивился Юрий.

Майор приложил ладони к пылавшим щекам, как бы размышляя.

– Моя версия может показаться бредовой, но другой пока нет. – Он опустил руки и посмотрел на коллегу. – Почему мы решили, что у Ивановой не было никаких драгоценностей, только дневник? А если предположить, что у нее имелось и то и другое? Или же она отыскала бриллианты, только никому об этом не сказала. – Потапов заметил, что Ткаченко эта версия не очень нравится, однако коллега внимательно слушал. – Видишь ли, Юра, тогда все становится на свои места. Преступник искал драгоценности. Думаю, Мария Ивановна была с ним знакома, потому что сама впустила к себе в квартиру. Допустим, после их первого разговора она попыталась направить его по ложному пути и призналась, что продала дневник с наводками, где находится сокровище, родственнику из Южноморска. Допустим, убийца прилетел в Южноморск, пробовал поговорить с Илларионовым, но тот не захотел продавать дневник. А может, преступник и не собирался его покупать – не было денег. А краеведу, как мы знаем, деньги очень даже требовались – на сохранение музея. Тогда убийца проник в его дом, убил его и забрал дневник, но поиски сокровищ ничего не дали. Тогда он прижал Марию Ивановну, на сей раз угрожая утюгом, и…

– И она призналась, что спрятала драгоценности в гроб, – усмехнулся Юрий.

– А почему бы нет? – удивился Потапов. – Видимо, в гробу их тоже не было, и он добил несчастную.

Юрий посмотрел в окно. Туман, последние пять дней висевший над городом непроницаемой пеленой, в это утро казался еще плотнее; он будто давил на окна, стекая по ним струйками воды.

– В твоей теории есть одно слабое место, – проговорил он. Майор наклонил голову:

– Знаю какое. Ты хочешь спросить меня, почему, найдя драгоценности, бабушка не вылечила внучку, а выудила деньги у Илларионова? – Потапов виновато улыбнулся. – Скажу тебе честно – не знаю. Но мы выясним, верно? Кстати, а как сторож?

– Врачи, конечно, сделали все возможное, но сразу предупредили, что после такой черепно-мозговой травмы может наступить частичная амнезия, – сокрушенно произнес Ткаченко.

– Плохо дело. – Андрей снова запустил пятерню в волосы. – Очень мало надежды, что несчастный поможет нам в поисках убийцы. – Он встал со стула и в нервном возбуждении стал ходить по кабинету, как две капли воды похожему на его собственный.

– Это точно, – подал голос Юрий, шурша бумагами. – У меня на сегодняшний день никаких предположений насчет его личности. Мои оперативники опросили соседей, те никого не видели и ничего не слышали. А у тебя есть какие-нибудь мысли?

– Мои ребята мне еще не отзвонились. – Андрей опустил голову. – Остается ждать их звонка и молиться за здоровье этого сторожа.

Юрий улыбнулся:

– Знаешь, я на всякий случай отправил на анализ его подногтевое содержимое, – сказал он. – Эксперт уверял, что бедняга, прежде чем потерять сознание от страшного удара, кого-то оцарапал. Конечно, ДНК не назовет нам имя убийцы, но, может быть, пригодится в будущем.

– Ты молодец, – похвалил его майор и встал. – Слушай, где у вас можно неплохо перекусить? С утра маковой росинки во рту не было.

– Здесь за домом прекрасное кафе. – Юрий тоже встал и взглянул на часы. – Пойдем покажу, заодно составлю тебе компанию. Там вкусная кухня, а фирменное блюдо – котлеты по-донбасски – вне всяких похвал. А ты не хочешь позвонить своим оперативникам? – поинтересовался он, звякнув ключами.

– Моим ребятам не надо напоминать об отчете, – сказал Андрей не без гордости. – Они обязательно свяжутся со мной, когда нароют что-нибудь существенное.

– Тогда ждем. – Они вышли из кабинета, Юрий закрыл его и, отдав ключ дежурному, повел нового друга в давно облюбованное их сотрудниками кафе.

Глава 22

Санкт-Петербург, 1898

Виртуозно разыгрывая влюбленную, Ольга регулярно бегала на свидания с Воронским, обещая со дня на день поговорить с Альбертом, а через пять дней после памятной встречи, сидя на скамейке возле любимого пруда, расплакалась на плече возлюбленного и призналась, что уже говорила с мужем.

– Я всегда знала, что Альберт благородный. – Она очень натурально всхлипывала, выдавливая слезы, как клоун в цирке, но очарованный ею кавалер ничего не замечал. – Цабель сказал, что я могу быть свободна и счастлива со своим новым избранником.

Граф вскочил со скамейки и встал перед ней на колени:

– Оленька, это такое счастье! Немедленно поехали ко мне. Я познакомлю тебя со своими родителями. Они люди строгих правил, но примут тебя, потому что я тебя люблю. Это не вероломные Раховские, тебе нечего бояться.

– Подожди, – остановила его женщина царственным жестом, – я не договорила. Альберт поведал мне, что мы разорены и он вынужден был заложить все мои драгоценности и даже наш дом. Пойми, я не могу оставить его сейчас. Когда-то этот человек вытащил меня и мою семью из нищеты. Бросить его в таком положении… Позволить оказаться на улице… Нет, может быть, я и непорядочная женщина, но на такое не способна.

Александр встал с колен и уселся с ней рядом. Он напряженно размышлял, морща гладкий лоб и кусая губы.

– Сколько нужно, чтобы помочь ему встать на ноги? – отрывисто спросил юноша. – Прибавь к этому деньги на выкуп твоих драгоценностей.

Оля посмотрела на него с нежностью:

– Не знаю, милый. Но догадываюсь, что это очень большая сумма. И я не позволю тебе это делать. Мы справимся сами.

– Сами вы не справитесь. – Лицо графа просветлело. – Ну откуда профессору консерватории взять большие деньги? Без моей помощи вам не обойтись. – Он сжал ее пальчики. – Обещай к завтрашнему дню узнать, какая сумма вам необходима. Хотя бы примерно.

Она покачала головой:

– Нет, нет, и еще раз нет. Ты благородный человек, но я не желаю пользоваться твоим благородством.

– И все же пообещай, иначе я приду к вам и сам с ним поговорю, – Воронский начинал закипать, и женщина испугалась. Он такой горячий, такой непредсказуемый. Не хватало еще его визита к Цабелю, который его хорошо знает. Нет, нет, этого нельзя допустить.

– Ну, хорошо, – она опустила голову, – я спрошу у него, только учти: эти деньги берутся в долг. Нам придется подождать, пока Альберт приведет в порядок свои дела, и тогда… – она раскрыла ему объятия, – я твоя навеки.

Довольный граф крепко прижал любимую к своему бешено колотящемуся сердцу.

– Ты такая благородная, – шепнул он в маленькое ухо. – И я тебя не тороплю. Я готов ждать тебя, пока в твоей семье все не образуется.

Освободившись от его объятий, Ольга встала:

– А теперь мне пора, любимый. Нет, нет, не провожай, я должна подумать о будущем разговоре.

– Как скажешь, дорогая.

Оленька торопливо пошла по аллее, а он с восхищением смотрел ей вслед, думая, что жизнь наградила его восхитительным подарком.

На следующий день они снова сидели, прижавшись друг к другу, возле пруда, и Оленька, гладя руку своего возлюбленного, взволнованно шептала ему:

– Разумеется, Альберт мне не назвал конкретной суммы. Мне кажется, он что-то подозревает. Он думает, я собираюсь достать деньги, и его это беспокоит. Я, как могла, убеждала Цабеля, что не совершу ничего противозаконного.

– То есть ты не знаешь даже примерной суммы? – огорчился Воронский и отбросил прядь волос с белого лба.

Оля пожала плечами:

– Я произвела свои расчеты, поговорила с отцом. Мне кажется, понадобится очень много денег, около пятидесяти тысяч. – Женщина обняла его за шею. – Любимый, я не возьму от тебя ни копейки. Сам понимаешь, такую огромную сумму мне никогда не выплатить.

Он недовольно крякнул и сморщил нос:

– Любимая, я предлагал деньги не для того, чтобы ими привязать тебя ко мне навеки. И потом, почему возвращать придется тебе? Если уж на то пошло, они предназначаются профессору, чтобы он привел в порядок свои дела. Но и от него я ничего не стану требовать. Пятьдесят тысяч будут твоим приданым. От тебя мне нужно только одно обещание: как только вы получите сумму, ты тотчас уйдешь от него.

Она положила хорошенькую головку на его широкую грудь, не обращая внимания на прохожих, косившихся в их сторону.

– Милый, в этом можешь не сомневаться. Альберт в курсе, что я люблю другого. Да, я не называла ему твоего имени, но, в конце концов, какое это имеет значение?

– Наверное, ты правильно сделала. – На лице Воронского появился румянец. – Я давно знаю профессора, и он никогда не делал мне ничего плохого, даже помогал. Почему же теперь я не могу сделать того же?

– Верно, любимый. – Ольга встала и поправила платье. – А теперь мне пора. Пока мы с Цабелем вместе, я не хочу нарушать традиции нашей семьи. А тебе известно, как он не любит, когда я опаздываю к обеду.

Александр вскочил и припал к ее руке в белой перчатке:

– Да, да, конечно. Скоро ты будешь обедать со мной, только со мной, и мне, наверное, тоже станет неприятно, если ты вдруг опоздаешь ни с того ни с сего. – Она казалась ему богиней, совершенством.

– Альберт подозревает, что я могу быть с мужчиной. – Оля отвела глаза. – Как он страдает, бедный благородный человек! Что ни говори, а Цабель продолжает меня любить, и ничего с этим не поделать. – Она поправила локон, выбившийся из-под маленькой шляпки. – От души желаю ему встретить женщину, которая полюбит его всем сердцем.

Воронский улыбнулся про себя, подумав, что для престарелого и разорившегося профессора это станет довольно трудной задачей. Один раз в жизни ему повезло, именно повезло, потому что красавица Оленька не стала женой другого – негодяя, оклеветавшего ее. Однако вслух он проговорил:

– Я тоже на это искренне надеюсь. Профессор очень хороший человек.

Он наклонился и коснулся губами свежей, как едва распустившаяся роза, щеки возлюбленной.

– Завтра на этом месте. Я принесу тебе деньги.

– Завтра на этом месте, – эхом повторила она и зашагала по аллее, стараясь не оглядываться. Взгляд молодого любовника жег спину, казалось, проникал сквозь кожу, но женщина подумала, что ложь, как и правду, порой говорить легко и приятно. Приятно, когда ты ненавидишь мужчин. Эти похотливые животные оболгали ее, опозорили честное имя, а теперь падают к ее ногам и обещают золотые горы. Нет, она не откажется от денег, но не станет рабой ни одного из них, тем более этого богатого красавца. Несчастный и не догадывался, что судьба отвела ему другую роль – стать первой жертвой мести жестокой обиженной женщины. Не зря еще древние считали: горе тому, кто обидел женщину! Их ждала не Божья кара, их ждала месть – а это страшнее, потому что она порой переходила все границы. Женская месть коварна и беспощадна, эмоциональна и непредсказуема – и поэтому обходится без применения физической силы.

Ольга подумала, что ей нисколько не жаль графа, не сделавшего ей ничего плохого. Ему просто не повезло: он родился мужчиной – и этим все сказано. Кому-то придется быть первым в ее сложной игре. Так почему бы не ему, этому баловню судьбы?

Глава 23

Санкт-Петербург, 1898

Ольга сидела на скамейке серьезная и суровая. Александр, вытащив из саквояжа толстую пачку денег, перевязанную бечевкой, провел по ней пальцем и протянул возлюбленной:

– Держи. Здесь пятьдесят, как я и обещал.

Женщина взяла деньги будто нехотя, поморщилась и вздрогнула, словно возлюбленный бросил гадюку ей на колени, и, опустив глаза, продолжая строить из себя добродетель, прошептала:

– Спасибо, дорогой.

Он сжал ее локоть и преданно, по-собачьи заглянул в бездонные глаза:

– Значит, завтра…

– Да, завтра, завтра.

Она пошла знакомой дорогой к выходу из парка, не оглядываясь, губы исказила злая ухмылка, а молодой человек, исполненный надежды, откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Его богатое воображение рисовало одну картину радужнее другой. Завтра, завтра, которое обязательно наступит и изменит его скучную жизнь… Завтра Оленька упадет в его объятия и скажет, что свободна. Да, пока ее свобода будет относительной, но у него связи, он сумеет добиться развода. Напрасно, конечно, в самом начале их брака с Цабелем она приняла лютеранство, чтобы доказать свою привязанность человеку, вытаскивавшему семью из позора и нищеты. И все равно это не помеха на пути к их счастью. Он найдет способы покончить с ненавистным ей браком, а потом узы соединят их навсегда. Разгоряченный мыслями, Александр вытащил золотые часы и посмотрел на циферблат. Стрелки, к его неудовольствию, шли медленно, будто спотыкаясь, а ему так хотелось, чтобы они бежали наперегонки к новому дню. Завтра, завтра, блаженное, бесконечное завтра!

Вернувшись домой, Оленька и не думала откровенничать с мужем. Наспех пообедав и не почувствовав вкуса любимых блюд, она бросилась наверх, вытащила из сумочки внушительную пачку и, прижав ее к груди, принялась танцевать, напевая старинный вальс, который когда-то играла в четыре руки с матерью. Еле дождавшись, пока Альберт, соблюдая ритуал, отправится в свою комнату, чтобы вздремнуть, она выпорхнула на улицу и побежала в ювелирный магазин. О, как часто женщина проходила мимо блестящей роскоши витрин, вспоминая то время, когда любила навещать отца в его святая святых! Тогда она не знала истинную цену камням, не умела отличить один от другого (для нее они отличались друг от друга только цветом или оттенками цветов), но потом, став девушкой, постигла одну истину, проповедуемую Сегаловичем: это не только украшение, это прекрасное вложение капитала. Золото и бриллианты всегда будут в цене.

Зайдя в магазин, она подбежала к витрине, в солнечных лучах переливавшейся всеми цветами радуги. Торговцы предлагали широкий выбор товара: здесь были и перстни с большим камнем в центре, усыпанные по краям бриллиантовой крошкой, и колье всевозможных фасонов, куда красивее и дороже, чем то, в краже которого ее когда-то обвинила Раховская, и диадемы, и серьги… К ее неудовольствию, хозяин, иногда наведывавшийся к отцу пожилой еврей с крючковатым носом, одиноко стоявший у окна, узнал женщину.

– Ольга Зельдовна? – К ее удивлению, он улыбнулся довольно приветливо. – Не удивлен, что вас увидел. Как поживает ваш отец? Он всегда знал толк в камнях. Жаль, что этот бизнес принес ему одни разочарования. – Хозяин поцокал языком, выразив сожаление.

– У отца все хорошо, – быстро ответила она и отвела глаза. – Я пришла не из-за него. Муж решил сделать мне подарок. Я бы хотела купить бриллиантовые украшения на большую сумму.

Еврей указательным пальцем провел по кустистым седым бровям.

– Позвольте узнать, дорогая Ольга Зельдовна, что означает для вашего мужа большая сумма? – поинтересовался он, показывая желтые зубы.

– Большая – это большая, – парировала госпожа Цабель, злясь, что старик ей не верит. – Двадцать тысяч, например. Или для вас это сущие пустяки?

Кровь отлила от лица хозяина, и он прислонился к стене.

– Двадцать тысяч, вы говорите?

– Вы не ошиблись. – Она смотрела на него насмешливо и дерзко. Идиот! – Господин, не помню, как вас там, покажите мне, пожалуйста, товар на эту сумму.

Глаза старого еврея блеснули, как алмазы – самый ходовой товар в его лавке, и он торопливо стал выкладывать на прилавок коробочки с кольцами и серьгами, как хрупкий фарфор, вытащил колье, еще больше озарившее светлую комнату магазина. Хороший продавец, он причмокивал губами, расхваливая драгоценности, при этом называя цены как бы между прочим – разве это важно? – и обещал, что за такие деньги Оленька нигде ничего подобного не приобретет. В конце концов, она и не собиралась идти к другим ювелирам, еще от отца узнав, что этот, Гойдман – женщина внезапно вспомнила его фамилию, – лучший. Отобрав ценностей ровно на двадцать тысяч, она велела упаковать все в бархатные коробочки.

– Вы уносите огромное богатство, – сказал он ей, потирая руки (давно Гойдман так удачно не торговал, но своим покупателям не собирался об этом говорить, пусть думают, что успели приобрести самое лучшее), – не распорядитесь ли послать с вами приказчика, который проводит вас до дому?

Госпожа Цабель категорически отказалась, и это показалось ювелиру странным. Когда хорошо одетая дама выходит из ювелирного салона… Неплохая приманка для воров.

– Это ваше окончательное решение? – Торговец еще не мог поверить, что она готова в одиночестве вернуться домой.

– Окончательное. – Ольга взглянула на его растерянное лицо и расхохоталась. – Да не переживайте вы так. Муж в курсе, он встретит меня в экипаже на соседней улице.

Это показалось Гойдману еще более странным. Почему Цабель не зашел вместе с женой, почему не помог выбрать украшения? Вопрос юлой вертелся у него на языке, но, как хороший коммерсант, он привык держать язык за зубами – какая, в конце концов, разница? Любезно поклонившись посетительнице, он проводил ее до выхода. Оказавшись на улице, Ольга огляделась по сторонам и, крепко вцепившись в заметно растолстевшую сумочку, зашагала по улице. Почему-то она ничего и никого не боялась и была уверена, что с ней ничего не случится. По дороге она купила себе несколько дорогих платьев, с усмешкой подумав, что от пятидесяти тысяч остались жалкие крохи. Вернувшись домой, женщина приказала служанке отнести коробки в ее комнату, с радостью убедилась, что профессора нет в гостиной, потому что сегодня он был обязан присутствовать на каком-то концерте, и, быстро взбежав на второй этаж, принялась распаковывать покупки и примеривать все подряд, вертясь так и этак перед огромным зеркалом. Ее нисколько не пугало завтрашнее свидание с любимым, она знала, что скажет несчастному Александру, и это не только не огорчало ее, но и забавляло.

«Посмотрим, какова она, настоящая любовь», – гордо произнесла женщина, дотрагиваясь до бриллиантов в колье, которым она успела украсить лебединую шею, и посылая своему отражению воздушный поцелуй.

Глава 24

Южноморск, наши дни

Похвалив своих оперативников, майор нисколько не покривил душой: они действительно работали в поте лица. Наскоро перекусив в столовой, Николай и Сергей запросили дело некоего Чуни и вскоре знали о нем все: вор-рецидивист, мокрушник по кличке Чуня, в миру же Александр Васильевич Чуняков, жил на окраине города в частном домишке, доставшемся ему от давно умершей матери, сердце которой не выдержало бесконечных Чуниных проделок. По сведениям осведомителей, в данное время Чуняков находился в городе, никуда не думал бежать, ибо давно отошел от дел, и оперативники, подкрепившись, поехали к нему, искренне надеясь, что застанут его дома. Пройдя от автобусной остановки по бугристой дороге, опасаясь вывихнуть или сломать ногу, они наконец отыскали нужный им домишко – именно домишко, потому что назвать домом это ветхое строение язык не поворачивался. Крыша прохудилась, и оперативники вспомнили старые фильмы, в которых люди, жившие в подобных домах, во время дождя ставили тазы и ведра под водяные струи, обильно сочившиеся из щелей в крыше. Может быть, Чуня и имел деньги, но тратить их на отчий дом явно не собирался.

На деревянной почерневшей калитке не было и намека на щеколду, видимо, она отвалилась давно, оставив о себе воспоминание – дырочки от гвоздей, как в известной песне Новеллы Матвеевой. Толкнув дверь, коллеги вошли на заросший сорняками участок. Вероятно, когда-то родители Чуни или его бабки и деды, люди хозяйственные, разводили птицу и, возможно, даже держали корову: об этом говорили покосившиеся, полуразрушенные постройки, напоминавшие курятник и хлев. Старые плодовые деревья густо оплел вьюн-паразит, в изобилии водившийся на юге, с толстым, в несколько пальцев, коричневым стеблем, темно-зелеными листьями с мраморными прожилками и венчиками белых цветов. К развалившемуся крыльцу вела дорожка, протоптанная в сорняках. Друзья прошли по ней, сокрушаясь, что потом придется чистить брюки от прицепившихся колючек.

Николай первым ступил на крыльцо, от ступенек которого остались лишь две черных доски, грозившие сломаться при любом неловком движении, и, остановившись перед дверью, толкнул ее (она оказалась незапертой), принюхался и закашлялся.

– Ну и духан. – Он побледнел и повернулся к коллеге. – Сережа, там жмур. Знакомый запашок. Причем жмур не первой свежести.

Осторожно, словно ожидая нападения, оперативники вошли в комнату и тут же, как по команде, задрали рубашки, соорудив подобие масок. Запах обрушился на них лавиной. Его источник лежал на полу в запекшейся, давно свернувшейся, почерневшей луже крови.

– На первый взгляд, ножевое. – Николай опасался подходить к покойнику. – В общем, вызываем нашего эксперта. Пусть разбирается, кто, где и когда. А потом мы позвоним Иванычу. Может быть, и он что-нибудь накопал в Ломоносове?

– Я почему-то не сомневаюсь, – ответил Морозов, обладавший, по мнению всего отдела, отменным чутьем. Если бы полицейским разрешали делать ставки, Сергей давно бы разбогател, выигрывая в казино огромные суммы. Однако пока талант пригождался ему только в раскрытии преступлений. Оба пулей вылетели из смрадной комнаты и с облегчением вдохнули свежий воздух. Заметив скамейку, когда-то зеленую, а теперь неопределенного цвета, скромно спрятавшуюся в бурьяне, друзья опустились на нее и позвонили сначала в отдел, потом Потапову.

Глава 25

Санкт-Петербург, 1898

Верный обещанию, Александр ждал ее на прежнем месте. Впервые за все время их бурных отношений Оленька опоздала, заставив его волноваться. Его богатое воображение уже рисовало картины ссоры с мужем, одна страшнее другой (правду ли сказал профессор, что смирился с уходом жены?), но Оленька внезапно выросла перед ним, такая же прекрасная, румяная, желанная, правда, с грустью в огромных черных глазах.

– Что случилось? – Он поцеловал ей руку, которую женщина тут же отдернула, словно обжегшись. – Прошу тебя, ничего от меня не скрывай. Что он тебе сделал?

– Мне придется рассказать тебе правду. – Она вздохнула так тяжело, словно в ее семье произошло несчастье. – Александр, милый, я снова поговорила с Цабелем. Я говорила с ним и вчера, и сегодня, и… В общем, мой супруг, благороднейший человек, признался, что не только разорен, но и смертельно болен. Да, он отпускает меня на все четыре стороны, соглашается, чтобы я заплатила за дом, но как я могу покинуть его в такую минуту? – Она опустила глаза, ее длинные ресницы, загнутые кверху, трепетали. – Милый мой, хороший Алекс, надо подождать…

Молодой человек помрачнел, на лбу залегла глубокая, как колея, складка.

– Я думал, сегодня ты станешь моей, – пробурчал он. – И сколько, по-твоему, придется ждать?

Она насупилась:

– Ты желаешь его смерти?

– Нет, что ты. – Воронский испуганно махнул рукой. – Это было бы грешно. Просто я жажду тебя, дорогая. Хочешь, я продам все, что имею, оплачу его лечение, чтобы тебя не мучила совесть? Может быть, лучшие врачи поставят его на ноги, а мы уедем с чистой совестью.

Ольга покачала головой:

– Ничего ты не понимаешь, мой друг. В его последние минуты я должна быть рядом. И это не обсуждается.

Более того, сейчас мы не должны встречаться. – Увидев, что Александр помрачнел еще больше, она погладила его ладонь. – Я делаю это не только для успокоения совести, но и ради нашего будущего. После его смерти никто не посмеет ни в чем упрекнуть меня. Милый, ты известный ученый, и тебе нужна женщина с безупречной репутацией. Ну подумай сам. Я уверена, поразмыслив, ты поймешь меня. – Она встала, тяжело вздохнув. – А теперь извини, мне пора идти. Я постараюсь вернуть тебе деньги. Нет, нет, ничего не говори. – Женщина заметила, что брови любимого метнулись вверх от удивления. – Пока это не наши деньги. Пока это долг, и я потихоньку стану его выплачивать. Во всяком случае, до тех пор… – Она не решилась сказать: «Пока я овдовею».

– Но я не смогу без наших встреч, – Воронский вскочил и сжал ее в объятиях. – Умоляю тебя, Ольга, давай видеться хотя бы изредка.

Она взглянула в его глаза и не смогла отказать.

– Только с одним условием, – Оленька приложила к губам тонкий пальчик, – ты должен меня во всем слушаться. Альберт скоро будет прикован к постели, и, наверное, в часы его сна я смогу выбираться из дома. Тогда я отправлю к тебе нашу служанку с запиской…

Александр закусил губу, не выразив радости. Редкие встречи с любимой вряд ли принесут ему счастье, однако он не стал возражать, покорившись неизбежному. Добрый и щедрый, граф понимал возлюбленную и всей душой жалел ее несчастного мужа. Профессор всегда относился к нему хорошо и слыл порядочным человеком. Гнусно и мерзко оставлять его на смертном одре совсем одного, пусть даже и под присмотром врачей. Воронский был верующим человеком, и для него клятва у алтаря была не пустым звуком. Как бы он ни любил эту женщину, сейчас она принадлежала другому, она клялась мужу быть рядом с ним в горе и радости. И теперь возлюбленная всего лишь хотела остаться верной клятве. Разве это не благородно? Он с надеждой подумал о том, что старик вряд ли протянет долго. А потом, когда они соединятся навек, ибо не нужна ему никакая другая женщина, ничто не омрачит их счастливую жизнь. Ольга заметила, как выражение лица графа переменилось, стало мечтательным и добрым.

– Ты права, – сказал он ласково, продолжая прижимать ее к себе. – Ты должна исполнить свой долг. Иди и поддержи профессора в его последние дни. Иди, любимая. Я буду рад любой весточке от тебя.

Ольга радостно вскрикнула, обняла его за шею, и их губы слились в страстном поцелуе. Потом она, оглядываясь, побежала по аллее, стуча каблучками, а он смотрел ей вслед, думая, что благие помыслы очищают душу. День, теплый и солнечный, казался великолепным, особенным, пышная зелень деревьев радовала глаз, напоминая райские кущи, любимая женщина представлялась ему ангелом, спустившимся с небес, чтобы осчастливить его.

Воронский решил не ехать домой, а пройтись еще немного и навестить старого друга, князя Федора Белокурова, с которым редко встречался последнее время. Федор знал о его неземной любви и почему-то не одобрял выбор приятеля. Оленька Цабель не казалась ему совершенством, наоборот, он не понимал, что в ней, мещанской выскочке, находили мужчины. Это вызывало споры, впрочем, заканчивавшиеся довольно мирно. Воронский считал: все дело в том, что Белокуров почти не знал Оленьку. Вот когда они познакомятся поближе, его друг не сможет не оценить все благородство ее души. Он полюбит ее так же, как и Воронский. Занятый своими мыслями, молодой человек едва не попал под колеса какого-то богатого экипажа и пришел в себя лишь тогда, когда знакомый голос насмешливо окликнул его:

– Ты что, брат, здоров ли?

Александр заморгал, словно спустившись с небес, и уже через секунду оказался в объятиях Белокурова.

– Федор, ты как здесь? – удивленно проговорил он, еще находясь во власти чар своей возлюбленной. – А я к тебе путь держу, представляешь?

Широкое, скуластое лицо Белокурова озарилось улыбкой:

– Ты серьезно? Я был уверен, что ты позабыл своих друзей из-за прекрасной мадамы. Сдается мне, раньше в это время ты еще кормил с ней уточек в парке. Не спрашивай, откуда мне это известно. Я сам люблю этот парк и видел вас там неоднократно. – Он потащил приятеля в экипаж. – Что скажешь об обеде у Парамонова? В его ресторане подают лучшего фазана в вине.

Граф, не думавший о еде (ибо другие мысли занимали все его существо), вдруг почувствовал, что проголодался.

– Фазан в вине – это прекрасно, – кивнул он. Федор обрадовался и похлопал его по плечу своей пухлой белой рукой:

– Вот и отлично. Поехали.

Возница слегка стукнул кнутом красивого гнедого мускулистого коня, и экипаж помчался по улице.

– Так почему ты сегодня не с ней? – поинтересовался Белокуров и тут же оборвал себя: – В конце концов, можешь не отвечать, это не мое дело.

– Нет, мой дорогой друг, я все расскажу. – Граф решил, что Федору можно довериться. Во-первых, ему хотелось поведать кому-нибудь о своей любви, во-вторых, объяснить, что происходит на самом деле, чтобы, когда Оленька станет его законною супругой, в обществе о ней не ходили разные слухи. – Сейчас мы будем реже видеться, – почти шепотом сказал Воронский. – Так решила Ольга. У нее несчастье в семье. Одну проблему я помог ей уладить, но тут же возникла вторая, и мы оба бессильны что-либо сделать.

Белокуров удивленно посмотрел на друга, не понимая ни слова, и Воронский поспешил объяснить:

– Видишь ли, дорогой, я предложил Ольге уйти от мужа, и она согласилась.

Федор подался вперед и издал пухлыми губами звук, похожий на пистолетный выстрел:

– Она бросает своего профессора? Она решается на такой поступок после того, как он вытащил ее из болота?

Его замечание не понравилось графу, и он так сильно сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели.

– Ольга чистая и порядочная женщина, – парировал Александр. – А слухи о ней никогда не имели под собой никакой почвы. Их распространяли люди, называвшие себя благородными и имевшие высокие титулы.

– Если ты о Мишеле Раховском, не такой уж он и плохой парень, – возразил Белокуров со смиренной улыбкой. – Мне приходилось с ним общаться. Он утверждал, что Оленька, жаждая завладеть не только его душой и сердцем, но и состоянием, несколько раз отдавалась ему.

Воронский заскрипел зубами и побелел как полотно.

– Если вы еще раз… – он перешел на зловещий шепот, – позволите себе…

Белокуров поднял руки, словно сдаваясь:

– Ладно, ладно, беру свои слова назад. Может быть, это враки. Но про профессора все же интересно. Как он переживет ее уход? Не мальчик же. Впрочем, об этом нужно было думать раньше, когда Цабель бракосочетался с ней.

– Альберт все знает, – вздохнул Воронский: ему было неприятно об этом говорить. – Знает и практически благословил нас. Он желает Ольге счастья, но она настолько благородна, что не может оставить его в тяжелый момент его жизни.

Федор сощурил зеленые, с золотыми искорками глаза.

– И какой же тяжелый момент наступил в его жизни?

Граф потупился, закусил губу:

– Во-первых, он разорился и был вынужден заложить дом и Ольгины драгоценности.

– Какие драгоценности? – поинтересовался Белокуров.

– Которые дарил ей когда-то, – пояснил Воронский. – Ольга не хотела об этом говорить, и ей пришлось признаться только потому, что я настаивал на том, чтобы она развелась с Цабелем в ближайшее время.

Лоб Белокурова сморщился, он улыбнулся одними уголками губ.

– Странно, что он не заложил свой перстень-печатку, – присвистнул приятель. – Намедни видел его в театре на премьере. Знаешь, он прекрасно выглядел для человека, который переживает уход жены и разорение в придачу.

Граф растерянно заморгал и подался вперед.

– Ты видел его в театре? – Он хрустнул пальцами. – Но когда?

– Погоди. – Федор зашевелил губами, будто что-то вычисляя, и объявил: – Третьего дня. Давали «Кармен». Он привел на оперу своих студентов, намереваясь потом устроить обсуждение. Мы поздоровались, и я не увидел на его лице и тени переживаний. Наоборот, он стоял в толпе и смеялся.

– Третьего дня, – прошептал Александр. – Как это странно!

– Странно что? – удивился Белокуров. – Может быть, как раз нормально. Если человек решил отпустить жену и пожелал ей счастья, почему бы и не порадоваться?

– Кроме всего прочего, он смертельно болен, – выдавил Воронский растерянно. – Ольга сказала, что скоро ее муж не сможет встать с постели.

Белокуров охнул и схватил друга за плечи.

– Цабель смертельно болен и скоро будет прикован к кровати? Но это ложь, мой дорогой. До меня дошли слухи, что он намерен отправиться в Австрию. Это, согласись, вряд ли возможно для смертельно больного, если, конечно, он не желает, чтобы его отпели, как Моцарта, в соборе Святого Стефана. – Он взглянул на побледневшего приятеля и щелкнул пальцами:

– Постой, а что, если Ольга тебя просто развела? Скажи честно, ты дал ей деньги?

Воронский кивнул:

– Я не мог не сделать этого.

– Ты дал ей деньги. – Белокуров вздохнул. – Только не говори, что сумма умопомрачительно большая.

– Пятьдесят тысяч, – выдохнул граф. – Они были нужны ей. Благодаря им Альберт выкупил дом. Ольга не осталась на улице. – Он понимал, как жалко звучат его объяснения.

– Господи! – простонал Федор и схватился за голову. – Тебе скоро тридцать лет, Александр! Как ты мог так глупо попасться? Поверь, она не собирается уходить от Цабеля. И твои денежки потрачены на ее личные нужды, но не на выкуп жилья. Держу пари, сегодня она сказала тебе, что вам не нужно часто встречаться, вовсе не потому, что Альберт смертельно болен. Как ни больно тебе это услышать, но хитрая бабенка потеряла к тебе интерес. Скажи, для тебя это большая сумма?

– Кое-что у меня осталось, но это не позволит мне вести прежнюю жизнь, придется экономить, – признался Александр и схватил Федора за руку: – И все-таки ты не прав. Ольга не хотела брать деньги. Мы договорились, что это в долг, и она обязательно вернет их, когда дела ее семьи поправятся.

Белокуров расхохотался, да так громко, что пожилой возница с рыжей бородой обернулся и неодобрительно посмотрел на господина.

– Она никогда не вернет тебе деньги, – ласково сказал Белокуров. – И будет старательно избегать тебя.

– Этого не может быть и не будет, – твердо заявил граф, и друг с жалостью посмотрел на него:

– Ты веришь в благородство этой женщины? Что ж, тем хуже для тебя. – Он ударил себя по острому колену и добавил: – Хочешь совет? Забудь о ней, забудь здесь и сейчас. Деньги она тебе не вернет, наверняка ты не взял с нее расписки – выходит, просто подарил ей пятьдесят тысяч. Ну и Бог с ними. Ты не беден, молод, талантлив, тебя знают и уважают, твои труды публикуются в научных журналах. Займись наукой, и деньги снова придут к тебе. А эта дама плохо кончит, помяни мое слово.

Воронский забился в угол экипажа и не отвечал. Они доехали до ресторана, и Белокуров кивнул ему:

– Выходи. Еще совет – напейся сегодня. К фазану мы возьмем много красного вина, самого дорогого. Я угощаю.

Граф оставался бледен и молчалив. Он уже пожалел, что сразу после свидания с Ольгой не отправился домой. Ну зачем, зачем ему понадобилось увидеть Федора, излить перед ним душу? От откровенного разговора не полегчало, Белокуров словно разбередил старую рану, которая жгучей болью отдавала в сердце.

– Знаешь, я, пожалуй, не составлю тебе компанию, – проговорил Александр, отворачиваясь. Федор схватил его за руку так крепко, что граф поморщился:

– И не думай. Я тебя знаю: приедешь домой и будешь вздыхать о своей Ольге, которая сейчас наверняка накупила себе кучу безделушек и радуется жизни. Никуда я тебя не отпущу. Выпей со мной бокал вина, по крайней мере.

Воронский покорно прошел в зал ресторана, и друзья сели за столик у окна. Официант с прилизанными волосами принял заказ и вскоре уже наливал в бокалы на высоких ножках красное густое вино.

– Давай за нашу встречу, – провозгласил Белокуров. – Что ни говори, а мы не виделись довольно давно. Когда-то мы не могли друг без друга, помнишь? Встречались, говорили обо всем на свете, мечтали… Где теперь наши мечты?

Граф пригубил терпкое сладковатое вино:

– Это было давно, Федор.

– Ты так говоришь, будто мы древние старики, – обиделся Белокуров и потер руки: – А вот и закуска подоспела.

К вину официант подал сыр разных сортов, а через некоторое время, распространяя аромат на весь зал, появился и фазан на большом блюде, украшенный зеленью. Белокуров ловко разделал его и положил один кусок на тарелку другу.

– Объедение! Признайся, ты давно здесь не бывал.

Воронский отрезал кусочек птицы, сунул в рот и стал жевать без наслаждения. Фазан показался ему безвкусным, плохо прожаренным, во всяком случае, никакого удовольствия от еды, которую так расхваливал товарищ, он не получал. Мысли крутились вокруг Ольги, ему до боли хотелось ее увидеть – увидеть, чтобы отогнать от себя тягостные мысли.

– Тебе не нравится фазан? – удивился приятель, видя, что Александр ест без аппетита. – Странно. Он просто божественный.

– Выходит, я еще не проголодался. – Граф бросил вилку и встал. – Извини, но мне пора. Я с радостью с тобой поговорю, только в другой раз.

Федор не стал его удерживать. Он понимал, какой ураган бушует в душе его друга. И то ли еще будет! Сейчас несчастный еще надеется, что эта нечестивая женщина, обманувшая его и мужа, падет в его объятия. А что случится, когда Александр потеряет надежду? Прощаясь с графом, Белокуров дал себе слово не упускать приятеля из виду. Он знал горячий нрав Воронского. В пылу тот может наделать глупостей. Нет, не убить неверную ничтожную любовницу, а покончить со своей жизнью. А этого никак нельзя допустить.

…Распрощавшись с Белокуровым, Воронский уже нанял экипаж, чтобы поехать домой, но передумал и назвал извозчику адрес Ольги. Он не собирался тревожить ее сегодня, просто хотел побродить возле ее дома, увидеть любимую, если получится, а через несколько дней, если от нее не будет известий, напомнить о себе. Равнодушный извозчик подвез его к двухэтажному, без какого-либо архитектурного стиля дому профессора, и Воронский, выйдя из экипажа, подошел к забору, окружавшему особняк. Он сразу услышал смех Оленьки, вторившего ей профессора и увидел супружескую чету, мирно выходившую из дома под руку. Цабель улыбался и гладил локоть жены. Оленька шутливо стукнула его по ладони зонтиком, и они гордо прошествовали в маленький парк, разбитый неподалеку от их дома.

Александр почувствовал, как закружилась голова, почти упал на скамейку, потом, собравшись с силами и заставив себя подняться, остановил экипаж и велел извозчику гнать к своему дому. Там он, запершись в комнате с бутылкой бургундского, нацарапал истерическое письмо возлюбленной: «Любимая! Сегодня целый день меня терзали сомнения. Я боюсь потерять вас. Умоляю, приходите завтра на наше место в полдень или успокойте меня хотя бы маленькой запиской». Позвав слугу, он отправил его к Цабелям, строго-настрого наказав передать записку госпоже. Посыльный вернулся через два часа, доложив, что Ольга Зельдовна взяла письмо и дала ему пятак, но ничего не просила передать на словах. Это немного встревожило молодого человека, и он, отказавшись от ужина, не раздеваясь, упал на кровать и заснул тяжелым беспокойным сном.

Глава 26

Ломоносов, наши дни

Звонок оперативников застал Андрея в кафе. Котлета по-донбасски действительно была на высоте: нежное мясо, обильно сочившееся сливочным маслом, толстая и вкусная корочка из сухарей… Картошка фри прекрасно гармонировала с котлетой, а довершал гармонию салат из свежих (именно из свежих, а не слегка увядших) овощей. Когда мобильный в кармане брюк дал о себе знать, Потапов достал его, включил громкую связь и ответил с набитым ртом, сетуя, что коллеги нарушили такую трапезу:

– Слушаю.

– Держу пари, ты ждал нашего звонка, – раздался звонкий голос Морозова. – Есть новости.

– У меня тоже, – под пристальным взглядом Юрия Андрей отложил вилку, – давай рассказывай.

Сергей поведал о визите к Макарову, Сиплому и о трупе Чуни, укравшего уистити у вора-медвежатника, а Андрей, в свою очередь, рассказал обо всем, что случилось в семье Марии Ивановны.

– Ребята, пусть Борисыч сделает описание ран на теле Чуни, выскажет свое предположение об орудии преступления, а вы вышлите мне его заключение, – попросил майор. – И еще… Впрочем, вы это и сами знаете. Поговорите с соседями Чуни, может быть, здесь нам повезет больше и кто-то случайно видел убийцу.

– Как я понял, дневник у Илларионова искать бесполезно, – вставил Морозов. – Его наверняка забрал преступник.

– Я тоже так думаю, – согласился Потапов, – но, ребята, чем черт не шутит… Сделаете?

Ротов грустно вздохнул, вычисляя, когда он сегодня явится домой и что скажет его девушка, но вслух ответил:

– Сделаем, командир.

– А мы с коллегой наведаемся в больницу к сторожу. – Следователь взглянул на Ткаченко, и тот кивнул, не удивившись, что Потапов прочитал его мысли. – Ну, бывайте, ребята, удачи вам.

– И вам. – Когда в трубке послышались гудки, Андрей посмотрел на Юрия:

– Ты ведь тоже хотел проведать сторожа?

– От тебя ничего не скроешь. – Ткаченко допил апельсиновый сок, который очень любил, но предпочитал все же свежевыжатый, и встал, вытирая салфеткой рот: – Ну как? Не обманул я тебя насчет котлеток?

– У меня нет слов. – Майор развел руками. – Пока я в командировке, буду питаться только здесь.

– Давай вместе сюда на ужин, – предложил Юрий, и Андрей понимающе кивнул:

– Избегаешь разговора с женой? Признавайся, что натворил.

Ткаченко усмехнулся:

– Сейчас моя благоверная у родителей, это во-первых. А во-вторых, я примерный муж и стараюсь вести себя хорошо.

– Правда, иногда не получается, – усмехнулся Андрей. – Моя до сих пор смотрит косо, когда я не ночую дома.

– И у меня бывает, – нехотя признался Юрий и похлопал нового приятеля по плечу. – Как бы там ни было, сегодня мы с тобой холостяки и можем провести вечер в этом кафе. Кстати, и порассуждаем насчет преступления.

– Отлично, – улыбнулся майор. – Далеко ли до больницы?

– Далековато, но у нас есть собственный конь, – объявил коллега не без гордости. – Я на машине.

– Отлично, – обрадовался Потапов. Он чувствовал себя разбитым. – Если бы ты не признался, я потратился бы на такси. Ну, показывай своего коня.

Они расплатились с официантом и вышли из кафе. Дождик снова начинал накрапывать, и Ткаченко, ускорив шаг, поинтересовался:

– Небось сравниваешь наш климат с южноморским? Небо и земля, правда?

– Это верно, – согласился Потапов, смахивая с носа наглую каплю.

– И все равно наш климат мне больше по душе. – Юрий вдохнул полной грудью. – Да, у нас мало солнца, да, дождь может пойти в любое время года и в любую минуту; да, бывают месяцы, когда небо постоянно затянуто тучами, и солнце мы видим только по телевизору, да, из-за высокой влажности жара здесь порой невыносима. Но, – он сделал многозначительную паузу, – только в таких городах, как Ломоносов, Санкт-Петербург, Гатчина, можно увидеть настоящую красоту.

– Что ж, спорить не буду, – согласился майор. – Не раз бывал в Питере и никогда не переставал восхищаться его архитектурой. У нас в Южноморске с этим туговато. Видишь ли, это обычный курортный город, море, солнце, песок и галька. Люди приезжают отдохнуть и поваляться на пляже.

– Тем не менее у вас тоже случаются преступления, – усмехнулся Ткаченко.

– Конечно, – невозмутимо отозвался собеседник. – Одно из них нам придется раскрывать вместе.

Мужчины уже дошли до отдела, и Юрий, подойдя к новенькой коричневой «Ладе Весте», похлопал ее по капоту:

– А вот и моя лошадка. Нравится?

– Конечно, нравится. – Андрей не стал говорить, что он обрадовался бы и разбитой тридцатилетней «копейке», только бы она довезла его до нужного места.

– Ну, раз нравится, тогда садись. – Хозяин щелкнул сигнализацией, устроился на водительском сиденье и подождал, пока коллега примостится рядом.

– Классный салон! – искренне восхитился Потапов, и приятель довольно улыбнулся:

– То ли еще будет! Вот чехлы куплю из натуральной кожи… И еще у меня есть кое-какие идейки. – Он лихо газанул, и машина тронулась с места.

Они долго пробирались по узким улочкам, пока не остановились у здания, как две капли воды похожего на больницу Южноморска.

– Приехали. – Коллеги вышли из автомобиля и побрели ко входу. Как и при любой больнице, здесь был разбит небольшой парк с фонтаном, Темно-зеленые крупные овальные листья мирно покоились на желтоватой поверхности воды. Потапову удалось разглядеть всего один бутон, жалко примостившийся среди плоских зеленых «плотов».

– Есть ли здесь золотые рыбки? – пробормотал он, но не подошел, чтобы посмотреть: если сторож уже пришел в себя, дорога была каждая минута. Навстречу им спешили люди в белых халатах: врачи, медсестры, санитары. Больные, наоборот, неторопливо прогуливались по аллее, по обеим сторонам обсаженной елями.

– Он в нейрохирургии. – Ткаченко указал на белое одноэтажное здание, построенное еще в далекие советские времена. – Нам туда.

Друзья вошли в здание, предъявив охраннику пропуска.

– Проходите, – равнодушно кивнул он, и Юрий бросил коллеге:

– Прямо по коридору. – Сделав два шага, он вдруг остановился и схватил за локоть проходившего мимо пожилого мужчину: – Здравствуйте. Вы меня не помните? Я следователь Ткаченко, приходил к Самарину. Как он?

Добродушное лицо врача посерьезнело.

– Да, помню, вы просили, чтобы я позвонил, когда он придет в себя, но я, молодой человек, этого не сделал. – Сняв роговые очки, он достал платок и принялся тщательно протирать стекла. – Самарин еще очень слаб, и пока я не могу ручаться, что вытащил его с того света. Видите ли, черепно-мозговые травмы, особенно такие тяжелые, довольно коварны.

Ткаченко сжимал локоть врача все сильнее и сильнее, и доктор поморщился от боли.

– Я умоляю вас, – прошептал следователь, – у нас три убийства! Может случиться четвертое. В ваших силах его предотвратить. Всего пару слов!

Врач вздохнул и развел руками:

– Ну ладно. Только одно условие – полторы минуты.

– Спасибо, доктор. – Втроем они сделали еще несколько шагов и остановились у третьей палаты. Врач толкнул дверь и сделал полицейским знак, чтобы они следовали за ним. Потерпевший Самарин представлял жалкое зрелище, напоминая мумию, обмотанную бинтами. Глаза его были закрыты, дыхание со свистом вырывалось из груди.

– Артем Викторович! – Врач наклонился к нему. – К вам пришли. Вы можете говорить?

Фиолетовые запекшиеся губы шевельнулись, Самарин открыл глаза и прошептал:

– Кто это?

– Из полиции, – пояснил доктор, и Потапов, помня о времени, перехватил инициативу.

– Артем Викторович, вы помните, что произошло ночью на кладбище? – спросил он, и больной вздрогнул, нервно глотнул, но ответил:

– Я увидел, как он копошится на могиле. Подошел, потребовал объяснений. Он что-то сказал, я уже не помню… А потом ударил.

– Когда вы его поцарапали? – спросил Андрей, следя за губами потерпевшего, боясь пропустить хотя бы одно слово.

– Я его поцарапал? – Больной тяжело вздохнул. – Этого не помню. Наверное, когда падал…

– Вы сможете узнать преступника? – вклинился Юрий. Белесые ресницы потерпевшего дрогнули.

– Вряд ли. Было темно. Помню, он высокий, крепкий… Нет, не узнаю.

– Господа или товарищи следователи, свидание окончено. – Врач оттеснил их от кровати сторожа. – Больной еще очень слаб. Завтра, может быть, послезавтра, когда я буду уверен, что Самарин пошел на поправку, я с вами обязательно свяжусь.

Ни Потапов, ни Ткаченко не стали просить продлить разговор хотя бы на полминуты. Оба понимали, что сторож говорит правду: действительно, он видел преступника в темноте, если и разглядел, то только телосложение – а это не облегчало работу полицейским. Сколько в Ломоносове и Южноморске крепких высоких людей! Опустив головы, явно неудовлетворенные беседой, следователи вышли из больницы и сели в машину.

– Ты уже определился, где остановишься? – поинтересовался Юрий. – Вещичек, смотрю, у тебя немного – всего одна спортивная сумка, да и та неполная.

– Извини, фрак не захватил, – съязвил Андрей, – хотя в театр сходил бы с удовольствием.

Ткаченко посмотрел на часы:

– Оба-на, уже почти девять. Летом у нас белые ночи, не то что у вас на юге. Кажется, что время бежит незаметно. Пора бы уже поужинать – и на покой. Да вот кафе уже закрыто.

– Тогда заедем в отдел, я заберу сумку, и ты подбросишь меня до какой-нибудь недорогой гостиницы, – ответил Потапов и улыбнулся. – Мотель, впрочем, тоже рассматривается.

– Я предложу тебе более бюджетный вариант. – Юрий улыбнулся в ответ. – Моя боевая подруга, как тебе известно, гостит у родителей, ее не будет еще дней пять. Я один в трешке и посему прошу тебя составить мне компанию. Возражения не принимаются.

Растроганный Андрей похлопал коллегу по плечу:

– О таком я и мечтать не мог.

– Теперь что касается еды, – продолжал Ткаченко. – Признаюсь сразу: готовить умею только яичницу, но отменную, с салом, которое солил мой тесть (а это у него превосходно получается) и помидорами. Да, еще с присыпкой из сыра и зелени. Как тебе такой вариант?

Андрей глотнул слюну, почувствовав, как засосало под ложечкой.

– Что ж, охотно верю, так верю, что слюни потекли. – Он усмехнулся. – Гони, мой добрый друг. Я уже вижу, как твоя яичница скворчит на сковороде.

Юрий кивнул, нажал на газ, и они помчались по городу.

Глава 27

Санкт-Петербург, 1898

Несколько дней, ожидая ответа от возлюбленной, граф не находил себе места, но Оленька словно забыла о нем. Несчастный чуть не наказал слугу, которого отправлял к Цабелям, за ложь, но потом, выслушав его уверения, решил сам сходить к Ольге и, если нужно, поговорить с ее супругом. Он заверит профессора, что будет всячески помогать ему материально, пусть только отпустит жену, раз уж ему все известно и он желает ей счастья.

Когда он позвонил в дверной колокольчик, дверь открыла веселая горничная в белом переднике. Граф засмущался, быстро спросил, дома ли Альберт Цабель, и, получив утвердительный ответ, прошел в гостиную. Хозяин в домашнем полосатом халате и домашних туфлях на босу ногу пил кофе. Увидев Воронского, он встал и пошел навстречу молодому ученому. Его худощавое лицо светилось улыбкой, не было измождено тяжелой болезнью, как уверяла Ольга Воронского, наоборот, весь облик профессора говорил о том, что он жизнерадостен, здоров и доволен жизнью. А еще ученый ничем не показал, что он знает о том, что Воронский – любовник его жены. Он дружески протянул Александру жилистую желтую руку и ласково спросил:

– Спасибо, что навестили, голубчик. Давненько вас не видел. Что же вы перестали посещать театры? Дела амурные, а?

Граф побледнел, думая: сейчас все и начнется, но ошибся.

– Вам ведь скоро тридцать, молодой человек? – поинтересовался Цабель. – Так вот, мой вам совет: женитесь – и как можно скорее. Я сделал большую ошибку, женившись слишком поздно. Не берите с меня пример.

Он провел ошарашенного Воронского к столу, попросил служанку принести еще чашку и бисквитов.

– Третьего дня я со своими студентами посетил театр. – Цабель бросил в рот кусок бисквита и посмотрел на графа. – Давно не получал такого наслаждения. Все были в ударе. Я встретил много наших общих знакомых. Они не знали, почему вы перестали выходить в свет.

– Дела, дела, – пробормотал граф и, собравшись с духом, выпалил: – А где Ольга Зельдовна? Здорова ли она?

– Моя супруга здорова, она решила подремать после завтрака или почитать. – Альберт подмигнул, словно говоря, что всякие женские хитрости ему неведомы. – Если вы хотите ее увидеть, я велю ей немедленно спуститься.

Александр кивнул и чуть не подавился кофе.

– Маша, передай госпоже, чтобы спустилась к нам, – приказал хозяин и придвинул Воронскому тарелку с бисквитами. – Скажи, у нас дорогой гость. – Он похлопал графа по плечу. – Я думаю, вы моложе меня и объехали полсвета, ей с вами будет интереснее.

Граф сделался пунцовым и опустил глаза. Цабель продолжал как ни в чем не бывало жевать бисквиты. Молодому человеку показалось, что прошла целая вечность, пока служанка спустилась со второго этажа и растерянно сказала:

– Ольга Зельдовна просит прощения. Она не выйдет, у нее болит голова.

Альберт нахмурился:

– Черт бы побрал все эти женские дела! Ладно, голубчик. – Он встал, подошел к шкафчику из красного дерева, открыл его и вытащил бутылку: – Великолепное «Бордо» пятидесятилетней выдержки. Стоит, между прочим, кучу денег, но я решил приобрести. Ко мне уже нечасто приходят гости. Давайте выпьем, мой друг.

Граф нервно глотнул. Ему вдруг захотелось выпить, и не то что выпить – напиться, чтобы полегчало на душе. Ольга сказалась больной, не пожелала его увидеть. Неужели ехидный, но чертовски умный и проницательный Белокуров прав? Неужели эта женщина играла им?

Он с вожделением смотрел, как хозяин разливает вино по хрустальным рюмкам и оно рубином блестит в острых гранях.

– Как кровь, – прошептал он.

– Вы что-то сказали? – поинтересовался Цабель любезно.

– Нет, – испугался Воронский. – Это я так. Свои мысли.

Он залпом выпил рюмку, но наотрез отказался продолжать. Воронский боялся, что разоткровенничается и выдаст тайну уважаемому супругу, который ничего не знал – в этом Александр был уверен. Ольга водила за нос и Альберта. Но от этого стало тяжелее, и мысли о том, что делать дальше, закрутились в голове.

– Спасибо за вино, оно прекрасно. – Александр встал и протянул старику руку, которую тот с чувством пожал обеими влажными ладонями. – Жаль, что не удалось увидеть Ольгу Зельдовну. Надеюсь, ее недомогание быстро пройдет.

– Пройдет, пройдет. – Альберт замахал руками, будто мельница. – Я приготовил ей подарок – норковое манто и кольцо с бриллиантом.

– Очень рад, – чопорно отозвался Воронский. – Рад, что слухи о вашем разорении не подтвердились.

Он сам не понял, как эти слова слетели у него с языка. Желтоватая кожа на лбу Альберта собралась в гармошку.

– Разорен? – удивился он. – Эти слухи сильно преувеличены. Да, мне не удалось хорошо заработать на ювелирном деле и помочь своему тестю-другу, но на безбедную жизнь вполне хватает.

– Очень рад, – повторил граф и, махнув рукой, вышел из дома на негнущихся ногах. Перед глазами плыли черные круги, воздуха не хватало, и он рванул ворот рубашки, не обращая внимания на отлетевшие пуговицы и на молодую, бедно одетую женщину, бросившую на него удивленный взгляд. Поймав экипаж, Александр приказал как можно быстрее отвезти его домой, и там, зашторив окна в своей комнате, лег на кровать и, устремив неподвижный взор в лепной потолок, неподвижно пролежал до вечера. С наступлением темноты граф, немного придя в себя, написал Ольге, умоляя о свидании, снова попросил слугу отнести ей послание и снова не получил ответа. Воронский пытался подкараулить ее возле дома, но бывшая возлюбленная, будто предчувствуя это, выходила только с мужем. Он попробовал еще раз навестить Цабеля, стараясь прийти тогда, когда его не будет дома, однако Ольга его не приняла, опять сказавшись больной. Бедняга написал ей в гостиной Цабеля, предупреждая, что если она его не примет, то никогда больше не увидит. Видимо, этого и добивалась вероломная возлюбленная. Между ними стояли пятьдесят тысяч, которые она не собиралась возвращать и которые почти все были потрачены. Предприняв еще несколько попыток увидеться с любимой, Воронский сдался, продал остатки имущества и уехал в Южную Америку, не в силах оставаться в городе, где многое напоминало о ней. Через год Ольга получила письмо от его компаньона, извещавшее о смерти молодого человека от какой-то тропической болезни. Стоит ли говорить, что ни слезинки не выкатилось из ее прекрасных глаз?

Глава 28

Южноморск, наши дни

Понимая, что скоро сгустятся сумерки, Сергей и Николай решили разделиться. Ротов отправился по соседям Чуни, намереваясь выяснить, не видел ли кто приходящих к нему гостей в последние пять дней, а Морозов поехал к Илларионову, чтобы попытаться отыскать тайник. Честно говоря, надежды у оперативника почти не осталось, он недоумевал, почему Потапов, такой опытный следователь, попросил его о таком бесполезном деле. Ведь ясно как день, что дневник забрал убийца, и ему, Сергею, предстоит искать черную кошку в темной комнате, заведомо зная, что там ее нет. Однако он привык выполнять приказы начальства, и поэтому, когда такси (он решил ускорить процесс и потратиться на «извозчика», тем более поджимало время) подвезло его к дому краеведа, Морозов аккуратно снял пломбу с калитки и принялся, как голодный волк, рыскать по участку. Минут через двадцать он оставил это занятие, рассудив, что человек, столько лет проработавший в музее и привыкший бережно относиться к документам, вряд ли доверит их земле. Прежде чем зайти в дом, тоже опломбированный, Сергей направился в старый сарай, в котором покойные супруги хранили закрутки, пересмотрел каждый квадратный сантиметр, но тоже ничего не обнаружил.

– Говорил же я, что дневник забрал убийца! – бормотал он под нос, ругая майора. – Нет, ему, видите ли, взбрело в голову его найти. И где найти, спрашивается? Погреба в доме нет, в прошлый раз мы все обыскали. Ладно, организую вам еще один обыск.

Он уже приготовился подняться на крыльцо, как вдруг среди толстых стеблей какого-то растения заметил исписанный клочок бумаги. Позже Морозов и сам не мог объяснить, почему ему захотелось взять его в руки. Первое, что пришло в голову, – перед ним обрывок старого письма, написанного краеведом или его женой. Иные старики бережно хранят всю корреспонденцию и даже передают ее по наследству. Тем не менее (позднее Сергей именно так и утверждал) какая-то сила толкнула его к этому клочку, и он, рискуя получить ожоги от ощетинившейся крапивы, зеленевшей совсем близко от остатков документа, все же взял его и поднес к глазам, пытаясь в сгущавшихся сумерках разглядеть слова. К его удивлению, бумага оказалась на вид очень старой, сморщенной, пожелтевшей, а слова, написанные синими чернилами, содержали буквы ять и ерь, давно не употреблявшиеся в современном русском языке.

Морозов побледнел, почувствовав, как пересохло во рту. Он не сомневался, что этот клочок из дневника Ольги фон Шейн и убийца, забирая документ, не заметил, как он выпал. Баскетболист достал полиэтиленовый пакетик и запаковал находку, намереваясь утром отвезти ее на экспертизу. В дом он решил не заходить. Какой толк возиться в нем при свете электрической лампочки? Не лучше ли при необходимости приехать сюда завтра с верным другом Николаем? Кстати, как у него дела? Сергей достал мобильный и набрал номер коллеги и приятеля. Ротов откликнулся сразу и начал без предисловий:

– Ничего у меня, Сережа, или почти ничего. Один из соседей видел черный внедорожник возле дома Чуни накануне убийства, но водителя не разглядел. Возможно, это тот же автомобиль, что навещал и покойного Илларионова. Марка опять же неизвестна. Но возможно, я повторяю – возможно, удастся кое-что выжать. В тот день сосед решил покрасить забор в голубой цвет (не смейся) и нечаянно опрокинул ведро с краской. Внедорожник проехал по луже задним колесом, когда парковался возле дома Чуни. Рисунок протектора паршиво, но сохранился. Собираюсь предоставить его нашим экспертам, они у нас такие: если захотят – из дыма дрова сделают. Чем черт не шутит, вдруг определят марку или еще какую зацепку отыщут? А у тебя как делишки? Я почему-то сомневаюсь, что ты что-то отыскал. В прошлый раз мы хорошо поработали у краеведа.

– И кое-что не заметили, – с гордостью объявил оперативник. – Ты не поверишь, но мне удалось обнаружить обрывок листа из старинного дневника.

– Обрывок листка? – протянул Николай, будто сомневаясь в словах приятеля. – Как же мы раньше его не нашли?

– Мы его не нашли, потому что он застрял в зарослях цветка, забыл, как он называется, – начал объяснять Морозов. – Такой рос на огороде моего деда. Я вспомнил, что днем его листья раскрываются, а они у него довольно широкие, а к вечеру свертываются в трубочки. Это и позволило мне найти обрывок.

– Завтра к Борисычу, – обрадовался Николай. – Отзвонимся Потапову – и по домам.

– Это ты хорошо сказал, – расхохотался Сергей. – Дом, родной дом – как много в этом звуке…

Закончив разговор с приятелем, он принялся искать номер следователя.

Глава 29

Санкт-Петербург, 1901

Оленька сидела возле огромного зеркала в своей комнате и расчесывала густые волнистые черные волосы. Женщина любовалась собой. Недавно она возвратилась с одесского курорта Куяльник, где вовсю принимала солнечные ванны и грязи. Щеки тронул легкий загар (Оленька не слишком увлекалась солнцем, зная, что оно старит нежную кожу, а ей ох как нужно еще долгое время сногсшибательно выглядеть), фигура постройнела, шея стала длиннее, черные жгучие глаза смотрели весело и дерзко. Боже, как она хорошо провела время в этом славном городе! Городе, близком ей по духу. Местное общество с придыханием рассказывало о неуловимых ворах и мошенниках, одновременно боясь их и гордясь ими, и Ольга, слушая их рассказы, понимала, что сама сродни этим «корсарам». Будь ее воля, она навсегда осталась бы в Одессе, но у госпожи Цабель были другие планы, и для их осуществления ей требовалось жить в столице. А еще ей требовалась… Она не успела положить расческу на трюмо, когда в комнату к жене вошел Альберт с трясущимися от гнева пергаментными щеками, неожиданно вклинившись в ее радужные мечты, как порой вклинивается в них суровая реальность.

– Здравствуй, дорогой. – Она встала, подставляя щеку для поцелуя, но он отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и крепко сжал нежное запястье.

– Что вы делаете? Мне больно! – Женщина отдернула руку, с неудовольствием глядя на два красных пятна. Старый осел. Теперь на этом месте выступят синяки. – Вы чуть не сломали мне руку.

– Вам следовало бы сломать вашу нежную шейку. – Цабель дотронулся до жемчужного ожерелья. – Скажите, откуда такая роскошь? Кажется, последнее время наши доходы более чем скромны.

Она закусила губу. Старый дурак ничего не знал о пятидесяти тысячах и еще о кое-каких ее доходах. Впрочем, и знать уже не о чем – они давно потрачены.

– Вы, кажется, говорили, что деньги на поездку вам дал отец? – Цабель наклонился к ней, обдав кислым старческим запахом. Ольга поморщилась, снова взяла расческу и провела по волосам:

– А почему вас это смущает? Вы ведь не дали.

– Меня смущает твоя ложь. – Альберт перешел на «ты» резко, показывая, что раздражен. – Я видел тестя, и он не имел никакого представления о поездке в Одессу. Спрашивается, откуда деньги, дорогая? – В последней фразе звучала не только злость, но и ехидство.

Она не обращала на него внимания, продолжая расчесывать волосы.

– Тогда я сам скажу откуда. – Сжав кулаки, муж сел напротив нее, и стул скрипнул от негодования, словно ему передалось состояние хозяина. – Совсем недавно я узнал, что ты попросила моих коллег позволить тебе устроить в университете нечто вроде благотворительного вечера. – Он задыхался. – Они пошли у тебя на поводу, пригласили студентов и преподавателей, и ты выудила у них деньги якобы на помощь народам Крайнего Севера. Всего в твои жадные руки попало девятьсот рублей, и ты потратила их вовсе не на несчастных жителей окраин. Ты поехала на курорт. Ну, я прав, говори!

Ольга глотнула, и сквозь загар проступила бледность. Все, что сказал муж, было правдой от первого до последнего слова. Единственное, о чем ему было неизвестно, – о ее многочисленных романах на курорте. Подумав об этом, она ехидно улыбнулась и пришла в себя. Вот тебе, вонючий старикашка. Твои рога стали еще ветвистее.

– А что мне оставалось делать, если вы не даете мне деньги? – парировала она с пафосом. – Скажите, когда последний раз вы возили меня на курорт? Не надо морщить лоб, я сама отвечу: никогда. У нас постоянно нет денег, не то чтобы совсем, но на некоторые мероприятия вам их просто жаль. Зачем же вы женились на красивой и молодой женщине? Чтобы она коротала с вами дни взаперти, по-стариковски?

– Ты прекрасно понимаешь, что я не жалел на тебя денег, – буркнул Цабель, почувствовав, как кольнуло сердце. Эта тварь доведет его до могилы! – А еще тебе известно, что я просто пожалел твоего отца – своего давнего друга. Без меня вы бы уже давно коротали, как ты выразилась, дни и ночи на улице.

Она бросила расческу:

– Нашелся бы другой… Не только свету, что в окошке.

Цабель заскрежетал зубами:

– Ах, вот как ты заговорила… Что ж, спасибо, дорогая. Хороша благодарность за все, что я сделал. Если бы не всякие дурацкие предрассудки, я бы немедленно развелся с тобой. Думаешь, мне неизвестно о твоих романах? О том, что ты сделала с несчастным графом Воронским? До меня дошли слухи…

– Ах, вам жалко и этого идиота, – перебила его женщина. – Идиота и дурака. Что ж, как говорится, рыбак рыбака… А теперь насчет развода.

Она встала, глаза ее злобно сверкнули, и Цабелю впервые в жизни стало страшно. Он понял: в гневе супруга способна на все, даже на убийство. Он сначала не верил слухам о бедном Александре, которого обчистила эта тварь, но теперь…

– Теперь насчет развода, – повторила она, четко выговаривая каждое слово. – Извольте. Я дам вам его, когда вы отпишете мне остатки своего состояния. Только тогда – не раньше – вы получите развод, и тогда катитесь на все четыре стороны. Вы мне осточертели. Я отдала вам лучшие годы своей жизни.

– Моя вера… – Альберт махнул рукой и выскочил из ее пропахшей духами и цветами комнаты. Этот запах долго преследовал его, он подумал, что, наверное, так будет пахнуть в гостиной, когда гроб с его телом поставят для прощания. Гроб с его телом…

Мужчина содрогнулся. Кто знает, не начала ли вероломная супруга подготовку к избавлению от него, как от ненужной вещи? Не подсыпает ли она регулярно яд в его кофе, который часто порывается готовить сама?

Покрывшись холодным потом и тяжело дыша, он опустился в кресло, сознавая, что так, как Ольгу, он не боялся еще никого и никогда.

А Ольга, продолжая сидеть у зеркала, невозмутимо смотрела на свое отражение – красивую женщину с тонкими чертами лица и огромными блестящими глазами. Взяв в руки помаду, она едва тронула ею пухлые губы, подумав, что первый шаг к окончательному разрыву с Цабелем уже сделан. Что ни говори, она побаивалась решительного объяснения, а оказалось, все проще простого, он сам желает от нее избавиться. Что ж, тогда нужно начинать подготовку, тем более уже есть претендент на ее руку и сердце, генерал фон Шейн, не первой молодости, конечно, но помоложе Альберта, к тому же человек из высшего общества, в котором Ольга давно мечтала блистать.

Она усмехнулась и опустила длинные ресницы. Когда-то юный Раховский обещал ей, что она станет украшением света. Но мальчик предал ее и поплатился. Сама судьба не простила ему его поступка, погубив в разврате и пьянстве. Потом появился ненавистный Цабель, тоже много обещавший и не сдержавший слов. Ему было позволено лишь мельком заглянуть в светское общество. Без сомнения, его уважали, но не считали своим, а ей этого было мало. Блестящий генерал казался самой подходящей кандидатурой для осуществления тайных замыслов.

Ольга подмигнула своему отражению и задумалась. Как бы ей ни было радостно оттого, что тягостный разговор наконец состоялся, она понимала: вопрос с разводом не решен и до его решения еще очень далеко, если вообще такое возможно. Ради брака с Цабелем она поменяла веру. А его вера не благоволила к разводам. Вера… Внезапно Ольга вскочила и приложила к пылавшим щекам холодные ладони. Да, да, конечно, вера, как же она сразу не догадалась! Вера ее предков – православие, но не лютеранство. Если она снова вернется к вере предков, никто не скажет ей худого слова. А брак просто посчитают недействительным.

Женщина издала радостный возглас и, захлопав в ладоши, взглянула на большие настенные часы. До ее свидания с генералом, которому она успела вскружить голову так же, как когда-то Воронскому, оставалось совсем немного. Она открыла шкаф, придирчиво осмотрела вещи, выбрала скромное синее платье, шедшее к ее глазам и волосам, скрутила волосы в узел на затылке, надела шляпку и выпорхнула из комнаты.

Цабель сидел в гостиной, согнувшись, и пил вино. Он услышал шаги супруги, но даже не оглянулся. Что ж, скоро она его обрадует. Он снова станет свободным и может заново устраивать свою жизнь. Если, конечно, найдутся желающие обогреть почти нищего старика. Выйдя из дома, женщина с наслаждением вдохнула свежий майский воздух и побежала в парк, где ее уже ждал новый воздыхатель – нетерпеливый и горячий генерал фон Шейн.

Глава 30

Санкт-Петербург, 1901

На удивление самой Ольги, все ее планы осуществились с завидной легкостью. Православная церковь приняла в объятия заблудшую дочь, брак посчитали недействительным, и вскоре новоиспеченная невеста, стоя у алтаря, давала обет верности новому супругу, а через день уже лежала в объятиях немолодого князя Георгия Гогадзе, в гостинице, в шикарном номере, который он снял для нее. Они познакомились на свадьбе (генерал дружил с семьей князя) и почти сразу стали любовниками. Оленьку нисколько не смутил тот факт, что она изменила новому супругу, едва успев дать обет верности. А еще она звериным чутьем чувствовала, что этот роман долго не продлится. Жена князя имела большие связи в свете, и ни ему, ни Ольге не хотелось, чтобы до нее дошли слухи об их преступной любви. Однако женщина умело изображала пылкую любовницу и в порыве страсти шептала, гладя грудь мужчины, покрытую черным жестким волосом, покрывая поцелуями его плохо выбритые колючие щеки:

– Ах, отчего я не знала тебя раньше!

Сначала Гогадзе льстила такая любовь, потом стала пугать, и через два месяца мучительных раздумий он принял окончательное решение порвать с назойливой женой генерала. Чтобы ревнивица (он считал, что она влюблена в него без памяти) не подняла шум, князь пригласил ее в лучший номер, приготовил подарок – бриллиантовое кольцо, – а после бурных занятий любовью изобразил смущение и раскаяние.

– Дорогая Ольга, – Георгий старался, чтобы его голос звучал печально и проникновенно, – я чувствую, что с каждым днем влюбляюсь в тебя все больше и больше, и это меня пугает. Ты знаешь мою супругу: она может уничтожить нас обоих. Мне нелегко было принять решение расстаться с тобой, но, поверь, это необходимо для нас двоих. Я буду всегда любить только тебя… – Он погладил ее смуглое плечо, но Ольга оттолкнула его руку. Ее глаза страшно заблестели, и князь понял: скандала избежать не удастся. Такая пылкая дама способна заколоть кинжалом или пристрелить.

– Ты хочешь порвать со мной? – Она оскалилась и стала похожа на шакала. – Быстро же я тебе наскучила. Мне понятно, что женщина для тебя всего лишь игрушка в постели. – Она вскочила и погрозила ему пальцем. – Только я не простолюдинка, чтобы меня брали, а потом выбрасывали, как ненужную вещь. Со мной у тебя такой номер не пройдет. Будь уверен, твоя женушка уже сегодня узнает, как мы мило развлекались в постели. У меня тоже есть кое-какие связи в определенных кругах, и я сумею предоставить доказательства твоей неверности.

Гогадзе вытер глаза: пот заливал лицо. Такого поворота он не ожидал.

– Надеюсь, ты не станешь требовать, чтобы я на тебе женился? – буркнул он, покраснев как рак. – Такого уговора у нас не было. И притом у тебя есть муж. Он тоже не последний человек в обществе.

Ольга расхохоталась:

– Муж… Что ж, может, я и потеряю генерала, но ты потеряешь гораздо больше.

Он сел на краешек кровати и попытался взять себя в руки.

– Подожди, не кипятись. Пусть все так, как ты говоришь, и я действительно вел себя с тобой как похотливая скотина. Готов искупить вину. Во сколько ты ее оцениваешь?

Ольга, закутанная в простыню, прямая, как греческая статуя, отвернулась к зашторенному окну, чтобы Гогадзе не заметил ее торжествующей улыбки.

– Хочешь меня купить? Ты считаешь, любовь продается? Интересно, во сколько ты ее оцениваешь.

– Пять тысяч рублей, – выдохнул князь, обильно потея. Ольга только расхохоталась:

– Пять тысяч ты можешь заплатить продажной девке, а я благородная женщина.

Князь почувствовал, как отлегло от сердца. Эта мерзкая баба просто хочет денег, и больших. Если он не поскупится, жена никогда ничего не узнает. Генеральше-шантажистке тоже невыгодно, чтобы слухи о ее делишках поползли по Петербургу. Фон Шейн, на свою беду, вовсе не богат, зато его женушка с большим размахом, поэтому еще не раз одурачит доверчивых мужчин. Он нюхом чуял, что этот шантаж был не первым и далеко не последним.

– Сколько же хочет благородная женщина? – покорно спросил Георгий, демонстрируя готовность дать ей все, что она пожелает.

– Пятнадцать тысяч, – бросила баронесса, гордо вскинув голову. Князь не знал, что ей было прекрасно известно о его финансовых возможностях, но в одном грузин не ошибся: Ольга не первый раз промышляла шантажом, и до сих пор об этом не обмолвился ни один из тех, кто заплатил за свое спокойствие. Еще в Одессе фон Шейн поняла: нужно брать с людей столько, сколько они в состоянии заплатить, не больше. Только тогда многое сойдет с рук.

– Пятнадцать? – Князь изобразил испуг. – Да ты с ума сошла! Для меня это огромные деньги.

– Ты можешь потерять больше, – спокойно отозвалась женщина и, скинув простыню, обнажив тело с жемчужной кожей, стала одеваться. Гогадзе спокойно смотрел на теперь уже бывшую возлюбленную, не испытывая никакого вожделения. Шантажисты никогда не вызывали у него уважения.

– Хорошо. – Огромный волосатый кулак ударил по мягкому матрасу. – Ты их получишь. – Вытащив из пиджака книжку, он выписал чек и придвинул ей. – Надеюсь, мы никогда не увидимся?

Она небрежным движением сунула его в лиф и кивнула:

– А вот в этом, дорогой, можешь не сомневаться.

Гогадзе не стал брать с нее обещание: он ей верил. От него она больше ничего не получит, ей нужны другие простофили, которых мошенница ловко обведет вокруг пальца. И угораздило же его попасть в ее сети! Ну и баба, черт ее побери.

Ольга грациозным движением поправила маленькую шляпку и мило улыбнулась:

– Жорж, думаю, при прощании мы можем обойтись без поцелуев?

Гогадзе открыл рот и сразу стал похожим на клоуна. Она прошла мимо него, оставив шлейф французских духов, и закрыла дверь. Князь провел рукой по красному лицу и подумал, что он еще легко отделался.

Глава 31

Ломоносов, наши дни

Потапов и Ткаченко мирно сидели на кухне, в руках у каждого был уже третий стакан чая с лимоном. Выскобленная до блеска сковорода, на которой еще недавно дымилась яичница, действительно необыкновенно вкусная глазунья (именно такую, а не пародию на нее любил Андрей), стояла на краю стола. За окном накрапывал дождь, своим стуком будто напоминая о том, как хорошо сидеть дома, в тепле, и попивать горячий чай.

– Занятную историю ты мне рассказал, – Ткаченко, заядлый курильщик, затушил в пепельнице очередную сигарету, – интересная бабенка была эта Ольга фон Шейн. Значит, говоришь, одурачила даже царскую семью? Ха-ха-ха, давно не слыхал о таких мошенниках. – Он вдруг словно сбросил с лица веселое выражение. – Значит, родственники теперь разыскивают ее драгоценности. А они были, драгоценности-то? Или это красивая сказка? Сам посуди, стала бы такая дама торговать квашеной капустой и сожительствовать с бывшим дворником, если бы у нее была куча бриллиантов?

Потапов дернул плечом:

– Не знаю, что и сказать, Юра. Мы с тобой, хоть и не такие уж и старые, много повидали в этой жизни. Разве нам не попадались больные люди? Разве классики не писали о таких, у которых сундуки ломились от золота, а они голодали и одевались черт знает во что? Вспомни Плюшкина, Гобсека. Такие человеческие типы были, есть и будут. Почему баронесса не может к ним относиться? Я рассказывал тебе, что адвокаты не раз строили свою защиту на том, что Ольга больна, и выигрывали дела.

– Пожалуй, ты прав, – отозвался коллега, немного поразмышляв. – Признаюсь, подобные личности всегда оставались для меня загадками. Я могу понять старого маразматика, выжившего из ума, но… – Его речь прервал звонок мобильного, жалобно доносившийся из кармана рубашки Потапова, и Андрей, извинившись, взял телефон:

– Это мои, – сказал он, взглянув на дисплей. – Надеюсь, что-то нарыли.

– Вижу, у тебя хорошая компания подобралась, – не без зависти заметил Юрий. – Мои не торопятся сообщать о своих находках. Опросили соседей Ивановой, получили отрицательную информацию и ждут, когда я сам за них все сделаю.

Потапов приложил к губам указательный палец, прося Юрия говорить тише, и, внимательно слушая Морозова, поддакивал в ответ:

– Хорошо, правильно, молодцы. Да, завтра к Борисычу.

Окончив разговор, он подмигнул Ткаченко.

– Ну должна, должна была нам улыбнуться удача. Один из моих орлов снял рисунок протекторов внедорожника, который стоял возле дома Чуни, второй нашел клочок старой бумаги, правильнее сказать, старинной, наверняка из дневника Ольги, потому что на нем сохранились слова с буквами ять и ерь. Завтра они отнесут все нашему эксперту Борисычу и его молодому помощнику. – Он потянулся и радостно заулыбался. – Если бы ты знал, мой друг, какой ас наш Борисыч! Он может выудить из крохотного листочка бумаги все, вплоть до возраста писавшей.

– Неужели? – искренне удивился следователь.

– Ну, загнул немного, – признался Андрей, – только лишь для того, чтобы показать профессионализм нашего эксперта. – Он потер руки. – Ох, как бы я хотел, чтобы поскорее наступило завтра! Чувствую, Юра, мы стоим на пороге раскрытия преступления!

Уверенность Потапова передалась и Ткаченко.

– Да, пусть скорее наступает, – согласился он и встал, складывая в мойку грязную посуду. – Нет, нет, не надо мне помогать. Сейчас я покажу тебе твою комнату, дам чистое белье, примешь душ – и спать. Есть возражения?

После его слов Андрей снова почувствовал усталость, которая немного притупилась, пока они ужинали.

– Никаких возражений, командир, – отчеканил он по-военному. – Веди меня в свои хоромы.

Хоромы – пятнадцатиметровая комната – оказались довольно уютными, хотя десятилетняя дочь Ткаченко всячески старалась переделать их по своему вкусу. На окнах висели портьеры немыслимой расцветки в стиле Пикассо, на стенах – фотографии каких-то молодых парней, то ли артистов, то ли музыкантов. Андрей не узнал ни одного, впрочем, он сильно к ним и не приглядывался. Ему хотелось спать, и это желание усилилось после принятого душа. Ароматная чистая хрустящая постель манила, звала в свои объятия. Через стекло доносились шорох дождя и нескончаемый городской шум: визг автомобильных шин на мокром асфальте, когда машины слишком быстро сворачивали за угол, вой сирены «Скорой помощи», спешившей в больницу, и где-то совсем рядом, может, в соседней квартире, – буханье басов из колонок включенной на всю мощь стереосистемы – видимо, ее владелец желал, чтобы район был в курсе его музыкальных предпочтений. Однако это не помешало майору сладко заснуть, как только голова коснулась подушки.

Глава 32

Сибирь, 1906

Гавриил Свечников, двадцатичетырехлетний горный инженер, шагал по лесной дороге из последних сил, стараясь не спотыкаться о кочки и не намочить в луже сапоги. Воспоминания о том, как он добирался до нужного ему места, Нерчинского рудника, начальником которого он недавно был назначен, заставляли содрогаться. Две недели молодой человек трясся в поезде по Транссибирской магистрали, потом еще два месяца мучился на перекладных, но чаще шел пешком. По огромным рекам, таким, как Енисей, не ходили паромы, мостов тоже не было, приходилось договариваться с ушлыми лодочниками за немалые деньги. Он чертовски устал, похудел, несколько дней надевал несвежее белье – ибо где же отдать его в стирку? Из денег остались только пять рублей. Но должность начальника должна была вознаградить его за все испытания.

Перепрыгнув через кочку, молодой человек поморщился: сапоги натерли ноги. Проклятый возница почему-то отказался доставить его прямо на рудник. Гавриил сел на пенек и снял сапог с правой ноги, вздохнув с облегчением. На большом пальце багровел вздутый волдырь. Свечников достал из кармана посеревший от грязи платок и обмотал им больное место, надеясь, что на руднике найдется хотя бы фельдшер. Решив немного отдохнуть, он прислонился к коричневому морщинистому стволу сосны и закрыл глаза, с улыбкой вспомнив, как получил эту почетную и доходную должность.

После окончания института ему не везло с работой, он обивал пороги министерств и ведомств, но его не пускали дальше приемной, а его слезные прошения, вероятно, не читались. Гавриил пришел в отчаяние. Его однокурсник Глеб Саворский получил прекрасную должность без особого – как ему казалось – труда, а ведь этот Глеб учился гораздо хуже его и профессора не прочили ему блестящее будущее в горном деле.

Однажды, зайдя в трактир выпить вина, Гавриил увидел модно одетого Глеба, который наслаждался устрицами, запивая их шампанским.

– О, мой добрый друг! – вскричал Саворский, увидев Свечникова. – Давай за мой столик. Официант, еще устриц и шампанского!

Гавриил сначала думал отказаться, потом все же подсел к старому приятелю. Ему чертовски хотелось устриц с лимонным соком и хорошего шампанского. Вот только хватит ли денег, чтобы расплатиться?

Саворский, высокий детина с прилизанными, как у приказчика, белесыми волосами, водянистыми голубыми глазками и невыразительными чертами лица, заметил его смущение.

– Что, брат, за финансы боишься? А ты не бойся. – Он открыл кожаное портмоне, и Свечников икнул при виде пачки банкнот. – Должность у меня больно хлебная, понимаешь? – Он слегка ударил приятеля по колену. – А ты все там же, в своей захолустной конторе? В ней тебе никак не выдвинуться, так и зачахнешь. А ты ведь был лучшим на курсе.

Гавриил опустил голову.

– Сам знаю, – процедил он сквозь зубы и с мольбой посмотрел на однокурсника. – Глеб, миленький, подскажи, что делать? Ты же не просто так получил такую должность? Подскажи, голубчик!

На его счастье, Саворский уже выпил полбутылки и поэтому находился в приятном расположении духа.

– А ты пытался побегать, чтобы улучшить свое положение? – покровительственно спросил он, окропляя порцию устриц лимонным соком. Лицо Свечникова сморщилось, казалось, он вот-вот заплачет:

– Не поверишь, голубчик! Сколько порогов обил! К нашим чиновникам не подступиться, слушать не хотят.

Глеб сделал внушительный глоток шампанского и улыбнулся:

– Деньги им предлагал? Ну, взятки?

– Кому ж было предлагать-то? – растерялся Гавриил. – Говорю тебе, дальше секретаря не пропускали. Не ему же деньги совать.

Саворский посмотрел на него с жалостью.

– Глуп ты, мой друг, хоть и слывешь за умного, – с сожалением сказал он. – Ладно, так и быть, помогу. Хорошо, что у тебя хватило ума деньги просто так не совать, потому что хоть наш русский чиновник этим и кормится, зарплата у него – дочке-невесте на сережки – а от просителя нипочем не возьмет. Для этого существуют специальные проверенные люди – вермитлеры. Слыхал?

Свечников покачал головой:

– Нет, Глеб, не слыхал. Что за словечко-то такое диковинное?

– Ну, это в переводе с немецкого посредник, – пояснил однокурсник, вытирая губы салфеткой. – Все они люди известные. Ты отдаешь такому посреднику деньги, он несет их к чиновнику – и должность у тебя в кармане. Тебе ли не знать, что в наше время все продается и покупается?

Гавриил сполз со стула, встал на колени и обхватил ноги приятеля:

– Глеб, будь другом, сведи меня с посредником. Век буду за тебя Бога молить.

Саворский почесал лысеющий затылок.

– Отчего же не свести? – сказал он через несколько секунд. – Свести можно. Только учти: вермитлеру тоже деньги требуются. Кто задаром пойдет за тебя просить?

Гавриил закивал:

– Я все понимаю, голубчик. Ты только сведи. А деньги я раздобуду.

– Ладно, сведу, – пообещал Глеб и налил шампанского. – Давай ешь и пей, пока угощают.

Но у Свечникова от волнения пропал аппетит. Подумать только, Саворский сведет его с нужным человеком, и он сможет получить хорошее место, выдвинуться… Его обязательно заметят, он хороший специалист.

– Когда мы встретимся, голубчик? – спросил он с придыханием. Глеб закинул ногу на ногу, сознавая себя хозяином положения.

– Давай послезавтра по Невскому прогуляемся, заодно все и обговорим. Есть у меня человек, который способен провернуть все довольно быстро, попытаюсь завтра переговорить с ним.

Свечников с восторгом смотрел на друга.

– Переговори, умоляю тебя, голубчик! Я этого не забуду.

– Я же пообещал. – Глеб разлил остатки шампанского, друзья звонко чокнулись и со смехом допили вино.

Несмотря на свою безалаберность, Глеб сдержал обещание и через день встретился с Гавриилом на Невском. Он был одет франтом, и это не ускользнуло от Свечникова. На безымянном пальце красовалась золотая печатка с небольшим алмазом, рассыпавшимся искрами в лучах солнца.

– Везет же тебе, мой друг! – Глеб покровительственно похлопал товарища по плечу. – В посредниках у тебя будет сама генеральша. Слыхал про нее? Некая баронесса фон Шейн.

Семья Свечниковых не входила в высший свет столицы, и о такой даме горный инженер ничего не ведал.

– Чудо что за женщина! – Саворский причмокнул толстыми лоснившимися губами. – Способна решить любую проблему. Любую, понимаешь? Ты окажешься дураком, если упустишь такой случай. Разумеется, она попросит денег, и ты не скупись.

– Разумеется, – кивнул Гавриил, вспоминая о десяти тысячах, которые удалось насобирать родителям. Они тоже понимали, что хорошие должности не валяются под ногами.

– В общем, она хочет, чтобы ты немедленно пришел по этому адресу. – Глеб сунул ему в руки клочок с небрежно нацарапанным названием улицы и номером дома. – Это недалеко отсюда.

Гавриил схватил клочок, как голодная собака кость.

– Спасибо тебе! – Он искренне пожал вялую белую руку однокурсника. – Я этого не забуду.

– Поставишь бутылку лучшего шампанского, когда все выгорит, – расхохотался приятель и, махнув тростью из слоновой кости, продолжил путь.

Дрожащими руками Гавриил развернул записку. Баронесса жила действительно недалеко, можно было дойти пешком минут за десять. Молодой человек ускорил шаг и, не успев оглянуться, уже стоял возле внушительного двухэтажного особняка из желтого камня. Он позвонил в дверь, ему быстро открыла девушка в белом переднике с толстой черной косой и спросила:

– Вы к баронессе от Саворского? Она ждет наверху.

Гавриил поднимался по ступеням, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он боялся эту женщину, представляя ее очень пожилой, крикливой, злобной и раздражительной. А еще молодой человек переживал за свои скудные финансы. Эта дама – баронесса, следовательно, вхожа в высший свет и действительно способна выхлопотать высокую должность. Но во сколько это обойдется? Хватит ли десяти тысяч, уютно покоившихся в кармане пиджака? Не без внутреннего трепета Свечников распахнул дверь в ее комнату – и чуть не вскрикнул от удивления. За столом сидела довольно молодая, может, лет тридцати, привлекательная женщина и что-то писала. Увидев посетителя, она повернула голову, и ее смуглое лицо с тонкими чертами и пухлыми сочными губами озарила доброжелательная улыбка.

– Вы господин Свечников? – спросила дама грудным голосом, заставившим Гавриила еще больше трепетать.

– Да, совершенно верно. – Он приложился к ее ухоженной, пахнувшей дорогими духами холеной руке с длинными пальцами, украшенными перстнями. – Меня к вам направил…

– Ах, пустяки. – Она сморщилась. – Я знаю, кто вас направил. Давайте о деле. Итак, господин Свечников, вы горный инженер и хотите хорошее место согласно вашей специальности. Верно?

Гавриил закивал, как китайский болванчик:

– Да, да, если вы…

Он не договорил, чувствуя, как от близости этой женщины начала кружиться голова. Впервые в жизни женщина сводила его с ума вот так быстро, с первой минуты. Он еле оторвал взгляд от ее декольте, от ложбинки между грудями – крепкими небольшими арбузами, которым было тесно под атласной материей. Теплые волны обдавали все его тело, он покраснел, на лбу выступили капли пота, но баронесса, казалось, этого не замечала.

– Хочу вас обрадовать, господин Свечников. Для вас есть одна должность, и стоит она… – женщина прищурила черные миндалевидные глаза, – восемь тысяч.

Гавриил вздохнул с облегчением. Восемь – не одиннадцать, у него еще останется целые две тысячи. Для его семьи это очень даже существенные деньги. Баронесса смотрела на него с тонкой улыбкой, будто догадываясь, какие мысли бродят у него в голове.

– И что же, вы довольны? – поинтересовалась она, поправляя прическу. – Я постаралась не обмануть ваши ожидания.

Тонкий весенний аромат ее духов щекотал ноздри, сочные губы звали впиться в них и испить с наслаждением вино любви, которое могла подарить эта женщина.

– Я… Я… – Бедняга словно потерял дар речи, а она, понимая его состояние, будто подбадривала, клала ладонь на вздымавшееся декольте, облизывала губы розовым язычком. Если бы Гавриил не знал, кто перед ним, он решил бы, что дама недовольна его робостью, что она тоже хочет сжать его в объятиях.

– Мадам, я почему-то не сомневался, что вы мне поможете, – наконец выдавил несчастный. – Такая роскошная женщина… Если бы я мог…

Она медленно встала, подошла к нему, продолжая улыбаться, и обняла, сначала по-матерински поцеловав в лоб, потом прильнув к его жадному рту. Его сотрясла крупная дрожь, и Гавриил забыл, где находится. Богиня на миг выпустила его из объятий, шепнув:

– Подожди. Надо запереть дверь, чтобы горничная…

Потом она увлекла его в постель, и он почувствовал, как медленно, но верно возносится в рай.

Глава 33

Санкт-Петербург, 1908

На следующий день после памятной встречи с баронессой Гавриил, будто мальчишка, бежал на свидание с ней в один из городских парков, где высокие сосны могли укрыть их от посторонних глаз, и не верил своему счастью. Такая женщина. Красавица. Настоящая светская дама. А он, простой инженер, пусть даже и на хорошей должности. Впрочем, пока ее не было, этой должности. Ольга – он не осмеливался так называть свою возлюбленную, только госпожа фон Шейн – обещала сегодня побывать в министерстве и решить все вопросы. Господи, как удержать ее, что придумать? Нужно работать, как зверь, на новом месте, чтобы выслужиться, дать ей понять, что он не хуже ее генерала, которого она не любит.

Ольга Зельдовна вчера вкратце рассказала, почему ей пришлось выйти замуж за фон Шейна. Первый муж, Цабель, был настоящим тираном, поднимал на нее руку, и когда генерал предложил уйти от профессора, несчастная с радостью согласилась.

У Свечникова не мелькнуло и мысли, что все может быть ложью. «Только бы пришла, только бы пришла», – сверлило мозг. И она пришла, опоздав всего на пятнадцать минут, которые показались ему вечностью.

Он бросился к женщине, целуя ее руки в легких бежевых перчатках, вдыхая аромат волос.

– Я уже не верил…

– И зря. – Ольга погладила его плечо. – Все сделано, мой дорогой. С завтрашнего дня можешь приступать к новым обязанностям. Учти, твой начальник – мой хороший знакомый, и мне не хотелось бы краснеть за тебя.

– Вам не придется. – Молодой человек приложил руку к сильно бившемуся сердцу, готовому, казалось, выпрыгнуть из груди. – Чтобы не разочаровать вас, я буду стараться. Обо мне еще услышат.

– Не сомневаюсь. – Она кивнула и присела на скамью, подобрав край длинного бежевого платья. – Садись рядом, мне нужно с тобой поговорить. Видишь ли, дорогой, эта должность, безусловно, неплохая, но есть кое-что гораздо лучше.

Он открыл рот и стал похож на вытащенную из воды рыбу:

– Лучше?

– Вот именно. – Она шутливо хлопнула его по колену. – Что бы ты сказал, если бы тебя назначили начальником Нерчинского рудника? Далековато, правда, Сибирь, но зато другие карьерные возможности и – что немаловажно – совсем другие деньги.

– Начальником Нерчинского рудника? – Он стал заикаться от волнения. – И-и-и эт-то возможно?

– Конечно, иначе я не стала бы об этом и говорить. – Ольга посерьезнела. – Только, как ты понимаешь, восемь тысяч за такую должность – просто смехотворно.

– А сколько она может стоить? – прошептал он.

– Сорок тысяч, милый, – спокойно ответила баронесса, – и ни на рубль дешевле. Даже я со своими связями не могу уменьшить эту сумму. Найдется много охотников пожертвовать гораздо больше. – Она сделала многозначительную паузу. – Видишь ли, вакансия только появилась, о ней пока никто не знает. Но когда узнают… Боюсь, у нас не будет шансов.

Женщина придвинулась к нему и посмотрела в его зеленые с коричневыми крапинками глаза:

– Мне важно знать здесь и сейчас, готов ли ты, скажем, в три дня собрать такую сумму? Если да, я немедленно иду в министерство и прошу, чтобы ее придержали, что деньги будут самое позднее дня через три. А если нет… – Она вздохнула. – На нет и суда нет.

Взволнованный, Гавриил откинулся на спинку скамейки. О должности начальника рудника он даже не мечтал. Простые смертные, по его мнению, на такие должности не попадали. А он был простым смертным. Был, пока не пришла эта богиня…

– У моих родителей есть небольшое имение в Орловской губернии, – проговорил он. – Я уверен, они заложат его, как только узнают, что у меня такие перспективы. Вот только не знаю, успеем ли мы за три дня.

Она покровительственно улыбнулась и погладила его по голове:

– А за это не беспокойся. Прежнему начальнику трудиться еще две недели. Главное, заверить, что деньги будут.

– Они будут, – твердо сказал Гавриил. Баронесса послала ему соблазнительную улыбку:

– Отлично, дорогой. Тогда мне нужно спешить в министерство.

– Да, да, конечно. – Он придержал ее за тонкую руку. – Но неужели мы сегодня больше не увидимся?

Ольга покачала головой:

– Сегодня – нет. К сожалению, ты не один просишь меня помочь тебе. Мне придется сбегать еще мест в пять, а потом вернется муж и будет ждать меня к ужину. Понимаешь, я должна вовремя появиться дома. Но дня через три… – Она сжала его локоть. – В общем, я дам тебе знать о встрече, если ты не известишь меня раньше о том, что деньги у тебя. Помни, дорогой, чем быстрее мы все провернем, тем лучше.

Он не осмелился на прощание поцеловать ее даже в щеку, она сама быстро обвила руками его по-мальчишески худую шею и чмокнула в губы.

– До свидания, дорогой. И поторопись.

Свечников бросился домой как безумный. Он застал отца в кабинете, где тот подсчитывал финансы семьи, для которой потеря восьми тысяч стала ощутимым ударом. Увидев сына, он улыбнулся, и его маленькое морщинистое лицо сделалось еще меньше.

– Ты был у баронессы, сынок? – спросил старик ласково.

Гавриил кивнул:

– Да, отец.

– И что же она сказала? Ты получил должность?

Свечников-младший замялся, не зная, как начать тягостный разговор. Старик забеспокоился, видя, что сын не торопится с ответом.

– Тебе отказали?

– Нет, нет, мне никто не отказывал, должность моя, но… – он вдохнул побольше воздуха, – наметились другие перспективы. Отец, тебе известно, сколько получает начальник рудника?

Водянистые голубые глаза старика загорелись.

– Она выбила тебе эту должность? Не может быть.

– Пока не выбила. – Молодой человек сделал ударение на первом слове. – Понимаешь, нарисовалась такая вакансия. У меня есть все шансы занять ее… За сорок тысяч.

Старик провел рукой по лбу, смахнув прядь седых волос.

– Сорок тысяч? И ты хочешь, чтобы я помог тебе их собрать? Но это огромные деньги, сынок.

Гавриил молчал: возразить было нечего. Отец постучал пальцем по столу с сильно поцарапанной полированной поверхностью.

– В то же время это единственный шанс выдвинуться. – Он заморгал. – Я найду эти деньги, мой мальчик, чего бы мне это ни стоило.

Свечников бросился в его объятия.

– Нам придется туже затянуть пояса, – прошептал Свечников-старший. – Но мы выстоим. Выстоим, сынок.

Он вызвал жену, чтобы сообщить ей о продаже имения и о своем намерении заплатить за должность. Бедная женщина всхлипнула, но взяла себя в руки, чтобы не показать охватившее ее волнение.

– Да, ты прав, ты прав, – проговорила она. – Гаврюше нужны эти деньги. Мы как-нибудь выкрутимся.

Через пять дней радостный Свечников встретился с Ольгой в том же парке и с гордостью передал ей пухлый конверт.

– Здесь сорок тысяч. Можно не пересчитывать.

Она улыбнулась тонко, доброжелательно, как всегда.

– Я рада, что ты отыскал их, мой дорогой. Я была уверена, что ты не упустишь такую возможность. По моей просьбе тебе приготовили предписание. Поверь, ты не пожалеешь. С завтрашнего дня должность твоя. Можешь отправляться в Сибирь, но учти: пока ты не вступил в должность, дорогу придется оплачивать тебе. Что делать, дорогой, так принято.

Он махнул рукой:

– Ерунда, я все оплачу. – Свечников помрачнел. – Значит, мы больше не увидимся? Во всяком случае, длительное время…

Ольга печально вздохнула:

– Что же нам остается, милый? Но ты будешь писать мне, рассказывать о своих успехах. Вот, – она порылась в сумочке и достала два листка бумаги. – Здесь предписание, все заверено печатями и подписями, мой дорогой. А это мой адрес. Помни, я очень-очень буду ждать твоих писем.

Он поцеловал бумажку, пахнувшую духами, и сунул в карман пиджака.

– Я обязательно напишу!

Женщина отвернулась, будто в сильном волнении, кусая губы.

– А теперь иди, иди.

– Один поцелуй, – попросил Гавриил, потянувшись к ней. – Всего один, на прощанье.

– Если я прижмусь к тебе, то уже не отпущу. – Она щитом выставила вперед руки. – Умоляю, иди собираться.

Гавриил кивнул и быстро пошел по аллее, не оглядываясь. У него не хватило смелости задать вопрос, который так и вертелся на языке: если он многого добьется, станет состоятельным человеком, есть ли у него шансы увести от мужа-генерала прелестную Ольгу? Впрочем, пока и спрашивать преждевременно. Он еще ничего не добился, даже не вступил в должность. Ну, ничего, он докажет, о нем еще услышат…

А потом – ужасная дорога на перекладных, грязь, пот, комары, мухи… Несвежее белье, грязные ногти, нечищеные зубы… Свечников подумал, что все преодолел, осталось каких-нибудь полкилометра – и он у цели. А дальше… Дальше деньги, положение в обществе и любимая женщина.

Гавриил встал с пенька, застонав: болели натруженные ноги, дергали мозоли. Он стиснул зубы и зашагал дальше. Вскоре показались какие-то строения, судя по всему, Нерчинского рудника, и, дойдя до ближайшего, молодой человек бросил узелок на траву и блаженно развалился рядом.

– Что надо-то? – послышался над ухом надтреснутый голос, и, подняв голову, Свечников увидел пожилого мужичонку в дырявой телогрейке. «Сторож», – подумал он и приказал:

– Ну-ка, братец, принеси-ка мне холодной водички, да поживее.

– А ты кто будешь-то? – поинтересовался сторож, пристально глядя на незнакомца.

– А я новый начальник, – представился Гавриил. – Давай, дядя, поторопись. Я устал с дороги.

Он не обратил внимания на удивленное лицо сторожа, разлегся на свежей травке и, закрыв глаза, принялся мечтать, как он, в новом французском костюме, купленном не где-нибудь, а в самом Париже, встретит на Невском красавицу Ольгу. Она удивится… Или не удивится, а он…

– Вы кто такой будете? – раздался незнакомый глухой голос, и Свечников, вернувшись в реальность, увидел молодца лет тридцати. Сзади стоял сторож.

Гавриил вскочил и приосанился:

– А вы сами кто будете?

– Я приказчик рудника, – отозвался мужчина, шмыгнув длинным носом.

– А я новый директор, – Гавриил прищурился, ожидая почитания. Но, к его изумлению, молодец не повел и бровью.

– Новый начальник? – В его голосе звучало неподдельное удивление. – Первый раз слышу. А документик имеется?

Свечников протянул паспорт и предписание. Приказчик бегло просмотрел паспорт и уставился на казенную бумагу. Да, на ней действительно черным по белому было написано, что такой-то назначается директором Нерчинского рудника, стояли подписи и печати, но такие подписи и печати приказчик видел впервые.

– Да это фальшивка, милостивый государь! – крикнул он, багровея. – Как вы посмели явиться с ней сюда? Вы что, считаете всех идиотами?

– Фальшивка? – Свечников скрипнул зубами. – Да вы сами как смеете мне такое говорить? Мне дали этот документ известные люди…

– А я говорю вам, что ваши люди – мошенники. – Приказчик сплюнул. – Поэтому прошу вас покинуть нашу территорию.

Он, здоровенный, шире Гавриила в плечах раза в полтора, наступал на исхудавшего горного инженера, и тот, размахнувшись, попытался влепить нахалу пощечину. Но силы его были на исходе. Дюжий приказчик уложил его на землю одной левой и приказал сторожу гнать самозванца взашей. Когда Гавриил пришел в себя, он сжал кулаки, чувствуя налипшую грязь, и заплакал, как в далеком детстве.

Сердобольный сторож принес ему краюху хлеба и чай и, выслушав горестную повесть бедолаги, предложил поработать проходчиком в шахте за двадцать пять целковых в месяц. И Гавриил согласился, потому что за пять рублей до Петербурга еще никто не доезжал. Длинными сибирскими ночами, сидя в бараке и отгоняя звеневших комаров, Свечников старался убедить себя, что баронесса, женщина, которую он любил больше жизни, оказалась обычной мошенницей и выдала вместо предписания ею же и состряпанную «филькину грамоту», – и не мог. Вспоминая сочные губы Ольги, ее доброжелательную тонкую улыбку, Свечников шептал: «Неужели?» – и пламя свечи, сбитое его дыханием, колебалось, словно само не верило в это.

И лишь Ольга Зельдовна, получив сорок тысяч только от одного Свечникова – ей удалось обработать шесть таких же простофиль, – радовалась и продумывала новую аферу. Она не жалела мужчин. Она их ненавидела и знала, что это мошенничество сойдет ей с рук. Пусть обращаются в полицию, у нее там свой человек, которому не далее как вчера женщина отвалила хороший куш. Если ее и вызовут на свидание с теми, кого она облапошила, Ольга будет смотреть на них невинными глазами и все отрицать. Она – баронесса, относится к сливкам общества, а кто такие они? Кому поверят? А кроме того, господа, где расписки? Какой нормальный человек даст незнакомой женщине такие большие суммы? Да это полная клевета!

Ольга провела расческой по волосам, и ее черные глаза загорелись дьявольским огнем. Новая афера должна быть монументальнее этой. Уж она постарается.

Глава 34

Южноморск, наши дни

Морозов и Ротов сидели в кабинете и мирно пили чай с печеньем. Их коллеги, заходя к ним и наблюдая чаепитие, всегда смеялись, потому что, несмотря на общие интересы, вкусы друзей были совершенно разными. Сергей пил только зеленый чай, утверждая, что это источник витаминов и антиоксидантов, Ротов зеленый чай терпеть не мог, называл его недоразумением и предпочитал крепкий черный. Спортсмен Морозов ненавидел печенье с различными добавками и ароматизаторами наподобие вкуса топленого молока, с пеной у рта доказывая, что это канцерогены, сокращающие человеческую жизнь. Николай, напротив, смотреть не мог на галетное, сухое печенье, в изобилии поглощаемое его приятелем. На столах друзей стояли вазочки с разным печеньем, а в заварных чайничках поджидал разный чай.

Стоит ли говорить, что коллеги любили у них бывать! Оперативники могли удовлетворить любой вкус, хотя и не ставили перед собой таких целей.

– Борисыч что-то не приходит, – сказал Николай с набитым ртом, стараясь протолкнуть пищу глотком сладкого чая (в отличие от приятеля он клал в стакан не менее четырех ложек и не боялся заработать диабет). – Я думал, они с Костей быстро что-нибудь накопают.

– Быстрота нужна сам знаешь когда, – рассудительно ответил Морозов, смакуя сухое печенье. – Если забыл – напоминаю: при поносе и при ловле блох.

– Но я же не собираюсь их торопить. – Ротов с сожалением посмотрел под ноги, на крошки под столом (его девушка всегда ругала оперативника за неаккуратность). – Пусть работают.

– Работа не волк, в лес не убежит, – усмехнулся Морозов, и в это время дверь с шумом открылась, и Борисыч колобком вкатился в кабинет.

– От вас, может, и не убежит, – буркнул он и положил на стол Сергея исписанные листы. – А у меня не такие бездельники.

– Кого бездельниками называешь? – обиделся Николай. – Мы вчера до сумерек копали. И накопали, так ведь?

– Ну так. – Будкин подошел к столу Морозова, потому что разделял его вкусы, взял пустую кружку, всегда стоявшую «на всякий случай», налил в нее заварку, кипяток и ухватил двумя пальцами-сосисками галетное печенье.

– Если вы надеялись, что я вам сообщу кое-что интересное, то постараюсь вас не разочаровать, – торжественно объявил он. – Так вот, слушайте, ребятки. Обрывок документа оказался не старинным, а поддельным.

Несколько крошек упало на пол из открытого рта Николая.

– Что ты сказал? – прошептал он, бледнея.

– Я думал, ты меня услышал, – невозмутимо отозвался эксперт. – Но повторяю для тупых. Эта бумага была состарена искусственно. И бумага, и чернила. Да, в словах встречаются буквы, давно уже не употребляющиеся в русском языке. Но я уверен, если бы у вас был этот пресловутый дневник, какой-нибудь профессор филологии, лингвист, отыскал бы там кучу ошибок. Думаю, тот, кто подделал этот документ, рассчитывал на незнающих людей, вроде нашего краеведа.

Морозов подавился чаем и закашлялся. Ротов, бросив на него беглый взгляд, обратился к Борисычу:

– А как можно состарить бумагу?

– О, существует очень много способов. – Будкин усмехнулся. – С помощью микроволновки, молока, электроприборов и так далее. Но, ребята, вы поняли, для чего кому-то понадобилось это делать?

– Ты не в курсе, что в Ломоносове найден труп одной старушки – божьего одуванчика? – поинтересовался Николай. – Накануне смерти она продала дневник своей родственницы Ольги фон Шейн нашему покойному Илларионову. Кстати, старушку убили. Кто-то запытал ее до смерти.

Выпуклые глаза Борисыча, казалось, вообще вылезли из орбит от удивления.

– За что же? – осведомился он. – Она отказывалась говорить, кому продала дневник?

– Судя по всему, сказала, потому что Илларионова убили раньше, – отозвался Ротов. – У нас с Потаповым и коллегой из Ломоносова другое предположение: преступник каким-то образом узнал, что драгоценности у нее, и попытался выяснить, где она их прячет. Похоже, и тут старушка попробовала направить его по ложному следу: сказала, что положила их в гроб внучки. Он пришел на кладбище, разрыл могилу, покопался в гробу, но ничего не нашел.

– Откуда вы знаете, что не нашел? – удивился эксперт.

– Твои коллеги из Ломоносова заявили, что время смерти Ивановой не совпадает со временем нападения на сторожа, – пояснил Морозов. – Она умерла несколькими часами позже. Исходя из этого, мы и предположили, что убийца остался ни с чем.

– Значит, никаких драгоценностей не было, – задумчиво проговорил Борисыч. – Впрочем, поживем – увидим. – Он довольно крякнул. – Ребята, это не все, о чем я хотел вам сказать. Есть кое-что интересное и по шинам. Да, они, несомненно, принадлежат внедорожнику. Марку мне определить, естественно, не удалось, но замечу, что правое заднее колесо подцепило гайку, которая застряла в протекторе. Если у вас будут подозреваемые, проверьте шины их автомобилей.

– Бедняга! – усмехнулся Морозов. – Мало того, что злосчастное колесо проехало по краске, оно еще и налетело на гайку.

– Из всех фигурантов по делу у нас только один владелец внедорожника, – проговорил Николай, запуская пятерню в черные волосы. – Мы его не проверяли, потому что у нас не было причин ему не верить. Он предприниматель, человек обеспеченный, в отличие от брата не верящий в разные древние истории.

– А почему вы так решили? – изумился Будкин, и его широкое лицо приняло обиженное выражение. – Помните мультфильм «Золотая антилопа»? Что ей говорит великий раджа? Денег не бывает слишком много.

– А это верное замечание, – Ротов повернулся к приятелю. – Почему бы нам действительно его не проверить? Мы ведь даже не поинтересовались, где он был, когда убивали его брата.

– Вот вам и задание на сегодня, – усмехнулся Борисыч. Оперативники переглянулись:

– Что, Серега, наведаемся к товарищу Илларионову? – спросил Николай. Морозов встал с обреченным видом:

– Поехали, друг. – Он подошел к Борисычу и похлопал его по широкому плечу:

– Спасибо тебе, дорогой. Век будем помнить. Умеешь ты, как Ленин, указать верную дорогу.

– Таки да, – ухмыльнулся эксперт и поклонился. – Не прощаюсь. Обещайте рассказать мне обо всем, когда придете.

– Обещаем, – хором ответили мужчины, и троица вышла из кабинета.

Глава 35

Санкт-Петербург, 1905

Ольга прохаживалась по просторному помещению, стены которого сплошь украшали картины великих мастеров, и самодовольно улыбалась. Художественный салон она открыла совсем недавно, и вот о нем уже говорила столица. Она постаралась, чтобы люди получали эстетическое наслаждение. Ну а те, у которых кошельки раздувались от лишних денег, могли приобрести что-нибудь на свой вкус. Благо обилие полотен удовлетворяло любые желания. Довольный успехом жены, к ней подскочил красный взъерошенный генерал.

– Леля, ты молодец. Такого художественного салона в Санкт-Петербурге еще не было.

– И не будет, когда я решу его закрыть, – отозвалась она.

– Три высокопоставленные особы хотят с тобой поговорить, – задыхаясь от волнения, произнес он. – Разумеется, о покупке картин.

– Ну так почему же они медлят? – удивилась женщина. – Веди их к столику с шампанским, и мы заключим сделки.

Фон Шейн еще раз с восхищением посмотрел на жену. Черт возьми, и повезло же ему в жизни! Леля не только красавица, но и умница. Смешно припадая на правую ногу, он побежал к столику, Ольга шествовала горделиво, медленно поворачивая черноволосую голову на лебединой шее и кланяясь гостям. Три покупателя, представительные мужчины, ждали ее у столика с шампанским, держа в руках бокалы, наполненные золотистым напитком. Одного из них она сразу узнала: это был советник Алексей Петрович Павлоградский. Остальные тоже принадлежали к сливкам общества, и она неоднократно встречалась с ними на вечерах. Павлоградский потянулся к ее руке:

– Дорогая Ольга Зельдовна, мы с восхищением взираем на творение ваших ручек, – проговорил он елейно. Ольга потупилась, опустила ресницы, как настоящая скромница:

– Вы мне льстите, господа. Если бы я сама создала эти великие полотна, тогда с радостью выслушивала бы комплименты. Но я всего лишь посредник между талантом и его ценителями. Но давайте к делу. – Она посерьезнела. – Муж сказал, вы хотели бы приобрести картины?

Павлоградский отошел в сторону, как бы давая понять, что поговорит с ней с глазу на глаз, а двое других, князь и граф, уже присмотрели Рембрандта. В цене сошлись быстро, даже Ольга удивилась их прыти.

– Мы переживаем непростое время, – пояснил граф, худой, белобрысый, с болезненным румянцем на вытянутом лице. – Сейчас, как никогда, нужно вкладывать деньги в надежные предприятия. Как вам известно, баронесса, мало кто доверяет банкам. Они лопаются, как воздушные шарики. По моему мнению, картины и золото – превосходное вложение капитала. Правду говорят, что полотна с каждым днем поднимаются в цене?

Ольга кивнула:

– Ну разумеется, господа. Ваши речи и ваши решения очень разумны. Я прикажу, и вам тотчас же упакуют картины.

Князь и граф переглянулись, обрадованные возможностью быстро совершить сделку. Попросив своего помощника уладить все дела, Ольга повернулась к советнику, который скромно стоял у стены, прислушиваясь к их разговору.

– А вы что же, Алексей Петрович? Пока еще ничего конкретного не выбрали?

– Мне очень хотелось бы приобрести что-нибудь кисти Гойи, – признался Павлоградский. – Но я не вижу ни одного полотна.

Она наклонила голову, огорченно надув губы.

– Не знаю, почему на Гойю такой спрос. Не далее как вчера забрали последние две картины. Но… – женщина шутливо подняла указательный палец, – для вас у меня кое-что найдется. Будьте добры, пройдите со мной.

Они миновали главные залы и подошли к неприметной двери. Ольга открыла ее маленьким ключом и поманила Павлоградского:

– Да войдите же, не бойтесь. Здесь хранятся полотна, которые только прибыли к нам, но еще не были выставлены.

Советник торжественно переступил порог, с удовольствием вдыхая неповторимый запах старины. Баронесса быстро подошла к одной из картин и сдернула покрывало. Павлоградский охнул и зажмурил глаза. На белоснежной постели лежала полуобнаженная женщина в лавровом венке, улыбаясь, как Джоконда. Руку великого мастера невозможно было не узнать.

– Недавно прислали из Парижа, – пояснила баронесса. – Ну, господин советник, решайте, берете или нет?

Он глотнул, острый кадык заходил на тонкой шее.

– И вы еще спрашиваете? Конечно, беру.

– Отлично. – Ольга Зельдовна сразу превратилась в деловую женщину. – Теперь давайте о цене. Я не возьму с вас много, мне дорога ваша дружба. – Она назвала сумму, которая действительно была гораздо ниже ожидаемой. Алексей Петрович прищурился:

– А вы не продешевили, Ольга Зельдовна?

Баронесса кокетливо улыбнулась:

– Я же сказала, чем руководствуюсь при продаже.

– Я прибавлю вам еще пару тысяч, – решил Павлоградский. – Когда можно забрать картину?

– Да хоть сейчас, – разрешила женщина. – Деньги можно и завтра.

Алексей Петрович поцеловал ее руку и задержал в своей.

– Сегодня, дорогая моя, сегодня. Никаких завтра. Вы сделали мне превосходный подарок. К тому же я готовился к покупке. Нужная сумма при мне.

К госпоже фон Шейн немедленно перекочевала пухлая пачка денег, и советник забрал полотно. Он спускался по мраморным ступеням салона в прекрасном расположении духа. Экипаж ждал его у входа. Мужчина думал о том, как поразится жена, узнав, что в салоне баронессы нашелся Гойя. Кроме того, покупка была выгодной. Никто ни на одном аукционе не продал бы ему дешевле.

Он едва дождался момента, когда экипаж доставил его домой, огорчился, услышав, что госпожи Павлоградской нет дома, зашел в гостиную, решив полюбоваться покупкой в одиночестве, поставил ее на диван, разместив так, чтобы свет из окон выгодно падал на полотно, и сдернул белое покрывало. Сначала бедный советник не понял, почему на покрывале отпечатались какие-то пятна, будто от краски. Может быть, это старые пятна? Он приблизился к картине и осторожно потрогал ее. Что за черт? Полотно показалось ему сырым, словно кто-то писал его совсем недавно и краски еще не успели просохнуть. Но этого не может быть! Мужчина придирчиво осмотрел палец, и его худшие предположения подтвердились. На пальце тоже остались следы.

Закричав от негодования, советник принялся скрести по полотну, почти не соображая, что делает, и вскоре под краской стали проступать черты другой картины, пошлой и безвкусной, явно не относившейся к шедеврам живописи. Советник побледнел и затрясся. Он вспомнил слухи о баронессе, давно гулявшие по столице. Ее называли самой настоящей мошенницей, но ему в это верилось с трудом. Богатство, положение в обществе! Ум, образованность, известный муж. Зачем же мошенничать? Генерал и так не чаял в ней души и давал денег столько, сколько она просила. Баронесса постоянно ездила за границу, на дорогие курорты. Нет, такие люди не станут добывать деньги неправедным путем. Если они нормальные, конечно. А госпожа баронесса никогда не производила впечатление неадекватной. Неужели он был так слеп, так ошибался в ней? Застонав, советник опустился на диван рядом со злополучной, никому не нужной картиной. Если это не ошибка, мошенницу следовало наказать. Да, она взяла с него небольшую сумму, две тысячи он приплатил сам, но даже эти деньги грешно было дарить аферистке!

Ударив кулаком по полотну, Павлоградский захотел немедленно вернуться в салон, бросить картину на пол и унизить при всех женщину, чье смазливое личико всегда располагало к себе. Он завернул лже-Гойю и уже собрался выйти из дома, как вдруг снова застонал, бросил картину на пол и, опустившись рядом, отчаянно замолотил кулаками по дорогому ковру. Эта тварь, баронесса, всучивая ему подделку, все хорошо рассчитала. Ни одна живая душа не видела, как он брал картину, как давал ей деньги. А значит, у него нет никаких доказательств ее обмана. Она просто рассмеется ему в лицо, и все гости художественного салона тоже посмеются вместе с ней. И он, он, статский советник Павлоградский, сделается посмешищем города. Нет, он туда не пойдет, об этом не может быть и речи. Лучше подождать, пока мошенница не облапошит еще какую-нибудь важную особу. И только потом, потом… Он зарылся лицом в мягкий ворс ковра и завыл, как раненый зверь.

Глава 36

Санкт-Петербург, 1905

Ольга прикрыла салон довольно быстро, не дожидаясь неприятностей. Она прекрасно понимала: как веревочке ни виться, все равно конец найдется. Женщина предвидела, что советник Павлоградский и еще несколько человек, рангом пониже, которым тоже удалось всучить подделки, причем довольно грубые, не отправятся в полицию. Во-первых, у них не было никаких доказательств, только их слово против ее, во-вторых, большинству посетителей она продала подлинники, и они остались очень довольны. Честная продажа принесла мизерный доход, но он с лихвой компенсировался мошенничеством. Бизнес госпожи фон Шейн продолжал приносить деньги.

Помня о том, что в смутное время лучше всего не держать в доме или в банке купюры, она скупала золото и бриллианты и прятала в шкатулке в тайнике. Муж об этом, разумеется, ничего не знал, не знал он и о том, что каждый вечер женщина запиралась в комнате, чтобы, открыв заветный ларец, полюбоваться бриллиантами. Странно, но они не приносили успокоения, не требовали от нее начать жить честно. Наоборот, перебирая кольца и серьги, она вспоминала тот далекий и злополучный день, когда княгиня Раховская обвинила ее в воровстве, как Мишель почти сразу предал ее, и клялась отомстить всем. Но не всем вообще, конечно, только мужчинам, к которым баронесса испытывала почти звериную ненависть. Она притворялась влюбленной, когда ей это было выгодно, и ни один человек не раскусил актрису, не бежал от нее, все попадались в ловко расставленные сети.

– То ли еще будет, дорогие мои, – шептала она, примеряя диадему. – То ли еще будет. Это еще цветочки, господа.

Напрягая мозг, она думала о следующей афере, но пока, в ожидании крупного дела, продолжала выступать в роли ветмитлера, торгуя должностями – настоящими и вымышленными и не брезгуя ничем.

Однажды знакомый граф попросил ее пристроить отставного капитана, участника Крымской войны, довольно пожилого человека. Баронесса любезно согласилась, назначила встречу, и когда перед ней предстал старец с горделивой осанкой, с лицом, обезображенным толстым багровым шрамом, она любезно предложила ему сесть, угостила чаем с крендельками и принялась расспрашивать, что привело его к ней. Держа кружку дрожавшей рукой, старик начал рассказывать, и из его красноватых глаз полились слезы. Судьба почему-то оказалась жестокой к этому человеку. Когда-то, так давно, что, казалось, это случилось в другой жизни, у него была семья – жена и дочка. Чахотка унесла обеих, осиротив его, вражеские пули сделали его инвалидом, пенсия от государства не позволяла сводить концы с концами, и он обратился к сыну своего боевого товарища, к сожалению, уже почившего, чтобы тот помог пристроиться на любую работу. Баронесса слушала сочувственно, изредка кивая, и старику показалось, что он давно не встречал такой красивой и понимающей женщины.

– Я знаю, что за должность придется заплатить, – прошамкал он. – И я готов с условием, что все вернется мне довольно скоро, иначе я лишусь куска хлеба и крыши над головой. – Он протянул Ольге конверт. – Держите. Здесь три тысячи. Все, что у меня есть. Я заложил даже свои ордена и медали.

Баронесса вздохнула и дотронулась до его коричневой руки.

– Милый мой, – она произнесла это так проникновенно, что старик зашмыгал носом от умиления, – конечно, конечно, я помогу вам. У меня есть на примете хорошая должность. Разумеется, она стоит дороже, но вы герой, и я внесу за вас необходимую сумму. Одной серьезной компании требуется человек, представитель. Компания занимается недвижимостью, и ваши обязанности будут состоять в том, чтобы осматривать дома, приготовленные к продаже, информировать будущих хозяев и ждать от них деньги для совершения сделки. Ничего сложного даже для человека в возрасте, я полагаю. – Женщина послала старику обворожительную улыбку. – Вы готовы?

Старик упал на колени:

– Божественная! Вы спасаете мне жизнь!

Баронесса недовольно поморщилась:

– Немедленно встаньте! Как не стыдно! Вы, герой войны, ветеран, – и стоите на коленях перед обычной женщиной.

Она помогла ему подняться, и он припал к ее руке. Ольга аккуратно отняла ее и, открыв кошелек, сунула в руки ветерану сто рублей:

– Ехать придется до Варшавы. Это вам на проезд. – Она придвинула к себе листок бумаги и что-то черкнула на нем: – Это адрес дома, который нужно хорошо осмотреть. Вы не должны обманывать будущих хозяев, и если вам что-то не понравится, ваша задача – обязательно информировать их.

Ветеран склонил перед ней седую голову:

– Я все понял. Я вас не подведу, богиня.

Как молодой, он ринулся на улицу, а госпожа фон Шейн лишь ехидно улыбнулась вслед.

Несмотря на то что до Варшавы было не так уж и далеко по сравнению с Сибирью, куда женщина отправила несчастного Свечникова, пожилой человек ужасно устал, прежде чем прибыл на место. Дом, добротный, в два этажа, построенный в стиле барокко, ему понравился, и он, тут же настрочив письмо баронессе, стал ждать денег, чтобы приобрести его, а заодно забрать свои комиссионные – десять тысяч. Бедняга давно не видел такие деньги и поэтому ждал их с нетерпением, но проходили дни, недели, а из Санкт-Петербурга не было ни ответа, ни привета. Капитан несколько раз писал очаровательной Ольге Зельдовне, думая, что что-то случилось с предыдущими письмами, однако ответа по-прежнему не было, и, истратив последний рубль, он пешком, как когда-то Ломоносов, надеясь на добрых людей, отправился обратно.

Добравшись до столицы, несчастный, в чем был, грязный, пропахший потом, с длинными седыми нечесаными космами, поплелся к баронессе. Капитан застал ее в саду и кинулся в ноги, умоляя отдать три тысячи, без которых ему не жить, но Ольга Зельдовна прищурилась, удивленно посмотрев на него, и приказала садовнику:

– Выгони этого сумасшедшего. Он несет какую-то чепуху. Я впервые в жизни его вижу.

Садовник Герасим, высокий, с широченными плечами, взял старика за шиворот, морщась от крепкого запаха пота, и толкнул, придав бедняге ускорение пинком. Обессилевший капитан растянулся на земле и зарыдал. Он понял, что деньги его уплыли безвозвратно вместе с надеждами на безбедную и счастливую жизнь. Послав баронессе проклятия, несчастный зашагал по дороге, сильно припадая на правую ногу, которую повредил при падении. За углом он оглянулся: баронесса не смотрела ему вслед, она уже вычеркнула его из своей жизни. Немного постояв у небольшой березы с кривым стволом, капитан приосанился. Он принял, как ему показалось, единственно правильное решение.

Ольга прочитала в газете, что в Неве выловили тело старика с длинными седыми волосами, неухоженного, судя по всему, без определенного места жительства, и улыбнулась про себя. Она сразу догадалась, кем был этот несчастный, но в ее холодной душе ничто не шевельнулось. Смерть? Что ж, пусть будет смерть. Мужчины, эти мерзкие похотливые животные, недостойны жить. Чем больше их она сведет в могилу, тем лучше.

Глава 37

Южноморск, наши дни

Оперативники не поехали к дому Илларионова, а направились к нему в офис. Хозяина на месте не оказалось, он, по словам заместителя, уехал на встречу с потенциальными клиентами, и Морозов, в отличие от Ротова, даже обрадовался этому обстоятельству. В отсутствие шефа подчиненные всегда становились более разговорчивыми, и порой полицейским удавалось получить очень полезные сведения.

Заместитель генерального директора, то есть Илларионова, Петр Васильевич Мацарев, пожилой полный мужчина лет шестидесяти с белым одутловатым лицом, страдавший одышкой, пригласил их к себе в кабинет и предложил чаю. Оба отрицательно покачали головами, вспомнив о выпитых с утра десяти стаканах, и, усевшись на стулья, принялись рассматривать кабинет. Судя по всему, у начальника и его заместителя он был один на двоих. Нигде не было заметно присутствия длинноногой, уверенной в себе секретарши (они имеются у всех солидных бизнесменов), и друзья сделали вывод, что офис состоит из одной комнаты и сам бизнес Илларионова явно переживает не лучшие времена.

– Петр Васильевич, – начал Сергей, заметив, как заместитель нервно вытирает вспотевшее лицо, – вы догадываетесь, зачем мы сюда пришли?

Мацарев покачал головой:

– Честно говоря, понятия не имею. Никаких проблем с законом у нашего предприятия не было.

– Скажите, а как вообще обстоят дела в этой фирме? – поинтересовался Николай, закинув ногу на ногу. Петр Васильевич помрачнел:

– На данный момент хуже некуда. Видите ли, у нас появилось много конкурентов с большими возможностями. Илларионов не хочет продавать бизнес, хотя они уже просили его об этом, пытается удержаться всеми силами, но у него это плохо получается. – Он закатил глаза. – Когда-то у нас был просторный пятикомнатный офис с секретаршей. Я, менеджеры, бухгалтер имели свои кабинеты. А потом наступили трудные времена, людей пришлось уволить и снять вот эту комнатушку. Мы с шефом делаем огромную работу, которая никак не под силу двоим. Но другого выхода у нас нет.

– А есть возможность спасти бизнес? – подал голос Морозов.

– Нужны большие деньги, чтобы что-то модернизировать, – с горечью отозвался Мацарев. – Мы поставляем электронику не самого хорошего качества и поэтому терпим убытки. Деньги позволили бы нам заключить договоры с другими поставщиками и брать лучшее.

– Значит, деньги все-таки нужны, – констатировал Николай, рассматривая свой ботинок. – А вы не пробовали взять кредит?

Заместитель скривил полные губы.

– На нас висят два кредита, – признался он. – Это еще одна головная боль. Нет прибыли – нет денег. Нам с Илларионовым совершенно нечего отдавать.

Оперативники снова переглянулись.

– Скажите, а что ваш шеф делал шестого июня? – резко спросил Морозов. Петр Васильевич съежился, сморщился, будто сдулся:

– А почему вы спрашиваете?

– В этот день был убит его двоюродный брат, – вставил Сергей. – Неужели он вам об этом не рассказывал?

Белые полные руки Мацарева задрожали.

– Убит? – Он тяжело задышал. – Как убит? Я знаю о смерти его брата и о том, что, кроме Платона, хоронить брата некому, но шеф не говорил мне, что он убит.

Ротов кивнул:

– Да, это было убийство, причем жестокое. Так где был ваш шеф?

– В девять часов в офисе, это я повторю при свидетелях, – заявил Мацарев и снова протер лицо платком. – Мы ждали поставщика. Вот вам еще один свидетель. Но… Неужели вы его подозреваете? Это смешно, наконец.

– Пока Илларионов проходит как свидетель, – заверил его Николай, и оперативники встали. – Что ж, спасибо вам за ценные сведения. Скажите, а когда появится ваш шеф?

Петр Васильевич смутился:

– После переговоров он может поехать домой, – признался он. – Когда в офисе делать нечего, мы разбегаемся. Вам лучше подождать его у его дома.

– А бывает так, что вы по нескольку дней не появляетесь здесь? – поинтересовался Сергей. Мужчина ответил не задумываясь:

– Конечно. В наших домашних компьютерах вся документация, и мы вполне можем работать удаленно.

Морозов сжал огромные кулаки с такой силой, что захрустели суставы.

– Вы не помните, четвертого, пятого и седьмого июня ваш шеф был в офисе? – Он облокотился на стол и посмотрел заместителю в глаза.

– Кажется, в эти дни мы не выходили на работу. – Мужчина почесал лысеющую макушку. – Да, Платон звонил мне, он приболел и собирался поработать дома. Я даже обрадовался возможности побыть с семьей. Новых клиентов не предвиделось, и делать было нечего.

– Вы нам очень помогли. – Друзья пожали Маца-реву руку и вышли на улицу.

– Вот и подозреваемый для нашего полковника, – радостно объявил Сергей, поднимая руки к солнцу. – По-моему, подходит по всем статьям. С деньгами у братца-предпринимателя оказалось хуже, чем у краеведа: по уши в долгах, но при этом мечтает спасти бизнес. – Он хлопнул Ротова по спине так сильно, что бедняга поморщился. – Коля, мы немедленно едем к нему домой и первым делом осмотрим машину. Если найдется пресловутая гайка и остатки краски – этот парень наш.

– Давай позвоним командиру и скажем, что появился подозреваемый, которого раньше почему-то не подозревали. – Сергей рассмеялся своему каламбуру и достал телефон: – Может быть, и у Андрюхи есть что-нибудь новенькое.

Глава 38

Одесса, 1905

Оленька сидела на скамейке, с удовольствием подставляя лицо лучам по-летнему палящего солнца. В отличие от многих дам она любила принимать солнечные ванны, ее смуглая кожа не сгорала, не сползала клочьями, а становилась темнее и привлекательнее. Солнце нисколько ее не старило, даже, как ей казалось, делало моложе, наверное, в благодарность за любовь. Впрочем, как петербурженке не любить солнце? В ее городе оно редкий гость, чаще всего безуспешно пытавшийся разбить свинцовые тучи. Как же хорошо южанам! Пожили бы они в таком промозглом климате. Однако чудаки-южане не понимали, в каком благословенном краю живут, и наперебой задавали ей вопросы о столичных магазинах, модах, премьерах. Она с радостью отвечала, чувствуя себя на ступеньку выше, декламировала стихи модных поэтов, свободно говорила по-французски и по-английски, шутила, причем так остроумно, что самые известные остряки снимали перед ней шляпы, и давно прослыла приятнейшей, красивейшей и образованнейшей женщиной. Ей заглядывали в рот, за ней толпами ходили ухажеры, но она казалась неприступной и поэтому еще более желанной.

Вот и сейчас на скамейке возле моря Ольга сидела не одна. Слева вальяжно развалился барон Ламбер, малый лет тридцати из некогда богатого и знатного, но уже обедневшего рода, промотавший все, кроме титула. Справа, стараясь при каждом удобном случае коснуться своей соседки, расположился князь Щебетов, маленький, сморщенный человечек лет сорока, довольно богатый и известный в светском обществе.

– Значит, вы любите нашу Одессу? – поинтересовался Ламбер, с восхищением глядя на красивые смуглые руки женщины с длинными пальцами с миндалевидными ногтями. – Ох, милая баронесса, если бы вы знали, сколько мошенников скитается по этим местам! – Он со смехом повернулся к князю. – Князь, я могу рассказать, как нас с вами развели на деньги?

Тщедушный сосед поморщился:

– Только не забудьте добавить, что вы заняли у меня, – процедил он. – Так что пострадавший, как ни крути, здесь один.

Ольга прерывисто задышала. Когда ей рассказывали о какой-нибудь афере, она чувствовала необычайное волнение.

– О, умоляю вас, расскажите! – Женщина взмахнула веером. – Прошу вас, господа, не томите!

Ламбер приосанился, кашлянул и начал:

– Докатилась ли до Петербурга слава Петра Мишица?

– Петра Мишица? – Ольга покачала головой. – Никогда о таком не слыхала. Чем же он так знаменит?

– Тем, что он – мошенник крупного масштаба, – хихикнул барон, а князь снова болезненно поморщился. – Нет, когда он приехал в Одессу, то произвел прекрасное впечатление. Такой образованный, воспитанный, с хорошими манерами, к тому же довольно смазливый. Такие всегда нравились женщинам. – Он сделал паузу, как бы желая увидеть реакцию соседки.

– И что же? – Женщина продолжала обмахиваться. – Что же натворил этот красавчик?

– Он всего-навсего открыл банк, – усмехнулся барон. – Впрочем, Петр назвал его довольно помпезно – «Морской кредит». Знаете, баронесса, первое слово в названии магически подействовало на одесситов. Уважаемые граждане нашего города понесли Мишицу свои средства, надеясь на хорошую прибыль. И что же вы думаете?

Ольга уже знала, чем закончится рассказ, но изобразила на лице живейший интерес. Ей действительно было интересно, что же стало с наглым мошенником.

– Банк лопнул на своем пике, и все потеряли свои деньги, – буркнул князь и стукнул тростью из слоновой кости, – а преступник сбежал. Кстати, по документам хозяевами являлись два подставных лица, два обычных одесских биндюжника. Им удалось сбежать при перевозке в тюрьму. Ходят слухи, что без Мишица не обошлось.

Ольга притворно вскрикнула:

– Какой ужас! И что же, этих негодяев не нашли?

Ее ухажеры покачали головами.

– Представьте себе, нет, – первым сказал князь. – Я полагаю, что Мишиц поделился с кем-то из полиции. В этом городе все мошенники, один на одном. Когда моя женушка закончит лечение грязями, вернусь в свой дом в Москве – и здравствуй, светская жизнь.

Баронесса снова принялась орудовать веером.

– Ах, эта светская жизнь – такая скука, – протянула она и зевнула, прикрыв рот ладошкой. – Одни и те же лица, одни и те же разговоры о подагре, новых приобретениях, моде. Иногда хочется выть от тоски.

Барон лукаво улыбнулся и подмигнул голубым глазом:

– Вот уж никогда не поверю вам, что такая женщина способна скучать. Кроме того, у вашего мужа есть деньги, не так ли? И много, достаточно для того, чтобы погрузиться в море развлечений.

Она шутливо ударила его веером по плечу:

– Нечего считать чужие деньги, дорогой барон, лучше иметь свои. Кстати, что касается денег. – Женщина внимательно посмотрела сначала на одного собеседника, потом на другого: – Вы слышали, что в вашем городе открывается новый банк? Кажется, «Империал».

Собеседники переглянулись и пожали плечами.

– Никогда не слышал, – ответил князь и вытер лоб батистовым платком. – Откуда вы знаете, баронесса?

Ольга сделала загадочное лицо.

– Это великая тайна, господа.

– Ну, пожалуйста! – Барон схватил ее за руку. – Лично для меня это очень важная информация. Мне нужны деньги, чтобы расплатиться с кредиторами.

– Учтите, денег я вам больше не дам, – буркнул князь и сморщил и без того морщинистое личико.

– О, право? – усмехнулся Ламбер. – Если желаете знать правду, в тот день вы просто встретились мне первым. Половина Одессы готова дать мне взаймы.

– А другая половина ждет, пока вы вернете деньги, – хмыкнул Щебетов. – Впрочем, полагаю, что в этом городе все же нашлись умные люди.

– Да ладно вам. – Барон снова повернулся к Ольге. – Ну прошу вас, баронесса, смилуйтесь, откройте тайну.

– Мне, собственно, известно только, что сами Романовы связаны с этим банком, – произнесла женщина. – Только, господа, умоляю вас…

Ламбер хлопнул в ладоши:

– Прекрасная информация, баронесса. Это означает, что деньги можно вкладывать без опаски. Сомневаюсь, что семья государя нас обманет. Впрочем, вы сами планируете сделать вклад? – обратился он к Ольге Зельдовне.

Она опустила длинные пушистые ресницы.

– Я и так сказала вам больше, чем хотела.

– Думаю, Ольга Зельдовна обязательно внесет деньги, – встрял князь.

Она расхохоталась, сверкнув белыми ровными зубами.

– Негодники! Вы выудили из меня слишком много. Ну ладно, бог с вами, открою еще одну тайну. Любая женщина должна иметь собственные деньги, собственные, понимаете? Иногда хочется приобрести вещи, которые… – Она махнула веером. – В общем, вы меня поняли. Я скопила приличную сумму и хочу заработать.

Князь радостно потер руки.

– Вот это уже другой разговор, дорогая баронесса. Надеюсь, вы не возражаете, если я тоже сделаю вклад?

– Ну, вы шутник, князь! – усмехнулась милая дама и встала. – Извините, господа, но мне пора. Я тоже на лечении, и у меня режим.

Кавалеры подскочили и подали ей руки.

– Позвольте вас проводить, – сказали они разом и рассмеялись. Ольга Зельдовна замотала хорошенькой головкой:

– Нет, нет и нет, господа. Я слышала, обо мне и так ходят всякие сплетни. Мне приписывают любовников, которых я и в глаза не видела. Представляете, если дойдет до мужа? Он запрет меня в нашем доме, и я не переживу этого.

– Что вы, дорогая Ольга Зельдовна! – Мужчины закудахтали, как курицы-несушки. – Но может, все-таки.

Госпожа фон Шейн подняла вверх тонкий пальчик:

– Нет, нет и еще раз нет. Впрочем, не огорчайтесь. Вечером встретимся на набережной.

Ухажеры повеселели.

– Обещаете? – Ламбер галантно приложился к ее ручке.

– Обещаю, негодник. – Она отняла руку и махнула на прощанье. – До встречи.

Баронесса будто летела по тротуару, и мужчины долго смотрели ей вслед.

– Обворожительная женщина, – прошептал Щебетов, загадочно улыбаясь. – И почему я не знал ее раньше?

– Я спрашиваю себя о том же, – буркнул Ламбер. – В отличие от вас я свободен.

– Только она замужем, а у тебя ни гроша за душой, – усмехнулся князь. – Ладно, пойдем по домам. Нужно немного вздремнуть перед обедом.

Мужчины раскланялись друг другу и разошлись в разные стороны. Они не видели, как минут через десять после их ухода из темной подворотни соседнего дома выпорхнула Ольга Зельдовна с щеголевато одетым господином отнюдь не благородного происхождения. Это был вор Лещ, подручный известного всей Одессе криминального авторитета.

– Ушли, – выдохнула женщина, обмахиваясь веером. – Я так боялась, что они попрутся следом.

– Действительно, ушли, – согласился Лещ и потрогал хрящеватый длинный нос. – Только, баронесса, место для разговора вы выбрали неподходящее.

– Да ничего я не выбирала! – процедила Ольга. – В отличие от тебя я не очень хорошо знаю город. Пойдем туда, где, как тебе кажется, нас никто не увидит.

Лещ кивнул и, схватив ее за руку, потащил куда-то вниз. Сначала они спускались по какой-то лестнице с выщербленными ступенями, потом по горному склону, через колючие кусты, которые больно ранили нежную кожу баронессы и рвали дорогое платье. Наконец они спустились к морю, к пакгаузам, и Лещ свистнул. Неожиданно из темных углов вынырнули две неприятные личности и подошли к ним.

– Мы вас слушаем, баронесса. – Лещ улыбнулся, показав гнилые редкие зубы, как памятники на старом кладбище.

– Я навела о вас справки. – Ольга смело посмотрела в мутные глаза вора. – Вы те люди, которые мне нужны.

Лещ взглянул на подельников, но их лица оставались непроницаемыми.

– Продолжайте, – велел он. – Нам о вас тоже кое-что известно.

– Я так и думала. – Госпожа баронесса улыбнулась. – Поверьте, это мне на руку. Я задумала провернуть одно дело здесь – стало тесно в Петербурге. Но одной мне это будет не под силу. Поэтому я хочу прибегнуть к вашей помощи.

Мужчины молчали.

– Уверяю, барыши мы поделим, и вы останетесь довольны, – произнесла она доверительно. – Кстати, барыши будут пропорциональны вашей помощи. Чем шикарнее мы все обставим, тем больше срубим.

Лещ ухмыльнулся. Ему было странно слышать такие слова от знатной воспитанной дамы, по которой вздыхали многие уважаемые люди города.

– Сначала хотелось бы узнать, что вы задумали, – сказал Лещ и почесал за ухом.

– Подобное предприятие уже организовывалось в Одессе, – начала Ольга деловито. – Организатором выступил Петр Мишиц. Я хочу повторить его успех.

Лещ замотал головой и сплюнул в серую пыль.

– Открыть липовый банк? А не много ли вы на себя берете, госпожа баронесса?

Ольга расхохоталась, и матерый уголовник удивленно смотрел на нее, не увидев и тени страха в волнующих черных глазах.

– Вы даже не выслушали мой план, господин как вас там, – холодно бросила она. – А мне порекомендовали вас как азартного и умного человека. Впрочем, если вам неинтересно, я могу уйти. Считайте, что этого разговора не было.

Она уже повернулась к нему спиной, но Лещ приказал:

– Стойте. Я вас внимательно слушаю.

– Вот это дело. – Щеки баронессы порозовели. – Я создам банк-пустышку, но уважаемые одесситы понесут туда деньги, вот увидите. Я уже бросила наживку, и ее заглотнули. Что мне нужно от вас? Мне нужна парочка отпетых уголовников, тупых, как караси, которые только и способны на то, чтобы выдать квитанции. В их пустых головах не должно зародиться и мысли о мошенничестве, о нас они тоже ничего не должны знать. И еще… – Она щелкнула пальцами. – Подберите таких, которые по своей глупости рано или поздно оказались бы в тюрьме. Согласитесь, с такими не жалко расставаться.

Лещ слушал баронессу и не верил своим ушам. Перед ним стояла красивая, воспитанная, образованная, уверенная в себе женщина из высшего столичного общества… В Одессе ее боготворили, говорили, что город сиротеет, когда она покидает его. И ни один не удосужился узнать ее лучше, ни один не докопался до темных сторон ее черной души. Ни один не подозревал, сколько цинизма и ненависти к людям в этом красивом теле. Лещ подумал, что начинает ее бояться. Да, от подобных дамочек лучше держаться подальше, но она предлагала неплохое прибыльное дело, и он решил попробовать. Конечно, львиную долю доходов – если одесситы действительно доверятся банку – она заберет себе. Как? Придумает что-нибудь, облапошит – в этом Лещ не сомневался. Но и его ребятам тоже достанется хороший куш. Если все получится.

– Все получится. – Баронесса обворожительно улыбнулась, будто прочитав его мысли. – Вы слышали обо мне не только хорошее, я в этом уверена. До этого мне все сходило с рук, я не сорвала ни одного дела. Верно?

Лещ растерянно кивнул и взял себя в руки.

– Что ж, – грязной ладонью он потрогал пылавший от волнения лоб, – кажется, я знаю, кто поможет нам. У меня на примете есть двое опустившихся бродяг. Их нужно одеть, привести в порядок – и они сослужат нам хорошую службу.

Ольга удовлетворенно кивнула.

– Стоит ли мне уточнять, – проговорила она, – что это уже ваша забота. Моя – все остальное, что касается банка. Как мы будем держать с вами связь? Необходимо соблюдать конспирацию.

– Мои люди сами вас найдут, – пообещал Лещ и, по-мужски пожав руку баронессе, указал на лестницу, еле видимую в раскидистых кустах. – Поднимитесь по ней наверх. Дальше дорогу найдете сами.

Она развернулась на каблуках, не сказав больше ни слова, и воры долго смотрели ей вслед.

Глава 39

Одесса, 1905

Князь Щебетов и не подозревал, что банк, о котором упомянула очаровательная баронесса, откроется так скоро. Действительно, он назывался «Империал. Одесса-Стамбул-Портофранко. Кредиты дома Романовых», и последние слова говорили сами за себя. Ольга Зельдовна поделилась правдивой информацией. Банк замыкался на царской семье, она словно являлась гарантом сохранения денег, и лучшие люди Одессы понесли туда свои сбережения. Ольга, одетая в новое бежевое платье, выгодно оттенявшее ее черные глаза и волосы, стала первой клиенткой. На глазах у одесского общества она внесла крупную сумму. Вслед за ней то же самое сделали Щебетов и разгильдяй Ламбер, где-то раздобывший приличные деньги. Несколько графов и князей решили не отстать от этой тройки. Впрочем, были и такие, кто с недоверием отнесся к банку, помня историю с Мишицем. Некоторые даже пытались отговорить обворожительную женщину от сомнительного предприятия, однако баронесса была непреклонна.

– Название банка отсеивает все сомнения, – бодро отвечала она, и ее слова внушали уверенность. Впрочем, слова, к сожалению, не внушат уверенности абсолютно всем, а вот результаты – другое дело. Через месяц баронесса и ее смелые друзья получили большие проценты. Газеты разнесли эту весть по городу. Банк не собирался ликвидироваться, наоборот, казалось, он укреплял свои позиции, и три четверти богатых одесситов поспешили расстаться со своими кровными – и расстаться навсегда. Через месяц банк лопнул. Возмущенные одесситы, возглавляемые плачущей баронессой, атаковали контору, но обнаружили в ней только клерков, которые не смогли дать членораздельные ответы. Полицейские, прибывшие к банку с таким помпезным названием и поговорившие с персоналом, сразу поняли, что имеют дело с подставными, причем невежественными и тупыми и, самое печальное, действительно неведавшими, кто затеял такую грандиозную аферу. Они арестовали бедолаг (разгневанная баронесса кричала, чтобы к ворам применили самое строгое наказание) – и на этом все закончилось. Светское общество Одессы и не подумало осудить женщину, толкнувшую их на такой опрометчивый шаг. Бедняжка сама сделала огромный вклад, пожалуй, пострадала больше всех. Ее жалели, успокаивали, пришли проводить с цветами, взяв обещание, что она снова приедет в их город.

Ольга, проливая крокодиловы слезы, согласилась: для нее Одесса стала родной, ну, а что касается банка… мошенники водятся везде. Даже в столице. Госпожа фон Шейн знала, что люди Леща тоже следили за нею, недовольные тем, что получили от этой авантюры. Но откуда им было знать, сколько всего денег украдено у бедных одесситов? Все документы мошенница благополучно сожгла.

Войдя в вагон поезда, очаровательная женщина помахала одесситам рукой и, отвернувшись от окна, оскалилась, как волчица. Никто, даже уголовники, не подозревал, сколько она увозила домой – целое состояние. Дама знала: она опять купит бриллианты. В ее коллекции прибавится. Она уже давно перещеголяла госпожу Раховскую, но понимала, что это для нее не предел. Ольга Зельдовна даже не задумывалась, сколько ей нужно, чтобы успокоиться. Наверное, еще очень много. Впрочем, глупо останавливаться, когда далеко не со всеми мужчинами сведены счеты. Вот главная цель ее жизни. И бриллианты тут ни при чем.

Она вошла в купе и села на диван, гладя бархатную голубую обивку. Поезд уже тронулся, и перед ее глазами проплывали зеленые рощицы. Где-то далеко синело море. Женщина закрыла глаза, убаюканная мерным стуком колес. В ее беспокойной голове рождалась новая афера, и не одна.

Глава 40

Наши дни. Ломоносов

Следователь Потапов с раннего утра уже был на ногах. Наскоро позавтракав с новым приятелем новой яичницей, на этот раз без помидоров, они поехали в отдел. Юрий, покосившись на электрический чайник (по иронии судьбы, точь-в-точь как его собрат в Южноморске), поинтересовался, не хочет ли Андрей чаю или кофе.

– Смеешься, что ли? – буркнул Потапов, с надеждой поглядывая на карман, где лежал мобильный. – Только что ведро, наверное, выпили.

– Орлов своих ждешь? – поинтересовался ломоносовский следователь и вздрогнул от стука в дверь. – Да заходите, не томите душу.

– А я и не собирался. – В дверь юркнул маленький худенький человечек в белом халате с подвижным обезьяньим лицом. – Я как Красная Шапочка, только не пирожки тебе принес, а результаты экспертизы.

Широкая улыбка озарила лицо Ткаченко, на щеках заиграли ямочки, которых Потапов прежде почему-то не видел. Может, просто не обращал внимания?

– Давай результаты, Красная Шапочка, – сладко промолвил Ткаченко. – Или тебя постигнет участь бабушки, проглоченной волком. – Юрий повернулся к Андрею. – Кстати, рекомендую: наш эксперт Рудольф Семенович Бронский. Не думаю, что он хуже столичных светил: у него мертвые никогда не молчат, как и неживые предметы.

Потапов встал и, пожимая лапку Бронского, подумал, как непохожи внешне они с Борисычем. Поистине чеховские толстый и тонкий.

– Вот что мне удалось раскопать. – Эксперт бросил на стол какие-то листки, где некоторые строки были подчеркнуты маркером. – Это анализ подногтевого содержимого несчастного сторожа. Мы выделили ДНК, и я сравнил его – так, на всякий случай – с ДНК фигурантов по делу, больше сравнивать было не с чем. И тут, – Рудольф поднял вверх указательный палец с обгрызенным ногтем, – выяснилась очень интересная деталь. Преступник, Иванова и ее внучка – родственники, пусть и дальние.

– Родственники, – прошептал Юрий, поправляя волосы. – Это многое объясняет. Именно среди родственников ходила байка о сокровищах Ольги фон Шейн. Ну конечно, это мог сделать только родственник.

Он достал мобильный и, поерзав по дисплею пальцем, вскоре заговорил:

– Игорь, мне нужен список всех родственников Ивановой. Пусть он будет огромных размеров, но никого не пропустите. Нет, меня не интересуют только те, кто живет в Ленинградской области. Я сказал: абсолютно все. Понятно?

– Пусть не забудет и Южноморск, один там точно имеется, – отозвался Андрей. Приятель кивнул и крикнул в трубку:

– Особо остановись на южноморских.

Закончив разговаривать, он облегченно улыбнулся:

– Дело пойдет быстрее, верно?

– Мне кажется странным, что этот родственник так долго медлил, – вставил Андрей, как бы размышляя сам с собой. – Судя по всему, эта история передавалась из поколения в поколение.

– Ну, тут может быть несколько ответов. – Юрий уселся поудобнее и загнул один палец на правой руке: – Во-первых, преступнику понадобились деньги только сейчас, и он вспомнил о родственниках, во-вторых, он мог недавно узнать о дневнике, в-третьих… – Он задумался, и на белом, незагорелом лбу обозначились морщины. Заметив его замешательство, Андрей поспешил на помощь:

– Это действительно трудный вопрос, Юра. Сам не могу на него ответить. Но полагаю… – В его кармане зазвонил телефон, и следователь приложил его к уху: – Выкладывай, Морозов, что у тебя.

Бронский и Ткаченко уставились на него, ожидая чуда, Потапов лишь поддакивал, а потом отрывисто приказал:

– Сережа, пойдете к Илларионову – возьмите его образец ДНК. Пусть Борисыч напряжется, чтобы к завтрашнему дню анализ был готов. Это очень важно. Здешний эксперт пришел к выводу, что преступление совершил родственник Ивановой.

Наверное, на том конце его заверили, что сделают все в лучшем виде, потому что майор закончил разговор очень довольный.

– Подозреваемый у нас появился, – не без гордости сообщил он коллегам. – Кстати, двоюродный брат краеведа. Я о нем рассказывал Юрию, это некто Платон Илларионов. При личной встрече уверял, что деньги ему не нужны, а тут выяснилось: на нем два кредита висят и бизнес на ладан дышит. Чем не мотивчик?

– Значит, мы будем работать с его ДНК, – понял Бронский. – Заметано. – Он улыбнулся, и многочисленные морщины на его лице запрыгали, задвигались. – Скажите, как водичка в Черном море? Вы уже открыли купальный сезон?

Потапов усмехнулся:

– Стыдно отвечать отрицательно, но это, дорогие мои друзья, именно так. Как говорится, сапожник без сапог. На море только смотрим, когда проезжаем мимо, и смотрим с сожалением, обещая себе обязательно сходить на пляж в субботу или воскресенье. А потом откладываем на следующий месяц – и так далее. Вот у вас город – картинка, тут множество исторических памятников. – Андрей подмигнул эксперту. – Вы можете с уверенностью сказать, что знаете абсолютно обо всех? Когда вы последний раз были в музее или на экскурсии?

– А он молодец. – Бронский с хохотом повернулся к Юрию. – Подобрал верное сравнение. Точнее, правдивое. – Он скорчил забавную гримасу. – Честно признаться, мы о своих исторических памятниках знаем меньше приезжих. Ты же не будешь спорить? – Рудольф толкнул Юрия острым локотком.

– Не буду, – согласился Ткаченко. – Что ж, друзья, ждем депеши из Южноморска.

– И оперативных данных от твоих сотрудников, – кивнул Андрей. Юрий лениво потянулся к чайнику и нажал кнопку.

– Что-то в горле пересохло, – просипел он и, открыв ящик стола, достал кулек с печеньем. – Вчера купил. Только не говорите, что вы не хотите чаю. Впрочем, я и без вас обойдусь.

– Извини, но я вынужден отказаться. – Подвижное лицо эксперта снова стало серьезным. – Меня в морге стажер ждет. До смерти хочется парню в судебную медицину. – Он поморщился. – Неудачное выражение – до смерти. Ну ладно, ребята, до свидания. Юра, ты меня знаешь. Как только придет материал, я проведу экспертизу.

Он почти бесшумно вышел из кабинета, и Потапов придвинул к себе большую синюю кружку с какими-то безвкусными цветочками и взял пакетик цейлонского чая.

– Мне почему-то кажется, что наш преступник – если это не Илларионов – из Южноморска, – констатировал он, бросая пакетик в чашку. – Только житель нашего города мог так быстро узнать о Чуне и попросить его наведаться к известному вору в законе и украсть уистити. Когда твои оперативники принесут список – надеюсь, не очень большой, – первым делом проверим южноморских или обитающих по соседству.

– Меня дрожь пробирает, когда я думаю об этом списке, – буркнул Ткаченко, наливая себе и приятелю кипятку.

– Вот я и предлагаю тебе немного подсократить его. – Андрей взял пакетик и три раза окунул в кипяток, наблюдая, как вода принимает коричневый оттенок. – Кроме того, не следует списывать со счетов тот факт, что преступник имеет массу свободного времени. Он может позволить себе слетать в Ломоносов, потом вернуться в Южноморск, потом опять наведаться в Ленинградскую область. Следует проверить пенсионеров, безработных, относительно свободных, то есть тех, кого называют «сами себе хозяева», и находящихся в отпуске. Остальными можно заняться и позже.

Юрий потер переносицу, и морщины на его лбу разгладились.

– Ты прав, – кивнул он. – Так и поступим.

Потапов подошел к окну, распахнул его, покосившись на крапленное каплями дождя стекло. На балконе соседнего здания Андрей увидел полную женщину средних лет. Она снимала с веревки белье, и ее светло-желтое широкое домашнее платье трепетало на ветру. Ему показалось, что это широкое пятно оживляло серый дом, делало его веселым. Остальные балконы с их унылым бельем, редкими горшками с чахлыми растениями и вечными тарелками спутникового телевидения – все это будто было брошено на произвол судьбы и мокло под дождем. Майор подумал о море, широком, красивом и загадочном, и решил обязательно отдохнуть в какой-нибудь частной гостинице вместе с женой и детьми хотя бы денька три. Да, три, не больше, если не случится чего-нибудь… Он оборвал себя на этой мысли, вспомнив утверждение супруги, что мысли материализуются, и, закрыв окно, сел на стул.

– Плесни еще чаю, – попросил Андрей и поежился. – Камин бы еще сюда.

– Мы не в замке, – усмехнулся Юрий и потянулся к чайнику.

Глава 41

Санкт-Петербург, 1905

Ольга, потряхивая веером из страусиных перьев, украшенных драгоценными камнями, в дорогом платье, купленном в Париже, ходила по огромному залу Зимнего дворца, оглядывая приглашенных на бал дам и сравнивая свой наряд с их нарядами. Разумеется, ей было далеко до одеяния фрейлин царицы, но и ее собственное платье было даже очень ничего, с большим декольте и шлейфом – по требованию этикета. Генерал фон Шейн, сопровождавший жену, облачился в генеральский мундир, как и положено военным, гражданские щеголяли в штатском: в черных фраках и белых жилетах.

Ольга остановила взгляд на группе мужчин кавказской национальности, кавказских князьях, обутых в чувяки на мягкой подошве. Это позволяло им бесшумно танцевать. Самый высокий, с большим горбатым носом, Михаил Джапаридзе, очень богатый, из древнего знатного рода, кивнул ей, с восхищением оглядывая ее стройную фигуру. Женщина едва заметно ответила на кивок, думая, что этот князь может быть неплохим любовником. Если он пригласит ее на полонез, они сумеют поладить. Говорят, кавказцы очень пылкие… Так и случилось. На зависть незамужним девицам, занявшим углы со своими мамашами и стреляющим глазами в поисках возможных женихов, князь подошел к Ольге, протягивая ей руку. Ольга повернулась к мужу, словно спрашивая разрешения, но генерал, не любивший танцевать, лишь лениво махнул рукой. Кавказец обнял ее за талию, и они прошли в круг танцующих.

– Я давно наблюдаю за вами, – начал князь с акцентом, присущим всем кавказцам. – Вы самая привлекательная женщина на балу.

– О, право? – улыбнулась Ольга, сверкнув зубами.

– Я хотел познакомиться с вами. – Он сжал ее руку чуть сильнее, чем это требовали приличия. – Скажите, мы, конечно, увидимся?

Его пылкость и настойчивость не пугали, наоборот, веселили.

– Мы можем сделать это уже завтра, если захотите, – кокетливо сказала она. – Видите ли, я всем предлагаю вложить деньги в банк, в котором являюсь основным акционером.

Джапаридзе поднял черные брови:

– Что за банк? Я слышал, что многие рекомендуют вкладывать деньги.

Она кивнула:

– Совершенно верно. Банк – лучшее вложение.

Михаил нахмурился:

– Однако есть такие, кто не советует этого делать. Банки лопаются, как мыльные пузыри.

– Это происходит по двум причинам. – Полонез уже закончился, и кавалер подвел свою даму к колонне, где стоял генерал, разговаривавший со своим знакомым графом. – Часто банки организуют мошенники, чтобы обобрать доверчивых вкладчиков и скрыться, – пояснила баронесса. – Но за свой банк я ручаюсь. Что вы слышали о строительстве Китайской Восточной железной дороги?

– О, только то, что Россия заканчивает ее строительство и банкиры уже осваивают новые рынки, – улыбнулся князь. Его забавляло, что такая хорошенькая женщина разбирается в политике.

– Тогда вам должно быть известно мнение знающих, компетентных людей, – сказала Ольга с тонкой улыбкой. – До завершения всех работ остался максимум год. А потом все предприятия в тех местах станут просто золотым дном. Мои друзья это хорошо понимают, поэтому и сами вложили деньги в банк, и посоветовали нашей семье.

По смущенному лицу Джапаридзе баронесса видела, что тот раздумывает.

– Банк называется «Юго-восточный», – продолжала она и наклонилась к самому уху кавалера. – Хотите один секрет? Только между нами. – Женщина кивнула в сторону дяди императора Николая, князя Романова, который поклонился ей и подмигнул, как старой знакомой. – Сам Великий князь Владимир Александрович вложил в это предприятие семьсот тысяч рублей, деньги императорской семьи. Что вы скажете на это?

Михаил молчал. Ольга взяла его за локоть и подвела к Великому князю, галантно поцеловавшему руку обворожительной женщины.

– Я уговариваю господина Джапаридзе последовать нашему примеру, – сказала она Романову. – Но вижу, что он сомневается. Впрочем, – баронесса равнодушно махнула веером, – мне все равно. Но знаете, иногда хочется быть великодушной.

– О, эта женщина очень великодушна. – Князь погладил надушенную седую бородку. – Я уверен, что получу хорошие дивиденды. Мы все понимаем, что, как только закончится строительство, акции банка возрастут минимум втрое. Не так ли, баронесса?

– Даже не сомневаюсь. – Она шутливо ударила Джапаридзе веером. – Ну, а вы что решили? Говорят, кавказцы – люди действия.

Михаил ответил не сразу. Он привык советоваться со своими братьями. Однако на этот бал они не приехали, остались в Грузии. Решение приходилось принимать самому. Мужчина испытывал двойственные чувства. С одной стороны, он много слышал о банках, которые лопались, как воздушные пузыри, и люди оставались без денег. Но с другой – ему советовали такие люди! Сам Великий князь. Владимир Александрович! Очаровательная баронесса! Как можно им не поверить?

– Ваша взяла. – Он сверкнул черными глазами и вскинул голову. – Завтра я к вашим услугам, дорогая баронесса.

– Да, до завтра. – Женщина в который раз послала им очаровательную улыбку. – Дорогой князь, адрес банка вам дадут. А теперь извините, мне нужно идти. Муж заждался. Он начинает ревновать, если я подолгу болтаю с другими мужчинами, даже с такими известными и милыми, как вы.

Великий князь фыркнул:

– Господину генералу следовало бы знать: если берешь в жены такую хорошенькую женщину, нужно подавить в себе эгоизм. С красавицами всегда хотят пообщаться и другие. И в этом нет ничего зазорного.

– И все равно извините. – Дама откланялась и быстро пошла к мужу, продолжавшему вести беседу с графом и державшему в руках два бокала шампанского.

– Я взял тебе вино. – Он подал один бокал жене. – Что же говорит Великий князь? Или он только рассыпался в комплиментах?

– О, тебе это неинтересно, – она пригубила золотистый напиток, – клянусь, неинтересно. Мы немного поговорили о политике.

– О политике? – Барон расхохотался. Его всегда смешило, когда жена с умным видом начинала рассуждать о вещах, в которых ровным счетом ничего не понимала.

И Ольга, смеясь вместе с ним, действительно не понимала, к чему приведет эта афера. Она даже не считала ее самой крупной в своей жизни. Подумаешь, перевела деньги, предназначенные для банка, на свои счета – и все! То, что сам Великий князь пожертвовал львиную долю семейного капитала, ее нисколько не тревожило. Великий князь был мужчиной – и этим все сказано. А чем могла закончиться афера для нее самой, Ольга тогда не думала. Муж был прав: эта женщина интересовалась политикой постольку-поскольку, никогда не вникая в суть событий. Где уж ей было знать, что Японии не нравилось влияние России на Китай. Японский император давно и упорно требовал от Николая II, чтобы тот вывел войска из Маньчжурии, и русский император, опасаясь войны, обещал. Но это обещание влекло за собой окончание строительства КВЖД.

Владимир Александрович понимал, к чему приведет такой шаг племянника. Прощай, прибыль, обещанная банком, в худшем случае можно было потерять деньги. Решив, что этого нельзя допустить, Великий князь на семейном совете надавил на Николая, всегда находившегося под его влиянием и часто перекладывавшего ответственность за важные поступки на других, и тот согласился продолжить строительство КВЖД. Владимир Александрович ликовал, представляя, как утроит семейный капитал. Где уж ему было знать, что эти деньги не дошли до «Юго-восточного» банка и непостижимым образом осели на счетах баронессы.

О том, что его денег никогда не было в банке, Владимир Александрович, конечно, узнает и, сгорая со стыда и проклиная свою недальновидность, решит хранить молчание, чтобы не стать всеобщим посмешищем. Подумать только, женщина обвела вокруг пальца монаршую особу!

В последнее время царской семье приходилось выслушивать много критики в свой адрес, одна забастовка сменялась другой. Если станет известно еще и об этом, императорский трон зашатается сильнее. Так пусть же эта история будет навсегда похоронена в его памяти. Проклиная себя и мошенницу-баронессу, несчастный Владимир Александрович навсегда отошел от государственных дел. Горячий князь Джапаридзе хотел заколоть свою любовницу Ольгу кинжалом, обвиняя ее в потере денег, вложенных по ее совету, но женщина так настойчиво доказывала свою невиновность, что Михаил сунул кинжал в ножны и вернулся в Тбилиси, обвиняя теперь уже себя и Великого князя, и этим доставил баронессе несказанную радость. В который раз за ее аферы расплачивались мужчины.

Глава 42

Южноморск, наши дни

К счастью оперативников, машина – черный внедорожник Илларионова – стояла неподалеку от его подъезда. Сергей, присев на корточки у правого переднего колеса, достал лупу и принялся внимательно осматривать протектор.

– Черт возьми! – радостно воскликнул он через три минуты. – Нашел. Представляешь, как повезло! Тут она, гаечка родименькая. И следы красочки синенькой сохранились. Теперь он не отвертится. Эврика! Мы его поймали.

Николай подошел к приятелю и склонился над колесом. В узорах терялась маленькая серебристая гайка, какие порой неизвестно как оказываются на дороге и нередко становятся причиной прокола шины.

– А ведь верно, – улыбнулся он и выпрямился. – Интересно, что на это скажет товарищ предприниматель? Попалась птичка в клетку.

– Думаю, он еще поборется. – Сергей вытер руки платком, хранившимся в кармане так, на всякий пожарный, и друзья зашагали к Илларионову.

Худенькая старушка с авоськой избавила их от необходимости звонить в домофон, и они, подмигивая друг другу, поднялись на второй этаж и позвонили в квартиру. На их удивление, хозяин открыл сразу, даже не поинтересовавшись, кто навестил его утром.

– Значит, я могу забрать тело брата? – не поздоровавшись, осведомился он, пряча глаза, окаймленные черными полукружьями. От него исходил слабый запах перегара.

– Вам неловко об этом говорить, потому что вы убили его, – ответил Ротов, и Платон, проведя рукой по опухшему лицу, в изумлении уставился на него:

– Я убил брата? Что вы такое говорите? – Он сжал кулаки, словно готовясь к бою. – Да кто вам дал право? Я буду жаловаться вашему начальству.

– Жаловаться – это ваше право, – притворно вздохнул Морозов. – Разрешите пройти?

Илларионов растерянно стоял в проходе, не двигаясь.

– Впрочем, можно поговорить и тут, – констатировал Сергей. – Как вы понимаете, мы не сделали бы такое громкое заявление без доказательств.

– Доказательства, – усмехнулся Илларионов. – Знаю я, как вы добываете доказательства. Вам ничего не стоит посадить невиновного, чтобы закрыть дело. Это всем известно.

– Вы насмотрелись плохих детективов и рассуждаете точь-в-точь как их герои. – Николай решительно отодвинул его рукой, и хозяин отступил в глубину коридора. – Да дайте же наконец пройти. Мы хотим предъявить вам доказательства, а если вы с ними не согласны, пожалуйста, защищайтесь, только аргументированно.

– Ладно. – Платон будто сдался, опустил плечи. – Проходите в гостиную.

Оперативники прошли в просторную комнату с современной мебелью, с камином, непонятно зачем сооруженным дизайнером – когда и для чего его растапливать в южном городе? – и присели на диван.

– Вы сказали нам неправду, – начал Морозов, раскрывая папку и доставая чистый лист. – Нам удалось выяснить, что ваш бизнес, господин Илларионов, трещит по швам, а сами вы по уши в кредитах. Вы заявили, что ваш брат собирался на деньги Ольги фон Шейн спасти музей. Вероятно, вы решили, что ваш бизнес более важен, и поэтому убили родственника.

Красные воспаленные глаза Платона заблестели.

– Да, я промолчал о бизнесе, потому что не сомневался: вы к этому придеретесь, – процедил он. – Только пока его рано хоронить. Мы с моим заместителем делаем все, чтобы оставаться на плаву. В конце концов, я продам его и открою какое-нибудь другое дело.

– Если будет на что, – усмехнулся Ротов. – Кредиты-то отдавать придется.

Илларионов хмуро взглянул на него:

– Средства найдутся, не беспокойтесь. Конкуренты готовы купить мою фирму хоть сейчас. Уверяю, денег хватит на возвращение кредитов и еще останется. И это все ваши доказательства?

– Это не доказательства. – Морозов постучал пальцами по столу. – Вы, к сожалению, солгали не только насчет своего бизнеса. По вашим словам, брат приходил к вам, а не вы к нему. Однако вашу машину заметили соседи, вы скрыли, что навещали Игоря за день до убийства.

Платон захлопал бесцветными ресницами:

– Я навещал Игоря? Это ерунда. Зачем мне к нему приходить? Да я день и ночь думаю, как поднять бизнес. Чем мне мог помочь Игорь?

– Понятно. – Сергей черкнул что-то на бумаге. – Значит, этот факт вы отрицаете. Думаю, свидетели подтвердят, что ваша машина стояла у дома Илларионова именно за день до убийства. – Он вздохнул. – Впрочем, это не последний вопрос. Мне кажется, вы станете отрицать и то, что были знакомы с неким Чуней, в миру вором и убийцей Чуняковым.

Платон побледнел:

– Вором и убийцей? Да вы с ума сошли… Пусть мой бизнес трещит по швам, как вы сказали, но с такой компанией я никогда не связывался. Любой бизнесмен, имевший со мной дело, это подтвердит.

– Значит, Чунякова вы не знаете, – констатировал Морозов и снова сделал запись.

– Да, так и запишите, не знаю, – уверенно отозвался Платон.

– Тогда как вы объясните факт, что вашу машину видели в день его убийства возле его дома? – поинтересовался баскетболист и сунул ручку в рот.

– Это бред… – Илларионов покрылся потом, по его лицу стекали крупные капли – от волнения он и не думал их смахивать. – Если я не знал никакого Чунякова, зачем мне приезжать к нему? Зачем убивать?

– На это у нас есть объяснения, – кивнул Николай. – Вы попросили Чуню достать уистити…

– Что, простите? – перебил его предприниматель. – Уис… Что?

– Вы плохой актер, которому Станиславский ни за что бы не поверил, – усмехнулся Ротов. – Этот инструмент называется уистити. Им можно провернуть ключ в замке и открыть дверь. Вы знали, что у вашего брата был старый замок.

Платон, как ни странно, стал понемногу приходить в себя.

– То есть вы утверждаете, что время от времени я почитываю криминальную литературу, восполняя пробелы, – хихикнул он, но его смех прозвучал печально. – Я вычитал, что такое это ваше уисттуту…

– Уистити, – поправил его оперативник.

– Пусть уистити, – продолжал Илларионов. – Пусть так. Скажите, разве так легко в нашем городе выйти на вора и убийцу?

– Возможно, когда-нибудь вы нам расскажете, как это сделали. – Ротов наклонил голову. – К сожалению, факты свидетельствуют именно об этом. У дома Чунякова колесо вашей машины проехало по синей краске, а до этого где-то подцепило гайку. На краске четко отпечатался след протектора. Экспертиза показала, что речь действительно идет о вашем внедорожнике. Это уже не наши домыслы, это уже наука.

Илларионов запустил пятерню в сальные волосы.

– Бред какой-то… – Он растерянно выпрямился. – Я клянусь памятью своей матери, что не убивал Игоря, не знал и не убивал Чунякова – так, кажется, его фамилия – и не был возле его дома. Как на колесах оказалась краска – не имею понятия. – Он закрыл лицо руками и прошептал: – Впрочем, мои клятвы к делу не пришьешь. Я знаю, вы не верите ни одному моему слову. Но, черт возьми, существует же презумпция невиновности. Умоляю вас, помогите мне доказать, что меня там не было! Это чистая правда. В противном случае вы осудите невиновного, а преступник будет гулять на свободе. Скажите, на меня еще что-то есть? В чем еще вы меня подозреваете? Может быть, я смогу опровергнуть хотя бы одно обвинение, а потом это потянет за собой и другие опровержения…

– Вы подозреваетесь в убийстве Ивановой, – сказал Морозов, глядя Платону в глаза. Тот дернулся, как китайский болванчик:

– Вот те раз. А ее-то зачем убивать? С Игорем более-менее все понятно. Он сказал мне, что скоро найдет клад. Но старушку за что? Она продала ему дневник нашей родственницы – и дело в шляпе.

– Дневник оказался подделкой, – пояснил Морозов. – Мария Ивановна была не промах, вероятно, сказались гены родственницы-мошенницы. Впрочем, ее трудно осуждать, она старалась спасти внучку.

– Дневник оказался подделкой? – Платон захрустел суставами пальцев и закусил губу. – Бедный Игорь! Но… – Он с недоверием посмотрел на оперативников. – Игорек почти всю жизнь проработал со старыми документами. Он, наверное, смог бы отличить подлинник от подделки. Клянусь, мне он ничего не говорил.

– Если ваш брат не отдавал дневник на экспертизу, он мог только предположить, что это не подлинник, – объяснил Николай, недоверчиво косясь на подозреваемого. Илларионов тяжело вздохнул:

– Я знаю, вы мне не верите… Но, черт возьми, как мне доказать, что я невиновен? Все против меня. Остается только отыскать свидетелей того, что я был в другом месте. Но эти дни я наверняка провел дома, потому что мы с моим замом редко посещаем офис… – Он дернул себя за сальные нечесаные волосы. – Понимаете, последнее время я никого не хотел видеть и пил запоем. Я создавал бизнес с нуля, и теперь он со скоростью света летит в преисподнюю. Брата убили шестого, так? Пятого мне позвонил Мацарев, и мы договорились встретиться в офисе. Эта встреча не подняла настроения, потому что конкуренты совсем озверели, решив во что бы то ни стало прибрать к рукам нашу контору. Потом я поехал в бар, прилично выпил, вернулся домой – а шестого пришли вы, чтобы сообщить мне… – Платон вдруг встрепенулся. – Постойте, кажется, в баре ко мне подошел молодой мужчина и заговорил… Мне захотелось излить кому-нибудь душу, и я все ему рассказал. Кажется, он заказал еще бутылку водки… А потом я ничего не помню, но, наверное, я назвал адрес, возможно, доверил ему ключи от машины, и парень проводил меня до квартиры. Если вы его найдете – в баре должны быть чертовы камеры, то он подтвердит, что в таком состоянии ночью я никак не мог пойти на убийство. Я бы просто не дошел до Игоря. – Он провел рукой по бледному лбу. – А потом… Да, да, этот парень приходил еще, чтобы справиться о моем здоровье. Я поведал, что убили Игоря, и он принес водку, чтобы помянуть. Я вообще не запойный, но в тот раз со мной что-то произошло, я как будто сорвался с катушек. Я перестал отличать день от ночи, и, хоть убей, не помню, что делал следующие два или три дня. Наверное, именно тогда убили этого вашего Чуню и Иванову?

Оперативники одновременно кивнули.

– Этот молодой человек пил вместе с вами? – поинтересовался Сергей. Баскетболист почему-то начинал верить Илларионову, правда, пока самую малость.

– Как назывался бар, где вы пили с новым знакомым?

– «Иллюзия», – отозвался Платон, снова дергая себя за волосы. – Он совсем близко, за углом.

– Минутку, посмотрите на меня. – Ротов щелкнул его на телефон. – К сожалению, пока мы проверим вашу историю, вы должны будете посидеть в отделе.

Бизнесмен моргнул и произнес покорно и обреченно:

– Да, я все понимаю.

– Мы обязательно проверим ваши слова, – пообещал Морозов. Платон встал.

– Я приведу себя в порядок… Не заставлю вас ждать.

Оперативники промолчали, и хозяин скрылся сначала в ванной комнате, потом прошел в спальню и появился перед ними в джинсах и белой майке. Его лицо оставалось одутловатым, в глазах гнездился страх, но ему удалось выдавить из себя жалкую улыбку:

– Видите, не обманул. Надеюсь, вы не наденете наручники? Я не в таком состоянии, чтобы бегать от полиции – да и куда?

– Обойдемся без них. – Ротов взял его за локоть и повел к выходу. На улице Илларионов вдохнул полной грудью, глянул на безоблачное небо, на деревья, клумбу с цветами, словно прощаясь, и покорно поплелся к полицейской машине.

– Отвезем его, – шепнул Николай Сергею, – и в бар, как его там, «Иллюзия». Дадим задание нашему стажеру Павлику проверить, покупал ли Илларионов билеты на самолет до Питера.

Морозов усмехнулся:

– Тебе ли не знать, что существует много способов обмануть Аэрофлот.

– И все же мы не должны это игнорировать, потому что, если дело пойдет в суд, адвокат господина Илларионова об этом не забудет, – констатировал Ротов. – А еще сразу позовем Борисыча. Чем скорее возьмем анализ ДНК, тем лучше.

Они залезли в машину, и старый «уазик» потащился по маленьким узким улочкам морского городка. Друзья не испытывали ни радости, ни удовлетворения. Что-то подсказывало, что Илларионов не лжет и им еще предстоят поиски настоящего убийцы.

А вскоре его невиновность почти подтвердил эксперт. Результаты анализа ДНК надо было ждать, но группа крови задержанного не совпадала с группой крови человека, покалечившего сторожа и разграбившего могилу девушки. Разумеется, это не означало, что на Платоне нужно было ставить крест. Он вполне мог иметь сообщника, и оперативники решили пока подержать его в отделе.

Глава 43

Санкт-Петербург, 1907

Господин фон Шейн, неважно себя чувствовавший в последнее время, сел на стул с высокой спинкой в своем кабинете и костяным ножиком распечатал длинный конверт без обратного адреса. Кто-то через горничную попросил передать письмо господину барону, пожелав остаться неизвестным, и муж очаровательной женщины, закусив губу, достал из надорванного конверта листок и принялся читать, хмуря седоватые брови.

Он давно уже слышал о своей жене не очень лестные отзывы, однако Ольге удавалось успокаивать его, убеждать, что это недоброжелатели, лизоблюды Раховских, завидовавшие ее положению в обществе и красоте. Когда-то эта мерзкая семья поклялась уничтожить невинную девочку за преступление, которое она не совершала, но это не получилось, наоборот, она восстала из пепла, будто птица Феникс, и это бесило чопорную семейку.

В последнее время барон и верил жене, и не верил. Она не скрывала, что помогает людям получить должности – не безвозмездно, конечно, – но обманутые ею клиенты караулили его возле дома, чтобы в слезах поведать печальные истории и рассказать, какое чудовище его жена. Оленька клялась, что видела их впервые. Ну, не всех, разумеется, были среди них и такие, кто действительно приходил к ней за должностью. Потом выяснялось, что чиновник просил бо́льшую сумму, чем оказывалась у этого бедолаги, и обиженные люди мстили почему-то ей, требуя возврата денег, которые она и не успела у них взять. Автор письма упоминал об этом факте, называя фамилии и адреса и предлагая фон Шейну самому поговорить с обманутыми. Потом он обвинил Ольгу в афере с банком в Одессе, в угоне автомобилей и сдаче их в ломбард. «Кроме всего прочего, у вас, господин барон, ветвистые рога, но это не самое страшное, – разглагольствовал аноним. – Страшнее всего то, что ваша жена больна. Мне кажется, она скоро начнет убивать. Если вы не остановите ее, она еще много чего натворит и окажется в тюрьме. Хотите ли вы этого, господин барон? Гадину надо остановить».

Дочитав до конца письмо, написанное крупным небрежным почерком, несчастный генерал откинулся на жесткую спинку стула и тяжело задышал, приложив руку к заболевшему сердцу. Оно начало беспокоить его недавно, наверное, с того самого дня, когда нехорошие мысли о жене впервые закрались в его душу. Застонав, он достал платок и провел им по вспотевшему морщинистому лбу. В мозгу волчком вертелась мысль: что же делать? Несомненно, с Ольгой нужно серьезно поговорить, показать ей письмо. И, если это правда, постараться сделать все, чтобы остановить эту женщину, которую он до сих пор любил. Когда хлопнула входная дверь, возвестив о приходе хозяйки, барон сжался, сознавая, что не только любит, но и боится ее. Но он должен быть суров в разговоре, чтобы Ольга впервые испугалась и задумалась…

– Ах, вот ты где… – Благоухая дорогими духами, Ольга Зельдовна вошла в кабинет мужа, шурша модным платьем, выписанным из Парижа. – Занимаешься делами? – Она потянулась, чтобы поцеловать его в щеку, но барон отстранил ее.

– Нам нужно серьезно поговорить.

Безмятежное выражение ее лица не изменилось.

– Я слушаю тебя. – Она опустилась на диван, скрестив ноги в кожаных ботиночках. Фон Шейн протянул ей письмо:

– Читай.

Она пробегала глазами жестокие строчки, и неизменная улыбка не сходила с ее пухлых губ.

– Боже, какая клевета! – Она бросила письмо на пол, и листок забелел снежным островком на бордовом персидском ковре. – Скажи, ты поверил? – Ольга вскочила и опустилась перед супругом на колени: – Ты поверил?

Он отвернулся, чтобы не смотреть на нее.

– Значит, поверил. – Женщина встала и заскребла пальцами по сумочке. – Ты, мой самый дорогой человек… Господи, мне незачем жить!

Что-то театральное слышалось в ее голосе, и генерал подумал, что нет необходимости проверять факты, описанные неизвестным. Внутренний голос подсказывал: все это правда, и он много лет жил со страшной женщиной.

– Оля, как ты могла? – выдавил барон. – Скажи, ну чего тебе не хватало? Я давал тебе столько денег, сколько ты хотела. Зачем? Я должен понять – зачем?

Она улыбнулась еще шире, блеснули ровные белые зубы, и фон Шейн подумал, что это проверенное средство на него уже не действует. Ольга была лжива до мозга костей. Как он сразу не разгадал ее?

– Как я могу ответить на твой вопрос, – капризным голосом произнесла она, – если ничего такого не делала? Любовники? Да, при первом муже у меня имелся любовник, и тебе прекрасно известно, кто он – это ты. Но при таком супруге, как ты, никакие любовники не нужны. Да, ты даешь мне все. Зачем же мне обманывать тебя? Чего еще хотеть?

Он заткнул уши, не желая больше впитывать в себя ее ложь.

– Уходи, убирайся, прошу тебя, – процедил генерал, сдерживаясь, чтобы не вскочить и не ударить ее. – Я подумаю, как нам жить дальше.

– Прошу тебя, не принимай скоропалительных решений, – жалостливо попросила она. – Обещай, что мы еще вернемся к этому разговору.

Генерал покачал головой:

– Нет, дорогая, не вернемся. Я узнаю, смогу ли развестись с тобой. Если церковь не даст разрешения, мы просто разъедемся.

Услышав эти слова, Ольга задрожала. Лицо прорезали глубокие морщины, она сразу постарела лет на десять, и фон Шейн будто увидел перед собой совсем другую женщину, которую не знал раньше: видавшую виды, прошедшую воду, огонь и медные трубы. Она пугала его еще больше. Генерал понял, что желает только одного – поскорее от нее отделаться.

– Если мы не разведемся, ты уедешь в мое загородное имение в Петергофе, – решительно сказал он. – Я согласен содержать тебя, обеспечивать тебе безбедную жизнь только с одним условием – никогда больше тебя не видеть.

Он громко хлопнул дверью, ограждаясь от ее общества, и Ольга подумала, что развод с мужем, несмотря на ее ненависть к нему, не входил в ее планы. Муж давал ей то, о чем она всегда мечтала, – положение в обществе. Многие известные в городе пары разъезжались, жили отдельно, мужья заводили содержанок, а брошенных жен все жалели и постоянно приглашали на великосветские вечера, чтобы они не чувствовали себя отверженными обществом. Ольга понимала, что в отличие от них ее станут чураться, и все слухи, как тараканы, выползут из щелей, чтобы окончательно погубить ее репутацию. А это означало – прощай, любимое дело, прощайте, аферы. Никто, даже уголовный мир, не захочет знаться с ней.

Ольга села на кровать и обхватила руками голову. Нужно было немедленно что-то придумать. По правде сказать, она уже придумала, что делать с генералом, оставалось обмозговать только детали.

Глава 44

Санкт-Петербург, 1907

Гадалка Инна пользовалась в столице огромной популярностью. К этой женщине неопределенного возраста, с огненно-рыжими волосами и фарфоровой кожей обращались дамы, мечтавшие выйти замуж. Инна работала как с молодыми девушками, так и с почтенными вдовушками, и результаты просто поражали. Гадалка с помощью какого-то магического ключа счастья, призывая на помощь оккультные силы, запросто могла отыскать человека, который давно, но безуспешно искал вторую половинку. Перед свиданием она входила в транс, видела внешность будущего жениха и сообщала обо всем невесте, предлагая ей посидеть на скамейке в саду в определенное время. К удивлению невесты, жених приходил, и выглядел он именно так, как описывала гадалка. Слава Инны только росла с каждым днем, от клиенток не было отбоя. Ее помощница вела строгий учет посещений, и когда в салон явилась высокая стройная женщина с густой вуалью, скрывавшей черты ее лица, девушка привычно обмакнула в чернильницу перьевую ручку.

– К сожалению, госпожа Инна не сможет принять вас сегодня, – произнесла она заученную фразу, – вот если послезавтра, ровно в полдень.

Женщина покачала головой.

– Она примет меня сегодня и сейчас, – сказала она явно измененным голосом. – Сегодня и сейчас, вы слышали?

Помощница выглянула в прихожую, где своей очереди дожидалась одна знатная дама. Интересно, слышала ли она слова этой сумасшедшей?

– К сожалению, больше ничего не могу для вас сделать, – буркнула девушка. – Прошу вас покинуть помещение.

Однако дама не шелохнулась.

– Я сказала, мне нужно срочно увидеть Инну, – процедила она. – И я не уйду, пока вы не позовете ее.

– Я позову полицейского. – Помощница почему-то не угрожала, а шептала. Не обращая внимания на девушку, посетительница прошествовала к двери, за которой чародействовала прорицательница. В это мгновение дверь открылась, в проеме показалась рыжая гадалка. Она угодливо сгибалась перед высокой статной дамой и повторяла:

– Только не забудьте, только не забудьте.

Посетительница с вуалью бесцеремонно отодвинула клиентку и схватила провидицу за острый локоть.

– А сейчас вы примете меня – или… – Она откинула вуаль, и Инна увидела огромные черные глаза, горевшие дьявольским блеском. Она почувствовала, что с гостьей лучше не спорить, и, попросив клиентку, безропотно сидевшую в прихожей, немного подождать, пригласила незнакомку к себе в кабинет. Дама с вуалью зашла в темное тесное помещение и закашлялась от благовоний. На круглом столе лежали карты, светился большой хрустальный шар. Инна указала на стул.

– Садитесь. Я вас слушаю.

– Я не стану просить вас о том, чтобы вы помогли устроить мою жизнь, – начала женщина. – Мне нужно другое.

– Что же тогда вам нужно? – удивилась гадалка. В посетительнице было что-то пугавшее, и Инна не могла ее выгнать.

– Мне нужен яд, – проговорила незнакомка. – Такой яд, чтобы человек умер не сразу, чтобы сначала занемог. И чтобы никто не заподозрил его близких в том, что это они отравили его.

Полные, крашенные яркой помадой губы Инны задрожали. Да она сумасшедшая, эта посетительница! Нужно немедленно гнать ее из салона. Но как это сделать, избежав скандала?

– Но послушайте, почему вы решили, что я торгую ядами? – поинтересовалась Инна. – Я всего-навсего помогаю устраивать личную жизнь. Мой дар дан мне для этого – и ни для чего другого.

Незнакомка расхохоталась.

– Вы разговариваете не с идиоткой, которая верит вашим сказкам, – процедила она. – Кстати, к встрече я подготовилась. Ваш дар основан на познаниях из «Брачной газеты» или на сводничестве. Это мошенничество, моя дорогая. – Она вальяжно развалилась на стуле. – Если хотите, теперь можете пригласить полицию.

Инна скрестила на груди дрожащие худые руки.

– Но ядами я не занималась, – жалобно проговорила она. – Никогда.

Незнакомка усмехнулась.

– Позвольте вам не поверить. Мне известно, что вы давали клиенткам приворотное зелье. Значит, вы разбираетесь в травах. Вот и дайте мне нужную траву.

Гадалка вздохнула, наморщила лоб. Посетительница – черт бы ее побрал! – знала о ней слишком много. Если дойдет до полиции, тюрьма ей обеспечена. Инна предвидела, что когда-нибудь ей придется бежать из столицы, но не сегодня, не сейчас. Интересно, кто она такая? Где-то Инна ее видела… Впрочем, это не важно. Важно достать яд, чтобы отвязаться от страшной женщины. Мозг гадалки напряженно заработал. Среди трав, которыми она пользовала клиенток, не было ядовитых. Инна вспомнила об одном враче, ничем не брезговавшем ради денег. Он наверняка достанет яд за хорошую плату. Наверняка…

– Допустим, я вам помогу. – Инна пыталась разглядеть выражение лица посетительницы. – Сколько вы готовы заплатить?

– Деньги не проблема, – оборвала ее клиентка.

– Хорошо, – кивнула гадалка. – Завтра в это же время.

– Вы догадываетесь, что будет, если вы меня обманете. – Посетительница встала и поправила вуаль. – До завтра. – У входа она обернулась. – Вы видели мое лицо. Учтите, если когда-нибудь вы поймете, кто перед вами, не дай бог решиться вам меня сдать. Будем вместе гнить на каторге.

Дернув головой, она прошествовала к выходу, оставив Инну в сильном замешательстве. На следующий день баронесса получила флакон с ядом.

Глава 45

Ломоносов, наши дни

Список родственников Ивановой, предоставленный оперативниками, не оказался внушительным, и это немного огорчило следователей. В первую очередь потому, что в нем не было братьев Илларионовых.

– Слушай, тут, по-видимому, только родные и двоюродные, – предположил Ткаченко. – В Южноморске никто из них не живет и не жил.

– Значит, будем искать того, кто бывал там, и неоднократно, – не растерялся Потапов. – А потом проверим, кто из списка недавно летал на море, скажем, до Анапы. Оттуда до нашего города рукой подать.

– Так с кого начнем? – поинтересовался Юрий.

– Дай задание операм узнать насчет поездок этих товарищей в наш город, – предложил Андрей. – Вдруг повезет, и мы сократим этот список до двух человек, а может, и до одного.

Ткаченко кивнул, схватил телефон и, набрав оперативников, попросил проверить, не летал ли кто-нибудь из родственников в последнее время на юг. На их счастье, такой нашелся: это был внук родного брата Марии Ивановны, Павла Ивановича, скончавшегося – это показалось странным – девять дней назад. Следователи одновременно хлопнули в ладоши и крикнули «да»: такой удачи они не ожидали.

– Значит, Денис Валерьевич Игнатов, – удовлетворенно произнес Юрий. – Так, Денис проживает по адресу: улица Гоголя, двадцать пять – двадцать восемь, родители, хронические алкоголики, пять лет назад умерли один за другим от цирроза печени, сынок два года обучался в Санкт-Петербургском университете на факультете экономики, затем был отчислен по неуспеваемости, пытался заниматься бизнесом, но прогорел… В настоящее время нигде не учится и не работает, живет в квартире деда, доставшейся ему по наследству. – Он встал и подмигнул. – Ну что, коллега, наведаемся к Денису?

– Нет возражений, – отрапортовал Андрей, и они, выйдя из отдела, направились к машине Ткаченко.

«Хорошо, что Ломоносов – маленький город», – подумал Потапов, когда через десять минут автомобиль пришвартовался – так выражались в его родном морском городе – не припарковался, а пришвартовался у двухэтажного дома, унылого и серого, который пока никто не думал приводить в порядок. Мелкий дождик, брызнувший на пыль, такую же серую, как и дом, согнал бабушек с насиженных скамеек, и следователи прошли в подъезд, не провожаемые любопытными взглядами.

Денис жил на втором этаже, за деревянной дверью, выкрашенной местами облупившейся коричневой краской. Юрий надавил на черную кнопку звонка, и что-то прошелестело внутри квартиры.

– Кто? – послышался ленивый голос, и Ткаченко ответил, побоявшись, что хозяин может не пустить полицейских:

– Из РЭПа. У соседей снизу в ванной протек потолок.

Звякнул замок, дверь открылась, и заспанный парень с лохматыми пшеничными волосами и ямочкой на подбородке – будто кто-то сильно надавил пальцем, оставив вмятину, – в старых спортивных штанах возник перед ними.

– Что-то на слесарей вы не похожи. – Он прищурился, всем видом выражая презрение к такой профессии.

– А мы и не слесари. – Юрий вытащил удостоверение, вошел, отодвинув хозяина, и огляделся по сторонам, поморщившись от едкого запаха дешевых сигарет и перегара. Вся обстановка маленькой квартиры вопила о серьезной угрозе для здоровья. Из коридора хорошо просматривалась комната, вероятно, самая большая в квартире – метров пятнадцать, сильно захламленная, что говорило о «большой любви» ее владельца к чистоте. Мебель тоже оставляла желать лучшего: самодельная табуретка, которую, наверное, делал еще дед Дениса, вспоротая банкетка и драная кушетка, настолько старая, что казалась заплесневевшей, покрытой серым мхом. – Гражданин Игнатов? Вам придется проехать с нами.

Парень вытаращил голубые с коричневыми крапинками глаза, дернулся всем телом, словно собираясь бежать, но сильная рука Потапова схватила его за плечо.

– Не прыгай в окно, дорогой, – ласково произнес он. – Высоко, больно ударишься. И ведь все равно поймаем.

Денис вдруг расслабился, поняв, что невольным движением выдал себя, и улыбнулся:

– С чего вы решили, что я собираюсь бежать? Как я могу бежать, не узнав, за что меня забирают? Бояться мне нечего: я чист, как белый лепесток орхидеи.

– И душа у тебя нежная, как орхидея, – усмехнулся Потапов.

– Вот именно, – подтвердил парень, кривляясь. – Так что вам нужно, господа?

– Господа полицейские, – дополнил Ткаченко. – А нужно нам совсем немного. Зачем ваше высочество летало в Южноморск?

– Ой, какие вы непонятливые, – паясничал Денис. – Лето, море. Чего, спрашивается, сидеть в дождливом Ломоносове? Чего я здесь не видел? Захотелось мне, видите ли, окунуть мое усталое тело в теплую водичку, что я и сделал.

– Как-то странно ты окунался, – заметил Юрий. – Пару дней всего.

– А денег нет, – уже развязнее ответил молодой человек.

– Действительно, странно, что безработный насобирал аж на два дня. – Андрей удивленно вскинул брови. – Я из тех краев и знаю, что снять жилье в Южноморске недешево. Может, поделишься, где клад нашел?

Денис побледнел, его тонкие губы дрогнули, но он тут же взял себя в руки:

– Какой такой клад? Деду спасибо, оставил мне кое-что на черный день.

– А мне кажется, ты все же нашел клад, – невозмутимо продолжал Потапов. – Клад своей родственницы Ольги фон Шейн.

Парень оставался напряженным, пытаясь не показывать волнения:

– А, вы про эту байку? Разве нормальный человек в нее поверит? Ни один из членов нашей семьи и не подумал искать черную кошку в темной комнате.

– Да нет, – возразил Ткаченко, – один все-таки подумал. – Он схватил Дениса за локоть. – Ладно, хватит болтать. Проедешь с нами, в отделе разберемся.

– Еще чего, – заартачился Денис. – Не имеете права.

– Тебе показать документ? – сурово спросил Ткаченко, и Игнатов сдался:

– Ладно, проехаться я могу. Прикольно даже.

Он вразвалку, словно бывалый моряк, вышел из квартиры, чуть не забыв закрыть дверь.

– Что, собственно говоря, у меня можно украсть? – хихикнул Денис, когда Потапов указал ему на незапертую квартиру. – Только ненормальные станут искать здесь золото-бриллианты.

Следователь подтолкнул его в спину:

– Иди, иди, шутник.

Оказавшись в салоне машины, Игнатов не переставал балагурить, но опытные следователи видели: за маской напускной бравады скрывался настоящий страх. Когда они приехали в отдел, Юрий позвал Рудольфа, и тот сразу прибежал со своими пакетиками, колбочками и палочками.

– Открой ротик, малыш, – весело сказал он Денису, вальяжно развалившемуся на стуле. – Это не больно, ручаюсь.

Серые глаза подозреваемого забегали, пальцы нервно выстукивали чечетку на колене.

– Это еще зачем?

– Видишь ли, кое в чем ты прав. – Ткаченко пристально посмотрел на задержанного. – Твои полеты в Южноморск ничего не доказывают. Это лишь косвенные улики. Но у сторожа, который, перед тем как упасть, схватил тебя за руку и оцарапал, – он показал на уже заживающие царапины у кисти юноши, – под ногтями остался твой эпителий. Из него несложно выделить ДНК. А это уже приговор, мой мальчик.

Денис заерзал на стуле, будто на раскаленной сковороде.

– Какой сторож? – Он хотел крикнуть, но голос сорвался. – Я не знаю никакого сторожа. А поцарапала меня соседская кошка. Можете узнать в нашем доме, она действительно живет в квартире напротив.

– Тогда тебе совершенно нечего бояться, – успокоил его Андрей. – Значит, ты не был ночью на кладбище, не раскапывал могилу своей двоюродной сестры и не бил сторожа лопатой по голове.

Денис потупился и отвернулся.

– Я больше не скажу ни слова, – заявил он.

– Это твое право. – Потапов наклонил голову. – Ты наверняка пересмотрел массу детективов и прекрасно знаешь, что чистосердечное зачтется в суде. Но если ты все же решил уйти в несознанку, повторяю, это твое право.

Парень ничего не ответил и, когда Юрий попросил сержанта увести Дениса в камеру, лишь бросил затравленный взгляд на полицейских.

– Мы его дожмем, – заявил Андрей очень уверенно. – Вот увидишь, дожмем. Нужно время и новые факты. А новые факты, надеюсь, преподнесут мои ребята. – Он выслал Сергею фотографию Дениса, которого успел незаметно щелкнуть.

Вскоре Морозов и Ротов действительно прислали показания бармена, который видел Илларионова и Игнатова, выпивавших за одним столиком. Борисыч, взявший кровь Платона на анализ, обнаружил в ней остатки снотворного, вероятно, добавленного в спиртные напитки предпринимателю. Эксперт подтвердил, что все это могло привести несчастного Илларионова в состояние «овоща», и прыткому Денису ничего не помешало взять ключи от его машины и расправиться с Игорем и Чуней. Кроме того, в домах убитых вскоре были обнаружены и отпечатки молодого человека, не привыкшего к уборке и не потрудившегося как следует протереть все, к чему прикасался. Правда, у полицейских оставались кое-какие вопросы: как, например, молодой человек вышел на Чуню – но в целом его вина была доказана. Анализ ДНК стал чистой формальностью, но и он подтвердил на следующий день причастность Игнатова к преступлению.

Когда молодого человека, бледного как мел, привели в кабинет Ткаченко, он уже не выглядел самодовольным и наглым, скорее испуганным ребенком, потерявшимся в супермаркете и не знавшим, что делать дальше – разве только звать маму, но она почему-то не шла и не шла. Юрий разложил перед ним листы с результатами экспертизы.

– Если нужно, я все могу пояснить, – бросил он, брезгливо глядя на Дениса – парень вызывал у него тошноту. – Но ты вроде грамотный и сам способен разобраться.

Игнатов обреченно кивнул, взял в руки документы и принялся внимательно читать, морща лоб.

– В подногтевом содержимом несчастного сторожа, который навсегда останется инвалидом, таки твой эпителий, – буркнул Ткаченко, и Потапов невольно улыбнулся: его новый друг не был знаком с Борисычем и вдруг заговорил, как их эксперт. – Кроме того, ты немного наследил в домах Игоря Илларионова и Чуни.

Денис молчал, опустив голову.

– Есть еще кое-что, – продолжал следователь. – В баре ты не подумал о камерах, а они тебя запечатлели. Прежде чем кормить снотворным несчастного Платона, нужно было уточнить, какую дозу можно добавлять в спиртное без ущерба для здоровья. Ты чуть не угрохал и его.

Игнатов закусил губу, но продолжал молчать.

– В принципе, теперь нам и не нужно твое признание, – заключил Юрий. – Этих доказательств вполне хватит, чтобы засадить тебя надолго. Тебе повезло, парень, что у нас отменили смертную казнь: я считаю, что пулю в лоб ты заслужил. На твоей совести смерть трех человек. Трех, представляешь? Это заставляет сомневаться в том, что ты тоже человек. Особенно когда думаешь, как ты спокойно пытал беззащитную старушку, свою двоюродную бабушку. В общем, ты мне противен, и я больше не хочу тебя видеть. Мы передаем дело в прокуратуру.

– А если я признаюсь? – робко проговорил Денис, облизывая нижнюю полную губу. – Вам же не все известно. Вы же хотели знать, как я вышел на Чуню. – Он умоляюще посмотрел на полицейских.

Мужчины переглянулись. Андрей махнул рукой:

– Валяй. Пусть суд решает, что с тобой делать.

Денис нервно глотнул и спросил:

– Скажите, вам известно, что такое родители-алкоголики?

Глава 46

Санкт-Петербург, 1907

Безвременная смерть генерала фон Шейна потрясла столицу. Несмотря на то, что последнюю неделю мужчина жаловался на здоровье, худел, хирел, такого исхода не ожидал никто. Ольге достался особняк со всей обстановкой, деньги в банке и – самое главное – положение в обществе. Она по-прежнему оставалась баронессой, генеральшей, и ни одна живая душа не ведала, что фон Шейн не выгнал ее только потому, что занемог.

Незадолго до смерти он переселился в комнаты первого этажа, совсем не разговаривал с женой, а она, впрочем, и не возражала. На пышных похоронах Ольга изображала безутешную вдову, сделала попытку броситься в могилу за гробом, не без удовольствия слушая, как общество жалеет несчастную. Лишь сестра генерала, худая особа с рябым лицом, засидевшаяся в девках, глядела на нее с ненавистью, а после похорон подошла к генеральше и выпалила:

– Если вы думаете, что вам сойдет это с рук, то ошибаетесь. Я не отстану от вас, пока вы не окажетесь на скамье подсудимых.

Ольга удивленно приподняла черные брови.

– Что не сойдет мне с рук?

– Убийство моего брата, – прошипела старая дева. – Я знаю, что вы его отравили. И я докажу это.

Генеральша посмотрела на родственницу с презрением.

– Понимаю, – спокойно сказала она, – вы хотели бы завладеть наследством брата, однако он оставил все мне, и это справедливо. Что касается ваших обвинений… Они беспочвенны. Если вам нечего делать, собирайте доказательства моей виновности. Вы напрасно потратите время.

Она повернулась к золовке спиной и пошла по улице, гордо неся голову. Траур был ей к лицу.

– Значит, вы хотите продать дом на Невском? – Граф Оболенский с жалостью смотрел на баронессу, бледную, похудевшую, с опухшим от слез лицом. – Не знал, что вы с господином бароном приобрели его. Он ничего мне не рассказывал.

– Это потому, что всеми делами в последнее время занималась я, – пояснила Ольга, всхлипывая и прикладывая платок к красным глазам. – Мой дорогой супруг так плохо себя чувствовал! Ох уж эти военные… Представляете, он легкомысленно относился к недомоганию и запрещал мне вызывать врача. – Она всплеснула руками. – Господи, это я во всем виновата! Только я. Я должна была настоять…

Бедняжка разрыдалась, и давний друг ее мужа, граф Оболенский, участливо дотронулся до ее локтя.

– Ну, ну, успокойтесь, дорогая. Все знали, как вы любили и чтили его. Перестаньте корить себя. – Скрестив на груди руки, он подошел к окну. – Зачем же вы хотите продать особняк на Невском? Продайте тот, что попроще, а этот оставьте себе. Вы умная и образованная женщина, и, я уверен, создадите салон, где будет собираться лучшее общество столицы.

Она покачала головой:

– Нет, я хочу продать именно этот. Видите ли, граф, мы с мужем не успели в нем пожить, а в старом доме осталось все, что было ему дорого. Я хочу сохранить все вещи, всю обстановку… Ну, вы меня понимаете. И если среди ваших знакомых найдутся желающие…

– Думаю, найдутся, и скоро. – Оболенский вспомнил про золотопромышленника Погожина, который недавно прибыл в Санкт-Петербург с кучей денег и присматривал дом на Невском, всеми силами стараясь пролезть в высшее общество. Недалекий предприниматель считал, что особняк в центре города осуществит его мечту. – Кажется, я уже готов порекомендовать вас одному человеку. Сколько же вы хотите за дом, дорогая?

Баронесса выдавила из себя улыбку.

– О, он останется доволен, – проговорила она. – Я желаю избавиться от дома как можно скорее.

– Тогда, возможно, завтра он вас потревожит. – Граф подал руку баронессе, медленно поднимавшейся с удобного кресла. – Вы будете в новом особняке?

Генеральша покачала головой, поправив волнистую черную прядь.

– Нет, это слишком тяжело. Присылайте его по прежнему адресу.

Граф помог женщине спуститься по мраморной лестнице и перед выходом сжал ее локоть.

– Крепитесь, дорогая, и помните: у вашего мужа было много настоящих друзей, и в их домах вы по-прежнему желанная гостья.

– Спасибо, – прошептала женщина и, покачиваясь, вышла из особняка графа. Зайдя за угол дома, она тихонько расхохоталась. Слезы высохли, будто по взмаху волшебной палочки. Бедняга Оболенский не догадывался, что помогал баронессе в очередной афере. Дело пахло миллионами.

Глава 47

Санкт-Петербург, 1907

Золотопромышленник Алексей Погожин оказался высоким, полным, крепким мужчиной с грубоватыми манерами человека явно не из светского общества. Очутившись в роскошной гостиной особняка генеральши на Невском, он был ослеплен обстановкой: дорогой мебелью, картинами-подлинниками, хрустальными люстрами и мраморными лестницами. Погожин тут же сказал себе, что обязательно станет хозяином этого дома – пусть даже для этого придется потратить огромную сумму. Купив особняк, он уже наполовину вольется в светское общество – разве может быть иначе? Дом в элитном районе что-нибудь да значит. И баронесса, эта обворожительная женщина, поможет ему стать вровень с аристократами. Оболенский сказал, что вдова так одинока, так несчастна. Он подружится с ней, окружит вниманием, познакомит с женой… А потом…

– Так вам нравится моя скромная обитель? – Голос Ольги Зельдовны ворвался в его мысли, возвращая в реальность. – Вы готовы купить особняк?

Погожин задыхался от волнения:

– Конечно, госпожа баронесса. Если вам угодно, совершим сделку как можно скорее. Сколько же вы хотите за дом?

– Полтора миллиона будет достаточно. – Генеральша горестно вздохнула. – Дом, конечно, стоит втрое дороже, но я хочу побыстрее от него избавиться.

Алексей заморгал, не веря своим ушам. Хозяйка была права. Особняк действительно стоил гораздо дороже, может, не втрое, но однозначно дороже. Однако, как опытный делец, он не стал выказывать явную радость.

– Возможно, он и стоит дороже, только не всем это по карману, – сказал Погожин. – Если вы готовы проследовать со мной в банк, сделку оформим уже сегодня.

– Ах, чем скорее, тем лучше. – Очаровательная женщина села в роскошный экипаж золотопромышленника и уже через час держала в руках деньги. На Невском новые знакомые разошлись, договорившись встретиться через несколько дней – Алексей взял с нее слово посетить его в новом жилище. Баронесса отправилась по ювелирным магазинам, а Погожин – за своей семьей. Он радовался, как мальчишка, заразив радостью жену и шестнадцатилетнюю дочь. Еще бы! Такая выгодная сделка. Не придется тратиться на мебель и картины. Баронесса явно продешевила, наверное, немного помешалась от горя. Как бы там ни было, ему это только на руку. В тот момент золотопромышленнику не приходило в голову, что пострадавший тут он и что полтора миллиона уплыли от него в руки мошенницы. Несчастный понял это только тогда, когда через неделю после его счастливого вселения явились какие-то незнакомые люди, утверждавшие, что именно они – хозяева этого особняка и никогда не планировали его продавать. Хозяева знали госпожу фон Шейн, но ничего ей не поручали и не представляли, как она проникла в их запертый на время пребывания в Италии дом и осмелилась продать его какому-то Погожину. Разумеется, вызвали пристава, обо всем доложили начальнику петербургской сыскной полиции, и он приказал разыскать госпожу фон Шейн и немедленно доставить в отделение.

Посланные за мошенницей опасались, что она уже давно скрылась из города, но ошибались. Ольгу Зельдовну застали в гостиной. Свежая, отдохнувшая, хорошо одетая, она спокойно пила кофе со сливками и с удивлением услышала, что ей нужно проследовать за полицейскими. В отделении очаровательную женщину проводили к следователю, у которого лежали заявления еще от двух пострадавших в аналогичной афере. Генеральша за неделю ухитрилась продать на Невском целых три дома! На допросе Ольга Зельдовна все отрицала. Как, она, баронесса, вдова уважаемого человека, занималась таким мошенничеством? Разве такое возможно? Да она впервые видит этих людей. Почему они решили обвинить ее в том, чего она не делала, для нее загадка.

– Вы и разгадайте, вы следователь, – закончила она с обаятельной улыбкой. Следователь, тощий, с желтоватым лицом и жидкими волосами, подошел к окну и захрустел пальцами. Он не сомневался, что Ольга виновна во всем, но никак не мог понять одного: почему эта дама, прокрутив такие аферы, не подготовила пути к отступлению? Почему не бежала, осталась в городе? На что рассчитывала? Неужели настолько наглая? Или… Или она просто ненормальная? Он повернулся к женщине, еще раз пристально посмотрел на нее и удивился невинному взгляду задержанной. Дама смотрела на него большими черными глазами, будто не понимая, где она находится и зачем. Следователь крякнул, не зная, как продолжить допрос, и распорядился выделить баронессе отдельную камеру. Услышав, что ее все же задерживают, Ольга с мольбой протянула к нему руки с длинными изящными пальцами.

– Прошу вас, пригласите ко мне адвоката нашей семьи, – жалобно попросила она. – Его зовут Иосиф Шталь. Это депутат Государственной Думы.

Услышав о человеке, занимавшем такую высокую должность, следователь дернулся, его лицо скривилось, но он постарался не показать испуг и изумление. У этой воровки и должны быть высокие покровители, как-никак баронесса. Только суд вряд ли особо прислушается к высокопарной речи защитника. Против женщины свидетельствовали потерпевшие. И их набиралось немало.

– Мне полагается адвокат, – добавила Ольга уже более уверенным тоном. – Не так ли, господин следователь?

– Разумеется. – Он отвернулся, игнорируя обворожительную улыбку мошенницы и думая о том, что эта дама, несмотря на свои черные деяния, чертовски соблазнительна и любой мужчина с удовольствием скоротал бы с ней вечерок, да что там вечерок – и ночку. – Мы сообщим господину Шталю о вашей просьбе.

– Да, и поскорее. – Она встала, дернув плечами. – Я никогда не сидела в камере.

Следователь вызвал конвойного и приказал увести женщину, думая, что приготовленная камера должна ей понравиться. Конечно, глупо звучит. Как камера может понравиться… Но, во всяком случае, она просторная, с большим окном, без соседей – короче говоря, неплохое помещение для женщины, привыкшей жить в роскоши. «Да чего же вам не хватало, баронесса? – подумал он, теребя жидкие сальные волосы и стряхивая перхоть с воротника. – Надеюсь, у вас будет время поразмыслить». Он вспомнил ее черные глаза, горевшие каким-то дьявольским блеском, свои сомнения в ее адекватности и, почувствовав внезапную жажду, наполнил стакан водой из графина и залпом выпил.

Глава 48

Санкт-Петербург, 1907

Иосиф Шталь, маленький лысоватый человечек лет шестидесяти с обезьяньим личиком, впрочем, известный и влиятельный адвокат и государственный деятель, давний друг барона фон Шейна, тут же примчался к следователю, когда полицейский доложил ему о просьбе баронессы. Шталь, давно влюбленный в Ольгу, не раз оказывавшуюся к нему благосклонной, и давно лелеявший мечту, что она станет его женой, как только закончится траур, сначала не мог поверить в случившееся, потом, когда следователь огорошил его потоком доказательств, сник и пожелал поговорить со своей подзащитной. Когда привели Ольгу, бледную, растерянную, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, он бросился к ней и крепко обнял, будто желая защитить от несправедливого мира.

– Что с вами случилось? – Иосиф жадно всматривался в знакомые любимые черты. – Это недоразумение, верно? Все эти люди, которые свидетельствуют против вас… Что вы им сделали?

Ольга зарыдала так, будто сердце ее разрывалось.

– Я не понимаю, как это произошло. – Она давилась слезами, и адвокат почувствовал острую жалость. – Я не представляю, зачем это делала. О, Иосиф, спасите меня, я погибаю. Во мне словно сидит бес, который руководит всеми моими действиями. Обещаю, если вы меня спасете, я навсегда останусь с вами и буду примерной женой. Только вы сможете вытащить меня из этого омута.

Услышав ее обещание, адвокат возликовал. Острый кадык заходил на морщинистой шее. Она согласна стать его женой! Какое счастье!

Мужчина припал к ее руке с тонкими пальцами.

– Я вытащу вас, – прошептал он. – Вытащу, чего бы это ни стоило.

Выйдя из здания, он зашагал по тротуару, заложив руки за спину и сознавая, что выиграть такое дело будет нелегко. Если он сумеет добиться для Ольги оправдательного приговора – значит, может вытащить кого угодно. Но на чем же построить защиту? Адвокат зашел в маленькую кофейню, заказал черный кофе и, размешивая сахар маленькой ложечкой, думал и думал. Ольга сказала ему, что сама не сознавала, зачем это делала, что будто кто-то невидимый, словно кукловод, руководил ею. Что ж, за это можно зацепиться. Вероятно, она больна, и больна клептоманией. Науке известны случаи, когда богатые дамы-клептоманки грабили магазины. Если речь его будет убедительна, он потребует ее освобождения под залог. А потом, когда они окажутся вместе, Иосиф еще раз поговорит с ней и выстроит более сильную защиту. Его возлюбленная не должна оказаться в тюрьме, она должна принадлежать ему – и только ему! Когда они поженятся, он постарается, чтобы на нее не посмотрел ни один посторонний мужчина.

Размышляя об этом, Шталь вспоминал жалобы своего друга на многочисленных любовников жены и теперь уже иначе думал о ветреных женщинах. Что, если Шейн сам виноват в ее изменах? Он не уделял жене должного внимания, не давал достаточно денег… Хорошему мужу жена не станет изменять. Как только Ольга выйдет за него замуж, он окружит ее такой заботой, какую она доселе и не видела.

Допив кофе, Иосиф аккуратно поставил чашку на блюдце и вышел, кивком поблагодарив хозяина, нанял экипаж и, приехав домой, заперся в кабинете, принявшись готовить речь и сознавая, что в его адвокатской практике этому спичу не было равных.

Шталь неоднократно навещал Ольгу в тюрьме, обещал вытащить, и на суде, поглядывая на подсудимую, смирно сидевшую на скамье и нисколько не похожую на подлую мошенницу, какой ее пытался изобразить прокурор, Иосиф превзошел сам себя. Он взывал к публике, спрашивая, как может закоренелая мошенница не попытаться скрыться после таких афер? Зачем понадобились деньги даме, которая слыла одной из самых богатых в Санкт-Петербурге? Адвокат показывал образец ораторского искусства, с мольбой вздымая руки к небесам и закатывая глаза, к которым он прикладывал платок, когда предательские слезы повисали на ресницах.

– Ответите ли вы, господин прокурор, на эти вопросы? – кидался он к обвинителю, и тот краснел, потому что и правда не находил ответа. Шталь с удовольствием отмечал, что многие сердобольные дамочки расчувствовались и украдкой вытирали влажные глаза. – А у меня есть ответы. Она больна, и ее нужно лечить, но не в тюрьме. Тюрьма еще никого никогда не вылечила. А как же деньги, обманом взятые у пострадавших? – спросите вы. На это у меня тоже есть ответ. Баронесса продаст свой особняк, чтобы по возможности расплатиться с потерпевшими. Да, понимаю, для некоторых это жалкие крохи. Но моя подзащитная, находясь в невменяемом состоянии, не помнит, куда дела деньги. Однако благородная женщина готова расплатиться со всеми сполна, только со временем.

Он говорил еще минут пять, а потом, обессиленный, плюхнулся на стул. Речь его возымела действие. Судья отпустил баронессу под залог до следующего заседания. Ольга, потупив глаза, выходила из здания, поддерживаемая Шталем и будто не замечая негодующих взглядов пострадавших. У входа уже ждал экипаж, и баронесса нырнула в него так быстро, будто ее втащили чьи-то сильные руки. Иосиф с довольной улыбкой на сморщенном обезьяньем лице последовал за ней. В спасительной темноте он прижался к ее сочным губам, но женщина оттолкнула его и тыльной стороной ладони вытерла рот.

– Это твоя благодарность? – буркнул он, отворачиваясь к окну. Ольга словно очнулась и прижалась к его худому плечу.

– Извини. Это нервы.

Шталь размяк и взял ее руку в свои.

– Незачем так волноваться. Я уверен, что подготовлю еще одну сильную речь для следующего заседания суда. Если тебя осудят, то выпустят максимум через год.

Она приблизила к нему лицо, внезапно исказившееся злобой и отчаянием.

– Я не пойду в тюрьму, – прошептала баронесса. – Не пойду, ты слышишь?

Шталь торопливо выглянул в окно, опасаясь, как бы их не подслушал извозчик.

– Но я постараюсь, постараюсь тебя вытащить, только не могу обещать. – Адвокат криво улыбнулся. – Впрочем, ничего страшного не произойдет, если ты посидишь немного. Немного, самую малость, слышишь? Мы устроим, чтобы тебя поместили в комфортную отдельную камеру, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

Она вырвала руку из его скрюченных лапок.

– Я повторяю тебе, что никуда не пойду.

Шталь снова отвернулся к окну и стал смотреть на серую мостовую. Ольга забилась в угол и тоже замолчала. Когда экипаж остановился у дома адвоката, Иосиф помог своей даме выйти из экипажа и провел ее в шикарно обставленную гостиную.

– Оля, я подниму свои связи, я в лепешку разобьюсь, – умоляюще проговорил он, – но и я тебя прошу: будь благоразумна. Если не играть по правилам, можно загреметь надолго.

Она словно сбросила с себя оцепенение и упала перед ним на колени.

– Голубчик, я не пойду в суд, – запричитала баронесса. – Как ты не понимаешь, мне нужно бежать, бежать подальше от Петербурга.

Адвокат вздрогнул, будто сраженный молнией.

– Ты с ума сошла! – буркнул он. – Тебя поймают, и годом тюрьмы ты не отделаешься. Тогда тебе не поможет даже самый сильный адвокат.

Она мило улыбнулась:

– Не поймают, Иося. Никто никогда обо мне не услышит. Помоги мне, милый.

Шталь недовольно фыркнул.

– Но как же наши планы на будущее? – спросил он. – Ты обещала выйти за меня замуж.

– Да я и не отказываюсь. – Щеки женщины порозовели. – Потом, когда все затихнет, я тебя разыщу. Я уверена, что мне удастся достать фальшивый паспорт. У меня тоже есть кое-какие связи. – Она вспомнила об Одессе.

– Но… – Адвокат замахал руками. Он представил жизнь в изгнании, без карьеры, без денег. Они с Ольгой станут изгоями, боящимися своей тени. Нет, такая жизнь не для него. Ольга еще молодая, она никогда не была в изоляции от общества, никогда не скрывалась и поэтому не догадывалась, каково это – жить в вечном страхе.

– Оленька, ты не представляешь, что тебя ждет. Думаешь, полиция побегает за тобой и благополучно все забудет? Тебя обвиняют в уголовных преступлениях, за которые полагается наказание. Они будут преследовать тебя, пока не поймают, а потом отправят на каторгу. А на каторге – это не в одиночной камере. За два года ты постареешь, может быть, даже погибнешь.

Она постучала кулаками по столу.

– И все равно… Я не пойду в суд.

Адвокат решил прекратить бесполезный разговор. Ольга явно пребывала в стрессе, а в таком состоянии человек мало соображает, что делает и что говорит.

– Оля, я считаю, сейчас тебе нужно отдохнуть. – Он позвонил в колокольчик, подзывая служанку. – Я распоряжусь, чтобы тебе приготовили ванну. Твоя комната на втором этаже. Сегодня ночью я могу не приходить к тебе, если ты не захочешь.

Она нервно затрясла головой:

– Да, Иося, спасибо. Наверное, мне нужно побыть одной и во всем разобраться.

– Вот это разумно. – Он подошел к ней и обнял. – После ванны облачишься в мой банный халат. Я пошлю человека за твоими вещами. Что ни говори, а месяц тебе придется побыть здесь. Надеюсь, ты не возражаешь?

Ольга устало вздохнула:

– Нет, дорогой, не возражаю. В особняк Шейна я больше не вернусь. Мне кажется, там меня поджидает его призрак, который желает моей смерти.

– И чудесно, – обрадовался адвокат, отдавая приказания пожилой служанке, много лет проработавшей в его доме. – Можешь подняться к себе прямо сейчас.

– Да, да. – Она встала и медленно, как сомнамбула, стала взбираться по ступенькам. Иосиф с жалостью смотрел ей вслед. «Придется показать ее врачу, – решил он. – У Ольги, несомненно, психическая травма. Интересно, кто в этом виноват? Ее родители, князья Раховские или мужья? Впрочем, это уже не важно. Я ее вылечу и буду с ней до конца своих дней».

Эта мысль согрела его, как ватное одеяло. Что может быть лучше – ежеминутно, ежечасно находиться с человеком, которого ты любишь! Выполнять все его прихоти… Одевать, как куклу, холить и лелеять… Бедняга и не подозревал, что генерал фон Шейн думал точно так же – и его мечты не сбылись. Не знал он и о том, что у его возлюбленной были совершенно противоположные мысли. Оказавшись в спасительной тишине, она села на кожаный мягкий диван и сжала руками лицо. Адвокат Шталь выполнил свою миссию, помог ей оказаться на свободе. Он мог бы помогать и дальше, но их планы не совпадали, и ей пришлось снова напрягать маленький хитрый мозг и думать, думать, думать, как сбежать отсюда. Ольга признавала, что ее положение достаточно сложное. За домом, разумеется, установили слежку. Без помощи Шталя ей отсюда не выбраться. А он ей не союзник. Женщина перебирала в голове тысячи вариантов, и все они казались невыполнимыми. Оставалось прикинуться влюбленной в адвоката, окончательно вскружить ему голову, заставить плясать под свою дудку. А потом… А потом она, как королева, прикажет ему выпустить ее из своего замка – и пусть только попробует не повиноваться. Ничего лучшего в тот момент не пришло ей в голову.

Глава 49

Санкт-Петербург, 1907

Один день сменялся другим, но Ольга так и не придумала ничего лучшего. Верная своим замыслам, она добилась того, что Шталь окончательно потерял голову и уже не мыслил без нее своей жизни. Но – странная штука – Иосиф по-прежнему не хотел спрятать ее от полиции в другой стране, оставаясь верным профессиональному долгу, – тут чары не действовали. Ольга потихоньку впадала в депрессию, вызванную отчаянием и ненавистью, ночами ей хотелось задушить любовника, вцепившись в его тощую жилистую шею, но она сдерживала себя, убеждая, что ее час еще не пробил. Но когда, когда он пробьет? Скоро судебное заседание, осталась какая-то неделя. А можно ли успеть за неделю? Да и что можно?

Утром она вышла в гостиную, бледная, встревоженная и готовая бежать немедленно, силой удерживая себя от безумного поступка. Голос Шталя слышался на кухне, он, как обычно, обсуждал с кухаркой меню обеда.

– Оленька. – Когда любовник вернулся в гостиную, она содрогнулась от отвращения. Если бы этот сморщенный червяк с обезьяньим личиком знал, как ей противен! Однако Иосиф не только не ведал этого, наоборот, полагал, что баронесса безумно в него влюблена, и уже считал ее своей собственностью. – Оленька, – повторил адвокат, обнимая ее дрожавшее от отвращения тело, – сегодня к нам придет обедать мой дальний родственник – молодой морской офицер. Он в Петербурге по делам, его мать, моя троюродная сестра, написала мне письмо с просьбой приютить Бориса на недельку. Ты же не против, дорогая? Мне не хотелось бы отказывать Мари. Мы и так с ней очень редко видимся.

Ольга еле выдавила из себя улыбку.

– Ну конечно, дорогой. – Она погладила любовника по плечу, и он затрепетал от вожделения. Его постоянно тянуло к этой женщине, она влекла его как магнит. Он любовался ею, восхищался каждой ее ужимкой. – Я пока не хозяйка в твоем доме и не могу приказывать. К тому же у нас давно не было гостей, и, я надеюсь, твой племянник хотя бы немного скрасит мое затворничество.

Иосиф закивал, как китайский болванчик, и стал еще страшнее и противнее.

– Ты очень добра, моя дорогая. – Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку, вдохнув запах душистых волос и бросив быстрый взгляд на каминные часы. – Если Борю не задержат, он явится с минуты на минуту. Готовься встречать гостя.

– Тогда я наверх. – Ольга чмокнула его в сморщенную желтую щеку и побежала к себе, поспешно вытирая губы. Настроение заметно улучшилось. Знакомство с молодым офицером обещало приятное приключение, а возможно, если повезет, путь к свободе. Баронесса еще не знала, как у нее получится, но какое-то шестое чувство подсказывало, что она должна понравиться этому мальчику.

Из всех нарядов генеральша выбрала малиновое платье с кружевным воротником и манжетами, необыкновенно шедшее к ее темным глазам и волосам. Уложив волосы в прическу, она провела пальцем по гладкому лицу, будто убеждаясь, что все еще молода и хороша собой, и услышала голос адвоката, звавшего ее в гостиную.

– Племянник уже ждет, – сказал он, увидев любовницу наверху лестницы. – Ольга Зельдовна, позвольте мне представить вам Бориса Александровича Ольшевского, сына моей троюродной сестры.

Ольга подошла к Борису и пожала его большую теплую руку, тайком разглядывая молодого человека. Он не был красив, в чертах его лица угадывалось что-то от дяди, что-то обезьянье, но высокий рост, статность, выправка, густые блондинистые волосы, большие голубые глаза выгодно отличали Бориса от уродливого Шталя. К тому же морская форма тоже служила украшением. Ольга всегда заглядывалась на военных, особенно на моряков, которые нередко пополняли ряды ее любовников. Ох, до чего же страстными были они в постели!

– Очень приятно, Борис Александрович. – Она послала ему свою дежурную обворожительную улыбку. – Мне еще не доводилось встречаться с родственниками Иосифа. – Женщина сделала паузу, не зная, о чем говорить дальше, словно исчерпав запас вежливых заготовленных фраз, и Шталь пришел ей на помощь:

– Ольга Зельдовна попала в беду, и я вызвался ей помочь, – сказал он таким голосом, будто речь шла о чем-то совершенно будничном. – Ей пришлось продать свой дом, и я любезно пригласил ее погостить у меня.

Борис Александрович с восхищением смотрел на женщину, сразу показавшуюся ему прекрасной и желанной. Он почувствовал, что краснеет.

– Ты всегда славился своей добротой, – проговорил он, улыбнувшись. – Очень благородно с твоей стороны помочь такой даме.

– Баронессе фон Шейн, – произнес адвокат, и Ольга вздрогнула. Ну зачем этот старый дурак упомянул ее фамилию? Вдруг молодой офицер что-то слышал о ее похождениях? Тогда конец всем ее авантюрным планам! Однако вопреки ее страхам выражение лица Ольшевского не изменилось.

– Баронесса, – мечтательно проговорил он. – Да, такая женщина, как вы, несомненно должна иметь титул. Это я всего лишь капитан-лейтенант – и больше ничего.

– И это немаловажно, – усмехнулся Иосиф. – Дорогие мои, обед давно готов, Борис, ты, наверное, проголодался и устал с дороги. Милости прошу к столу.

Ольга улыбнулась про себя, когда оба подали ей руки, чтобы проводить в гостиную, и шутливо приняла предложение дяди и племянника. За столом она мало говорила, стараясь казаться скромной и воспитанной, мало ела и с удовольствием замечала, как молодой офицер то и дело бросал на нее влюбленные взгляды. Что ж, легкая победа, значительно легче, чем она полагала. Конечно, опасно делить с ним ложе в доме адвоката, но что поделаешь? Шталь ей больше не нужен, а его племянник ой как пригодится. Нужно отдаться ему как можно скорее, закружить в вихре страсти. Другого выхода у нее не было. Скоро за ней придут, чтобы отвести в суд. А этого никак нельзя допустить.

Когда обед закончился, Иосиф потер глаза.

– Вот что значит возраст! – пробурчал он. – Раньше никогда не хотелось спать днем, а теперь это уже стало традицией. Дорогой племянник, твоя комната рядом с моей на первом этаже. Ты тоже можешь отдохнуть. Хочешь – отправляйся погулять по столице. – Он погрозил ему скрюченным пальцем. – Знаю я вас, молодежь. Вам неинтересно со старыми родственниками. Вам лишь бы добраться до ресторана и заказать бутылку доброго шампанского.

Борис улыбнулся:

– Дядя, на этот раз вы не угадали. Сегодня я тоже хотел бы отдохнуть. Завтра утром мне нужно в Адмиралтейство. Так что… – Он не договорил, бросив многозначительный взгляд на Ольгу, но она потупила глаза – этакая скромница.

– А что будете делать вы? – При племяннике адвокат обращался к ней на «вы», и женщине было смешно. Большой мальчик Борис наверняка понимал, что она не просто гостит на втором этаже.

– О, а я, с вашего позволения, немного погуляю возле дома, – ответила баронесса, и Шталь тревожно дернулся:

– Надеюсь, вы понимаете…

Она махнула рукой и небрежно бросила:

– Ну, разумеется.

Красавица поднялась к себе, сопровождаемая восхищенными взглядами молодого офицера. Ольга знала, что он отправится за ней, как только адвокат закроется в своей комнате. Опытная мошенница слишком хорошо изучила мужчин.

Она быстро накинула на плечи платок и вышла из дома. Темные свинцовые тучи закрыли солнце, и оно острыми лучами пыталось разбить их рыхлый металл. Иногда это удавалось, и тогда жалкий солнечный свет падал на глянцевые листья деревьев, окружавших дом Шталя. Зоркий глаз Ольги сразу заметил полицейского, наблюдавшего за ней. Впрочем, он и не особенно скрывался. Да и зачем? Женщина прислонилась к прохладному серому стволу и посмотрела на дверь. Скорее бы появился этот племянничек… Она хмыкнула, вспомнив его нелепую восхищенную физиономию, и, решив проверить свою интуицию, загадала, что капитан-лейтенант должен появиться раньше, чем она досчитает до двадцати.

– Один, два, три… десять, – медленно считала она, и на цифре пятнадцать дверь отворилась. Красный от смущения Борис сбежал по ступенькам и подошел к ней.

– Дышите воздухом?

Она лукаво улыбнулась – он казался молодым и глупым породистым псом, ждавшим команды от своей хозяйки:

– А что здесь делаете вы? Вы же собирались отдыхать.

Офицер покраснел еще больше.

– Дядя оказался прав, – проронил он. – Наверное, мне захочется прилечь, когда я буду в его возрасте. А пока…

– А пока что? – Она пристально посмотрела на него. – Хочется все-таки отправиться в ресторан?

Молодой человек покачал головой:

– Нет, не хочется. А вот поговорить с хорошенькой женщиной очень даже хотелось бы.

Баронесса расхохоталась:

– И где вы увидели эту хорошенькую женщину?

Борис приосанился:

– Она стоит рядом… и будто не замечает меня. Это равнодушие меня больно ранит.

Ольга опустила глаза, разглядывая острый носок модного ботинка.

– Но вы совсем не знаете эту женщину. Ваш дядя сказал.

– Я ничего не хочу слушать. – Офицер приблизился к ней, его глаза горели необычайным огнем, и в них читалась страсть. Ольга всегда возбуждала в мужчинах восхищение и желание, сильную страсть, потребность обладать ею. – Вы сочтете меня смешным, но я еще не встречал никого, кто бы понравился мне столь же сильно.

– Вы еще мало пожили, – усмехнулась женщина, однако он схватил ее за руку. – Ольга Зельдовна… Ольга… можно, я буду вас так называть? Есть ли у меня хоть какая-то надежда?

Женщина улыбнулась про себя. Боже, до чего предсказуемы эти мужчины! И до чего одинаковы – мерзкие, похотливые животные! И как с ними скучно, потому что все, что будет, знаешь заранее.

– Пойдемте в дом, – шепнула она, и Борис, дрожа от страсти, подумал, что делает первые шаги к блаженству.

Глава 50

Санкт-Петербург, 1907

Они лежали в кровати на мокрых от страсти простынях, и Борис сжимал руку Ольги, боясь ее выпустить из широких вспотевших ладоней. Ему казалось: как только он это сделает, она исчезнет, и выяснится, что не было никакой страсти, никакой любви, все это приснилось и исчезло с пробуждением. Но пока женщина, ставшая ему родной и близкой, рассказывала печальную историю, а он слушал, готовый отдать за нее свою жизнь.

– Теперь ты понимаешь, почему я хочу бежать? – спросила Ольга, гладя плечо молодого любовника. – Я не выдержу в тюрьме, я, выросшая и жившая в роскоши, зачахну, умру. К сожалению, твой дядя этого не понимает. Он адвокат, многое повидал. И для него не срок какие-то шесть месяцев. Если мне дадут шесть месяцев, все может закончиться гораздо хуже.

Борис закрыл глаза.

– Да, да, я все понимаю, – проговорил он. – Такая женщина не должна попасть за решетку. Я могу помочь тебе хоть чем-то?

Она приподнялась на локте и посмотрела в его честные голубые глаза:

– Наверное, можешь. У меня осталась неделя, мне нужно подумать. – Женщина поднялась, нагая, необыкновенно красивая, и молодой человек залюбовался ее гладкой жемчужной кожей. – Я дам тебе ключ от своего дома, объясню, где тайник, и ты принесешь мне его содержимое. В шкатулке деньги и драгоценности. Они мне понадобятся, если удастся убежать.

– Да, да, конечно, я все сделаю. – От волнения на лбу Бориса выступил пот.

– Иди прямо сейчас, – приказала женщина. – Скоро проснется твой дядя. Он не должен догадаться, что мы… Что мы любим друг друга.

Борис торопливо вскочил с постели, кутаясь в простыню, стесняясь своих длинных худых ног.

– Да, я все понимаю.

– Когда он спросит о тебе, я скажу, что ты пошел прогуляться, – бросила Ольга, натягивая платье. – Лучше бы тебе зайти в ресторан и выпить бокал шампанского. Видишь ли, Шталь очень подозрителен. Кроме того, в этом доме работают люди, преданные своему хозяину. Они его глаза и уши. Надеюсь, никто не видел, как мы вдвоем поднимались наверх.

– Никто, – ответил Борис, впрочем, не очень уверенно.

– Давай, давай, – торопила его женщина, и он спешно начал одеваться, а потом, взяв ключ, воровато выскользнул из комнаты любовницы и с облегчением выдохнул, увидев пустую гостиную.

Ольга знала: Шталь ложился вздремнуть после обеда почти каждый день, если ему не нужно было идти по делам, и обычно дремал часика два-три. Она улыбнулась новому любовнику, который на цыпочках миновал комнату и выскользнул в дверь. Итак, драгоценная шкатулка скоро будет у нее. Если удастся бежать (придумав план, она почти не сомневалась в успехе), благодаря бриллиантам она проживет долгую и безбедную жизнь в любом конце страны. А может, получится выехать из России, если ее друзья-одесситы (из Санкт-Петербурга женщина собиралась рвануть в Одессу) помогут с документами. Разумеется, за границей было бы безопаснее. Да, да, безопаснее, и поэтому в Одессе нужно ублажить криминальных авторитетов, предложить им большие деньги и себя в придачу, если они захотят.

Ольга сознавала, что люди, преступившие и преступавшие закон, влекут ее гораздо сильнее, чем добропорядочные граждане. И от них больше толку. Во всяком случае, от Иосифа ей больше ничего не нужно. Она уже придумала, как обезопасить свой побег. В шкатулке с бриллиантами и деньгами было кое-что еще.

Борис исполнил ее поручение, и Ольга снова наслаждалась блеском бриллиантов. Кое-что еще в шкатулке было пакетиком со снотворным: она когда-то, сама не зная зачем, так, на всякий случай, стащила его у фон Шейна, которому врач прописал порошок от бессонницы. Теперь влюбленные могли безбоязненно наслаждаться любовью: сон адвоката стал крепче. Ольга, прижимаясь к Борису гладким и упругим, как слива, телом, шептала:

– Наконец-то я встретила настоящую любовь… Теперь я знаю, что такое – любить.

– Но если ты убежишь, мы не сможем быть вместе. – Лицо офицера кривила болезненная гримаса. Одна мысль о разлуке с Ольгой была невыносима.

– Боря, поверь, нет ничего невозможного. – Баронесса прижималась еще крепче, и мужчина, казалось, терял сознание от ее запаха и объятий. – Я поменяю документы и начну новую жизнь. Ты приедешь ко мне, и мы поженимся.

Борис соглашался, хотя прекрасно понимал: его пожилая мать никогда не благословит такой брак. Ради Ольги придется оставить карьеру. Но что такое карьера по сравнению с женщиной, которую он любил больше жизни? Они поедут к его матери, в маленькое имение, и поселятся там, пока… К сожалению, дальше он не мог ничего планировать и продолжал считать дни до того момента, когда они временно расстанутся. Три дня, два, один – и завтра. Боже, это случится завтра… Об этом помнил и Шталь, который в последнее время не поднимался к своей подруге на второй этаж, потому что чувствовал слабость и странную боль в груди, вызывавшую одышку.

– Ольга, сегодня вам надлежит явиться в суд, – произнес он за завтраком, наливая сливки в кофе. – Не волнуйтесь, моя речь готова. Заседание назначено на три.

Ольга посмотрела на часы. Времени оставалось в обрез. Она улучила момент, когда Иосиф повернулся к Борису, спрашивая его о сестре, и бросила щепотку порошка в большую дымящуюся кружку. Такой дозы вполне хватит, чтобы обезвредить этого ненавистного человека на длительное время. И действительно, вскоре адвокат почувствовал, как его клонит в сон. Это показалось ему странным: никогда прежде он не отдыхал так рано. Шталь попробовал бороться, взял в руки газету – и захрапел прямо в кресле. Ольга подошла к Борису и обняла его.

– Боря, за домом следят, – тихо сказала она. – Они не верят мне и боятся, что я сбегу. Мне не выйти без твоей помощи.

– Но что я могу сделать? – взволнованно спросил офицер. – Ты знаешь, для тебя я сделаю все.

– Все не нужно, только самую малость. – Она наслаждалась своей властью над этим сосунком. – Ты должен отдать мне военную форму. Мы с тобой одинакового телосложения, ты выше ростом, но это не помешает. Полицейские не стоят прямо перед дверью, они не разглядят, кто вышел из дома.

Борис помедлил, прежде чем ответить, и она опередила его:

– Я знаю, что форма понадобится тебе к вечеру. Я выйду с небольшим саквояжем, в котором спрячу свою одежду. Неподалеку отсюда есть старый парк. Я заверну твою форму в бумагу и спрячу под первой скамейкой. Если я увижу, что моя хитрость не удалась и меня преследуют, я либо сдамся полиции, либо, если найду возможность продолжить путь, положу под скамейку записку с указанием, где тебе искать форму. Не волнуйся, милый, у меня все получится. – Она снова взглянула на часы. – Мне пора, дорогой. Давай, давай, скорее неси одежду.

Борис бросился в свою комнату, а женщина, поднявшись к себе, принесла черный, видавший виды саквояж, доставшийся ей в наследство от Цабеля. Она быстро сбросила домашнее платье и с помощью офицера облачилась в военную форму. Форма оказалась на пару размеров больше, но это не бросалось в глаза.

– Ты прекрасна, – проговорил Борис, целуя ее.

– Боря, ты не пожалеешь, что помог мне. – Баронесса крепко обняла его, радуясь, что он не видит выражение ее лица – хищное, самодовольное и ехидное. – Я обязательно напишу тебе, когда окажусь в безопасности.

– Да, да. – Он долго не выпускал ее из объятий, пока наконец женщина не вырвалась. – Мне пора, извини. До свидания, любимый.

Она подхватила саквояж и выскользнула из дома, прежде чем он опомнился и подумал, что Ольга не взяла его адрес. Может быть, она оставит свой в кармане кителя? Мысль, что, возможно, она провела не только дядю, но и его, неприятно кольнула сердце. Офицер подошел к окну, но беглянку уже не увидел.

Покинув дом адвоката, Ольга вышла за ворота, стараясь выглядеть увереннее и копируя походку Бориса. Она заметила полицейского, который равнодушно посмотрел на молодого офицера, покинувшего дом адвоката, и не обратил на него никакого внимания. Ольга свернула в старый парк, прошла мимо скамейки, возле которой обещала оставить Борису сверток, но не остановилась. Она прекрасно понимала, что ждет Ольшевского за помощь мошеннице и потерю формы, однако нисколько его не жалела. Он был всего лишь одним из проклятого ею племени мужчин. Дама держала путь на вокзал. Там она собиралась переодеться и купить билет на поезд до Одессы, города, где, она полагала, ее ждала новая жизнь.

Глава 51

Санкт-Петербург, 1907

К вечеру, не дождавшись баронессы и ее защитника, прокурор, уступив просьбам следователя, дал санкцию на обыск дома адвоката, и разгневанные полицейские ворвались к депутату Государственной Думы. Каково же было их удивление, когда в гостиной они обнаружили двух растерянных мужчин – адвоката Шталя с опухшим от сна лицом, и молодого офицера, который почему-то оказался в доме.

– Но… – Один из полицейских подошел к бледному Борису, переодетому в штатское, и наклонился к нему. – Вы же вышли… Я сам это видел. В доме есть черный ход?

Иосиф, протирая глаза и стряхивая с себя остатки сна, покачал растрепанной головой:

– Нет и никогда не было. И что тут такого, что мой племянник выходил из дома? При чем здесь черный ход?

– Сначала приведите сюда Ольгу фон Шейн, – потребовал пристав, и адвокат изумленно поднял седые брови.

– Разве она не в суде? Надеюсь, заседание не состоялось без меня? Видите ли, я неважно себя чувствовал и не мог… – Ему было стыдно, что он проспал.

– Вы же юрист, – пристыдил его пристав. – Как не стыдно лгать? Ноги вашей подзащитной не было в суде. Где вы ее прячете?

Губы адвоката затряслись, острая боль пронзила грудную клетку, и он начал задыхаться:

– Разве… она не пришла?

– А вы не в курсе? – язвительно спросил полицейский. – Неужто лежали в беспамятстве?

Иосиф растерянно захлопал ресницами и чуть не ответил утвердительно. Он помнил, что, выпив кофе, сильно захотел спать, прикорнул в кресле, а потом… Бедняга бросил взгляд на часы. Что за черт? Они завтракали в девять, а уже шесть вечера. Выходит, он проспал девять часов? Как такое возможно? Это действительно смахивает на беспамятство.

– Я ничего не понимаю, – с усилием проговорил Шталь и опустился в кресло. – Я спал. Впервые спал так крепко и долго.

Пристав усмехнулся:

– Хорошо, что вы вообще остались в живых. Сдается мне, что Ольга накормила вас снотворным, чтобы выскользнуть из дома. А вы, молодой человек, почему сидите в штатском? Не потому ли, что отдали ей свою форму? Это ведь она выходила из дома около половины десятого, верно? Именно поэтому полицейский и не видел, как вы вернулись.

Шталь побледнел, потом побагровел.

– Ты отдал ей свою форму? – прохрипел он и застонал. Боже мой, что наделал этот мальчишка! Да он и сам хорош, старый дурак. Его предупреждали, что эта женщина – чудовище, а он не верил, хотел ее спасти. Разумеется, баронесса не любила его, только использовала, она вообще никогда никого не любила. Ну и черт с ней. Хуже всего, что он, сам того не подозревая, впутал в историю племянника, единственного сына сестры, и теперь эта история наверняка пагубно скажется на карьере молодого человека.

– Ты отдал ей форму? – повторил адвокат, почти теряя сознание.

Борис не ответил и опустил голову.

– Что ты наделал! – Дядя схватился за сердце, колотившееся, будто пойманная птица, и упал на холодный пол. Офицер бросился к нему, но полицейские, схватив его под руки, повели на улицу. В отделении несчастный во всем признался. Бедняга до сих пор находился под влиянием Ольги и не хотел слушать следователя, который изрыгал проклятия баронессе:

– Это не женщина, это сатана. – Он подходил к белому как полотно Борису и тряс кулаком перед его искаженным лицом. – Вы хоть понимаете, что она погубила одним взмахом руки две карьеры? Она чихала на вас и на вашего дядю.

Офицер хлопал белесыми ресницами, до него будто не доходил страшный смысл слов полицейского. Перед глазами стояла Ольга, такая воздушная, неземная, необыкновенно красивая и любящая. Что о ней говорит этот человек? Откуда он может знать? Все это – неправда. Ольшевский подумал, что он никогда не предаст Ольгу и будет ждать ее. И ему все равно, что будет с ним. В тот момент молодой человек забыл даже о своей матери. Шталь оказался более дальновидным. Называя себя старым ослом и влюбленным идиотом, он молча выслушал наказание, которое назначил следователь. Иосифу запрещалось заниматься адвокатской практикой, о депутатстве тоже пришлось забыть.

– А мой племянник? – Он сделал робкую попытку спасти невинную душу, погубленную, как он считал, по его вине. – Мальчик не виноват. Я пригласил его в дом, хотя должен был предвидеть… Я знал, что Ольга больна и способна на все… Ради бога, не наказывайте его строго.

Следователь пожал плечами:

– К сожалению, мы не можем это сделать. Он виновен в такой же мере, как и вы. Вашему мальчику, извините, не десять, а под тридцать. Он помог бежать преступнице, несмотря на то что она и не скрывала этого – я имею в виду ее желание уйти от суда. Ваш племянник будет разжалован. Ему придется попрощаться с карьерой так же, как и вам.

Шталь снова почувствовал сильную боль в груди. В глазах потемнело, не хватало воздуха. Он дернул ворот рубашки, задыхаясь.

– Вам плохо? – Следователь наклонился к адвокату. – Я прикажу принести воды.

Иосиф замотал головой:

– Прошу вас, не надо. Я могу идти домой?

– Да, да, – поспешно ответил полицейский и проводил его до двери.

Выйдя на улицу, Шталь не стал останавливать экипаж. Ему хотелось пройтись, подышать свежим воздухом, собраться с мыслями. Хотя… Какие мысли, о чем? О ком, об этой ужасной женщине, к которой он еще испытывал чувства? О погубленной карьере? Бедняга остановился у незнакомого особняка в стиле рококо и прислонился к холодной металлической ограде. Ему не стало легче, боль усиливалась, разрывала грудь, била по ребрам. Немного постояв, адвокат заметил удивленные взгляды прохожих, собрал последние силы и, превозмогая боль, продолжил путь. Дойдя до дома, он, отослав кухарку и служанок, сел в кресло (ему казалось, что в комнате еще чувствовался тонкий запах французских духов Ольги) и закрыл глаза. Боль стала совсем нестерпимой, но Шталь не двигался, понимая, что это конец. В замутненном сознании возникла возлюбленная со своей дежурной очаровательной улыбкой. Шталь будто услышал ее голос: «Милый Иося! Наивный борец за равенство и справедливость! Ты так и не понял, что принципы – это настоящая болезнь, а любовь – могила для дураков». Несчастный тяжело вздохнул и закашлялся, задыхаясь. Он не звал на помощь, он не хотел жить. Смерть для него была лучшим выходом.

Глава 52

Санкт-Петербург, 1910

Для столичной полиции отыскать мошенницу стало делом чести. По всей России разослали ее приметы, тайно вскрывалась корреспонденция ее знакомых, велось наблюдение за приятелями. Как известно, кропотливая работа всегда дает положительный результат. Сыщикам тоже улыбнулась удача. Они обратили внимание, что один из чиновников Министерства юстиции, господин Гольдстейн, давно знавший Ольгу и генерала фон Шейна, регулярно получал письма из Нью-Йорка от некой Амалии Шульц. Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга вызвал господина к себе на доверительную беседу и постарался доходчиво объяснить, что представляла собой баронесса фон Шейн.

– Она загубила четыре жизни, четыре! – Начальник тряс перед лицом взволнованного чиновника делом мошенницы. – Причем двух убила лично – своего мужа и любовника – адвоката Шталя.

Гольдстейн достал из кармана платок с кружевной каймой и вытер круглое покрасневшее лицо.

– Разве ее обвиняли в убийствах? – спросил он деловым тоном. – Насколько я помню, ей предъявлялось обвинение только в мошенничестве.

Начальник смотрел на чиновника, широко раскрыв глаза от удивления. Ему до сих пор была непонятна магическая сила этой женщины. Да, он видел Ольгу фон Шейн, беседовал с ней, признавал ее красоту и обаяние – и не более. Но чтобы влюбиться до потери сознания, до готовности пожертвовать ради нее всем… Что же такого было в этой женщине? Чем она так привлекала? Этот практичный полицейский не верил в колдовство, но, черт возьми, похоже, здесь все же не обошлось без магии.

– Странно, что так рассуждаете вы, человек явно неглупый. – Он повернулся к чиновнику, на лице которого читалось недоверие. – Неужели вам этого мало? Мне, например, было бы достаточно мошенничества, чтобы держаться от человека подальше. Вам, выходит, этого мало и нужно убийство. Что ж, – он щелкнул толстыми пальцами, – слушайте. У нас нет доказательств того, что дама отравила собственного мужа, когда он изъявил желание развестись с ней. Мне доподлинно известно, что генерал интересовался этим вопросом, но дело оказалось достаточно хлопотное. И фон Шейн предложил ей разъехаться, однако баронессу это не устраивало. О ней и так ходили различные толки, расставание с мужем их только бы подтвердило. А это означало: прощай, светское общество, прощайте, новые аферы и наследство. Она не могла этого допустить и отравила его.

– Дорогой генерал, из вашей речи я понял, что доказательств у вас все же нет, – подал голос Гольдстейн. Начальник побагровел. Ему хотелось затопать ногами, заорать, спустить всех собак… Но перед ним сидел чиновник из министерства, и волей-неволей приходилось соблюдать приличия.

– А вас не удивило бы, что здоровый мужчина в расцвете лет умирает за какую-то неделю? – поинтересовался он с ехидцей в голосе. – Впрочем, это убийство мы не докажем, вы правы, но есть еще один труп – адвоката Шталя. Я попросил экспертов взять анализы, и в его крови обнаружены остатки сильнодействующего снотворного. Домашний врач Шталя клялся, что у его пациента был здоровый сон, и лекарство он не принимал. Следовательно, его давала баронесса, некоторое время проживавшая в его доме.

– Снотворное не убивает, – заметил чиновник презрительно.

– Когда как, – возразил начальник. – Шталь страдал букетом заболеваний, при которых сильные дозы противопоказаны. Они медленно убивали его, не хуже настоящего яда.

Гольдстейн сидел неподвижно, как статуя, с каменным выражением лица.

– Эта женщина больна, – втолковывал ему генерал. – Судя по всему, то, что с ней произошло в юности, нанесло ей психологическую травму. Она возненавидела всех мужчин и мстит им, как может. Поверьте, если вы и дальше продолжите с ней отношения, она загубит вашу карьеру и – не дай Бог – жизнь. А карьера у вас довольно неплохая. Стоит ли эта женщина такой жертвы?

Чиновник ничего не ответил, но впервые за время разговора в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

– Что вы от меня хотите? – буркнул он, пряча глаза.

– Где она? – Следователь наклонился над ним, вдыхая запах дорогого одеколона. – Поймать эту мошенницу – для нас дело чести. Если вы не поможете, мы все равно это сделаем, но для вас карьера завершится навсегда, я вам обещаю.

Чиновник стиснул зубы, на скулах заплясали желваки. Борьба между любовью и перспективой загубить свою жизнь длилась недолго, не больше минуты. А еще не хотелось умирать в расцвете лет.

– Я скажу, как ее найти, – процедил он и с ненавистью взглянул на начальника.

Милейшей баронессе много пришлось поколесить по белу свету, прежде чем осесть в Нью-Йорке. Покинув дом адвоката, она спряталась на окраине столицы, в скромном домишке, у пожилой женщины, на ее счастье, почти не задававшей вопросов своей квартирантке. В первый же день баронесса послала ее в ломбард заложить кольцо, которое нравилось ей меньше всего, с лихвой заплатила за проживание, и женщина не могла нарадоваться на свою постоялицу. Вечерами, сидя в маленькой комнатушке, Ольга напряженно размышляла, как быть дальше. Она поняла, что так просто из города не убежать – полиция стояла, как говорят, «на ушах», чтобы поймать строптивую мошенницу. Кроме денег, нужны были связи. Она перебрала в уме всех знакомых мужчин и остановилась на чиновнике Министерства юстиции Гольдстейне, с которым однажды имела короткую интрижку. Пылкий восточный мужчина пытался ее преследовать, клялся в любви, но его жадность и расчетливость не понравились баронессе. Она знакомилась с мужчинами, чтобы обобрать, унизить, но ни в коей мере не желала сама побывать в подобной роли. Однако оказавшись в сложной ситуации, женщина решила, что лучше Гольдстейна ей не поможет никто. Во-первых, бывший любовник, несомненно, имел нужные связи, во-вторых, мог сделать ей документы, в-третьих, проводить на вокзал, каким-то образом скрыв от бдительного ока полиции. Она тут же, не откладывая в долгий ящик, написала ему истерическое, слезоточивое письмо о несправедливости в ее жизни, и мужчина ответил, причем довольно быстро, к ее удивлению.

Гольдстейн писал, что не переставал думать о ней, желал ее – и только ее, и, конечно, поможет, как только представится случай. Он обещал узнать, как обстоят дела, чтобы наверняка спасти любимую женщину и подробно информировать ее обо всем. Только пусть и она ничего не скрывает. Чем больше ему станет известно, тем быстрее он примет верное решение. И Ольга отвечала ему раз в три дня. В ее истерических письмах мало говорилось о причинах ее задержания, все больше о мучениях, которые пришлось перенести, о предательстве, бесчестии, неверности, в конце концов голова у Гольдстейна пошла кругом, он понимал только то, что эта женщина в беде, что она хочет быть с ним и он должен ее спасти. Чиновник напряженно раздумывал, к кому обратиться, чтобы раздобыть документы, и это ему удалось. Он сам посадил возлюбленную на пароход, и она укатила в Европу, а потом – в Америку.

Очаровательная Ольга звала его к себе, красочно описывала Тихий океан, обещала райскую жизнь, и он обязательно поехал бы, если бы не полиция. В отделении он, терзаемый муками, был вынужден предать женщину, с которой собирался провести остаток жизни. Впрочем, о муках совести бывшего возлюбленного прекрасная дама так и не узнала. Полицейские задержали ее довольно быстро: связались с американским консульством, которое удовлетворило просьбу выдать мошенницу. Генеральша не успела моргнуть глазом, как оказалась в камере, с ужасом сознавая, что адвоката у нее больше нет и некому замолвить за нее словечко. На помощь Гольдстейна женщина уже не рассчитывала, однако благородный мужчина, которому его вынужденное предательство не давало спокойно жить, нанял подруге адвоката, неплохого, но не столь известного, как Шталь, и более дешево ценившего свои услуги.

Не столь известный адвокат оказался дотошным малым, досконально изучившим дело подзащитной и сразу понявшим, на чем можно строить защиту. Он использовал старый трюк – психическое расстройство женщины и клептоманию, а Гольдстейну посоветовал поговорить со свидетелями, в случае чего – задобрить или запугать самых важных, и это чиновнику удалось. На суде Ольга опять изображала из себя бедную овечку, притворно всхлипывала, злобный прокурор опять просил для нее двадцать лет каторги, но хитрый защитник опровергал его доводы, выставляя баронессу несчастной и больной.

– Она больна психически, к тому же клептоманка, – взывал он к судьям. – Эти люди живут по своим законам, они просто не понимают, как принято жить в обществе. В этом они схожи с малолетними детьми, однако детей мы не судим. И этих людей не нужно судить. Отдайте баронессу фон Шейн в руки хороших врачей – и через пару лет общество получит полноценного человека. Если вы отправите ее на каторгу, вы погубите жизнь еще молодой, образованной и неплохой женщины. Как известно, каторга еще никого не исправляла. Я просто прошу дать шанс моей подзащитной. Ей место в психиатрической больнице.

Оглядывая зал, адвокат с удовлетворением заметил, что многие свидетели – самые важные – в суд не явились: угрозы чиновника подействовали. Неглупый защитник понимал, чем можно припугнуть человека, даже не самого последнего в столице. Судя по всему, баронесса держала в любовниках полгорода и имела достаточно материала для шантажа. Поговаривали, к ней когда-то захаживал сам обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев – ни больше ни меньше.

Речь адвоката подействовала. Прокурор Кретов, давно поклявшийся засадить баронессу за решетку, снова проиграл дело. Многие обвинения были сняты, генеральша получила всего шестнадцать месяцев тюрьмы за неуплату налогов. Гольдстейн добился того, чтобы Ольгу поместили в комфортную отдельную камеру и эти месяцы не показались ей пыткой. Начальник тюрьмы, невысокий плотный мужчина средних лет с заметной лысиной на макушке, приходил к ней каждый день, приносил фрукты и подолгу разговаривал с образованной узницей. Он, ценивший и любивший жену, не сразу осознал, что попал под обаяние этой женщины, и уже через неделю был готов для нее на все. Кроме того, баронесса обещала ему повышение по службе.

– О, там, в том мире, у меня осталось достаточно знакомых, – говорила она, надкусывая яблоко белыми крепкими зубами, и он как завороженный смотрел на нее не отрываясь. Баронесса казалась ему юной, чистой, свежей, несправедливо оклеветанной, ее хотелось сжать в объятиях, задушить поцелуями и повести по жизни, ограждая от неприятностей. Бедняга не знал, что до него об этом мечтали многие мужчины и многие за это поплатились.

– Вы действительно готовы мне помочь? – В мечтах начальник тюрьмы уже видел себя знатным генералом, вращавшимся в высшем обществе. Ольга кивала, даря ему очаровательную дежурную улыбку. Ох, сколько бед наделала эта улыбочка!

– Конечно, мой милый друг, но… – она прикладывала к его губам тонкий пальчик, – сами понимаете, услуга за услугу. О, не бойтесь, – баронесса расхохоталась, увидев бледность на лице нового приятеля, – я не попрошу организовать мне побег. Какой резон снова оказаться в вашей тюрьме, только в менее комфортных условиях? Нет, мне нужно другое.

– Тогда я к вашим услугам. – Он изогнулся, как вопросительный знак. Женщина закатила глаза и мечтательно проговорила:

– Когда я выйду из тюрьмы, то хочу начать новую жизнь. Совершенно новую, понимаете? К сожалению, моя фамилия – фон Шейн – благодаря судебному процессу известна всему Петербургу. Меня начнут чураться, смотреть как на прокаженную. Я к этому не привыкла, мой дорогой.

– Чем же я могу помочь? – Начальник по-прежнему стоял в угодливой позе. Больная поясница давала о себе знать, но он боялся пошевелиться.

– Я должна выйти замуж за знатного, принятого в обществе человека, – продолжала баронесса, – и сменить фамилию. Если у вас есть на примете холостяк с титулом, который, скажем, нуждается в деньгах, я готова помочь ему, если он поможет мне.

Начальник наконец выпрямился, крякнув от боли, и, почесывая лысину, задумался. Сам он не умел проворачивать подобные дела, да и откуда у него знакомые в высших кругах? Если бы они там были, он бы не сидел на этой должности, не продолжал наживать геморрой и врагов. Он перебирал в уме приятелей, которые могли бы это устроить, и остановился на проходимце и прохвосте, любителе сводничать Юрии Осташеве. Вот кто поможет генеральше, особенно за хорошую мзду, и она в долгу не останется как пить дать.

Вечером начальник послал подчиненного солдата с запиской к Осташеву с просьбой прийти к нему домой, выпить сливовой наливки, которую делала жена, и Юрий не отказался. Как и предполагал офицер, проходимец сидел на мели. Он с жадностью накинулся на бисквиты, словно голодал не менее месяца, и начальник тюрьмы усмехнулся:

– Юра, да что с тобой? Никак в нашем городе голод в каких-то районах?

Осташев, снимавший каморку на Васильевском острове, чуть не подавился, проглотил огромный кусок бисквита, будто боясь, что его отберут, и пробурчал с набитым ртом:

– Вчера в карты продулся начисто. Карта лезла – одна дрянь. Бывает же такая невезуха.

Офицер усмехнулся:

– Мне странно слышать, что такой мастер обжуливать, как ты, остался на бобах. Как такое могло случиться?

– В который раз говорю себе, – Осташев снова потянулся за бисквитом, уже последним, – не бери с собой этого дурака барона фон Остен-Сакена. В нем только и есть хорошего что его титул. Ни денег, ни мозгов – больше ничего не имеется. В картах ничего не соображает, а лезет играть, и играть ему хочется постоянно. Услышал, что где-то собираются картежники, – сразу меня тащит: пойдем, дескать, есть шанс разбогатеть. А какой шанс разбогатеть, если у тебя напарник с куриными мозгами?

– Барон фон Остен-Сакен? – Начальник тюрьмы поморщился, будто что-то припоминая, но, так и не припомнив, махнул рукой. – Где-то я слышал эту фамилию, только она не на слуху. Что за фрукт такой?

Осташев скривился, как от зубной боли.

– Говорю же тебе, в нем только и есть хорошего что титул. А когда-то этот молодец имел все: деньги, связи, имение, особняк. Представляешь, все продул, гол как сокол, ютится в соседней комнатенке на Васильевском.

Хозяин еле сдержался, чтобы не вскрикнуть от радости. Кажется, он нашел человека для Ольги фон Шейн.

– Скажи, Юра, – проговорил начальник тюрьмы, боясь спугнуть везение, – а твой приятель что, женат?

Осташев замотал головой, как лошадь, отгонявшая овода.

– Да что ты? Кто ж за него пойдет? Да он и сам не на всякой женится. Без копейки денег, но, видите ли, барон, хочет даму благородного происхождения, да еще с приличным капиталом. – Юрий хохотнул, и из большого рта вылетел кусочек бисквита и спикировал на ковер. Начальник тюрьмы брезгливо поморщился. – А какая дамочка захочет такого муженька? – продолжал Осташев. – Впрочем, ежели и захочет, потому что Володька сам из себя видный, умеет мозги запудрить, любой папаша тут же на дыбы встанет, не даст за дочкой, если та его ослушаться вздумает, ни гроша. Тут наш барон и забудет про большую любовь.

Хозяин наклонился к гостю и щелкнул пальцем.

– А что бы сказал твой барон, – начал он, – ежели б я ему нашел хорошую невесту благородного происхождения, с немалым капиталом, без папеньки, готовую за приличные деньги купить его титул? Тут такое дело, брат, – офицер заговорщицки улыбнулся, – одной дамочке требуется фамилию сменить, да только не на простую. Она, видишь ли, сама баронесса.

Осташев удивленно, по-совиному, выпучил глаза.

– Зачем же ей титул, если она сама титулованная?

Начальник тюрьмы помедлил пару секунд, соображая, что можно рассказать приятелю, а что лучше утаить, и проговорил:

– Видишь ли, эта дамочка сидит сейчас в моей тюрьме за неуплату налогов. В городе о ней ходят различные слухи, но им не нужно верить. Многие завидуют ее образованности и красоте. Так получилось, что ее фамилия – фон Шейн – в настоящее время закрывает ей дорогу в общество, в котором она привыкла блистать. Если твой приятель согласится на брак, то получит хорошие деньги, причем может даже не делить с ней ложе. От него баронессе нужна только фамилия – и ничего больше.

Осташев с сожалением посмотрел на пустое блюдо, еще недавно доверху наполненное бисквитами.

– Она, конечно, хорошо придумала, – медленно сказал он, растягивая слова. – Я обязательно поговорю с Владимиром – и сегодня же, если мадам пообещает мне вознаграждение. Все же она уголовница, да, да, уголовница, я слышал о разных историях с ее участием, а Володька разгильдяй, игрок, мот, но чистый перед законом. Согласись, мой друг, обмен неравноценный, и за усердие мне тоже полагаются кое-какие денежки.

Начальник тюрьмы развел руками и наклонил лысоватую голову.

– Ну, о чем речь, Юра, – произнес он уверенно. – Дамочка набита деньгами под завязку. В данный момент она не может купить связи, но приобрести такого друга, как твой барон, ей вполне под силу. – Он встал, давая понять, что легкий ужин окончен. – А теперь, если хочешь быстрее получить свой барыш, беги к барону и начинай сделку. Постарайся, чтобы к завтрашнему утру он уже дал ответ. Если твой Остен-Сакен заупрямится, придется искать другую кандидатуру. Я обещал помочь этой очаровательной женщине, и я сдержу слово.

Осташев нехотя поднялся из-за стола.

– А она не обманет? – поинтересовался он, хитро подмигнув приятелю. – Уж больно эта дамочка навострилась вычищать карманы.

– Все враки. – Начальник тюрьмы подтолкнул его к выходу. – Иди, завтра утром зайдешь ко мне, постарайся застать меня дома до ухода на работу, и доложишь, как обстоят дела.

– Ну, ну, без рук, – хихикнул Юрий, выходя на улицу. – Мне почему-то кажется, что барон не будет против. Его дела плохи, скоро он пойдет побираться, как последний нищий.

Вытолкав приятеля за дверь, офицер сел на диван и вытер вспотевшее лицо. Он надеялся, что Осташев, который хорошо знал свое дело, все прекрасно устроит. Тогда влиятельная женщина останется ему обязанной, а это значит, что генеральские погоны – не такая уж несбыточная мечта. Насвистывая вальс, он отправился спать в прекрасном расположении.

Глава 53

Санкт-Петербург, 1910

Вернувшись в дом на Васильевском острове, Осташев сначала постучал к приятелю, потом, толкнув дверь, зашел, поморщившись от сильного запаха перегара и нестираного белья. Барон фон Остен-Сакен спал на грязных простынях, храпя, как говорится, на всю Ивановскую, и воздух, выходивший через узкие ноздри со свистом, создавал впечатление, что неподалеку гудит паровоз. Осташев с брезгливостью присел рядом с ним, толкнув ногой небрежно брошенные сапоги, и потряс спящего за плечо:

– Володька, просыпайся, есть дело.

Спящий открыл красные глаза, поморщился, будто увидел привидение, но скоро пришел в себя и махнул рукой:

– Отстань. Спать хочу.

– Интересно, на какие шиши ты напился? – процедил Юрий, заметив пустую бутылку коньяка. – Вроде продулся в пух и прах.

– Анька дала, в долг, – пробурчал Владимир, переворачиваясь на другой бок, и приятель ухмыльнулся про себя. Анька была проституткой, которая по-своему любила и жалела красавчика барона и иногда давала деньги.

– Эх, проституток обираешь, – укоризненно сказал друг. – И не стыдно? Впрочем, вставай, я к тебе с предложением, между прочим, очень выгодным. Хочешь заработать кучу денег, ничего не делая?

– Глупости, – пробурчал Остен-Сакен, но вдруг вскочил, словно его ударило током. – Что ты сказал?

– Я нашел тебе богатую невесту, – проговорил Осташев. – Дамочка желает купить тебя. Как ты на это смотришь? Дамочка сама баронесса, вдовушка, и ей до смерти хочется замуж.

Барон заморгал:

– Сколько она даст? Учти, мой милый, я задешево не продамся. Как-никак я барон, из самих Остен-Сакенов.

– Да они знать тебя не хотят, – усмехнулся Юрий. – Денег давно не дают. Интересно, во сколько ты оцениваешь себя? Дорого заломишь – глядишь, не возьмут.

– Да ну. – Владимир приосанился и икнул. Осташев брезгливо поморщился и отвернулся.

– Допустим, я хочу десять тысяч, – заявил барон, гордо вскинув голову. – Так ей и передайте – десять тысяч. И свадьбу желательно поскорее, если она согласна.

Юрий замялся.

– Есть одна трудность, – сказал он, стараясь говорить увереннее, чтобы Остен-Сакен не заломил большую цену. – Твоя будущая жена пока в тюрьме.

– Где? – Жидкие брови Владимира приподнялись, как две ниточки.

– В тюрьме. – Осташев притворно вздохнул. – Оклеветали дамочку. Тебе и самому известно: если человек красив, образован, при деньгах, ему завидуют и всеми силами пытаются утопить. То же произошло и с ней. На нее возвели напраслину, нашлись недоброжелатели, и она загремела на шестнадцать месяцев.

– В чем же ее обвинили? – поинтересовался барон, наклонившись к пустой бутылке. – Черт, ни капли не осталось. А выпить хочется.

– В неуплате налогов, – отозвался Осташев. Остен-Сакен приблизил к нему одутловатое лицо с наметившимися красными прожилками на тонком носе.

– Сойдет. Ох, душа моя, я женился бы на старухе, если бы она ссужала меня деньгами. Когда же моя суженая выйдет на свободу? Я жажду заключить ее в объятия.

Осташев чувствовал, что в замутненном сознании барона началась кропотливая работа. Он видел себя во главе карточного стола, в мыслях выигрывая огромные деньги.

«Дурак», – подумал Юрий и бросил:

– Завтра узнаю у своего приятеля – начальника тюрьмы. Думаю, тебе не придется долго ждать, раз дамочка уже начала расспрашивать о женихах.

– А твой приятель… того… не может ускорить ее выход? – Барон нервно забарабанил пальцами по несвежим простыням.

– Не сможет, придется подождать, – сказал Осташев, поднимаясь. Его начинало мутить и от спитой физиономии приятеля, и от ужасного запаха – смеси пота, перегара и несвежего белья. – Я, пожалуй, пойду. Завтра передам, что ты готов осчастливить баронессу.

– Да уж, будь добр, передай. – Владимир потряс бутылку, безуспешно пытаясь вытряхнуть хотя бы пару капель, потом бросил ее на пол и повалился на кровать. На красном лице появилась блаженная улыбка. Жизнь снова начинала ему нравиться.

Глава 54

Ломоносов, наши дни

Следователи снова переглянулись и ничего не ответили. Игнатов закрыл глаза, и вся его никчемная, пустая жизнь пронеслась перед ним. Он не помнил, когда родители начали выпивать, возможно, они уже родились пьяницами. Странно, что дед с бабушкой не употребляли спиртное. Когда они упустили единственного сына и невестку? И упустили так, что врачи-наркологи разводили руками. Дед продал все, чтобы лечить сыночка и его жену в лучших наркологических клиниках, но ничего не помогало.

– Ваши родственники сами не хотят бросать пить, – объясняли ему врачи. – Такая жизнь им нравится, понимаете?

Но дед не понимал, пока не продал все, оказавшись с бабушкой в совершенно пустой квартире. Впрочем, и родительская была не лучше, только те все пропили. А потом один за другим ушли в мир иной от цирроза печени: сначала отец, а за ним и мать. «Наверное, бате и там потребовалась собутыльница», – усмехнулся Денис, бросая на похоронах в могилу матери горсть земли. Он вспомнил, что однажды она, опухшая от водки, превратившаяся в подобие женщины, исповедалась ему, своему сыну, пытаясь оправдать запои:

– Это все из-за твоего отца. Он не был страстным мужчиной, не имел цели. Он был просто хорошим инженером, что-то конструировал, приходил домой, читал газету, съедал ужин, смотрел телевизор и шел спать. Интересов у него было немного, и сказать ему было практически нечего. Он был положительным, верным, надежным и предсказуемым. Короче, скучным. Я, молодая и красивая женщина, пыталась расцветить нашу жизнь.

Денис подумал, что она выбрала не самый правильный способ – алкоголизм, хотя могла заняться чем-нибудь другим, например, открыть приют для животных (мать любила собак и кошек). Видимо, потом ей удалось доказать отцу, что со спиртным жизнь не в пример веселее, и он ей поверил и втянулся. Судя по всему, ему действительно понравилось, и наставления и просьбы родителей он пропускал мимо ушей. Может быть, им и было весело… Им, только не окружавшим их людям.

Вскоре умерла бабушка, и у парня остался один-единственный родственник – дед. Павел Иванович Игнатов был не последним человеком в городе, когда-то работал в горисполкоме и имел влиятельных знакомых. Вообще-то он не любил никого просить, но ради внука преступил свои принципы, отправился к старым сослуживцам, и они помогли Денису поступить в институт, на престижный факультет. Эта престижность и сыграла потом злую шутку. Вместе с Игнатовым учились мажоры, сорившие деньгами, не своими, правда, но какое это имело значение? Мажоры задавали тон, создали крутую тусовку с самыми красивыми девушками факультета, и такие нищеброды, как Денис, туда, естественно, не допускались.

Только теперь парень понял, что нужно было идти своей дорогой, окончить институт и находить свой путь в этой жизни. Любой человек может стать успешным, но не в одночасье. Игнатову, как многим молодым людям без царя в голове, хотелось всего и сразу. Он отыскал таких же неудачников, взял кредит под родительскую квартиру, попробовал заняться бизнесом – и прогорел. На этом следовало остановиться, устроиться на работу и потихоньку-полегоньку кредит отработать, но Денис не собирался гнуть спину на какого-то дядю. Это было ниже его достоинства. Маниакальная идея создать свою фирму крепко засела в голове. Он по совету таких же бестолковых приятелей занял у солидных людей – и опять прогорел. Ему включили «счетчик», и тогда он прибежал к деду, чтобы исповедаться. Родительской квартиры, считай, уже не было, однако она не погашала долг. Павел Иванович выслушал его, и уголок рта нервно затрясся, задергалась правая щека.

– Ничего продавать не надо, – сказал он, будто отрезал. – Мы выкрутимся и так.

– Да ты сдурел! – крикнул Денис. – Откуда у тебя такие деньги?

– У меня они будут. – Дед встал и опустил на плечо непутевого внука влажную ладонь. – Ты, наверное, слышал, что мы родственники знаменитой мошенницы Ольги фон Шейн?

Парень покачал головой. Он никогда не обращал внимания на всякую ерунду. Какая-то там баронесса не заслуживала его внимания.

– Она прожила долгую жизнь, за которую много накуролесила. – Дед улыбнулся, хотя обстановка к веселью явно не располагала. – Эта дамочка обожала бриллианты и золотые безделушки, среди них попадались и очень дорогие, антикварные. Ольга умерла в блокадном Ленинграде, завещав свой ларец и дневник племянникам – детям своего родного брата Марка. Один, брат моего деда, погиб во время войны, а твой прадед, слава богу, вернулся живой и невредимый. От него ларец перекочевал к моему деду – единственному сыну прадеда, от деда – к моему отцу, а отец распорядился отдать драгоценности Марии. У нас еще есть родственники, от двоюродных братьев Марка, они знали про дневник, но ничего не ведали про драгоценности.

– Так все перешло бабке Марии? – Лицо Дениса покраснело, глаза будто выкатились из орбит. – Да почему ей?

– Такова воля отца, – грустно ответил дед. – Он считал, что я мужчина и должен сам заработать, а Маша женщина. Впрочем, – он хлопнул внука по спине, – мы договорились, что если мне понадобятся деньги, Маша продаст кое-что из драгоценностей. – Старик прижал руку к сердцу, будто клянясь, что говорит правду. – До сегодняшнего дня я у нее ничего не просил. Ты знаешь, жизнь ее тоже не баловала. Единственная дочь шалавой оказалась, внучка тяжело болела.

– Да нам-то какое дело? – Денис вскочил со стула и схватил деда за морщинистую, в коричневых пятнах руку. – Дед, немедленно поехали к ней. Пусть отдаст тебе твою долю.

– Она даст ровно столько, сколько нужно тебе для погашения долга – и ни копейки больше, – отчеканил Павел Иванович. – Но ты прав, нужно ехать немедленно. Я не допущу, чтобы моего единственного внука покалечили какие-то отморозки.

Денис вышел в прихожую, чтобы надеть ботинки, но внезапно передумал.

– Поезжай один, – сказал он деду. – Меня она терпеть не может, как не терпела и ее мерзкая внучка.

– Не говори так. – Павел Иванович замахал руками. – Девочка мертва, бедная девочка. Если бы ты мог понять, как тяжело хоронить детей. Маша столько выстрадала… – Заметив злой взгляд внука, он закивал: – Ну хорошо, хорошо, жди меня дома. Только никуда не уходи. Я ужасно боюсь за тебя. Эти люди способны на все.

Он открыл дверь, еще довольно бодро для своих лет сбежал по лестнице, и Денис, взяв со стола красное яблоко, захрустел и развалился на диване. Как хорошо, когда есть человек, который решает за тебя твои проблемы! В мечтах молодой человек уже расплатился с долгами, занялся бизнесом и стал крупным предпринимателем.

– Нужно, чтобы эта старуха отдала все оставшиеся драгоценности, – сказал он мухе, норовившей сесть на его давно не стиранный носок. – Зачем они ей? Наверняка и так хорошенько потратилась на мою сестру. А мне они нужны для развития бизнеса.

Когда хлопнула входная дверь, он подскочил как ужаленный и выбежал в прихожую. Дед, бледный, с синими губами, трясущимися руками оперся о стенку, всхлипнул и неловко повалился на бок.

– Дед, ты что, дед? – Внук бросился к нему, потряс иссохшее тело, потом догадался набрать «Скорую», которая приехала лишь для того, чтобы констатировать смерть от обширного инфаркта.

– Как так? – повторял Денис, словно сомнамбула, ходя по опустевшим комнатам дедовой квартиры. – Как же так?

Он задал этот вопрос и бабке Марии, возненавидев ее до глубины души. Она охала, качала головой, но прятала глаза, и Денис понял, что старуха знает причину внезапной смерти деда. И вдруг его осенило… Она не захотела делиться, не дала ни гроша, и несчастный Павел Иванович расстроился и…

– Ну ничего, старая ведьма, – прошептал он. – Ты отдашь мне все до копеечки.

Он явился к Марии Ивановне через три дня, сначала они мирно побеседовали, она даже напоила его чаем с домашним вареньем, но на его просьбу отдать ему драгоценности ответила, что у нее их никогда не было.

– Видишь ли, Дениска, – она немного шепелявила и от этого раздражала еще больше, – твой дед многого не знал. Нет, не потому, что я ему не говорила… Он не спрашивал. Павел был согласен с нашим отцом: мужчина должен сам заработать деньги. И твой дедушка зарабатывал, даже очень неплохо. Бабушка ни в чем не нуждалась. Когда я осталась одна, он помогал мне, не вспоминая о драгоценностях, хотя сам нуждался в деньгах на лечение сына. – Она поднесла ко рту ложку с вареньем, и одна капля упала на подбородок. Мария Ивановна вытерла ее салфеткой. – А если бы вспомнил, я бы сказала, что в ларце не было никаких бриллиантов, один лишь дневник, в котором Ольга описывала, как можно найти тайник.

– И вы не пытались отыскать бриллианты? – Денис отодвинул чашку и посмотрел в ее тусклые глаза. – Я никогда вам не поверю. На какие деньги вы лечили внучку?

Она грустно улыбнулась:

– На деньги благотворительных фондов, мой милый. Если бы у меня были такие средства, я бы отвезла ее за границу. Но она умерла – и какой отсюда вывод?

Игнатов запустил пятерню в густые волосы, и перхоть снежком осыпала плечи.

– Хорошо, давайте сюда дневник, – буркнул он. Старушка снова улыбнулась.

– И его уже нет. Две недели назад я продала его одному человеку, кстати, нашему дальнему родственнику. Девочке потребовались лекарства…

Денис медленно поднялся из-за стола, скинув чашку на пол.

– Старая ведьма, – процедил он. – Да как ты посмела? Ты всегда думала, что на свете больше никого не существует, кроме тебя и твоей внучки?

Мария Ивановна побледнела и тоже поднялась.

– Мне нужны деньги. – Парень подошел к ней и взял за подбородок. – Понимаешь ли ты это? Если я не расплачусь с серьезными людьми, меня в лучшем случае покалечат. Ты этого хочешь, старая карга? Впрочем, тебе уже все равно. Раз внучки нет, пусть умрет и внук твоего брата, не так ли?

Мария Ивановна побледнела еще больше.

– Но я ничего не знала… – Она опустила руки. – Клянусь, Паша никогда не жаловался мне. Разумеется, я бы отдала дневник ему. Почему же он раньше ничего не сказал?

Денис сжал ее жилистую шею:

– Давай адрес покупателя, – прошипел он. Женщина затряслась:

– Сейчас, сейчас, я, разумеется, дам. Он живет в Южноморске.

– И оплатишь мне билет. – Он взял нож, которым хозяйка резала торт, и провел лезвием по ее отвисшему подбородку. – Или я прикончу тебя прямо сейчас.

Мария Ивановна кивнула:

– Да, да, я все оплачу. Записывай адрес.

Испуганная старуха дала деньги и адрес, но он привязал ее к стулу, оставив на табуретке банку с водой. Нагнувшись, женщина могла сделать несколько глотков.

– Я быстро – туда и обратно, – заявил он, прощаясь. – Учти: если ты меня обманула… Я вернусь и убью тебя.

Он ушел со спокойной совестью, уверенный, что обеспечил старушке прекрасные условия: денек без еды – ничего страшного, она все время боялась набрать в весе, вода есть – что еще надо? Изверг не подумал о туалете и лекарствах – это вылетело из головы. В мыслях он уже был в Южноморске и держал в руках дневник. Однако, приехав в город, Денис понял, что о многом не подумал. Как, например, забрать документ у своего так называемого родственничка? Ясное дело, старик ничего ему не отдаст. Оставалось только одно – проникнуть в дом, с помощью пыток выяснить, где он прячет дневник, и убить. Или не убивать, если даст слово молчать, просто запугать. Денис не представлял, как это сделает. Самому явно не справиться, придется искать подельника. Это сложно и опасно. Кроме того, в чужом городе он совсем не знает, как выйти на криминал. Что же предпринять?

Услужливая память как нельзя вовремя восстановила старые события: когда-то именно в этот город его возили на море дед с бабушкой. Парень вспомнил, как они сидели на пляже, рядом с ними примостилась семья, которая расстелила скатерть на песке и быстро собрала незатейливый стол: салат, колбаса, пирожки, сыр. Когда мимо них прошел какой-то худой, истощенный человек неопределенного возраста с наколками на пальцах, соседи переглянулись, и мужчина брезгливо бросил:

– Чуняков собственной персоной. Вышел из тюрьмы, представляешь? Антонина, мать его, царствие ей небесное, не дождалась. Хорошая была баба, а такого выродка воспитала. Как только в первый раз в тюрьму загремел, в глаза людям стыдилась смотреть. Когда пришел, на коленях ползала, умоляла его, чтобы стал жить честно. Только он ее не послушал, загремел второй раз, уже не за воровство, а за соучастие в убийстве. – Муж сделал паузу и надкусил пирожок. – Слыхал я, криминал местный после этого от него открестился. В нашем городе есть воры в законе, но не убийцы. Убийцы все гастролеры.

– Тебе-то откуда знать? – Сидевшая рядом жена с пышной грудью, еле сдерживаемой купальным лифчиком, покосилась на него.

– Просветили, – ответил мужчина уклончиво. Она не стала допытываться, кто и когда, только добавила:

– Значит, в старый родительский дом вернулся, на Заречную, восемь.

– Да, туда, – кивнул мужчина. – Интересно, как жить дальше думает. Спорим, на завод не пойдет.

Дама захихикала, полная грудь заколыхалась, и Денис, прислушивавшийся к разговору, сам не понял, зачем запомнил адрес Чунякова. Наверное, по аналогии. Недавно он посмотрел фильм «Весна на Заречной улице», ужасно неинтересный и скучный, бабушка заставила. Вот и въелась в его память эта Заречная.

Теперь молодому человеку казалось, что все в этой жизни происходит не просто так. Выходит, кое-кого из криминального мира Южноморска он все-таки знал. Правда, Денис не был уверен, что Чуняков жив: тогда он, видно, здорово «зашибал». Впрочем, вор мог сменить адрес, в конце концов, отказаться от дела – и тогда парню пришлось бы все делать самому. Но ему повезло. Чуня по-прежнему жил в ветхом домишке, поменял сотню работ, последние лет пять вообще нигде не работал, иногда промышляя воровством или продавая то, что удавалось вырастить на огороде. Он уже давно не был прежним авантюрным Чуней и не держал обиду на воров в законе, прежних своих подельников. Их самих потеснили в девяностые бритоголовые ребята, не имевшие ни чести, ни совести. Вор впустил Дениса в дом, внимательно выслушал его (парня едва не вывернуло наизнанку от устоявшегося запаха перегара и немытого тела), поковырял в хрящеватом носу и изрек:

– Уверен, что от документика толк будет? Знаешь, много подобных сказок приходилось слышать на своем веку.

– Эта сказка передается из поколения в поколение, – твердо ответил Денис. – И рассказывали ее не какие-то бабки на завалинке, а солидные люди. Бабка Маша много лет в музее проработала, даже диссертацию защищала. Дед вообще в горисполкоме трудился. Такие в сказки не верят.

– Что ж тогда сама сокровища не отыскала? – буркнул вор. Парень махнул рукой:

– Да некогда ей было. То с дочерью возилась, то с внучкой.

– Странно, – пробормотал Чуня. – Ежели бы у меня внучка болела, я бы в лепешку разбился, но цацки нашел.

– В одиночку, наверное, тяжело ей было этим заниматься, – предположил Игнатов, – а в подельники звать никого не хотела – боялась.

По мутным глазам Чуни он видел, что тот ему не доверяет. Теперь Денис жалел, что не прислушался к его словам – в них была доля истины. Прислушался бы, по-другому поступил и не сидел бы сейчас здесь. Но если бы да кабы… Тогда он боялся подумать, что нет никаких драгоценностей.

– Только… это… Мокруху на себя не возьму, – процедил вор. – Одного раза в жизни хватило.

– Да я не собираюсь его убивать, – заявил Денис, – но припугнуть-то поможешь? Он никуда не заявит, зная, что ты неподалеку.

На это Чуня согласился. Во-первых, ему надоело жить впроголодь, во-вторых, обрадовался, что хоть кто-то уважал его и помнил о лихом прошлом. Он в одиночку обследовал дом Илларионова – влез в открытое окно, когда тот на минутку заглянул к соседу – а перед походом к краеведу явился с каким-то инструментом, напоминавшим плоскогубцы.

– Это уистити, – заявил он не без гордости. – С помощью него мы откроем дверь без шума и пыли. Он не успеет опомниться, и мы возьмем его в оборот.

Вор хорошо знал свое дело. Они действительно бесшумно открыли дверь и подняли несчастного краеведа с постели. Денис накинул веревку на худую шею и затянул. Игорь закашлялся, прохрипел:

– Что вам нужно? Берите что хотите. У меня нечего красть.

– Что хотим? – молодой человек усмехнулся. – Хотим дневник Ольги фон Шейн.

Краевед замолчал, и Денис сильнее затянул петлю. Глаза Илларионова выкатились из орбит, он покраснел и, подняв дрожавшую руку, пальцем указал на верхнюю полку шкафа и замычал, словно умоляя, чтобы ему разрешили разговаривать.

– Не врешь, козел? – Денис потянул еще, так, на всякий случай, и Илларионов свалился на кровать. Парень отпустил его и подбежал к шкафу. Бедняга не обманул. Старая выцветшая тетрадь мирно лежала на верхней полке.

– Есть! – крикнул молодой человек, но Чуня – и это было странно – не разделил его радости, повернувшись к нему с перекошенным от ужаса лицом:

– Ты, козел! Ты убил его!

– Что ты плетешь? – Денис подошел к кровати, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Я не собирался его убивать. – Он, как когда-то учили в школе, приложил палец к шее Илларионова. Пульс не прощупывался.

– Ты задушил его, идиот! – шипел вор. Молодой человек затрясся и упал на колени:

– Миленький, помоги, придумай что-нибудь! – заныл он. – Я обещал тебе десять процентов от продажи, заберешь тридцать, только помоги.

– Пятьдесят, – безапелляционно заявил Чуня.

– Ну хорошо. – Денис понимал, что не время и не место торговаться. Чуня надавил на переносицу, словно это помогало ему думать. – Можно сделать так, будто самоубился он… – Вор включил маленький фонарик, и его тонкий луч, как щупальца, пробежал по комнате. – Вон в стене крюк торчит. Сейчас веревку к нему привяжем…

Тогда Денису казалось, что они все сделали чисто. Собственно говоря, почему Илларионов не мог покончить с собой? Бедняга продал все, чтобы получить доступ к сокровищам, а их не оказалось. Так бывает в жизни. Заперев дверь и по возможности протерев все, к чему прикасались, они нырнули в темноту ночи – Денис не заметил, как из дневника вылетел клочок – и побежали к Чуне. Вор бежал, как молодой и здоровый, даже не подозревая, что подельник уже решил его судьбу. Пятьдесят процентов – это было слишком!

В аэропорт Игнатов отправился той же ночью. Совесть нисколько его не мучила. Два трупа тоже не беспокоили. Разве полиция свяжет с ним эти убийства? Он житель Ломоносова и никогда не общался с покойными. С билетами проблем не оказалось, и Денис, развалившись в кресле, открыл дневник. Кто знает, может быть, он поймет, где спрятано сокровище, уже здесь, в воздухе? Может быть, судьба уже подготовила для него сюрприз? Как оказалось, он не ошибся. Судьба действительно подготовила сюрприз, да еще какой! Среди сморщенных желтых листков, исписанных округлым почерком гимназистки, Денис нашел бумагу, заверенную печатью, и прочитал ее, меняясь в лице: «Уважаемый Игорь Борисович, сообщаю вам, что дневник вашей родственницы действительно оказался подделкой, изготовленной не позднее двух недель назад. С уважением, эксперт Д. Ф. Лановая».

Денис скомкал дневник и тяжело задышал. Черт, каким же он был дураком, когда не прислушался к Чуне и не дал и слова сказать несчастному краеведу. А тот уже знал… Но выходит, подделку изготовила его бабка Мария Ивановна, божий одуванчик, чтобы одурачить Илларионова и выудить из него деньги на лечение внучки? Интересно, на что она рассчитывала… Краевед тоже не дурак, сразу заподозрил неладное. Впрочем, какое теперь дело ему до покойника? С пронырливой бабкой он сам разберется. Стерва, из-за нее на его совести два трупа. Совести… Денис не подумал, что он давно попрощался со своими нравственными принципами.

Примчавшись в Ломоносов, парень обнаружил еле живую Иванову, почти без сознания. Слабой рукой она показала на полку с лекарствами, попросила есть, и он выполнил все ее просьбы: бабка не должна «двинуть кони» раньше, чем сообщит, где сокровище. Немного придя в себя, Мария Ивановна разрыдалась и поклялась, что сейчас расскажет ему все. Многое из ларца было продано, а деньги пошли на лечение внучки. «Не думай, что шкатулка ломилась от бриллиантов, – прошептала она. – Ольга много потратила, когда голодала».

– Если ты все угрохала на внучку, то я зарежу тебя прямо здесь. – Он вытащил перочинный ножик, который всегда таскал с собой. Старушка замотала головой:

– Нет, нет, кое-что осталось, тебе хватит. Дай слово, что развяжешь меня, иначе я умру.

Он пообещал, чтобы от нее отделаться, и женщина выдавила из себя, еле двигая посиневшими губами:

– Остальное я надела на покойницу. Бриллианты в гробу. Теперь развяжи меня. Ты обещал.

Он лишь расхохотался в ответ:

– Пока я еще ничего не отыскал, бабуля.

Мария Ивановна затряслась:

– Но ты же не собираешься…

– Именно собираюсь, – весело отозвался Денис. – В гробу твоей ненаглядной внучка лежит доля моего деда, значит, и моя. И я обязан ее забрать.

– Но это кощунство, святотатство! – Бедняжка захлопала ресницами и попыталась взять себя в руки. – Ладно, поступай как знаешь, только развяжи меня. Мне нужно в туалет, в ванную.

Он взглянул на часы. До темноты оставалось совсем немного. Жаль, что ночи здесь светлые. Впервые он возненавидел свой родной город.

– Потерпи еще немного, бабуля. – Молодой человек проверил веревки, скотч на ее запястьях и, помахав, удалился. Каким же он был дураком, что поверил ей! Негодяйка просто хотела спасти себе жизнь…

Ночью, запасшись лопатой, он проник на кладбище через пролом в стене, отыскал могилу, радуясь, что его видят разве только мертвые, начал копать, но вдруг, будто из соседней могилы, перед ним вырос сторож. Пришлось утихомирить его лопатой по голове. Мужчина повалился ничком на мокрую землю, а Денис подумал, что теперь на нем три трупа. Этот могут связать с ним, ведь потом придется убивать и бабку. Покончив с ней, нужно сразу бежать из города. Он свяжется с теми серьезными людьми, отдаст им кое-что из цацок, и они ему помогут.

Но в гробу ничего не оказалось – ни бриллиантика, ни монетки. Чертыхаясь, парень возвратился в квартиру Марии Ивановны и, нанеся ей несколько ран ножом, приведя в полуобморочное состояние, прошипел в лицо:

– Ты умрешь медленно и мучительно, если не скажешь, где спрятала остатки драгоценностей.

И тут бабка раскололась.

– Грешна я, грешна, Дениска, – заплакала она, и слезы градом покатились по измученному морщинистому лицу, – перед дедом твоим грешна. И перед внученькой. В ларце было не так много драгоценностей и антиквариата, поверь. Когда дочь моя непутевая сбежала, я всю душу в ребенка вкладывала, только ею и жила, о себе не думала. А когда она подросла, встретила я мужчину и полюбила его. – Она тяжело вздохнула. – Нестарая я тогда была, Денис, мне тоже любви хотелось. И стала я потихоньку продавать драгоценности… А деньги тратила на наряды. У меня было пять норковых шуб, машина. Этот мужчина бросил работу, и я его фактически содержала. Я скрывала от твоего деда, что живу безбедно, чтобы он не догадался, откуда у меня деньги. А потом, – женщина начала задыхаться, – а потом этот негодяй сбежал, прихватив остатки драгоценностей. У меня давно ничего нет, Денис. Когда заболела внучка, я продала свои шубы и золото, но для лечения это была капля в море. Да, я обманула Илларионова, потому что мне нужны были деньги. В настоящем дневнике Ольги описывались только ее аферы – и все. Но твою сестру уже ничего не могло спасти. Прости меня, Дениска, прости, – она заморгала, всхлипнула, – но ты не должен меня убивать. Я помогу тебе с деньгами. Я перепишу на тебя квартиру, ведь у меня нет других наследников. Дед говорил, у тебя долги. Продавай свою квартиру, дедовскую и расплачивайся. Поживешь пока у меня, а потом станешь владельцем моей жилплощади.

– Только придется ждать, когда ты подохнешь. – Он замахнулся и от безудержной злобы стал кромсать беззащитное тело…

Глава 55

Санкт-Петербург, 1911

Ольга не ожидала, что дни в заключении пробегут довольно быстро. Она ни в чем не знала отказа: ни в чистом белье, ни в книгах, ни в лакомствах, ни в разговорах с умным мужчиной, развлекавшим ее каждый день. Последний месяц оба активно обсуждали замужество баронессы. Офицер, познакомившийся с фон Остен-Сакеном, спитый вид которого не привел его в восторг, рассказывал Ольге о ее женихе, продавшем себя за десять тысяч, и женщина весело смеялась.

– Пусть такой, чем никакого. Поверьте, десять тысяч для меня не такие большие деньги.

– Вы не будете с ним счастливы. – Начальник тюрьмы боялся, что, пожив с Остен-Сакеном, несчастная баронесса будет обвинять всех, кто свел ее с этим человеком, и забудет о своем обещании помочь ему подняться по карьерной лестнице.

– Я сделаю все, чтобы вообще его не видеть, – пообещала Ольга. – Он получит сумму, я – титул и фамилию, и мы разойдемся, как в море корабли. Это будет фиктивный брак, вы еще не поняли? Этот пьянчуга не прикоснется ко мне и пальцем. Впрочем, как я поняла из вашего рассказа, Вольдемар и не жаждет обладать мною. Для него интересны только мои капиталы. Наверняка барон спит и видит, как начнет проматывать свалившиеся с неба деньги. Успокойтесь, даже сейчас ему не до меня.

Начальнику тюрьмы понравился настрой заключенной, и он едва дождался, когда очаровательная женщина вышла на свободу. Жених ждал ее у ворот тюрьмы с букетом цветов, он улыбнулся, продемонстрировав недостаток передних зубов, выбитых в пьяной драке, и, галантно поклонившись, отвесил комплимент:

– А вы красивая. Признаюсь, не ожидал увидеть такую невесту.

В его оловянных глазках блеснуло что-то похожее на вожделение, и Ольга дернулась от брезгливости.

– Я предпочту похоронить свою красоту где-нибудь на окраине Санкт-Петербурга, – отозвалась баронесса. – Видите ли, барон, любви в моей жизни было достаточно, хочется покоя.

Владимир хотел было запротестовать, но передумал: еще, чего доброго, дамочка откажется идти с ним под венец. А ему позарез нужны ее денежки, месяц назад он занял приличную сумму, и кредиторы грозились расправиться с ним. Черт с дамочкой, хочет одна почивать в девственной постельке – пусть почивает, он не возражает.

– Слово красивой женщины всегда было для меня законом, – отозвался Остен-Сакен. – Но свадьбу я хотел бы ускорить. А вы?

– Мечтаю об этом, – усмехнулась Ольга, подумав, что барон просто омерзителен. Однако выбирать ей не приходилось. – Мы начнем подготовку с сегодняшнего дня.

Женщина перебрала в уме влиятельных знакомых, кто мог бы ускорить их свадьбу, и уже через две недели стала баронессой фон Остен-Сакен. На ступеньках церкви она швырнула новоиспеченному мужу портфель с деньгами, и тот, даже не проводив жену в новую квартиру, снятую женщиной на окраине, помчался проматывать так неожиданно свалившееся на него богатство.

Ольга поехала домой, чтобы в одиночестве и тишине поразмыслить о дальнейшей жизни. Разумеется, она не собиралась останавливаться. В тюрьме дама безумно соскучилась по аферам. Следовало пересмотреть свои наряды, устаревшие за время ее пребывания в заключении, купить новые, дорогие, и полюбоваться драгоценностями, которые она вытащила из тайника в первый день выхода из заключения.

Пересмотрев гардероб и отобрав два приличных платья, она достала шкатулку и, зашторив окно, стала разглядывать драгоценности. К сожалению, за шестнадцать месяцев коллекция не пополнилась ни одной вещью, однако Ольга не переживала. Жизнь для нее будто начиналась заново.

Когда в дверь постучали, сильно, требовательно, дама едва успела спрятать шкатулку.

– Открой, тварь! – Новоиспеченный муж барабанил в дверь, и она скрипела, плакала под сильными ударами. – Лживая, мерзкая тварь. Ты получила от меня, что хотела. Давай то, что причитается мне.

Баронесса подошла ближе и спросила:

– В чем дело, Вольдемар?

– Ты… ты, – он давился слюной, задыхался от гнева, – ты обманула меня. Ты обещала десять тысяч, а дала всего тысячу. Где остальные, дрянь? Я завтра разведусь с тобой, если не отдашь еще девять.

– Убирайтесь, – крикнула она, не боясь, что любопытные соседи высунут носы из своих нор. – Немедленно убирайтесь, иначе я вызову полицию. Вы расскажете полицейским про какие-то десять тысяч, которые требуете от меня.

Владимир громко задышал:

– Ты хочешь меня обмануть? У тебя не получится.

Ольга расхохоталась.

– Я выгляну в окно и позову постового, он как раз прохаживается неподалеку. А потом придет полиция, и вы поведаете ей свою грустную историю. Наверное, у вас имеются доказательства того, что я надула вас на девять тысяч.

Остен-Сакен перестал стучать. Он понял, что мерзкой твари удалось обдурить его, и заговорил по-другому, жалобно и слезливо.

– Но вы обещали, баронесса. У меня огромный карточный долг. Вы же не хотите овдоветь, едва выйдя замуж?

Ольга, казалось, смягчилась.

– Я буду снабжать вас очень умеренными суммами, – сказала она и усмехнулась. – Дай вам в руки огромные деньги, вы мгновенно все промотаете. Я не хочу нищенствовать благодаря вам.

– Но мои долги… – Барон в сердцах пнул дверь ногой.

– Это не мое дело, – отрезала супруга, и он услышал стук каблучков. Мерзкая тварь не собиралась с ним больше разговаривать. Вздохнув, Вольдемар поплелся по лестнице вниз. По дороге к дому в голову неожиданно пришла мысль, показавшаяся спасительной. Он не верил, что баронесса станет снабжать его деньгами. Она пообещала не дать ему подохнуть с голоду, чтобы сейчас, сию минуту от него избавиться, а потом, если он вздумает докучать ей, обратится к влиятельным знакомым. Остен-Сакен заскрипел зубами и, слегка пошатываясь (ему удалось перехватить пару бокалов красного вина), побрел к Осташеву. Он подумал, что только его близкий приятель способен помочь ему.

Осташев молча слушал друга, развалившегося в кресле и закутавшегося в плюшевый плед. Размахивающий руками Вольдемар напоминал ветряную мельницу, которая прокатила Дон-Кихота с конем на своих мощных крыльях, ругался, брызгал слюной.

– Эта тварь дала мне всего тысячу – представляешь? Я продался уголовнице за тысячу. Уверен, она оставила с носом тебя и начальника тюрьмы, своего обожателя. Ведь так, мой друг?

Осташев поморщился. Он впервые в жизни чувствовал себя одураченным – и кем? Слабой женщиной. Никогда ни одна баба не оставляла его в дураках. Впрочем, это особенная баба, мошенница. Интересно, сколько одураченных ею ходит по столице?

– Ты прав, я ничего не получил. – Он вспомнил растерянные глаза начальника тюрьмы, когда сегодня явился к нему за обещанным вознаграждением. – Это дело оказалось невыгодным, но мы с тобой уже ничего не решим.

Владимир захлопал ресницами, его красноватые глазки засверкали.

– Это дело может стать очень даже выгодным, если ты мне поможешь.

Юрий поморщился:

– Как? Сообщить в полицию?

Барон выставил вперед палец с грязным ногтем:

– Вовсе нет. – Он придвинулся ближе, обдавая приятеля перегаром. – Ее нужно убить.

Осташев открыл рот и затрясся:

– Да ты в своем уме?

Остен-Сакен закивал, круглая голова болталась на тонкой жилистой шее.

– Очень даже в своем. Как только эта тварь умрет, я стану единственным наследником. – Он снова дыхнул приятелю в лицо, и тот закашлялся от терпкого запаха. – Друг, у тебя есть знакомые, которые могут обстряпать это дело. Помоги, а я в долгу не останусь. Сколько тебе обещал начальник тюрьмы? Я заплачу вчетверо больше. Моя женушка богата, как Крез.

– Если полиция узнает… – прошептал Осташев, пытаясь подавить в себе желание помочь другу. – Ты об этом подумал?

– Сделай так, чтобы не узнала, – веско ответил барон. – Если мою женушку прикончат в темном месте двое бродяг, никто не станет их искать, а если и станет, то не найдет.

Юрий запустил пятерню в желтоватые волосы.

– Мне надо подумать, – проговорил он. – Такие дела с ходу не делаются.

– Значит, ты согласен? – Масленые глазки Владимира загорелись радостью. – Со своей стороны я готов помочь. Думаю, будет нелишним узнать распорядок дня моей ненаглядной.

– Вот этим и займешься, – буркнул Осташев и встал, давая понять, что разговор окончен. Вольдемар лениво потянулся и с жалостью посмотрел на приятеля:

– Слушай, друг, можно у тебя переночевать? Сил нет идти в свою комнатенку. И противно сидеть в одиночестве и думать об этой твари.

Юрий хотел выставить его, но передумал.

– Черт с тобой, оставайся.

Барон закрыл глаза и уже через пять минут храпел в кресле, как паровоз. Осташев не мог уснуть до утра. Впервые в жизни он планировал убийство.

Глава 56

Санкт-Петербург, 1911

Ольга каждый день прогуливалась по Петербургу, по общественным местам, стараясь присмотреть будущую жертву. Разумеется, жертва должна быть богатой и доверчивой. Баронесса понимала, что нужно осторожничать, потому что многие в столице были о ней наслышаны. Правда, благодаря смене фамилии ей удалось завязать знакомство с некоторыми влиятельными людьми, доселе о ней не слышавшими, но ее чары на них почему-то не действовали. Ольга понимала: она уже немолода, хотя выглядит неплохо для своих сорока с лишним лет. Нужно было сменить тактику, не идти по проторенной дорожке. Но как это сделать?

Баронесса мерила шагами улицы, смотрела на серую Неву и думала, думала, думала. Как назло, память предлагала уже использованные методы, фантазия не работала, но женщина не унывала. Она ступала на новую дорогу, такую же кривую, как и прежняя, и новизна не пугала, а, наоборот, манила, и госпожа баронесса, как маньячка, искала будущие жертвы. Однажды она решила заглянуть в «Спортинг-палас» на Каменном острове, огромный дворец из железа и бетона. Здание давно вызывало у нее восхищение своим величественным видом и благородством строгих архитектурных форм.

Огромные залы дворца окружали грациозные галереи. Талантливый архитектор Гингер устроил их недалеко от пола и окружил высокой колоннадой в итальянском стиле времен Микеланджело. В одном из залов был оборудован трек для катания на роликовых коньках, и Ольга загляделась на хорошо одетые пары, скользившие по деревянному полу, как по льду. Это вызвало неприятные воспоминания о Раховском, об их совместных походах на каток, однако женщина силой воли заставила воспоминания померкнуть, потускнеть и еще раз, уже профессиональным наметанным взглядом обвела катавшихся. Ее внимание привлекла женщина средних лет, свободно и легко скользившая на роликах. Она определенно была богата: в ушах сверкали бриллианты, тонкие пальцы украшали крупные перстни.

Ольга полюбовалась ее стройной фигуркой, поразмыслив, что отмеченная ею дама другими достоинствами не обладала: впалые щеки, серая кожа с крупными коричневыми веснушками, длинный нос, маленькие зеленоватые глазки, рыжие волосы, выбивавшиеся из-под маленькой меховой шапочки. Интересно, кто она такая и можно ли поживиться за ее счет?

Ольга терпеливо ждала, когда женщина устанет и сядет на скамейку, решив во что бы то ни стало познакомиться с ней. Когда рыжеволосая наконец выбилась из сил и с раскрасневшимся лицом оперлась на перила, баронесса неторопливо подошла к ней и проговорила, послав очаровательную улыбку:

– Вы превосходно катаетесь. Хотела бы и я научиться кататься на роликах.

Дама наморщила мраморный лоб, чуть подпорченный веснушками, и замотала головой:

– Русский не понимай…

– Парле ву франсе? – поинтересовалась Ольга, радуясь, что появилась возможность вспомнить языки. – Шпрехен зи дойч? Ду ю спик инглиш?

– Же парль франсе, – отозвалась дама, и баронесса обрадовалась еще больше: по-французски она говорила очень даже хорошо.

– Вы хорошо катаетесь на коньках, – она бегло перевела фразу на французский. – Знаете, когда-то я тоже каталась, только на льду. А вот роликовые коньки ни разу не надевала.

Дама расплылась в улыбке и накинула меховую шубку на узкие плечики.

– Это можно исправить, – сказала она доброжелательно. – Я готова научить вас, если вы не возражаете. Как мне вас называть?

– Ох, извините, не представилась, – расхохоталась Ольга. – Я баронесса Ольга фон Остен-Сакен.

– Баронесса? – Зеленоватые глаза женщины расширились: знакомство с титулованной особой, наверняка принадлежавшей к сливкам общества, ей польстило.

– А я Бланш Дарден, – улыбнулась француженка. – Что ж, очень рада нашей встрече. Если вы не передумали, я готова научить вас. Для начала давайте приобретем коньки. Я знаю неплохой магазинчик. Там продается отличный спортивный инвентарь.

– Конечно. – Ольга подождала, пока новая знакомая наденет ботинки, и они уже под руку прошествовали в небольшой магазинчик, обслуживавший небедных жителей города. Бланш сама выбрала коньки для новой знакомой, а Ольга, расплачиваясь с приказчиком, немного помедлила, вытащив все купюры из кошелька.

– Если у вас не хватает денег на покупку, я могу вам одолжить, – предложила Бланш, но баронесса замотала головой:

– Нет, нет, что вы! Я никогда не занимаю деньги… Впрочем, занимаю только в случае крайней необходимости. Сейчас я немного стеснена в средствах, но мой управляющий на днях пришлет мне из моего имения неплохую сумму. Но не думайте об этом. – Она взяла коньки и погладила их блестящую поверхность. – Эту вещь я могу себе позволить.

Госпожа Дарден расплылась в улыбке.

– Может быть, по чашечке кофе? – предложила она. – Здесь неподалеку есть отличная кондитерская.

Баронесса дернула плечом.

– Почему бы и нет? – проговорила она, и две женщины прошествовали в кофейню за соседним домом. Хозяин, обрусевший француз, пожилой мужчина с гладко выбритым лицом и вьющимися седыми волосами, встретил Бланш как давнюю знакомую.

– Вы не были у меня уже неделю, – укоризненно сказал он по-французски. – А между тем я каждый день готовлю ваши любимые эклеры.

– Дела, господин Дюпре, дела, – отозвалась Бланш и потянула Ольгу за круглый столик у окна. – Но сегодня, как видите, я нашла время и даже привела подругу. Знакомьтесь, баронесса фон Остен-Сакен.

Француз вытаращил водянистые голубые глаза:

– Не из тех Остен-Сакенов будете, мадам? Очень уж фамилия известная.

Баронесса немного смутилась, однако хозяин кондитерской этого не заметил.

– Из тех, – проговорила она. – Только, видите ли, я бы не хотела…

Деликатный француз сделал большие глаза и приложил руку к сердцу:

– Молчу, молчу. Садитесь, милые дамы, сейчас вам принесут кофе и пирожные. Баронесса, вы не возражаете против эклеров? Их очень любит ваша новая подруга.

– Ну что вы! – Ольга присела на стул, и мужчина, гримасничая, поднял руки к небу:

– Бегу. Бегу. Сейчас вам все будет.

Баронесса замялась и виновато посмотрела на Бланш.

– Я полагаю, что это одна из самых дорогих кондитерских в нашем городе, – начала она. – А у меня проблемы… Видите ли, мой управляющий – человек необязательный и нерасторопный. Он давно должен был мне выслать деньги, но… Я написала несколько писем, даже отправила телеграмму, на которую он не ответил. Если я в течение недели не получу деньги, мне не на что будет жить.

Бланш слушала ее с сочувствием. Ольга приложила к покрасневшим глазам кружевной платок и продолжала:

– Скажите господину Дюпре, что мне хватит и чашечки кофе. Конечно, я должна была сразу отказаться, но господин Дюпре так мил…

Француженка поморщилась:

– Какую ерунду вы говорите, моя милая, – пробурчала она. – Я небедная, после смерти мужа мне осталось большое наследство, которое я не транжирю, как многие мои соотечественники. Не волнуйтесь, отведайте, пожалуйста, этих пирожных: уверяю, вы вряд ли пробовали что-то вкуснее. Они просто тают во рту. Заплатить за них для меня не составляет труда. Кстати, если вам понадобятся деньги, обращайтесь ко мне.

Ольга покраснела, словно стыдясь своего положения.

– Я надеюсь, что мой управляющий все же поторопится с выплатами, – сказала она. – Видите ли, я тоже не бедна и тоже вдова. Да, мой муж принадлежал к семье небезызвестных Остен-Сакенов, но поссорился с ними еще в молодом возрасте. Уж не знаю, что послужило причиной ссоры, никогда у него не спрашивала. Эти люди чертовски богаты, но настоящие снобы, с ними трудно общаться. Поэтому ни я, ни мой муж никогда не просили у них деньги, но нам это и не требовалось, имение приносило и приносит хороший доход.

Француженка слушала ее очень внимательно. Она уже успела полюбить без памяти очаровательную баронессу, и ей было жалко ее до слез. Подумать только, женщина осталась без мужа, без поддержки родственников, а этот гнусный ленивый, наверняка плутоватый управляющий обманывает ее, лишает средств к существованию.

– Когда вы приедете в имение, мой вам совет, – сказала мадам Дарден, с нежностью глядя на подругу, – увольте мошенника-управляющего.

– Видит Бог, я так и сделаю, – Ольга снова приложила платок к глазам, собираясь всплакнуть, но хозяин принес две чашки ароматного, сваренного по-турецки кофе и тарелку с эклерами, и крокодиловы слезы высохли сами собой. Кушанье действительно было превосходно. Ольга взяла тонкую руку француженки и прижала к своей груди.

– Я давно не встречала такого приятного и доброго человека, – сказала она, сделав вид, будто от волнения ей трудно говорить, – надеюсь, мы с вами по-настоящему подружимся.

– Конечно, – улыбнулась Бланш, показывая острые белые зубки. – Жду вас завтра в это же время на катке.

– Обязательно. – Они обнялись, и баронесса заспешила домой. Уже темнело, и она старалась идти только по освещенным кварталам. Нанимать экипаж не хотелось: знакомство с богатой француженкой произвело на нее впечатление. Снова заработала мысль: как обчистить, ограбить человека и сделать это утонченно, как и подобает женщине из высшего общества? Ольга отметила про себя, что до этого никогда не обчищала женщин. Мужчины, мужчины, только они были объектами ее афер. Но женщины…

– Что ж, – Ольга притворно вздохнула, словно сожалея, – нужно иногда и изменять своим принципам. Впрочем, эта Бланш мужеподобна. – Она хихикнула и продолжила путь, не заметив, что за ней по пятам следует барон фон Остен-Сакен собственной персоной.

Глава 57

Санкт-Петербург, 1911

Барон Владимир развалился в кресле своего друга, расположившегося напротив и курившего отвратительный дешевый табак, от запаха которого у Вольдемара перехватывало дыхание и начинался кашель.

«Ничего, когда у меня будут деньги, – мечтал Остен-Сакен, постукивая носком грязного сапога о пол, – я куплю лучший табак и угощу своего друга. Пожалуй, еще я куплю ему трубку, его превратилась черт знает во что. Нет, сначала один табак, насчет трубки видно будет». Картина добрых дел сменилась другой, и он, закрыв глаза, представил себя за столом. Его холеные белые руки с тонкими пальцами кидали карты игрокам. А потом он взглянул, что выпало ему. Так и есть… Он выиграл. И выиграл огромную сумму, потому что рискнул поставить половину того, что унаследовал после смерти жены. Теперь он богач и многое может себе позволить.

– В нумера! – закричал Владимир и очнулся от дремы, закашлявшись. Проклятый табак будто буравил ноздри. – Скоро бросишь курить всякую дрянь, – буркнул он Осташеву, невозмутимо смотревшему на назойливого приятеля. – Бросишь – только помоги, голубчик. Будем омаров в ресторанах кушать, шампанское ящиками пить и водиться с самыми красивыми женщинами. Да что ты молчишь?

– Обдумываю твое предложение. Значит, Ольга подружилась с некой француженкой, каждый вечер ходит на каток и возвращается в сумерках?

– Ей-богу, так, голубчик, – закивал Владимир. – Неделю за ней следил. Чую, обует она француженку эту. Та за нее в кондитерских и ресторанах платит. Ох, опять моя супружница за свое принялась.

– Может быть… того… не станем ее убивать? – проговорил Осташев. – Подождем, пока обчистит дамочку, а потом моему приятелю, начальнику тюрьмы, ее и сдадим. Он на нее в последнее время очень зол. Выпорхнула птичка из клетки и позабыла все свои обещания. А он, бедняга, уже о генеральском мундире грезил. Слово даю, если Ольга опять попадет в тюрьму, комфорта ей не видать. А мы тем временем прознаем, где она прячет свои драгоценности и деньги.

Владимир закинул ногу на ногу и усмехнулся.

– Да ты в своем уме, дружок? Запаришься, пока мою супружницу посадишь. Скорее она нас на каторгу отправит. – Он пожевал губами и добавил с видом знатока: – Убивать ее надо. Поверь, это единственный выход.

Осташев закусил мундштук и задумался. В рассуждениях друга была доля истины. Он разузнал об этой женщине и пришел в ужас от ее деяний, за которые она, кстати, не понесла никакого наказания. Предъявленные ей обвинения казались детской шалостью по сравнению с ее художествами.

– Есть у меня на примете парочка бандитов, – пробормотал Юрий, словно разговаривая сам с собой. – Они готовы решить нашу с тобой проблему быстро и безболезненно для нас. Если ты уверен, что твоя жена проведет вечер по тому же сценарию, можно завершить все сегодня.

Вольдемар хлопнул в ладоши.

– Брависсимо! – крикнул он и чихнул. Юрий с брезгливостью посмотрел на него.

– Только есть одно «но», – проговорил он. – Эти людишки попросят денег. У тебя они есть?

Барон махнул рукой. Он не привык особо задумываться о том, что будет завтра.

– Найдем, – бросил он. – Не беспокойся. Я перерою всю ее квартиру, но отыщу проклятые драгоценности.

– Кое-кто говорит, что у баронессы должна быть шкатулка, полная бриллиантов. – Осташев снова выдохнул кружок едкого дыма. – Она вкладывала в них все свои деньги.

Владимир щелкнул пальцами:

– И я ее найду, вот увидишь.

– Тогда за дело. – Юрий встал, бросив трубку на запачканный пеплом стол. – Ступай домой, приятель, а я пойду поищу молодцов. Если нам повезет, ты уже сегодня станешь одним из самых богатых людей в столице.

Барон осклабился. Фантазии снова понесли его далеко, в светлое будущее, но Осташев не дал ему расслабиться:

– Я сказал, ступай домой. Приходи ко мне часика через три. Если полиция начнет нас опрашивать, вместе легче будет оправдаться.

Остен-Сакен дернул плечом и направился к выходу. Ему не было жаль свою жену. Он мечтал лишь об одном: чтобы все поскорее закончилось.

Ольга возвращалась домой в прекрасном настроении. Добрая Бланш одолжила ей огромную сумму денег с тем, чтобы она рассчиталась с долгами и поехала в имение, чтобы наказать пройдоху-управляющего. Француженка просила лишь об одном – вернуть деньги через месяц, и баронесса обещала, хотя, конечно, ничего не собиралась возвращать. Надо было пораскинуть мозгами, как отвязаться от Бланш, когда она настойчиво станет требовать возвращения долга. Впрочем, Ольгу это не слишком беспокоило. За месяц утечет много воды, и она обязательно решит все проблемы. Женщина нисколько не жалела добрую подругу, виноватую лишь в сострадании и милосердии к ближним.

Занятая мыслями, бывшая генеральша свернула с освещенной дорожки в небольшой зеленый массив, стараясь сократить путь до дома: начинал накрапывать нудный дождик. Она скорее почувствовала, чем услышала, следовавшего за ней человека. Баронесса резко обернулась и увидела невысокого мужчину, бедно одетого, с круглым злым лицом, который шел за ней по пятам. Впервые Ольгу охватил липкий страх, крупные капли пота выступили на лбу, и, собрав все силы, женщина бросилась бежать. Преследователь был моложе и сильнее. Он догнал ее в два прыжка, повалил на холодную мокрую траву, и его грубые мозолистые руки сомкнулись на ее горле. Баронесса почувствовала, что задыхается, перед глазами поплыли черные и красные круги, она, как рыба, пыталась сделать хотя бы глоток воздуха, но стальные пальцы продолжали давить на горло. «Я не должна умереть, слишком рано», – мелькнула мысль в затуманенном мозгу, и женщина стала шарить руками по траве. Она нащупала небольшой камень с острым выступом, потом, собрав последние силы, стала извиваться, стараясь ослабить хватку, и, когда ей это удалось, ударила бандита в висок. Ей показалось, что она нанесла слабый удар, но мучитель обмяк и повалился рядом с ней. Тяжело дыша, она вскочила и побежала к спасительному свету фонарей.

Добежав до квартиры, она влетела в комнату, закрылась на все засовы и опустилась на пол. Крупная дрожь сотрясала все тело, но Ольга не утратила способности думать и размышлять. Она поняла, кто мог заказать ее убийство. Это мог быть только один человек – ее муж. Недаром он не показывался неделю и не клянчил у нее деньги. Теперь его поведение вполне поддавалось объяснению. Какой негодяй!

Пошатываясь, женщина встала и подошла к шкафу, в котором хранилась ее шкатулка. Кроме драгоценностей, там по-прежнему лежал пакетик с ядом, и баронесса, погладив его указательным пальцем, вспомнила слова Александра Невского: «Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет». Ее муж заслуживал казни, и она сделает все, чтобы привести приговор в исполнение.

Немного согревшись и придя в себя, Ольга решила, что станет делать дальше. Она подумала: как-никак, а покушение на убийство оказалось ей на руку. Завтра можно сказать Бланш, что ее не только пытались убить, но и обокрали. Следовательно, возвратить долг она не в состоянии. До лучших времен.

Глава 58

Санкт-Петербург, 1911

Владимир сидел на стуле в комнате жены и пил чай с малиновым вареньем и пирожными, которые Ольга купила в кондитерской господина Дюпре. Сама баронесса, кутаясь в шаль, стояла у окна и с печальным видом смотрела на улицу, по которой сновали прохожие, казавшиеся ей такими же серыми, как тротуары.

– Значит, вы решительно не знаете, что за человек на вас напал? – спросил барон, пряча глаза, чтобы бдительная жена не прочитала в них досаду. – Вы совершенно его не запомнили?

– Интересно, запомнили бы его вы? – Она резко повернулась к мужу, хотела добавить что-то грубое, но неожиданно смягчилась: – Скажите, Вольдемар, как вы смотрите на то, чтобы мы жили вместе? Я согласна давать вам деньги, даже приличные суммы, если вы будете рядом со мной. Я поняла: одинокая женщина совершенно беззащитна. Вы мой защитник, потому что законный муж.

Барон оглядел ее ладную фигуру и моложавое лицо. Ольге можно было дать лет на пятнадцать меньше, она оставалась красавицей, и мужчина почувствовал вожделение. Черт возьми, как же ему везет в последнее время! Хорошо, что бандит не убил его супругу, и она его не убила. Значит, полиция ничего не станет расследовать, и можно будет безбедно жить на капитал жены до конца ее дней.

– Конечно, дорогая. – Он припал к ее надушенной руке, царапая ее недельной щетиной. – Лучшего я и не желал. Скажите, я могу переехать к вам прямо сейчас?

Ольга улыбнулась и кивнула:

– Да, дорогой, чем скорее, тем лучше.

Он не услышал сарказма в ее голосе.

– Тогда я бегу за вещами.

– О, разумеется.

Она проводила мужа до двери и тщательно заперла ее. Ольга знала: мечтам барона не суждено было сбыться. Он просто не успеет собрать вещи, потому что яд скоро начнет действовать. Да, не видать бедняге ее сокровища… Женщина медленно опустилась на диван, улыбка едва тронула уголки ее губ. Ольга сидела неподвижно несколько минут, а потом, порывисто поднявшись, принялась укладывать вещи в дорожный чемодан.

На следующее утро она уже сидела в поезде, уносившем ее в Париж. Европа, казалось ей тогда, с удовольствием примет мошенницу в свои объятия. Тамошняя публика не знакома с ее аферами. Разумеется, там хватало своих аферистов, однако что-то наверняка найдется и для нее. Во всяком случае, она в это верила, оставляя родной город без всякого сожаления.

Глава 59

Ленинград, 1925

Пожилая женщина в лохмотьях и со следами былой красоты на изможденном лице – ее благородное происхождение выдавала лишь гордая осанка, подойдя к мусорному баку, огляделась по сторонам и, убедившись, что редкие в холодные зимние вечера прохожие, кутавшиеся в бобровые и норковые воротники, не обращают на нищенку никакого внимания, сунула руку в самую гущу отходов. От голода сводило живот, рябило в глазах. Старуха подумала: это последний бак в квартале, в котором нищая братия разрешает ей ковыряться. Если и тут ничего не удастся выловить, придется умирать от голода. К большому сожалению, синяя от холода рука с вздувшимися венами выуживала из глубины бака то старый ботинок с оторванной подошвой, то разбитую кружку, то ложку, согнутую чьей-то шаловливой рукой. Остатков еды не было. Нищенка издала стон и, вытерев вонючую мусорную слизь о видавший виды полушубок, подобранный на помойке, поплелась домой.

Падал легкий мягкий снежок, и память несчастной старухи услужливо прокручивала картины прошлого, когда она, молодая и красивая Оленька Сегалович (теперь ее можно было узнать разве что с трудом), под руку со статным князем Раховским ходила на каток, где катались члены императорской семьи. Такие воспоминания не приносили радости. Женщину захлестывала волна ненависти к этой семье, которая давным-давно покоилась в семейном склепе. Если бы не Раховские, ее бы ждала совершенно другая жизнь. Бывшая баронесса не думала, что жизнь вообще-то была к ней благосклонна и давала шанс за шансом, однако она не воспользовалась ни одним. Альберт Цабель, генерал фон Шейн – они мелькали в ее сознании, как бесплотные тени, по крайней мере, не вызывая брезгливости, как Остен-Сакен. Ольга вспомнила последнее убийство ненавистного фиктивного мужа, потом Париж, город соблазнов, где она рассчитывала развернуться. Но в чопорной старой Европе люди оказались не такими доверчивыми и в лучшем случае отделывались от назойливой дамы. Генеральша поняла: крупные аферы можно было совершать только у себя на родине. Пришлось возвращаться домой несолоно хлебавши: в Париже заветная шкатулка не пополнилась ни одним украшением. Россия встретила ее с распростертыми объятиями (во всяком случае, так ей показалось), кидая ей под ноги возможности для новых афер.

Первая мировая война была в самом разгаре, и госпожа баронесса почуяла, что ее время не закончилось. Начался новый этап, гораздо интереснее предыдущих. Она с головой погрузилась в аферы: вызволяла из плена, освобождала от призыва, меняла неблагозвучные фамилии. Шкатулка снова пополнялась, и однажды там оказалась вещь без бриллиантов, но очень ценная – золотая табакерка с вензелем германского императора Вильгельма II, которую она хитростью выманила у депутата Государственной Думы.

Ольга снова действовала с размахом, не подготавливая путей к отступлению, не думая о том, что теперь она не имела ни титула, ни высоких покровителей, не была молода и хороша собой, как раньше, когда могла обольстить любого мужчину. Разумеется, дело закончилось тюрьмой. На этот раз ее не защищали лучшие адвокаты города, и баронесса, разъяренная речью прокурора, вместо того чтобы сидеть тише воды ниже травы, грубила судье, оскорбляла пострадавших, хохотала над ними как помешанная, кривляясь и гримасничая. Возможно, она слегка и помешалась, забыв, что лучшие адвокаты, бросавшиеся к ее ногам, давно в могиле. Приговор – пять лет – ее ошеломил. Госпожа баронесса слегка приуныла, но ненадолго. Как ни странно, жизнь снова дала мошеннице шанс. Она отсидела всего два года, потому что Февральская революция сократила ее срок, но на свободе опять принялась за старое, осваивая уже новую нишу.

В суровые годы революции многие знатные семьи голодали и были готовы отдать все ценности за кусок хлеба. Мадам Остен-Сакен по дешевке скупала продукты и меняла их на фамильные драгоценности. Шкатулка наполнилась почти под завязку, однако ее владелица завязывать не хотела, и в результате в 1919 году ее судил за мошенничество революционный трибунал.

В суровое время суровы и законы. Впервые ей досталось по полной – исправительные работы без срока. Позже, правда, к празднику 7 Ноября срок уменьшили, но до исправительной колонии Костромской области Ольга все же доехала, и на какое-то время мир для нее рухнул. Казалось, возврата к прежней жизни уже не будет. Она в колонии… Она, такая утонченная, образованная, привыкшая к роскоши и полному удовлетворению своих потребностей… О жертвах своих преступлений Ольга, как всегда, не думала. У нее никогда не было никаких табу, не было чести и совести. Знала ли она вообще, что такое совесть? Так говорил прокурор на суде, но дама пропустила его слова мимо ушей. Совесть, честь – вот еще, какие глупости! У них самих-то есть совесть, если они вынесли такой приговор? Немного оправившись от шока, дама стала приглядываться, присматриваться и втираться в доверие к начальнику колонии Кротову, молодому двадцатитрехлетнему офицеру с узким длинным лицом и чуть косящими серыми глазами. Хитростью она добилась его благосклонности, рассказывая историю своей неудавшейся жизни, и молодой коммунист сначала пожалел старуху, но потом, выросший в бедности в семье мастеровых и всегда благоговевший перед титулами, стал приглашать пожилую даму к себе в кабинет сначала попить чаю, а потом… Оказалось, что древний черный монашеский платок ее старит, у нее еще прекрасные, хотя и седые волосы и очень нежная кожа. И он потерял голову от женщины, которой перевалило за пятьдесят, женщины, старше его почти на тридцать лет. Даже в таком возрасте, в рваной телогрейке с чужого плеча, Ольга оставалась прекрасной и губительной…

Кротов не думал о том, что перед ним «черная вдова», мужья которой умирали при невыясненных обстоятельствах. Дама была чертовски умна и привлекательна. Он не понимал, что она читала его, как открытую книгу, и смеялась про себя. Оказавшись с ней в постели, Кротов подумал, что прежде не знал, что такое любовь. Объятия увядающей женщины были горячими и крепкими, поцелуи огненными, губы мягкими и нежными. Кротов признавал, что для своего возраста Ольга выглядела превосходно: свежая смуглая кожа почти без морщин, разве что гусиные лапки, придававшие шарм ее красивому лицу, пухлые губы, гибкое тело. Вспоминая об этом, баронесса говорила себе, что открыла этому молодому человеку мир счастья и удовольствия, мир азарта, мир, в котором возможно все. Он стал жертвой неугасаемого пламени увядающей генеральши, влюбился до безумия, и госпожа Остен-Сакен, как могла, подогревала эту любовь.

Однажды, после горячительных ласк, она как бы невзначай стала вспоминать прошлое и ненароком обмолвилась, что в Петербурге у нее остались влиятельные знакомые, которые вполне могли бы помочь Кротову сделать карьеру. Молодой человек был достаточно честолюбив. Он сразу представил себе другую, столичную жизнь – не гнить же до пенсии в колонии! – и принял решение. Срок возлюбленной подходил к концу, и офицер решил уволиться и рвануть в столицу вместе с ней. Баронесса, по его мнению, знала ответы на все карьерные вопросы. Он даже не подозревал, что до него так думали многие и что Ольга тихо смеялась над любовником, когда оставалась в одиночестве.

Но бедняга об этом не знал, он уволился из колонии, и парочка рванула в Ленинград, потом в Москву и сняла комнатку на окраине города. Молодой возлюбленный вскоре понял, что Ольга его обманула: у нее давно уже не было никаких высоких покровителей. Однако, как ни странно, это не повлияло на их отношения, потому что он стал ее рабом, готовым целовать землю, по которой она ступала. Сначала молодой человек честно пытался найти работу, а потом, поддавшись на уговоры сожительницы, привыкшей ловить рыбку в мутной воде, нырнул вместе с ней в болото мошенничества. Деньги, оставшиеся у Кротова (разумеется, баронесса не собиралась продавать бриллианты из шкатулки), они заплатили таким же мошенникам за изготовление фальшивых бланков и удостоверений, и началась работа по одурачиванию граждан (теперь уже советских). Молодой возлюбленный ходил по нэповским кооперативам, пугал хозяев проверками, и они, до смерти боясь представителей закона, откупались от него хорошими деньгами. Ольга действовала в другом направлении. Она впаривала организациям несуществующие дефицитные товары, но все равно эти сделки приносили мизерные прибыли. Баронесса тосковала по крупному делу, и вскоре они с любовником придумали, как сорвать хороший куш.

Мошенники зарегистрировали в исполкоме предприятие «Смычка», сняли контору на Тверской и дали объявление в газету о продаже за наличный расчет по цене ниже рыночной всевозможных дефицитных товаров. От клиентов не было отбою. Они доверчиво слали предоплату в конвертах, и мошенники, едва успевая выуживать деньги, стали жить на широкую ногу. Ольга поморщилась, вспомнив о том, как они все же попались – не из-за жалоб клиентов, разумеется, не получивших свои товары, а по глупости Кротова, которому взбрело в голову угнать государственный автомобиль. Тогда затея любовника ей понравилась, и она дала ему совет подобрать машину попрестижней: дескать, тогда и их липовая организация тоже станет более престижной. На автомобиле они и попались. Дурак Кротов не придумал ничего лучшего, кроме как попытаться сбежать от милиции (кстати, угнанная машина принадлежала ЧК), и получил пулю в грудь. Было ли Ольге его жалко? Он ведь хотел помочь ей выиграть время, специально подставился чекистам. От злости они буквально изрешетили его красивое тело. Но баронесса, как всегда, не почувствовала и капли жалости. Кротов был мужчиной, а мужчины для нее ничего не значили.

Подвиг бедняги оказался напрасным. Бежать ей не удалось, это и понятно, в пятьдесят с лишним прыть уже не та, а чекисты, как назло, попались крепкие и рослые. Госпожа Остен-Сакен загремела в Бутырку, на суде валила все на подельника, обвинив его в угрозах и насилии. А что касается предприятия «Смычка» – в этом она не участвовала. Иногда Кротов просил ее подготовить какие-то документы, но она и понятия не имела, что негодяй обманывает людей.

В который раз ей удалось уйти от наказания, спасибо следователю, поддавшемуся ее обаянию, и братцу Марку, давно обосновавшемуся в Шувалово под Ленинградом. Он приехал на суд, поручился за сестру и увез ее к себе, правда, ненадолго. Жена Марка, сухая, тощая, как вобла, сразу невзлюбила Ольгу, за что и поплатилась: родственница украла у нее бриллиантовые сережки и деньги и скрылась, не оставив адреса. Да и какой у нее мог быть адрес? Сумма, украденная у жены брата, оказалась мизерной, ее едва хватило на оплату комнаты в Шувалово, и госпожа баронесса, решив, что можно не брезговать кражами – нужно же на что-то существовать! – принялась ходить по соседям на чай, но после каждого посещения этой дамы они обнаруживали пропажу денег или ценных вещей. Стоит ли говорить, что Ольга опять оказалась в тюрьме! Она была слишком слабой и сильно постаревшей, и судья, пожалев женщину, не устававшую повторять, что в свое время она была настоящей революционеркой, потому что грабила богатых, дал условный срок.

Ольга решила вернуться в родной город, теперь называвшийся по-революционному – Ленинград. Женщина могла жить безбедно, потихоньку продавая бриллианты из шкатулки, но желание сохранить коллекцию было сильнее чувства голода и холода, и она, ночуя в подвалах, одеваясь в тряпье, добывала пропитание на помойках. Иногда дни бывали удачными, и ей удавалось выудить остатки белого хлеба, колбасные обрезки или обглоданные кости. Но чаще всего она засыпала, выпив кружку кипятку и пожевав заплесневевшую корочку хлеба. От голода бывшая генеральша находилась в полузабытьи, и единственное, что помогало ей выжить, – ее сокровища, надежно спрятанные в тайнике старого полуразрушенного дома.

Сегодня ей снова не повезло, и бывшая баронесса отправилась на Сенной рынок. Тамошние торговки иногда жалели нищенку и бросали подгнившие фрукты, пирожки недельной давности, которые они уже не могли выдать за свежие, и луковую шелуху, иногда заменявшую ей чай. Снег усиливался, как и мороз, и вскоре недруг всех бедняков Ленинграда нещадно щипал сухое старческое тело. Ольга съежилась, нахохлилась, но упрямо продолжала путь. Сумерки спускались на старый город, но на Сенном торговцы еще не разошлись. Госпожа Остен-Сакен медленно прошла мимо полупустых лотков, но и здесь ей не повезло. Никто не предложил даже черствой горбушки, и Ольга, почувствовав головокружение, оперлась на огромную бочку с квашеной капустой, пряный запах которой вызвал тошноту, и медленно осела на запорошенную снегом землю.

– Гражданочка, здесь нельзя сидеть, – раздался над ней грубый мужской голос, и она с усилием открыла глаза и увидела наклонившегося к ней человека с обрамленным длинной седой бородой лицом. Обвислые усы сосульками падали на рот, шапка-ушанка полностью закрывала лоб. Голос показался баронессе знакомым. Наверное, она встречалась с этим торговцем на Сенном.

– Извините, я просто очень голодна, – прошептала она, делая усилие подняться. Мужчина помог ей встать и, вглядываясь в ее белое, как простыня, лицо, удивленно присвистнул:

– Госпожа генеральша? Баронесса? Вы ли это?

Она заморгала:

– Да, это я. А вы кто будете?

– Как же, вы меня не узнаете? – изумился мужичонка. – Впрочем, это неудивительно. Когда был жив господин фон Шейн, вы на меня почти и не смотрели, только приказывали: «Тихон, сделай то, Тихон, сделай это». Чай, лица слуг не запоминаются.

– Тихон? – Серые губы Ольги задрожали. – Дворник?

– Помните все-таки, – обрадовался мужчина. Она оперлась на его руку:

– Ты как здесь, голубчик?

– Дом приобрел в Парголово, капусту на огороде выращиваю, – деловито начал объяснять он, – сам квашу и вот на рынке торгую. Моя капустка знатной считается, – похвалился мужчина. – Клиент постоянный есть. В общем, живу – не жалуюсь. А вы-то как? И не узнать вас. Как… – Вероятно, дворник хотел сказать: «Как вы дошли до такой жизни?» – но не решился.

– Жизнь не была ко мне справедлива, – всхлипнула генеральша. – Ох, голубчик, слишком долго рассказывать, как я жила все это время. В результате осталась совсем одна, без родственников, без денег… И теперь умираю от голода.

– Подождите. – Тихон достал пакет, развернул его и сунул в руку баронессе кусок хлеба и сала. – Поешьте, госпожа. Сало, между прочим, сам солил.

Ольга вонзила в бутерброд остатки некогда прекрасных зубов, и ей показалось, что она никогда не ела ничего вкуснее. Генеральша подумала, что человек начинает ценить самое простое, когда лишается всего.

– Где же вы живете? – спросил Тихон. – Уж точно не в особняке фон Шейна. Кстати, его уже и нет: спалили во время революции.

– Вот поэтому и нигде, – генеральша попыталась улыбнуться. – Если точнее – в подвале полуразрушенного дома. Я рада, что бездомные меня пока еще оттуда не выгнали. В жизни не думала, что у них тоже есть конкуренция.

Дворник хмыкнул в длинные усы.

– А ко мне жить пошли бы? – вдруг выпалил он, словно боясь, что женщина откажет. – Покорнейше простите, что приглашаю в простой деревянный домик – вы этого, ей-богу, не заслуживаете, – но другого предложить не могу. Впрочем, все лучше, чем в подвале. Кровать у меня там, постель чистая и теплая. Одежонку я вам тоже подберу. Кума моя неподалеку живет, у нее что-нибудь и перехватим. Ну, согласны?

Он был уверен, что Ольга откажется из гордости. Шутка ли – баронесса отправится в дом дворника! Но женщина еще крепче вцепилась в его руку и зашептала:

– Да, да, мой дорогой, я согласна, конечно, согласна.

– Тогда подождите чуток, вещи соберу – и отправимся. – Тихон по-деловому, быстро закупорил бочки и потащил их к воротам рынка, где его ждала крепкая рыжая лошаденка. Поставив товар на повозку, он усадил Ольгу на старую рогожу, взял в руки вожжи – и лошаденка тронулась, увозя генеральшу в новую жизнь. От тряски ее глаза слипались, и она подумала, что шкатулку с драгоценностями заберет из тайника завтра. Завтра, все завтра. Наверняка для нее найдется хороший тайник и на огороде Тихона.

А дворник, обрадованный согласием Ольги, думал, как обеспечить баронессе достойное существование. Может, придется завести птицу, такая дама должна хорошо питаться, ее будет воротить от простых крестьянских щей. И в то же время Ольга должна помогать ему: тогда у них появится больше денег. Но станет ли баронесса продавать капусту?

– Тихон, голубчик, – услышал он слабый шепот истощенной женщины, – спасибо тебе, дорогой. Ты прости, если в чем перед тобой была виновата. Ты меня не жалей, забудь, что я когда-то была твоей госпожой. Помогать тебе стану… Женой хорошей стану… А то, что баронесса… – Усталость и сон окончательно сморили несчастную, и она свернулась на рогоже.

«Ну и дела творятся порой на белом свете», – подумал бывший дворник, хлестнув кобылу. Поистине революция перевернула все с ног на голову. Баронесса фон Шейн, соблазнявшая только влиятельных мужчин, красивая и образованная, обокравшая царскую семью (и такие слухи ходили по Петербургу), согласилась выйти за него замуж. Он погладил баронессу по плечу, посетовал, что нечем несчастную женщину прикрыть, и в сердцах хлопнул кобылу по круглому заду.

Глава 60

Ломоносов, наши дни

– Я убил ее в состоянии аффекта, – закончил парень, не глядя на следователей, которые в траурном молчании слушали его страшный рассказ. – Но, согласитесь, она была во всем виновата. Если бы бабка не промотала деньги, все – в том числе и мой дед – остались бы живы. Он получил инфаркт, когда она рассказала ему правду.

Потапов вздохнул. Ему было душно, кружилась голова. Задержанный не вызывал ничего, кроме отвращения, и Андрею хотелось выбежать из кабинета и бежать, бежать куда угодно, лишь бы подальше от него.

– А тебе не жалко свою загубленную жизнь? – спросил он, стараясь держать себя в руках. – Если бы ты никого не убил, то в конце концов стал бы обладателем трех квартир. Две можно было сдавать – неплохое подспорье для того, чтобы начать бизнес.

Денис усмехнулся и подмигнул.

– Вы не понимаете, – хмыкнул он. – Деньги мне были нужны сейчас, иначе бы меня покалечили или убили. Сейчас, сию минуту. Счетчик давно включен и работает. Никто не позволил бы мне дождаться смерти деда и бабки. Вряд ли это у меня бы получилось.

– Да, жаль, что раньше тебе не пришло в голову окончить институт и поработать, – вставил Ткаченко.

– Работа любит дураков. – К сожалению, молодой человек был неисправим, и об этом следователи подумали одновременно. Таких тюрьма не изменит. Впрочем, кого она исправляла? Только калечила. Денис, если ему не дадут пожизненное, выйдет еще более отмороженным. – Вот вы наверняка учились и получали высшее образование. – Парень взглянул на Юрия. – А теперь сидите в вонючем отделе и получаете копейки. Может быть, по сравнению с другими это не копейки, говорят, полицейским повысили зарплату. Но для меня это не деньги. Я хочу ни в чем себе не отказывать. – Он задорно щелкнул длинными изящными пальцами – не убийцы, скорее музыканта. – Думаю, у меня еще все впереди. Мне только двадцать. Я рассказал правду, и мне должны засчитать чистосердечное. А это значит, что когда-нибудь я выйду и стану обладателем неплохого наследства – трех квартир. С таким подспорьем я начну с нуля и поднимусь.

– Что касается квартиры, сейчас тебе не нужно об этом беспокоиться, – вставил Потапов. – Ты обеспечен жильем на длительное время, к сожалению, оно не очень комфортно и его не продать. Если честно, я сомневаюсь, что ты когда-нибудь выйдешь. Три убийства – это не шутки. У тебя нет смягчающих обстоятельств, и поэтому ты получишь по полной. Это будет правильно.

Денис посмотрел на него и улыбнулся. Странно, но его улыбка не напоминала оскал дикого хищного зверя – обычная улыбка молодого симпатичного парня.

– Это вы так думаете, – усмехнулся он. – Время покажет.

Андрей не стал с ним спорить. Денис был противен ему, майор сжимал и разжимал кулаки. Ему безумно хотелось его ударить. И возникало желание послать к черту и должность, и воспитание. Ему хотелось расквасить подонку лицо, чтобы кровь потекла изо рта, чтобы вылетели зубы. Может быть, тогда до него бы дошло, что чувствовали его жертвы?

Андрей с облегчением вздохнул, когда Юрий распорядился увести Игнатова, и постарался взять себя в руки. Горечь, боль и агрессия постепенно проходили.

– Когда-то я слышал одну интересную фразу, – Андрей подошел к окну и посмотрел на мокрый серый асфальт, отметив про себя, как хочется домой, в тепло, – не помню дословно, но смысл такой: если долго чего-то ждешь, приготовься к тому, что получишь больше ожидаемого. Наш задержанный ждать не захотел – и в результате не получил ничего.

Юрий вздохнул:

– Разве мало таких нам пришлось повстречать на своем пути? Жаль, что его уже не исправить.

– Не исправить, – как эхо повторил за ним майор и махнул рукой: – Ладно, черт с ним. Мы его поймали, остальное доделает суд. Слушай, Юра, пойдем в кафе? Ну, то, что неподалеку. Там действительно умопомрачительные котлеты по-донбасски. А потом нужно заказать билет.

– Уже скучаешь? – улыбнулся приятель. – Не беспокойся, завтра улетишь. Есть у нас связи в авиакассах.

Потапов заметно повеселел. Мысль, что он скоро увидит родных и друзей, подняла настроение. Он с чувством пожал руку Ткаченко:

– Спасибо, друг. Надеюсь, ты приедешь к нам на море.

– Приеду, – пообещал Юрий, впрочем, как-то не очень уверенно. – А теперь пойдем. Я тоже проголодался. – Он уже направился к двери, но вдруг остановился, вернулся к окну и распахнул его: – После такого кадра, как Игнатов, нужно проветрить помещение.

– Это точно, – согласился приятель и стукнул Юрия по плечу.

Сырой воздух ворвался в душный кабинет как живительная сила.

– Вперед! – Ткаченко подтолкнул Потапова к выходу, и они поспешили на улицу, сознавая, что хорошо поработали и заслуживают отдых. Разумеется, впереди их ждали другие дела, одни полегче, другие потяжелее, но это были уже другие истории.

Content

Ольга Баскова
Сокровища баронессы фон Шейн

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60