Денис Драгунский

Третье лицо

Теперь уже неважно

рыцарский роман

Евгений Сергеевич вдруг узнал, что о нем прошел слух как о порядочном человеке. Хотя на самом деле он был, конечно, сволочью. Но не каким-то особым подлецом и гадом, чтоб людей жрал заживо и без соли. Нет, конечно. Он был обыкновенной руководящей сволочью среднего звена, которые встречаются и в администрациях разного рода, и в бизнесе, и в искусстве, и, конечно, в науке — где он и подвизался. Несколько сломанных научных судеб, десятки зарубленных проектов, сотни шлагбаумов на пути молодых карьер, а уж срезанных зарплат и заваленных диссертаций — вообще без счету. Евгений Сергеевич все это о себе прекрасно знал, и тем забавнее было ему услышать от своей секретарши Марго Степановны, что вот, дескать, некая полуиностранная дама — русская, но живет на Западе — в каком-то бурном споре назвала его не только блестящим специалистом, но и глубоко порядочным, благородным человеком. Настоящим рыцарем.

— Кто это, Маргоша? — спросил он, поморщившись.

— Смешная фамилия, — ответила та. — Что-то про уши. Забыла.

Марго Степановне было уже шестьдесят два года, но Евгений Сергеевич не гнал ее на пенсию, потому что она знала всё-всё-всё. И всех-всех-всех.

— Алоиз подкрался незаметно… — хмыкнул он. — Ничего! У меня та же петрушка. Полминуты не мог вспомнить, как отчество у Павлодарского.

— Перестань! — Она взмахнула рукой. — Сейчас. Что-то такое… То ли Лопоухова, то ли Вислоухина.

— Хе! И на лице вселенская скорбь, как у бассета, который конфету клянчит? И ноги такие же?

— Какие? — рассеянно спросила Марго Степановна, не отрывая глаз от компьютера и продолжая щелкать мышью.

— Как у бассета, — объяснил он.

— Нет! — сказала она, подняв на него глаза в тонких очках на толстом носу. — Совсем нет. Очень даже из себя ой.

— Угу, — кивнул Евгений Сергеевич, прошел в свой кабинет, сел за стол, открыл почту и вдруг вспомнил.

* * *

Он вспомнил, как несколько или чуть больше лет назад он, недавно назначенный главным редактором главного профильного журнала, выходил после конференции на теплую и нарядную июньскую улицу. Выходил из гостиницы — организаторы сняли конференц-зал аж в «Мариотте» на Тверской.

Уже на крыльце, в маленьком портике, мощенном рубленой гранитной плиткой, к нему вдруг подошла незнакомая молодая женщина. Не просто подошла, а заступила ему дорогу.

— Здравствуйте, Евгений Сергеевич! — то ли очень вежливо, то ли, наоборот, слишком просто сказала она.

Он не смог сразу понять, что это — робость или напор. Поэтому буркнул:

— Добрый день. Чем могу?

— Я вас поздравляю, вы ведь теперь наш главный редактор! — сказала она, улыбаясь крупным, чуть подкрашенным ртом, полным белых, матово-блестящих зубов. — А я когда-то ходила к вам на лекции. И на семинаре вы мне пятерку поставили.

— Очень приятно. Простите, позабыл. С кем имею честь?

— Лена Востроухова. Я теперь соискательница у Анциферова.

— Остроухова? — переспросил Евгений Сергеевич.

— Во! — поправила она. — Востроухова. «Держи ухо востро!»

— Серьезное начало! — совершенно серьезно сказал он, внутренне усмехнулся и быстро оглядел ее с головы до ног.

Она была очень хороша. Большеглазая, с красивым носом, высокими бровями. Крупная, коротко стриженная. Волосы черные-черные — наверное, крашеная. Потому что совсем белотелая: был теплый июнь, и она была в недлинном темно-фиолетовом платье без рукавов, но в непременных колготках и лаковых туфлях. Размер, наверное, тридцать девятый, но ведь и рост метр семьдесят пять самое маленькое. Ноги были сильные, стройные, круглые и тоже матово-блестящие, прямо как зубы. Евгений Сергеевич внутренне поежился: какая ловкая. Одета безупречно формально, но выглядит до неприличия соблазнительно.

— Я хотела с вами поговорить, — сказала она.

— Я вас слушаю, — вздохнул он.

— Вы к метро?

— Я к метро.

Она рассказала, что занимается Швецией. Конкретно — политическими партиями. Пересказала свою диссертацию. Видно было, что интересуется, неглупая и, наверное, прилежная. Говорит складно. Вероятно, и пишет неплохо. Тем временем дошли до «Пушкинской».

— Ну, успехов, — сказал он.

Они остановились у самой лестницы, которая вела вниз.

— Евгений Сергеевич, — заговорила она, глядя ему прямо в глаза, — возьмите меня в соавторы. Пожалуйста! Я хорошо работаю. Правда. Вы не пожалеете!

И она чуть шевельнула пальцем, как будто желая прикоснуться к пуговице его пиджака, но тут же отдернула руку, сжала кулак и опустила взгляд.

* * *

Вот тут он все понял.

Он понял, что это Анциферов копает.

В прошлом году Евгений Сергеевич зарубил членкорство Грибоварову, над которым Анциферов уже пять лет держит руки домиком. И вот теперь — такая изощренная месть. Вернее, месть простая и эффективная. «Мы не будем интриговать, чтоб тебя уволили, не будем рубить твоих аспирантов-докторантов, это мелко и глупо! — Евгений Сергеевич словно бы залез в голову Анциферова и слышал его мысли. — Ты трахнешь мою соискательницу за публикацию статьи в своем журнале. Даже не трахнешь, а просто полезешь обнимать- целовать. Этого хватит. А мы тебя выполощем в дерьме на всю страну и на зарубеж тоже. Смотри, какая девочка! Ну, вперед! Пиль!»

— Хорошо, — сказал Евгений Сергеевич. — Давайте отбросим всю странность ситуации и рассмотрим дело по существу. Вы специалист по шведской политике, а я — по итальянской, испанской и отчасти греческой. По средиземноморской. Так? Так. Вы по своим интересам, можно сказать, северянка, а я — южанин. «О, Север есть Север, а Юг есть Юг, и вместе им не сойтись». Вот такой, извините, Киплинг.

— Но вы же вели семинары по общим проблемам политологии! — Она не отставала.

— Нет, нет, нет. — Он оперся рукой о парапет подземного перехода. — Что я могу об этом написать?

— Я уже все написала, — сказала она.

— Господи! — Он отнял руку от полированного гранита, отряхнул ладонь. Получилось демонстративно брезгливо. — Вы что? Чтоб я подписал чужую работу? И напечатал ее в своем журнале? Вам что, к защите срочно нужна публикация?

Она молча кивнула.

— Хорошо, — согласился он. — Покажите мне вашу статью. Я подумаю. Пришлите на мой мейл. — И протянул ей визитку.

— Я лучше ее привезу в бумаге, — сказала она, глядя ему в глаза. — Домой. Можно?

— Отчего ж нельзя? — сказал он.

* * *

Ему было даже весело.

За минуту до ее прихода он приспособил свой айфон на книжной полке и включил видеозапись.

Она была одета все в том же убийственном стиле: так строго, что ни к чему не придерешься, но любой мужик с ума бы сошел.

Евгений Сергеевич поставил на журнальный столик кофе и конфеты.

Она протянула ему распечатанную статью.

— Я прямо сразу прочитаю, — сказал он.

Она сидела на стуле и чинно пила кофе маленькими глоточками. От конфет отказалась. У нее был потрясающе красивый рот. Шея, впрочем, тоже. Руки — обалдеть; ах, эти бы руки да сплелись у меня за спиною…

— Ну что ж! — кивнул Евгений Сергеевич, переворачивая последнюю, двенадцатую страницу. — Что тут скажешь… Если не трудно, подайте мне ручку, вон, видите, на столе.

Она встала, прошла к столу. Он полюбовался ее фигурой сзади. Взял у нее авторучку, написал на первой странице: «Алла Николаевна! В ред. подг.! Для № 4». Поставил дату и расписался.

— Держите, — сказал он. — Берем. Но выйдет не раньше октября. Отвезите в редакцию, отдайте Артемьевой Алле. Кофе допили? Нет? Давайте, доглатывайте. Конфетку на дорожку, а? У меня еще масса дел, простите, я бы с удовольствием с вами побеседовал, но увы.

Он встал со стула.

— Спасибо. — Она протянула ему руку.

— Спасибо, говорите? Да не за что. Вам спасибо! Нам нужны хорошие статьи. Мы рады новому автору. Успехов!

Он покосился в айфон, который стоял ну прямо напоказ на полке.

Кажется, она ничего не заметила.

Он сохранил видео на Яндекс. Диске и представил себе рожу Анциферова. Хотел ему послать ссылочку, но решил погодить.

В октябре, когда вышел журнал, Лена Востроухова позвонила и сказала, что хочет прийти и поблагодарить его.

— Букет принесете? — фыркнул он. — Или коньяк? Не валяйте дурака.

Потом она пригласила его на защиту.

Он, разумеется, не пришел.

* * *

— Вот ведь дура! — засмеялся Евгений Сергеевич, сидя за столом в своем кабинете.

Захотел позвонить Анциферову, сказать: «Давай вместе посмеемся!» — но вспомнил, что тот умер два года назад. Да если был бы жив, то не вспомнил бы, наверное. Кстати, Грибоваров так и не прошел в членкоры, и это, по большому счету, правильно.

* * *

А потом он встретил ее в Швеции, в Упсале. Опять на конференции.

— О! — сказал он. — «Ухо востро!» Госпожа Востроухова, если я не ошибаюсь?

— Востроухова-Линдеман, — ответила она.

— Вышли замуж в Швецию?

— Как видите, Евгений Сергеевич.

— Ну и как жизнь?

Они присели за столик; разговор шел на кофе- брейке.

— Нормально, — сказала она. — Муж — программист. Двое детей. Я доцент на кафедре политической теории.

— Прекрасно. — Евгений Сергеевич прижал руку к сердцу. — Как я за вас рад! Мне тогда так понравилась ваша статья!

— Правда? — обрадовалась она.

— Не совсем, — вдруг усмехнулся он. — Находясь за границей, позволю себе быть честным. Статья неплохая, публикабельная, но я взял ее не поэтому. Вы же знаете почему.

— Почему? — спросила она.

— Потому что эта вражина Анциферов решил через вас меня спровоцировать. На харассмент, или как это. Чтоб потом меня вывалять в дерьме перед всем миром. Впрочем, Анциферов, царствие небесное, имел право мне мстить. Я ему в свое время сильно жизнь попортил. Но вы, такая умная и красивая… Зачем вы на это согласились?

— Я думала, что вы благородный рыцарь, — сказала она после некоторой паузы. — А вы оказались какой-то странный параноик. Господи, как печально. Но теперь уже неважно. Я все равно вас не разлюблю, вы не думайте.

— Что? — воскликнул Евгений Сергеевич и вскочил со стула, опрокинув картонный стаканчик кофе со сливками; все полилось по столу прямо на нее; она отодвинула свои прекрасные ноги, и бежевая струйка потекла на пол.

— Да так, ничего, — вздохнула Лена Востроухова- Линдеман, подняв на него свои черные глаза, улыбнувшись и показав матово-белые зубы. — Знайте же, мой дорогой, что я полюбила вас еще на третьем курсе и люблю до сих пор.

— Какая же ты дура! — закричал он.

Так громко, что проходивший мимо уборщик-пакистанец вздрогнул и обернулся, увидел пролитый кофе, подбежал к ним и стал вытирать лужу экологической веревочной шваброй.

Звери

пятнадцать километров в сторону от шоссе

Тамара и Никита поехали раздавать гуманитарную помощь беженцам. Помощь была расфасована в одинаковые картонные коробки. Коробок было пятьдесят шесть, точно по числу беженцев, которых временно поселили в бывшем пионерлагере «Валентина», сто километров от Москвы. Тогда эти лагеря еще не снесли и не понастроили на их месте коттеджных поселков или просто вилл для богатых. Был, кажется, девяностый год. Апрель. Воскресенье. Одиннадцать часов.

Тамара была штатной сотрудницей российско- немецкого фонда «Гуманус», а Никита — членом общественного совета. Тамара была за рулем. Она быстро и ловко вела небольшой фургончик, иногда посматривая на бумажную, вытертую на сгибах карту — никаких навигаторов тогда еще не было. Никита сидел рядом, глядел на поля, уже совсем обтаявшие, покрытые нежно-коричневой прошлогодней стернёй. Было скучно. Он зевал и переводил взгляд на Тамару: ей, наверное, было под тридцать или чуть больше, но все равно моложе него — ему-то было без двух месяцев сорок. Она была в жилете со множеством карманов, в туговатой юбке камуфляжной расцветки, в тяжелых ботинках и шерстяных носках, скатанных книзу. Ноги были голые, потому что было не холодно, даже почти тепло.

Съехали с большого шоссе на узкую асфальтовую дорогу.

— Еще пятнадцать верст, — сказала Тамара.

— Значит, полчаса?

— Примерно… — кивнула она и добавила: — Их специально в чертовой жопе селят, до электрички четыре часа пешком пилить, а автобус давно не ходит.

— Специально?

— Ну да. Чтоб не расползлись.

Никита внутренне поежился, услышав такое презрительное к людям слово, но виду не подал, лишь спросил, как же они поступают, если что-то вдруг случится.

— Есть машина у начальника лагеря. Скорую можно по рации вызвать. Пожарных и ментов. И полевая кухня приезжает каждый день. Так что не кисни, Никита Николаевич. Все гуманно, высший сорт! Ничего, что я на «ты»?

То есть она поняла, что он тайком возмутился. Какая чуткая, страшное дело.

Ответил:

— Да, конечно, давай на «ты».

Приехали.

* * *

Там было два дощатых спальных корпуса и что-то вроде клуба со столовой. Тамара поставила машину около крыльца. Посигналила.

Подбежали человек пять, мужчины и женщины.

— Где начальник? — Тамара вылезла из кабины.

— В Егорьевск уехал, — ответил пожилой мужик. — Сказал, в обед будет.

— Ладно, — кивнула она. — Обойдемся. Собирайте народ! — И посигналила еще раз, долго и пронзительно.

Никита тоже вышел из кабины, огляделся. Тоскливый вид, однако: пустое поле, вдали тощий лесок, разбитая дорога.

Люди из спальных корпусов шли, почти бежали к машине. Когда они собрались, Тамара открыла заднюю дверцу фургона.

— Внимание! — сказала она. — Мы приехали от гуманитарного фонда. Привезли вам помощь. Посылки, типа. В каждой посылке рис, сахар, масло, конфеты, печенье, халва, джем. — Она загибала пальцы. — Мыло. Тушенка. Еще зубная паста. Вроде всё. На каждого человека по одной посылке. Есть парни поздоровей, чтоб мне самой коробки не таскать?

Выдвинулось двое мужчин лет сорока. Подошла еще одна крепкая тетка.

— Под расписку выдаете? — спросила она.

— Нет, — сказала Тамара. — Всё на доверии. Ну, понеслась… Эй! Ты чего творишь? А ну отдай! — закричала она.

Потому что эта тетка, подождав чуточку, вдруг схватила сразу две посылки и побежала к отдаленному корпусу.

— Стой! Отдавай! — кричала Тамара ей вслед.

— Она вообще-то с дочкой, — сказал какой-то мужик.

— Тогда ладно, — успокоилась Тамара.

— Ай-ай-ай, да не очень ладно! — распевно сказал другой мужик. — Дочка уже хватанула! Вон они бегут, вон!

Да, две женские фигуры бежали по размокшей тропинке, тащили коробки.

— Суки! — заорала Тамара и побежала за ними.

Никита вдруг испугался за нее и побежал следом.

Вбежал в корпус, по коридору двинулся на крики, распахнул дверь комнаты и увидел, как мать и дочь лежат на полу, не позволяя Тамаре залезть под кровать и вытащить лишнюю посылку.

Тамара встала с четверенек, начала яростно объяснять, что ей самой не жалко, но кто-то из беженцев, «из ваших соседей, из ваших товарищей, ясно вам?!», останется без передачи. Без сахара, печенья и варенья. «Не стыдно?!» Мать и дочь, не вставая с пола, заслоняя телами подкроватное пространство, молчали. У них дрожали губы и, казалось, слюна падала с зубов. Или это ему только показалось?

— Звери! — прошипела Тамара, плюнула и вышла вон.

Вернулись к фургону.

Он уже был пуст.

— Самообслуживание, блин, — сказала Тамара. — Ну, кажись, поехали домой.

Захлопнула заднюю дверцу фургона, открыла кабину.

— А наша помощь где? — раздалось сзади.

Подошли еще человек пятнадцать.

— Уже, — сказала Тамара.

— Как это «уже»! — завозмущались люди. — Где наши посылки? Опять обман?

— Внимание, — железным голосом сказала Тамара. — Мы привезли сюда пятьдесят шесть коробок. Ровно по числу проживающих в данном пункте временного размещения. Вот накладная. — Вытащила из кармана бумагу, развернула, потыкала пальцем в цифры прямо перед носом самого старшего мужчины, смуглого, седого и тощего.

Тот моргал, поправлял очки.

— Увидели? Поняли? Еще кто хочет посмотреть? Нет? — Она спрятала накладную обратно в карман, застегнула его на молнию. — А что ваши соседи всё разокрали в две минуты — так вы сами с ними разбирайтесь.

— Под расписку надо было выдавать! — крикнули сзади. — Стеречь было надо!

— Так я, значит, и виновата? — возмутилась Тамара.

— Где наши посылки? Отдайте наши посылки! Жулики московские! Отдайте, хуже будет!

Люди обступили машину. Никите стало чуточку страшно — а вдруг они их не выпустят, устроят самосуд, черт знает. «Несчастные, отчаявшиеся люди, — думал он. — От таких можно всего ожидать. Вплоть до».

— Стоп! — Тамара снова отперла заднюю дверцу фургона. — Глядите! Все пусто. Ничего нет. Всё ваши дружки-приятели разокрали. Ну, — наступала она, — чего смотрите?

— Нам жрать нечего! — крикнула женщина.

— На! — закричала Тамара, выхватила из кармана выкидной нож; щелкнуло лезвие. — На! — Тамара протянула этой женщине нож и свою левую руку: — Отрежь кусок, зажарь и сожри! Больше у меня ничего нету!

Женщина зарыдала. Старики оттащили ее. Тамара спрятала нож. Люди стали медленно расходиться.

* * *

— Звери, — вздыхала Тамара, гоня машину по шоссе. — Чистые звери. У своих крадут.

— Это несчастные люди! — Никита в ответ качал головой. — Ты хоть представляешь себе, чего они натерпелись? Полный обвал и впереди ничего. Никаких перспектив. Никакого будущего. Совсем. Это же страшно! Я не могу их ругать и осуждать. Вот честно, не могу.

— Звери, звери, — повторяла она. — Я к этим бабам присмотрелась, которые лишнюю посылку сперли. Обе беременные. На шестом примерно месяце, точно говорю.

— Ну и что?

— А то, что они здесь уже больше года торчат. Они уже здесь между собой перетрахались. Погоди, они еще размножаться начнут. Уссаться.

— А ты злая, — сказал Никита.

— Зато ты добрый. Минус на плюс, в результате нолик.

Небо потемнело. Сверкнуло, загрохотало. Они въехали в ливень.

— Люблю грозу в конце апреля, когда весенний что-то там! — засмеялась Тамара. — Стоп. Смотри, прямо завеса водяная. Я не могу вести. Я ничего не вижу. Постоим?

— Постоим.

Тамара съехала на обочину, заглушила двигатель.

— Радио включить?

— Не надо, — сказал Никита. — Давай послушаем дождь.

Дождь и в самом деле на разные голоса тарабанил по капоту, по крыше, по стеклу. Дворники попискивали, не справляясь со струями воды.

— Послушаем дождь, — тихо повторила Тамара. — Кап-кап, трын-трын. Какой ты лирический. И добрый. Наверное, из богатой семьи? — Она выключила дворники, и в кабине стало еще темнее.

— Ну, так, — пожал плечами Никита. — Более-менее обеспеченные. Папа — доцент. Мама — просто старший преподаватель.

— Тю! — сказала Тамара. — У меня покойный папа был профессор МАИ, а мама была секретарь Фрунзенского райкома партии. По оргработе. А я вот получилась злая. Поцелуй меня за это.

Она что-то нажала под его сиденьем, и спинка откинулась назад. Тамара налегла на него сбоку. Они долго целовались, потом она левой рукой стала освобождать его от одежды.

— Ох ты, — лопотала она ему прямо в ухо. — Ох ты какой… Ох, я уже вся мокренькая… Давай я на тебя присяду, м-м?

— М-м… — кивнул он.

Она задрала юбку и что-то сделала со своими трусами — наверное, сдвинула на сторону.

— Вот ты какой… — негромко вскрикивала она. — Ну ты какой…

Никита чувствовал, что ему просто прекрасно, как не было, пожалуй, никогда — из-за какого-то сладкого легкомыслия, до сих пор не испытанного ни разу. Он всегда сдерживался, затягивал время, чтоб женщине подольше было приятно, и следил за собой — а тут он чувствовал беззаботное и безнаказанное удовольствие. Но все-таки спросил, скорее по привычке:

— Можно?

— Давай! — задрожала она и потом застонала: — Ой, как тебя много… Ой, как хорошо…

— Не боишься? — шепнул он.

— Главное, ты сам не бойся! — сказала она. — Платок носовой есть?

— Возьми у меня в кармане брюк, мне далеко тянуться.

— Спасибо.

* * *

Но эти слова — «главное, ты сам не бойся!» — Никита не забыл.

Особенно стал помнить после восемнадцатого июня, это был день его рождения, сорок лет, и папа-доцент произносил тост и сказал: «Главное, сынище, ничего не бойся! Понял, что отец говорит? Главное — не бойся!» Кажется, Никита даже покраснел, потому что рядом с ним, во главе стола, сидела его жена Наташа, и она засмеялась, и чокнулась с ним, и сказала: «Вот именно! Слушай папу!»

Потому что жена считала его человеком, мягко говоря, нерешительным.

«Что же она тогда в виду имела? — сотый раз спрашивал себя Никита. — Ну конечно, скорее всего, какую-то обыкновенную ерунду. Типа — не бойся, не залечу. А если залечу, то сама справлюсь. Скорее всего, так. А может быть, в другом смысле? Что захочет — забеременеет и родит? Безо всяких мыслей о будущем? Вот как эти тетки-беженки? Ужас».

* * *

В конце июля, после отпуска, он пришел в фонд «Гуманус» получить бумагу о том, что он является членом общественного совета. Якобы это нужно было в отделе кадров его института. Так он объяснил жене.

В коридоре он сразу же наткнулся на Тамару.

Она была в той же самой камуфляжной юбке и в жилете с двадцатью карманами. Только вместо тяжелых шнурованных ботинок на ней были босоножки; виднелись толстые пальцы с короткими некрашеными ногтями.

Но главное — у нее торчал беременный живот. Не сильно, но явственно.

— Привет, Никита Николаевич. — Она спокойно чмокнула его в щеку. — Как дела, как жизнь, как успехи?

— Привет, — сказал он, приобняв ее за плечи. — Ты…

— Что я? — Она немного нарочито подняла брови.

— Ты беременна?

— Нет, что ты! — засмеялась Тамара, хлопая себя по животу. — Пирожков наелась в буфете! С капустой!

— То есть…

— Ты вообще считать умеешь? — Она засмеялась еще громче и стала загибать пальцы. — Май, июнь, сейчас июль! За три месяца такое не нарастает. — Она снова хлопнула себя по животу. — Не тоскуй, Никита Николаевич, все хорошо.

— То есть ты уже была беременна? — Она кивнула. — Ты, наверное, замужем? — Она кивнула снова. — А кто твой муж?

— Ну, все тебе сразу расскажи! — хмыкнула она.

— Ладно, — вздохнул Никита. — Хорошо. Тогда пока.

— Погоди, — сказала Тамара. — Минутку. В воскресенье надо ехать гуманитарку раздавать. Лагерь под Шатурой. Отъезд отсюда в девять ноль-ноль. Я тебя запишу к себе в пару?

— Конечно, — сказал он. — Обязательно.

Наследство

всё или ничего

Андрей Сергеевич Лигнер пришел к Ане Бояркиной, своей старой знакомой. Да чего уж тут скрывать и играть словами — к своей давней любовнице. Они были вместе уже лет восемь, наверное, и у нее в ванной всегда висело для него чистое полотенце и лежало особое мыло без запаха. Даже бритвенный станочек стоял на полке, рядом с пенкой для бритья, хотя этой благодатью он ни разу не воспользовался, потому что ни разу не оставался у нее ночевать — даже когда жена уезжала в отпуск и оставляла его в Москве одного.

Позвонил и пришел, вот прямо так, в субботу среди бела дня. Ей это было удивительно, потому что все восемь лет он приходил к ней в будни, вечерами, после работы: его институт был, как нынче говорят, в шаговой доступности от ее дома — хотя правильно будет «в пешей». Приходил ненадолго, на часок. Самое длинное часа на два-три — это в те разы, когда жена была в отъезде. Но все равно часам к девяти начинал клевать носом и говорил, смущенно улыбаясь: «Я, Анечка, пожалуй, домой». А чтобы вот так, днем, да еще в выходной, — первый раз.

Он в который раз оглядывал чистую и милую комнату Ани. Единственная комната в однокомнатной квартире. Письменный стол у окна, шкаф книжный, шкаф одежный, какой-то еще комод и журнальный столик. Диван, на котором он сидел, раскладывался для сна. Ну и для любви тоже, понятное дело.

Аня сидела за письменным столом спиною к нему и внимательно читала — может быть, уже даже перечитывала — письмо, которое он ей принес.

А он думал о своем отце.

* * *

Отец его, профессор Сергей Михайлович Лигнер, был довольно известным химиком, членкором Академии наук. Заведовал кафедрой. Возглавлял лабораторию. Когда-то, в конце шестидесятых, даже делал что-то секретное, за что получил орден Ленина и Госпремию. Открыл метод Лигнера и реакцию Лигнера. Андрей Сергеевич в этом не разбирался, он был совсем по другой части — историк и социолог.

От отца ему досталась небольшая квартира в старом доме на улице Образцова и целая стена книг по химии, с которыми было непонятно что делать, — вот и все. Отец был человеком хорошим, но безалаберным. Это Андрею Сергеевичу объяснила жена. «Твой отец не смог капитализировать свой талант! Другие люди с такими достижениями имели от государства все!» — она даже глазами сверкнула. Но она уважала память покойного свекра и всегда сама вспоминала, что надо пойти на кладбище, убрать листочки, посадить цветочки. Могила была на Введенском кладбище. Там же лежала и мама, она умерла сравнительно недавно, а сам профессор Лигнер скончался тридцать восемь назад, когда сыну было всего двенадцать.

Иногда Андрею Сергеевичу казалось, что именно жена научила его ценить отца. Хотя она его никогда в глаза не видела. Ценить не только на словах, а делами: добиться, чтоб повесили мемориальную доску на институте, где он заведовал кафедрой; устроить там ежегодные «Лигнеровские чтения»; издать избранные труды с подробной биографией; поставить на могиле солидный красивый памятник взамен тоненькой серой стелы с блеклыми буквами. Шаг за шагом покойный профессор Лигнер стал занимать все большее и большее место в жизни и в мыслях его сына. Сейчас Андрей Сергеевич собирал воспоминания об отце, встречался с престарелыми академиками, дряхлыми министрами и бывшими отцовскими учениками.

И вдруг вот это письмо, которое сейчас читает Аня Бояркина.

* * *

Письмо было от знаменитого художника Павла Юркевича, умершего буквально на прошлой неделе в возрасте девяноста шести лет. Андрей помнил это имя — у них дома висели две его картины: портрет матери, она была настоящая красавица, немного похожая на цыганку, с блестящим пробором и розой в руках, и портрет отца, с птичьим профилем, в золотых очках на кончике длинного носа, — он держал в руках пробирку и разглядывал, что там вскипает и оседает. Сочный и яркий социалистический импрессионизм, признанным классиком которого был Юркевич. Они какое-то время дружили семьями. Портрет был написан в том самом году, когда родился Андрей. Мама даже говорила ему: «На этом портрете ты тоже есть!» Во чреве. В круглом, задрапированном лиловыми шелками животике мамы.

Так вот, друзья. Покойный Павел Данилович Юркевич писал… Ах, да что я говорю! Когда он писал, он был еще живой, он велел передать это письмо после его смерти! Так вот. Он писал, что Андрей Сергеевич на самом деле — его сын. Он грустно описывал свою любовь и свое расставание с мамой Андрея Сергеевича, прилагал анализ ДНК на отдельном бланке и заявлял, что хотел бы видеть Андрея Сергеевича своим наследником. Добавив при этом, что вовсе не настаивает, чтоб Андрей Сергеевич Лигнер превратился в Андрея Павловича Юркевича, хотя это, конечно, было бы очень приятно.

* * *

Аня Бояркина дочитала, спросила:

— Оно тебе прямо вот по почте пришло?

— Нет, нотариус передал. Позвонил, назначил встречу и отдал из рук в руки.

— Угу. Ну и какая там наследственная масса?

— Господи! — Андрей Сергеевич поморщился. — Ты прямо как Лариса! Она тоже сразу про массу… Ну извини, извини.

Аня вспыхнула и резко выдохнула: безмолвный крик гнева. У них было принято не говорить о жене Андрея Михайловича; он тоже не расспрашивал Аню о ее бывшем муже и ничего о нем не знал. Был и сплыл.

— Прости меня. — Он встал с дивана, подошел к ней, нагнулся, обнял сзади, поцеловал в макушку. — Прости, я очень волнуюсь, сама понимаешь.

— Понимаю, — чуть суховато сказала она, но потом поймала его руку и прижала к щеке. Значит, простила.

— Да, так насчет массы. — Андрей Сергеевич выпрямился. — Масса хорошая, нотариус объяснил. Квартира на Масловке, в смысле, на Петровско-Разумовском. Огромная мастерская там же, в соседнем доме. Дача на Николиной Горе и еще домик под Рязанью. Картины, это главное. Его собственные прежде всего. Плюс Фальк, Осмеркин, Пименов, Крымов, Корин, Кончаловский и куча народу попроще. Наверное, еще вклады.

— Другие наследники есть? — спросила Аня.

— Какие-то мелкие. — Он снова сел на диван. — Сомнительные. Внуки незаконных детей. Эти так называемые дети давно перемерли, а вот внуки вроде бы есть. Но пусть еще докажут, что это были на самом деле его дети. Законных не было, точно.

— Слушай, — сказала она. — Я ничего не понимаю. Если ты его сын и он хочет видеть тебя наследником, почему он просто не написал завещание?

«Черт, — подумал Андрей Сергеевич. — Лариса задавала точно такие же вопросы. В той же последовательности. Как будто сговорились. Боже. Все женщины одинаковы… Да при чем тут женщины! Все люди одинаковы!»

Поэтому он ответил точно так же, как Ларисе:

— Да откуда я знаю? Как я могу влезть в голову почти столетнему старику?

— А как ты думаешь? Как предполагаешь?

«Господи! Слово в слово как Лариса!» — чуть не заплакал он.

— Не знаю! — почти выкрикнул он. — А ты? Ты сама что думаешь?

— Я думаю, — сказала Аня, — что тут примерно так. Понимаешь, если бы он оставил завещание, то вышло бы, как будто он тебе это навязал. Свое отцовство и твое сыновство. Ты мог взять и все признать. Здравствуй, папа! Или отказаться. Тоже поступок. Типа, «знать вас, дедушка, не желаю». А тут он хочет…

— Хотел, — зачем-то перебил Андрей Сергеевич.

— Ну да, да. Хотел, чтобы ты сам принял решение. Чтобы сам подал на наследство. Посудился бы с внуками. Что-то типа того. Чтоб ясно было, что это тебе нужно.

— Кому ясно? — усмехнулся Андрей Сергеевич. — Ему на том свете?

— Не злись. Мне тут все понятно, — сказала она. — Непонятно другое. Почему он сразу не объявился, когда твой папа умер? Почему твоя мама ничего не сказала?

— А вот это как раз отлично понятно мне, — вздохнул он. — Мальчишка, двенадцать лет. Умирает отец, любимый, единственный, вдобавок очень уважаемый. И вдруг по голове поленом: мальчик, это не твой папа. Твой папа — другой дядя. Но у другого дяди свои дела, и он не спешит быстренько жениться на твоей маме. Поэтому получается, что твой папа — мудак, твоя мама — шлюха и дрянь, а ты — ублюдок.

— Зачем ты ругаешься? — Она поморщилась.

— Затем, что я не знаю, что делать.

— Прости, — замялась Аня Бояркина, — но я тебя все-таки спрошу: а что Лариса Борисовна говорит?

— Ужасные вещи, — сказал он.

* * *

Лариса сказала, что думать тут не о чем. Только последний идиот может размышлять и сомневаться. Конечно, внуки Юркевича будут бодаться. Но ничего, мы их забодаем. ДНК надо сразу взять, его небыстро делают. Впрочем, у нас полгода сроку. Все мамины письма и дневники пословно прошерстить. Папины тоже, вдруг там какие-то упреки. Игра стоит свеч. Смотри, сколько там всего. Даже если внукам чего-то удастся отгрызть, даже если мы им по доброте душевной — эк! она уже говорила «мы»! — мы им что-нибудь отдадим, то все равно огромный капитал. Да за одну картинку Фалька или Пименова можно купить квартиру в Риге плюс домик в Юрмале. Вместе с вэ-эн-же. И горя не знать! Сашке с Маринкой по квартире. Вернее, Сашке квартиру купить, Маринке нашу отдать, а самим переехать на Петровско-Разумовский. Плохо тебе? Давай, нанимай адвоката.

— А если я у него не один такой? — возразил Андрей Сергеевич. — А если он таких писем разослал, не знаю, три? Или пять?

— Но ведь же не десять? — парировала Лариса. — А хоть бы и двадцать! Если там одних картин на десять миллионов баксов, судя по списку, то одна двадцатая — это полмиллиона. Причем долларов. Тоже не валяется. Нанимай адвоката. Действуй.

— А потом позовут в ток-шоу Малахова, — грустно предположил Андрей Сергеевич.

— А ты не ходи, — сказала Лариса. — Силой не потащат. Или пойди за миллион. Правда, рублей. Но тоже неплохо.

* * *

Он это коротко пересказал Ане Бояркиной.

— А ведь она права, — проговорила Аня.

— Нет! — заорал Андрей Сергеевич. — Она забыла про моего папу! Я не знаю, кто там на самом деле оплодотворял мою маму, но мой отец — Сергей Михайлович Лигнер! Я его люблю, я его память берегу, я с этим прожил уже пятьдесят два года. Ну стыдно же в моем возрасте менять отца. Я не Юркевич, я Лигнер. Точка.

— Погоди. — Аня взяла письмо, провела пальцем по нужной строке. — Он же не требует, чтоб ты поменял фамилию и отчество. Это же всего лишь наследство.

— Это совесть моя потребует! Если получаешь такие миллионы… Понимаешь, если это просто от чужого дяди, вот жил я себе, а у меня вдруг дядя в Америке помер… Это другое дело. А когда получаешь такие миллионы от своего отца, то тут уж извините. Тут уж я должен стать Андреем Павловичем Юркевичем, иначе я буду полное дерьмо. Предам Юркевича, который меня так одарил. Но если я все-таки стану Юркевичем, то я предам Лигнера, своего отца. Этот отец и тот отец, черт-те что.

— Ты как-то чересчур все возгоняешь на неимоверные моральные высоты, — улыбнулась Аня. — Но я тебя понимаю.

— Ну и что ты мне предлагаешь делать?

— Я тебе ничего не предлагаю и не советую, — тихо и очень серьезно сказала она. — Я тебе объясняю. Ты истратишь на этот процесс лет пять или восемь, я тебе как юрист говорю. Почти уверена, там есть другие незаконные и полузаконные дети, есть пяток завещаний и обещаний. Если выиграешь, то не так много. А даже если много? Даже если очень много, даже если всех забодаешь и все загребешь себе? Разве ради денег, пусть даже ради миллионов, стоит тратить лучшие последние годы жизни? Да, да, последние! Прости, но пятьдесят два года — это уже очень много в смысле бросать годы на ветер. Не надо. Откажись. Не подавай на наследство. Живи для себя, а не для картинки Фалька, не для квартиры в Риге!

— Какая ты у меня умная и хорошая! — Он снова встал с дивана и снова обнял ее. — Просто сокровище. Теперь таких не делают. Обожаю тебя. Легко сказать «откажись». Лариса меня убьет.

— Если убьет не до смерти, то переезжай ко мне, — сказала Аня. — Мне не нужны никакие наследства никакого Юркевича. Мне вообще ничего не нужно. Отдай Ларисе Борисовне и детям все и приезжай. Справимся. Проживем. Я крепкая, и ты тоже ничего.

* * *

Андрей Сергеевич Лигнер шел пешком через весь город и думал: «Какой я дурак. Есть простое и прекрасное решение: уйти от Ларисы и подать на наследство. Выиграю — обеспечу всех: себя и Аню, Ларису и детей. Проиграю или выиграю совсем мало — буду жить с Аней в этой чудесной крохотной квартире. Соберу воспоминания об отце, издам книгу. Докторскую допишу, наконец… Всё. Точка».

— Где ты был до половины одиннадцатого? — спросила Лариса.

— У юриста, — спокойно ответил Андрей Сергеевич, потому что это была правда: Аня работала в юридической фирме. — Ты же мне сказала: «Действуй, нанимай адвоката», — вот я и действую, нанимаю.

Для убедительности он вытащил из портфеля прозрачную папку с письмом Юркевича и запиской от нотариуса.

— И что юрист?

Андрей Сергеевич, на всякий случай не снимая пиджака и ботинок, прошел в комнату, готовясь сообщить Ларисе свое решение развестись с ней.

Он решил, что будет подло и неблагородно сначала подавать на наследство, а потом на развод. Лариса начнет собирать бумаги, помогать ему — и вдруг бабах! Так нельзя.

Развод сначала, бой за наследство Юркевича — потом.

Он уселся на диван — точно так же, как сегодня в Аниной квартире, уверенно закинув ногу на ногу, качая ногой в новом узком ботинке, — с той лишь разницей, что у Ани была икеевская раскладушка, а у него дома — отцовский, а на самом деле дедовский настоящий чиппендейл.

— И что юрист? — повторила Лариса, сев на стул напротив.

Он посмотрел на Ларису даже с некоторой жалостью и вдруг сказал:

— Подавать на наследство я не буду.

— А?

— Бэ! — Он повысил голос. — Это мое решение. Всё. Точка. И предупреждаю: еще раз пискнешь про Юркевича, про всю эту дурь, я немедленно, ты слышишь, немедленно ухожу из дому! Дети выросли. Квартира останется тебе. Всё поняла?

— С ума сошел! — Лариса вдруг заплакала, бросилась к нему на диван, села рядом, обняла его. — Да провались он! Да ну его к черту!

Андрей Сергеевич обнял Ларису, поднял к себе ее лицо, увидел каждую ее морщинку, родинку и волосинку.

Поцеловал ее, встал и пошел в прихожую.

— Ты куда? — спросила она.

— Ботинки снять забыл.

Конкуренция

никто не обещал, что будет легко

Даша Гронцман, в девичестве Ласточкина, была замужем за Ромой Гронцманом. Он был начальником управления по связям с государственными и правительственными организациями в ЕТЭК, Евразийской транспортно-энергетической корпорации. То есть он был топ-менеджером крупнейшей компании, и Даше это очень нравилось. Особенно то, что он так быстро сделал карьеру: сейчас ему было всего тридцать два года, а ей — двадцать семь. Сам Рома ей тоже нравился, он был светловолосый и сероглазый, очень высокий и худой, даже хрупкий, тонкопалый, всегда чуточку удивленное лицо с прозрачной голубоватой кожей. На одну четверть немец, по отцу. Отсюда и фамилия. Даша в него влюбилась сразу и насмерть, как только увидела. Он тогда был совсем почти никто, а она — просто выпускница «Вышки». И вот всего за пять лет — такой потрясающий взлет. Новая квартира, новая машина, коттедж в поселке «Мичиган». Даша, кстати говоря, вовсе не была бездельницей, светской дамочкой, любительницей фитнеса и модных ресторанов. Она преподавала в той же «Вышке» русскую литературу XX века, защитила кандидатскую и вообще была умная и знающая, настоящая современная женщина.

Она сильно украшала собою Рому, потому что была и вправду очень красива, похожа на итальянку со старинных картин: прямой нос с легкой горбинкой, большие глаза, гладко зачесанные назад слегка рыжеватые волосы и еще отличная фигура.

Рома ее обожал. Бывало, ночью, после сильной и сладкой любви, когда она лежала, раскинувшись на подушках, и отдыхала, он, нагнувшись над нею и покрывая мелкими нежными поцелуями ее шею и грудь, шептал:

— Ты не уйдешь от меня? Ты не бросишь меня?

— Милый, милый, какой ты смешной, я ведь люблю тебя, — шептала она в ответ, прикрыв глаза и вспоминая Алика.

Альберта Ханифатова.

* * *

Да, у нее уже два года был любовник.

Он тоже работал в ЕТЭК и тоже был топ-менеджером, начальником Первого технического управления (трубопроводы). Он был старше Ромы, но ненамного, года на три. Небольшого роста — может быть, на полсантиметра ниже Даши, — но зато широкоплечий, мускулистый, черноглазый, темноволосый и смуглый. Даша в него влюбилась по контрасту с Ромой. Он был соседом по дачному поселку «Мичиган» — прямо через забор; познакомились, когда цветы поливали, она и он. Кстати, отличный любовник. Рома по работе часто ездил то в Минск, то в Астану — вот они с Аликом встречались то у него на даче, то в Москве, но только у него. Водить любовника к себе домой, когда муж в отъезде, — это фу! Тем более что Алик был давно в разводе и жил один.

Алик очень любил Дашу и все время звал ее замуж. Даша целовала его и говорила: «О, милый, как мне с тобой хорошо!» — но не давала конкретного ответа. Тогда Алик вздыхал и говорил: «Ну конечно, что я тебе могу дать такого-этакого? У нас с твоим мужем зарплата одинаковая, и даже дачи по одному типовому проекту! Кто он и кто я, — усмехался он, имея в виду свое азиатское происхождение. — Он — белый мужчина, настоящий ариец! А я — бедный кули!»

Алик был очень умный и тонкий, полный остроумия и самоиронии, несмотря на свою мускулатуру и волосатую грудь, и Даша за это его особенно ценила. Но выбор сделать не могла.

* * *

Однажды Рома рассказал ей, что в октябре будет большое общее собрание акционеров и что Василий Захарович Санкин, уже третий четырехлетний срок отсидевший первым вице-президентом, уходит на пенсию.

— И что? — спросила Даша.

— Да вот ходит слушок, — сказал Рома, слегка смутившись, — что тут есть некоторый шанс для меня лично… Хотя я не рвусь, конечно…

— Почему это «не рвусь»? — подняла брови Даша. — Ты что, недостоин? Ты что, не потянешь? У тебя что, мало друзей в совете директоров? Если есть шанс, его надо использовать на всю катушку! — Она встала с дивана и обняла Рому. — Я в тебя верю! Вперед!

— Достоин-то достоин, — махнул рукой Рома, — и свои люди есть, можно задействовать… Но есть кто-то подостойнее.

— Ну кто?

— Наш сосед, господин Ханифатов Альберт Рауфович. Первое техническое. Трубы.

— Он что, лучше тебя? — засмеялась Даша.

— Гораздо! — хохотнул в ответ Рома. — Нет, он, конечно, профи высшего сорта и мужик, как говорят, неплохой, незлой и такой, как бы сказать, кооперэйтив. Но не в том дело. Дядя его — главный акционер одной серьезной нефтяной компании. Так что вот.

Даша это прекрасно знала, но сказала:

— Все равно надо бороться. — И повторила: — Я в тебя верю.

— А ты меня не бросишь, если меня не выберут первым вице?

— Дурачок. — Она обняла его еще крепче. — Я так тебя люблю…

* * *

Через три дня Рома улетел в Ереван, а оттуда в Ташкент.

— Выборы-шмыборы, — грустно сказал Алик Ханифатов. — Все говорят, что у меня есть серьезный шанс заменить Василия нашего Захарыча. Первое техуправление — ведь это, по сути, и есть вся наша фирма. Кстати, Захарыч стал первым вице после того, как пять лет оттрубил на трубах. — И поглядел на Дашу, оценила ли она его каламбур.

Даша обняла его правой рукой за шею, поцеловала в щеку и засмеялась.

Правой рукой — потому что она лежала, положив голову на его правое плечо. В комнате был полумрак — тяжелые шторы задвинуты, а так-то было три часа дня.

— Ну, так за чем же дело стало? — спросила она, ласкаясь.

Алик необидно высвободился из ее объятий, чуть отодвинулся.

— У меня серьезный конкурент есть. Твой супруг, ты уж извини.

— Нет, это ты извини! — сказала она. — Он же всего- навсего джи-арщик. Нет, я его, конечно, очень уважаю, — продолжила она, тоже чуть-чуть отодвинувшись, и подумала: «Не хватало еще, чтоб я своего мужа ругала, лежа в постели любовника, это уж точно фу!» И повторила: — Да, милый, он мне ничего плохого не сделал, только хорошее, я его уважаю, но посмотри на вещи реально: джи-ар и Первое техническое. Это несравнимо!

— Не знаю, — сказал Алик. — Я другое знаю. Ты в курсе, кто у мужа твоего двоюродный дедушка? Он же немец, твой муж!

— На одну четвертую, — отозвалась Даша. — Не знаю никакого дедушки.

— Скромный, значит, — сказал Алик. — Это хорошо. Не хвастался? Уважаю. Так вот, его двоюродный дедушка, херр, извини за выражение, Вальтер Гронцман, — директор ЕТЭА при ЕК. Европейской транспортно-энергетической ассоциации при Еврокомиссии. Это сильно повышает шансы твоего супруга.

— Все равно я верю в тебя! — сказала Даша. — Не опускай руки.

— Хорошо, не буду, — согласился Алик. — А вот сделают меня первым вице, ты тогда с ним разведешься и ко мне уйдешь?

— Как ты можешь так рассуждать? — возмутилась Даша. — Кем ты меня считаешь? А ну извинись!

— А если ничего не получится, ты от меня навсегда уйдешь, — словно бы не слыша ее, продолжал Алик. — Но я не умру от тоски. Потому что эти два года, что мы были вместе, это будет негасимый огонь воспоминаний, который согреет мою жизнь до старости и смерти.

Вот ведь как красиво сказал! Даша чуть не расплакалась и бросилась его обнимать. Но он повернулся к ней спиной и прошептал:

— Извини меня, любимая.

* * *

«Как бы ни повернулись дела, — размышляла Даша в тот самый день, когда в загородном отеле шло большое собрание акционеров ЕТЭК, — что бы там ни получилось, это будет наконец какое-то решение. Вернее, возможность решения.

Неважно, кого назначат, а кого нет. Важно, что они наконец станут разными. Один станет победителем, а другой, как ни крути, проигравшим. Лузером, если по-нашему.

Вот тут мне придется выбирать по-настоящему.

Можно уйти к победителю. Уйти от Ромы к Алику. Или, если Рома победит, остаться с победителем и сказать Алику: „Прости, мой милый, но ты сам намекал на такое развитие ситуации“. Это будет жестко и даже цинично, но очень жизненно.

А можно наоборот! Можно остаться с лузером, то есть с собственным мужем. А победителю, то есть Алику, пожелать успехов. Сказать: „Я мужа на бонусы и опционы не меняю. А у тебя еще все в жизни будет, не одни только воспоминания обо мне!“ Или сказать Роме, если он победит: „Я рада, что ты с моей моральной помощью достиг таких высот. С твоими бонусами и опционами к тебе сбегутся лучшие женщины — только выбирай! Будь счастлив! А я пойду к доброму скромному человеку, которого люблю уже два года“. Это будет очень романтично и благородно».

* * *

Даша открыла свой макбук, и тут же ей в глаза бросилась новость:

«Завершилось общее собрание акционеров и заседание совета директоров крупнейшей транспортно- энергетической корпорации».

Кликнула. Вывалились ссылки:

«Изменения в составе руководства ЕТЭК».

Сволочи! Достали своим гребаным кликбейтом! Меньше чем в четыре клика не доберешься до сути!

Ну вот, наконец:

«Корреспондент „Ведомостей“ сообщает из отеля „Корона-Плаза“: „На собрании акционеров компании ЕТЭК и ее совете директоров принято решение назначить двух первых вице-президентов. Ими стали Роман Гронцман и Альберт Ханифатов“».

* * *

— Блин! — вслух сказала Даша. — Еще четыре года мучиться.

Хороших сценариев нет

кофе, коньяк, конфеты и пристальный взгляд

Катя шла по коридору и вдруг налетела на Сергея Аполлоновича. На самом деле это он налетел на нее — вышел из-за угла нахмуренный, прижимая айфон к уху.

— Совесть у тебя есть? — говорил он своему собеседнику. — Третий час тебе звоню, ты вне доступа, не знаю, что думать, нет, ты скажи, совесть у тебя есть, я тебя спрашиваю?.. Господи! Ну сколько можно! Купи себе второй аккумулятор, как его там, пауэрбанк, вот. Я уже сколько раз говорил… Ладно. Всё. Пока.

Сергей Аполлонович был генеральный продюсер компании «Карамель», а Катя работала редактором. Точнее, помощником редактора.

* * *

— Именно Аполлонович! — повторил он свое редкостное отчество в тот единственный раз, когда она предстала перед его светлыми очами и они пожали друг другу руки. — Но не Аполлинарьевич! — И засмеялся.

Катя тоже засмеялась, хотя не поняла шутки. Потом ей объяснили: Сергей Аполлинарьевич — это знаменитый советский режиссер Герасимов, именем которого назвали ВГИК. Но Катя училась не во ВГИКе, а совсем в другом месте, а сюда пришла, потому что мечтала стать сценаристкой. Она уже раза три проходила курсы и онлайн-мастерские. И даже успела написать две сценарных заявки.

* * *

— Извините, — сказала Катя, влетев в плечо Сергея Аполлоновича.

— Да, да, — сказал он и сощурился, глядя на экран своего айфона.

Катя обогнула его и пошла дальше.

— Постойте, — вдруг окликнул он. Она остановилась, обернулась. — Простите, я забыл…

— Сергей Аполлонович, я Воробьева Екатерина, первая редакция. У Валентины Сергеевны.

— Да, да. Екатерина… а по отчеству?

— Просто Катя.

Ну ведь и в самом деле. Ему полтинник с хвостиком — два года назад отмечали, — а ей двадцать семь.

— Катя! — сказал он. — Выручайте. Не в службу, а в дружбу. Вызовите мне такси, если не трудно. Моя машина с обеда в ремонте. Говорят, есть такой, как это, сервис, да? Яндекс. Такси, кажется… — Он протянул ей свой айфон. — Вот тут где-то, наверное, должно быть. У всех есть. Должно же быть и у меня?

Катя посмотрела все приложения.

— Нет, Сергей Аполлонович, у вас нет такого. Но можно скачать. Это быстро. Это минут пять займет. И нужен номер вашего мобильного, для верификации. Они вам на него пришлют эсэмэску с паролем, мы пароль вобьем, и все.

— Господи, — раздраженно сказал он. — А говорят «цифровая цивилизация», «цифровая цивилизация»! Тьфу! Чем больше удобства, тем все наоборот.

* * *

Катя поняла, что судьба сама идет к ней в руки.

Да, она написала две заявки, но еще никому их не показывала. Ей было стыдно отдать их редакторам. Она представила себе, как коллеги будут разбирать и обсмеивать ее текст — точно так же, как она разбирала и обсмеивала тексты начинающих сценаристов. А тут — генеральный продюсер. Всё в его руках. Он человек со вкусом и опытом. Ее заявки — хорошие, достойные, не хуже других. Лучше других! Кроме того, она сама очень красивая. «Да-да, и не надо ханжества!» — сказала себе Катя.

Поэтому она просто, по-товарищески предложила довезти Сергея Аполлоновича до дому. На своей машине.

Зашла к себе в отдел, накинула плащ и не забыла положить в сумочку обе заявки.

* * *

Ехали долго, стояли в пробках, очень интересно разговаривали. Про кино в том числе и даже про сценарии. Сергей Аполлонович привычно говорил, что со сценариями беда, что хороших сценариев нет и непонятно, откуда их брать. Катя соглашалась.

Приехали.

— Вот тут, — сказал он. — Всё. Большое спасибо. Увидимся. — Он стал шарить по дверце, искать ручку.

— Лучше бы вы спросили «сколько с меня»! — дерзко сказала Катя.

— А? — Он резко повернулся к ней.

— Простите, Сергей Аполлонович, — вздохнула она, и голос ее дрогнул; казалось, она сейчас заплачет. — Вы как-то очень обидно сказали…

— Это вы меня простите. — Он неожиданно нежно погладил ее по руке. — Совсем я уже перестал мышей ловить. Зайдем ко мне, Катя. Если у вас есть время, конечно. Выпьем чаю или кофе. Съедим по конфетке.

* * *

Квартира у Сергея Аполлоновича была ой-ой-ой. Хотя дом снаружи вроде ничего особенного. А там одна гостиная метров сорок. Отделка стен — дворцовый класс. Катя училась сначала на инженера-строителя, потом на дизайнера, так что сразу видела, что почем. Мебель явно штучная, под заказ. Диваны — настоящая кожа. Картины современных художников. Катя не знала каких, но ясно было, что дорогие. И еще две старинные картинки в лепных рамках со специальными лампочками-подсветками сверху.

Катя сидела в кресле, а Сергей Аполлонович возился в смежной комнате — наверное, там была кухня-столовая. Зажужжала кофемашинка. Через три минуты он принес кофе. Поставил на низкий стол конфеты. Разлил коньяк в красивые бокалы и вдруг сказал:

— Ох, я и забыл! Вы же за рулем!

— Ничего, — сказала Катя и отхлебнула коньяк.

— Вы уже большая, решайте сами, — улыбнулся он. — На ваш страх и риск!

— На мой собственный! — ответно улыбнулась она и выпила еще. Для храбрости.

Закусила какой-то дорогущей иностранной конфетой. Принялась за кофе.

Сергей Аполлонович не очень настойчиво, скорее светски, но все же расспрашивал ее о работе, что ей нравится, что не очень. Она потихоньку стала выруливать к главной теме разговора — к ее собственным сценариям. Вернее, к заявкам. Но для начала попросила разрешения пересесть на диван.

Сергей Аполлонович сказал что-то вроде «будьте как дома» и посмотрел на нее пристально и ласково, оглядел всю, с головы до ног. Она скинула туфли и забралась на диван с ногами. Заметила, что он все смотрит на ее ноги, а они у нее были очень красивые — и голени, и лодыжки, и стопы, и пальцы. Придвинула к себе сумочку, достала оттуда прозрачный файл с заявками и сказала:

— Вы говорили, что у вас нет хороших сценариев…

— Какая вы милая! — сказал он. — Нет, честное слово!

Не вставая со своего кресла, он каким-то очень добрым, домашним жестом протянул к ней обе руки, словно бы желая ее обнять. Она чуть-чуть потянулась к нему.

Но тут вдали щелкнул замок и хлопнула входная дверь.

* * *

Катя быстро спустила ноги на пол, нашарила туфельки.

— Ничего страшного, — сказал Сергей Аполлонович. — Это мой водитель.

Приоткрылась матовая стеклянная дверь, и водитель — это был парень лет тридцати — всунул голову в комнату.

— Здрасьте! — кивнул он Кате и обратился к Сергею Аполлоновичу: — Машина будет завтра к двенадцати, не раньше. Хотя обещали сегодня к ночи сделать. А что я могу?

— Чепуха, — махнул рукой Сергей Аполлонович.

Водитель прикрыл дверь и исчез.

Катя хотела было сказать: «Я вас завтра отвезу на работу», — но решила, что это будет чересчур. Буря и натиск. Можно напугать человека. Поэтому она снова забралась на диван с ногами и стала этак кругами подбираться к сюжету своего будущего сценария.

Сергей Аполлонович слушал внимательно, кивал.

А Катя краем уха слышала, как водитель вошел в столовую, смежную с гостиной. Дверь была закрыта, но все равно слышно было, как он наливает в чайник воду, включает его. Гремит тарелками. Что-то ищет в шкафах. Как чайник начинает зудеть и булькать. Щелкнул, выключился. Струя кипятка полилась в чашку.

Катя излагала сюжет, но эта возня на кухне ее страшно бесила. Не в силах больше терпеть, она спросила:

— Что он там делает?

— Наверное, чай пьет, — ответил Сергей Аполлонович.

— Он еще долго будет пить чай? — спросила Катя.

— А что такое?

— Он нам не помешает? — Это было уже признание полной готовности, это было приглашение.

— Мне — ни капельки, — сказал Сергей Аполлонович. — А вот вы, простите меня…

— Что?

— А вот вы можете помешать… — Она вздрогнула, а он продолжал: — Нашему с ним тихому домашнему ужину. А вашу дружескую помощь я очень ценю и надеюсь и верю, что мы с вами и впредь…

На слове «впредь» он поднялся с кресла.

Поднялась и она с дивана, надела туфли, сунула файл с заявками обратно в сумочку и засмеялась своим фантазиям получасовой давности.

* * *

В прихожей он подал ей плащ и проводил до лифта. Слегка обнял за плечи, поцеловал в щеку и сказал:

— И на прощанье: в сценаристы вам пока еще рано. В сценаристы серьезного кино, я имею в виду, вы же об этом мечтаете, так? Рано, рано! — засмеялся он. — Потому что вы пока еще просто потрясающе, просто изумительно ненаблюдательны.

Не ловится!

истинное происшествие

Однажды на студенческо-аспирантской конференции я в кулуарах подошел к одной приятной девушке из другого города. Она была постарше меня, но очень хороша — умна, изысканна в речи и манерах, да и просто красива, чего уж там.

Я сказал ей:

— Недавно я сличал русскую рукопись семнадцатого века, перевод апокрифического «Письма Понтия Пилата Тиберию». Там есть выражение «от всех дел упражнятися в субботу» — то есть «не работать». В латинском подлиннике и в греческом варианте этих слов нет. Мне интересно слово «упражняться». Фасмер, ссылаясь на Преображенского, говорит, что «упражняться» — от слова «праздный», но считает эту этимологию недостоверной. «Упражнение» по-гречески будет askesis — но Шантрен[1] не дает ничего подходящего для этого случая…

Она внимательно меня выслушала и сказала:

— Не ловится.

— Что не ловится? — не понял я.

— Ничего не ловится, — нежно пояснила она, подняв на меня глаза (то ли агатовые, то ли фиалковые, уже не помню, но точно прекрасные). — Милый молодой человек, мне тридцать пять лет, у меня муж и двое детей, а на эту конференцию я приехала с любовником. Успехов!

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что! А у вас что, есть свой собственный Шантрен?

Но я повернулся и ушел.

Что есть красота и почему ее

этнография и антропология

— Мир сошел с ума! — закричал Сторожихин и стал поворачивать к Беспоповцеву свой ноутбук.

Они сидели в кафе.

— Что такое? Бабушка беременна от внука? Уругвай и Парагвай обменялись ядерными ударами? Погоди, сейчас. — Беспоповцев встал со своего кресла, пересел на диван, поближе к Сторожихину. — Ну, что стряслось?

— Мир сошел с ума! — повторил Сторожихин и, двигая курсором по экрану, показал Беспоповцеву целую серию фотографий. Фотопортретов, точнее говоря.

Это были фотографии молодой — не сильно старше тридцати — и очень красивой женщины. Она была на самом деле удивительно хороша собой: тонкие, словно ювелирно выточенные черты лица, большие глаза — умные, добрые и одновременно чувственные. Светло- пепельные волосы оттеняли ее высокий чистый лоб, то привольно взлетая, то гладко сияя, а то небрежными прядками спадая вниз. Излучина губ, лепка скул, тонкий румянец. Изящная шея, хрупкие ключицы. Красивые украшения, кстати.

Снимки были сделаны и в разнообразных приятных интерьерах, и на нейтральном фоне — занавеска, крашеная стена, кирпичная кладка, — и на фоне моря, леса, скал, руин, старинных картин и скульптур в знаменитых музеях. Сидя, как будто утомленно сложив руки, и стоя, дерзко глядя в объектив, и полулежа, опершись на локоть, задумавшись о чем-то…

— Ну и что? — спросил Беспоповцев.

— Красивая, правда? Очень, да?

— Ну да. Правда. И что?

— Вот я и спрашиваю: почему? — пылко воскликнул Сторожихин. — Почему такая прекрасная, такая невероятно красивая женщина до сих пор не составила счастье какого-нибудь замечательного мужчины? Красивого, сильного, богатого? Почему она одна?

— Экий ты уныло традиционный! — поддел его Беспоповцев. — Обязательно, что ли, замуж? И чтобы трое детишек?

— Не обязательно! — отмахнулся Сторожихин. — Но тогда почему ее не снимают в кино? Почему она не царит в салоне, среди поэтов, музыкантов и послов зарубежных стран? Почему она до сих пор какой-то несчастный офис-менеджер в какой-то сраной конторе?

— А ты почем знаешь? — спросил Беспоповцев.

— Я слежу за ней на фейсбуке уже лет пять. Или даже семь.

— Ну и что?

— А вот именно то, что мир сошел с ума! Ну посмотри на нее. Как она прекрасна! Почему за нее не дерутся на дуэли? Почему к ее ногам не складывают горы цветов и всяких подарков? Почему мужчины ради нее не рвут поводья, не бросают своих жен и детей, не ломают карьеры, не расточают миллионные состояния? А когда она им отказывает, не уезжают за границу навсегда, а лучше на войну, только бы вырвать ее из своего сердца? Почему никто не пишет ей: «Я отдам остаток своей жизни за счастье еще раз увидеть тебя в окне»? Ничего подобного. А ведь какая упоительная женщина!

— Какие упоительные фотографии, — уточнил Беспоповцев.

Сторожихин замолчал.

Насупился.

Закрыл ноутбук, позвал официанта и заказал еще пива.

Успех

сон на 20 ноября 2019 года

Приснился смешной сон. Целый роман.

У какого-то сверхбогача есть дочь, девушка милая, умная, но страшно некрасивая: длинный и толстый нос, губы ниточкой, узкий лоб, близко поставленные маленькие глаза. Остальное в порядке. «Но смотрят-то сначала на лицо, а не на жопу и тем более не в душу!» — рыдает она.

Папа решил сделать ее красивой и положил на это половину своего состояния — целых 30 миллиардов долларов. Он профинансировал съемки ста роскошных голливудских фильмов, а также трехсот сериалов, где главных героинь, романтических любовниц и прекрасных принцесс, играли актрисы вот такого облика — с низким лбом, толстым длинным носом, губами ниточкой и близко поставленными маленькими глазами. Кроме того, он выгнал из рекламы всех лучезарных блондинок и выразительных брюнеток и заменил их копиями своей дочери. Он специально доплачивал писателям, чтобы все сколько-нибудь привлекательные героини романов выглядели вот так. Не забыл мюзиклы, стриптиз-бары и даже порнофильмы. Не говоря уже о конкурсах красоты.

Прошло тридцать лет. Новый идеал красоты победил. Большеглазые красотки с точеными греческими носиками и пухлыми губками отошли в область предания.

Но его дочери это уже не было нужно. Во-первых, ей было под пятьдесят, а во-вторых, она уже отпраздновала серебряную свадьбу с крупным японским судостроителем, который влюбился в нее с первого взгляда. У них было четверо детей и внучка.

— Папа, — спрашивала она своего престарелого отца, — ну зачем вся эта ерунда? У меня же все в порядке.

— Да я понимаю, — отмахивался старик. — Но уже все инвестиции сделаны, партнеры привлечены, бизнес-план давно разработан и выполняется, результаты хорошие… Как-то глупо все бросать на полдороге. Я так работать не привык.

— Кстати, папа! — еще через год сказала она. — Обо мне пишут, что я сделала себе пластическую операцию! Чтобы стать вот такой! — И она прикоснулась пальцем к своему длинному толстому носу.

— Вот это настоящий успех! — обрадовался он. — Ты рада?

— Счастлива! — сказала она и попыталась улыбнуться.

Парадокс об уме

Рассказывают, что поэт Игорь Северянин был чрезвычайно глуп, но умел молчать так эффектно и значительно (прямо по Пушкину: «С ученым видом знатока хранить молчанье в важном споре»), умел так веско сказать: «Н-да…» — что все, кто общался с ним недолго, считали его очень умным и не верили его близким друзьям, утверждавшим, что он на самом деле полный дурак.

Иначе говоря, он был очень умен.

Легкости перевода

из старой записной книжки

Один мой друг удивлялся, что в русском переводе Ницше цитата из Стендаля переведена-переврана до неузнаваемости. Очевидно, кому-то было лень взять издание Стендаля на русском, найти этот пассаж и вставить его на место. Этот кто-то, наверное, переводил цитату в гугл-транслейте.

Но это еще ничего, не страшно! Я видел один переводной иностранный роман, где герой — русский человек — цитировал «известные стихи нашего знаменитого поэта»:

Я был когда-то сильно в вас влюблен,

Из сердца это чувство не ушло,

Но не хочу, чтоб сей тревожный сон

Печалил ваше нежное чело.

Была моя влюбленность молчалива,

застенчива, беспомощна, ревнива.

Я был влюблен настолько горячо,

Как вряд ли кто-то влюбится еще!

Картина маслом соль минор

Великий дирижер слегка опаздывал на премьеру оперы в знаменитом театре. Он, как полагается мировой звезде, взял билеты на рейс впритык. Чтоб вбежать к ожидающему оркестру и залу с опозданием не более чем на десять, ну, в крайнем случае на пятнадцать минут. Как это было всегда.

Но в аэропорту что-то пошло не так. Вылет задержали на полчаса. А потом минут десять не давали посадку. Соседка дирижера охала: «Мы-то ладно, а вот вам-то как тяжело, наверное! Люди ждут! Оркестр ждет!»

Почему-то эти причитания ужасно разозлили дирижера. Подождут! Не маленькие, не обоссутся! Он поклялся себе, что непременно выпьет кофе в вип-зале аэропорта.

Он взглянул на часы. Хо! Он опоздал всего на тридцать четыре минуты! Молодцом! Вышел из боковой дверцы, взбежал на возвышение перед пультом, открыл партитуру и вдруг услышал в зале громкие и гулкие шаги.

Обернулся.

По пустому залу шел человек. Пожилой джентльмен с серебристой стрижкой, в смокинге и бабочке. Он уселся на свое место в шестом ряду партера, поддернул свои идеально отглаженные брюки и сказал дирижеру:

— Извините! Пробки!

Вслед за ним из другой двери впорхнули две девицы в платьях лиловом и розовом, с голыми спинами. Потом еще кто-то.

Минут через сорок зал заполнился.

— Пожалуй, можно начинать! — крикнули с балкона.

Дело принципа

Был у меня в советское время один знакомый, довольно богатый человек. Весь дом в карельской березе, ампирной бронзе и мейсенском фарфоре. Трое детей, жена не работает. Как-то раз его выгнали со службы, что никак не отразилось на его благосостоянии: такси как ждало его по полчаса у дверей, так и продолжало.

Однажды я к нему зашел (сосед он был). Он сидит на стульчике в прихожей, одна нога босая, и носок себе зашивает. А внизу такси ждет. И он ругается, что денег не напасешься.

Я говорю:

— Ты что, мыла наелся?

А он:

— А я из принципа. Вот когда на работу устроюсь, тогда носки новые куплю. А пока штопенькаем, штопенькаем!

Все очищает аромат

ах, начало девяностых, жить в Москве легко и просто

Один не очень молодой человек, Коля Данилов его звали, ждал свою знакомую Катю Андрусевич около выхода из метро «Кропоткинская». Было лето. Девяностый год. Еще работал бассейн «Москва».

Коля Данилов на той неделе приехал из Хельсинки с конференции по ядерному разоружению, а он был сотрудником фонда «За открытый мир». Коля первый раз в жизни побывал за границей и был полон впечатлениями. Тем более что в Москве, несмотря на весь ветер перемен, царил полнейший Советский Союз. В смысле кафе, автомобилей, как одеты прохожие, и кругом плакаты «Перестройка — это возрождение ленинского облика социализма!».

Катя вышла из метро, красивая, стройная, в тонком желтом платье с синими цветами. Она тоже была не слишком молодая, но для Коли как раз. Она ему очень нравилась.

Коля бросился ей навстречу, они по-дружески легонько обнялись. Он ей тут же преподнес сувенир — сине-желтую коробочку мармелада. «Цвета шведского флага, — объяснил он. — Там у них всего десять процентов шведов, но они их очень уважают. Все вывески на двух языках. И вот прямо тебе к платью, смешно, правда?»

Она спрятала мармелад в сумочку и чмокнула Колю в щеку.

Прошлись по бульвару. Коля рассказывал, как там было в Хельсинки. Улицы, трамваи, заседания, гостиница, пиво и прочее. Дошли до памятника Гоголю, до того места, где фонари с толстыми железными львами на тумбах. Сели на скамейку.

Катя открыла сумочку и достала маленький узкий замшевый футляр. Вынула оттуда длинный, похожий на пробирку флакончик духов. Сняла крышечку.

— Ого! — сказал Коля.

— Наташа Каплина подарила. Из Франции привезла, — сказала Катя; наверное, специально показала, чтобы Коля не слишком хвастался своей Финляндией.

— «Шанель»? Или «Ланком»? — спросил Коля.

— Ты что! — засмеялась Катя. — Читай! «Дювернье де Куасси». Слыхал? То-то. Очень редкая марка, между прочим. Дорогая и модная.

— Дай понюхать, — сказал Коля.

— Сейчас.

Катя нажала на колпачок флакона и слегка побрызгала себе на волосы и шею. Потом вытянула левую руку и чуть пшикнула на запястье, на то место, где под тонкой смуглой кожей виднелись нежные синеватые жилки. Помахала рукой в воздухе и протянула руку Коле — он как раз сидел слева от нее.

Коля нежно взял ее руку, уткнулся носом в запястье и вспомнил, как сошел с поезда в Хельсинки и как его сразу окутал чудесный, никогда не чуянный запах, аромат и свежесть. Чем пахло на наших советских вокзалах? О, этот за полверсты слышный запах вокзала! Запах креозота, которым пропитывают шпалы, запах горелого масла из колесных букс, дымок кипятильников, потный кисловатый запах толпы и застарелая аммиачная вонь из вокзальных сортиров.

А тут — вернее, теперь уже там, в Хельсинки, — как будто бы все кругом было сначала тщательно вымыто, а потом сбрызнуто каким-то приятным, свежим, нежным, ненавязчивым, но ощутимым одеколоном. Запах чистоты и свежести. Запах благополучия. Запах радости, бодрости и даже, наверное, счастья. Коля вспомнил, как он остановился, покрутил головой, вдохнул в себя этот запах поглубже, насладился им. Точно такой же запах был в здании вокзала и особенно в туалете, где все сверкало, блестело и пахло все той же чистотой и свежестью.

Он тихонько, почти незаметно прикоснулся губами к Катиному запястью, к теплым голубым жилкам, и еще раз вдохнул этот чудесный запах.

— Нравится? — спросила Катя.

— Очень! — сказал он. — Чудесно! Просто как в Хельсинки в туалете на вокзале.

— Ты что, дурак?! — Она отдернула руку.

— А что? Знаешь как там пахнет? — растерялся Коля. — Вот почти как эти духи. Очень хороший запах. Нет, правда хороший… Ты что?

Катя дрожащими руками засунула флакон в замшевый футляр, бросила в сумочку, вскочила со скамейки и пошла назад, к метро.

— Катя! Обиделась? — Коля догнал ее. — Ну извини!

— Все настроение мне испортил! — крикнула она и пошла быстрее.

— Катя!

— Отстань!

* * *

Так и не помирились.

Может, оно и к лучшему. В начале девяностых Коля стал торговать металлом, быстро и сильно разбогател, а потом его нашли застреленным в роскошной пятикомнатной квартире, где он жил один. Хотя говорили, что на самом деле это был не он, а специально вымытый, красиво одетый и потом убитый бомж. Но так ничего и не доказали. А Катя стала известным репетитором по английскому языку и живет честной, трудовой, вполне обеспеченной, но скучной жизнью.

Куда им было вместе?

Две девочки, куриные ноги и галстук покойника

тайное знание

У нас по соседству жили две девочки, вместе ходили в школу, а потом вместе поступили в институт. Они жили в одинаковых квартирах и в очень похожих семьях в смысле культурного уровня, достатка и привычек. И звали их тоже почти одинаково — Карина и Кристина. Они даже внешне были похожи: обе глазастенькие и темноволосые.

Они очень дружили, прямо не разлей вода. Кристина жила на пятом этаже, а Карина на четвертом, и вот Кристина за ней каждое утро заходила идти в школу. Ну и потом в институт тоже.

* * *

Но они были совсем разные. Кристина была правильная и ровная, отличница, с красивой гладкой прической, всегда модно одетая, а Карина — дикая и фриковатая. Училась неровно, волосы стригла под мальчика, ходила в солдатских ботинках, курила и пила пиво прямо из банки.

Алевтина Павловна, мама Кристины, часто говорила:

— Вот вы, девочки, уже выросли, вы уже на третьем курсе, пора вам обзаводиться постоянными мальчиками!

— А зачем? — нагловато спрашивала Карина.

— Вить гнездышко! — сладко улыбалась Алевтина Павловна. — Пора думать о семье.

При этих словах Кристина краснела и начинала теребить подол своего платьица от Живанши.

А Карина смеялась:

— Это еще зачем? Еще чего! Никогда не выйду замуж! — И она подтягивала драные джинсы и цыкала зубом, на который нарочно надела красную коронку — для прикола.

Алевтина Петровна боялась, что Карина будет дурно влиять на ее дочь, и очень страдала.

* * *

На четвертом курсе дикая Карина вышла замуж за одного ихнего аспиранта, после диплома родила и гуляла под окнами с коляской.

А благовоспитанная Кристина завела длинный тяжелый роман с мерзким пожилым женатым мужчиной, у которого было трое почти взрослых детей и брат — знаменитый гей-активист. Этот мужчина сразу объяснил ей, что почем, типа, «а не нравится — привет». Кристина плакала маме в колени, мама умоляла прекратить эти отношения, но Кристина рыдала: «Я его лю-у-у-ублю-у-у!!!»

* * *

Алевтина Павловна поняла, что это Карина навела на Кристину такую порчу. Сбросила на нее всю свою фриковатость и забрала у нее уютность и воспитанность.

Поэтому она взяла две обглоданных кошкой куриных ноги (купила сырую курицу и отнесла помойным кошкам), обвязала их галстуком, снятым с покойника- блондина (договорилась в морге), и в полнолунную ночь спустилась по веревке в квартиру, где жила Карина с мужем, ребенком и родителями, — ровно этажом ниже. Чтобы положить этот амулет Карине под подушку и вернуть ей порчу.

Раскачала веревку, запрыгнула на балкон. На цыпочках вошла в комнату. Двуспальная кровать, и детская рядом. Луна светит. Глядит Алевтина Павловна, а в кроватке вместо ребенка лежит белобрысый мужик с проломленной башкой. А на нем кошка сидит и зубы скалит и говорит:

— Дай хоть курицу дожрать!

А мужик раскрыл глаза и шепчет:

— Где мой галстук?

Алевтина Павловна как шарахнется, как завизжит.

Карина проснулась, вскочила с кровати голая, и ее муж, тоже голый, закричал:

— Кто тут? Что за дела? А если в глаз?

— Не волнуйся, Коля, — говорит Карина. — Это Кристиночкина мама.

— Извините, — говорит Алевтина Павловна. — Я ошиблась дверью.

— Ничего, бывает, — сказала Карина. — Я вас провожу. Вы только свой амулетик заберите.

Сунула ей за шиворот эти куриные ноги с галстуком и вежливо вытолкала на лестницу.

Алевтина Павловна позвонила в дверь собственной квартиры. Никто не открывал, потому что ее супруг крепко спал, а Кристины дома не было.

Так она и прикорнула на коврике. Задремала. Но в три часа ночи ее разбудила Кристина, которая возвращалась из гостей вся такая сияющая.

Она поцеловала маму и сказала, что ей сделал предложение один хороший человек и у них, наверное, до Нового года будет свадьба!

* * *

Но потом оказалось, что это брат ее пожилого мерзкого любовника, известный гей-активист. Правда, он сказал ей, что на самом деле бисексуал, так что все в порядке.

Ну, хоть так.

А главное, куриные ноги и галстук покойника — помогают, точно.

Принцы и принцессы

умножающий мысли умножает печаль

В субботу утром у Ани и Артема был секс — как всегда по субботам. Было нормально — в смысле, очень хорошо. Как всегда. Потом Артем полежал спокойно, глядя в потолок. Скосил на Аню глаза. Она лежала совсем голая и очень красивая.

Артем приподнялся на локте, внимательно посмотрел на нее и вдруг сказал:

— Как я тебя все-таки люблю!

— Даже интересно, почему? — улыбнулась Аня.

— Потому что ты прекрасная! — сказал он.

— Да ну! — засмеялась она.

— Ты что! — Он стал ее обнимать и целовать. — Ты… просто даже не знаю, как сказать. У тебя такое лицо, такие глаза… Такой носик, такие губки, зубки, шейка… Такая фигура, ножки и все на свете. Посмотри в зеркало, сама увидишь! Красавица. Просто принцесса. Нет, честно! Ты мне веришь?

— Верю, верю, — сказала Аня, высвободилась из его объятий, голая встала с кровати, подошла к окну, раздернула занавески, плавно и гибко потянулась.

— Вот! — радостно сказал Артем.

— Угу, — кивнула Аня, глядя в окно. — Ну, красавица. И что?

— В смысле? — спросил Артем.

— Да так. Ну, принцесса. А толку?

— Ты что в виду имеешь? — вдруг возмутился он. — Типа, «я принцесса, а где же мой прекрасный принц»? На «бентли», и чтоб как Том Круз? Или лучше даже как Брэд Питт? Ты об этом думаешь? Жалеешь? Мечтаешь? Варианты крутишь? Ну и… Ну и пожалуйста!

Потому что Артем был кто хотите, но не прекрасный принц ни капельки, и прекрасно все это про себя знал. Рост метр семьдесят один, если в ботинках. Не особо накачанный. Пятна от прыщей на правой щеке уже совсем вывели, но на левой еще немножко осталось. Спасибо, квартира бабкина. Но зарплата пятьдесят тысяч «с перспективой», а этой перспективе уже полтора года, и Аня последнее время ему про это напоминала каждое десятое число, когда деньги приходили на карточку. «Ну как там насчет перспективы?»

— Ну и пожалуйста! — повторил он.

Аня резко повернулась к нему, хотела, наверное, что-то серьезное ответить, но вдруг решила не ссориться. По крайней мере сегодня.

— Ты что! — сказала она. — Совсем с ума?

Она снова бросилась в постель, обняла Артема.

— Ты что! Ты такой классный!

— Да ну? — нахмурился он.

— Вот тебе и ну! — говорила она, забираясь к нему под одеяло, прижимаясь и ласкаясь. — Ты такой образованный. Закончил крутой институт. Работа такая классная. Столько книг прочитал. Я столько названий даже запомнить не могу. Обо всем можешь поговорить, с тобой так интересно вместе… Мужчина должен быть, самое главное, умный.

— Да ладно, какой я такой умный.

— А вот такой, — даже несколько запальчиво сказала Аня. — Очень умный! Самый умный!

Она начала его обнимать и гладить со всей определенностью.

«А если я такой умный, образованный и интересный, — думал он, ответно лаская Аню, — если я такой замечательный, то почему же ни одна кандидатка наук из отдела анализа на меня даже не посмотрит? Не то чтобы поговорить в буфете про умное… Даже Сонька Маклакова, хотя она только соискательница. Может, самому соискателем прикрепиться? А то так вся жизнь с этой прекрасной принцессой. Утром секс, днем кекс, вечером мультиплекс. Господи, твоя воля».

— Ты чего задумался? — вдруг спросила Аня.

— Я?

— Смотришь в одну точку.

— Тебе показалось.

— Наверное, — легко вздохнула Аня. — Давай я лучше в душ пойду.

— Давай, — тоже вздохнул Артем.

О гордости и покаянии

повесть зело душеполезна

— Сын мой, я верю тебе, — сказал игумен одного из московских монастырей известному актеру Алексею Кафтанову. — Верю в искренность твоего раскаяния, в серьезность твоего намерения посвятить себя Богу. Но ты уже не так молод, и душа твоя изъедена грехом гордости. Гордость же есть величайший грех, первейший из смертных грехов, яко рече святой Григорий Великий. Посему тебе я назначаю особое послушание. Благословляю тебя работать уборщиком в гостинице. Суть же послушания не только в труде и молитве, но и в том, что тебя, человека весьма известного, вполне могут узнать некоторые постояльцы. Тебе надлежит смиренно вынести их вопросы и, может быть, злые насмешки или обидную жалость.

— Отец игумен, а что мне отвечать? — спросил Кафтанов. — Если меня спросят, почему я раньше был на глянцевых обложках, а теперь полы мою в туалетах?

— Отвечать следует: «На все воля Божья». Будто сам не знаешь.

— Отец игумен, а можно говорить людям, что я теперь в монастыре и таково мое послушание?

— Ладно, — сказал игумен. — Можно.

* * *

Кафтанов катил свою тележку по гостиничному коридору. Заглянул в бумажку. Остановился. Карточкой отпер дверь номера. Взял с тележки ведро, швабру и корзинку разных бутылок, щеток, губок и прочих уборочных принадлежностей.

Вошел в номер.

Это был обычный номер с большой кроватью. Сбоку — дверь в санузел. Но в кресле у окна сидела женщина. Довольно молодая — до тридцати лет — и вполне красивая стандартной блондинистой красотой. Длинные ноги, ухоженные ногти, модные часики, аккуратная стрижка.

— Ах, извините! — Кафтанов шагнул назад. — Вы еще не выехали?

— Нет, — сказала женщина. — Номер еще не убрали. Странно! Вроде нормальный отель. Но я не желаю торчать целый час в холле или в баре! Так что давайте живее.

— Да, да, — смутился он. — Но я лично тут ни при чем…

— Да какая мне разница!

Она недовольно покосилась на Кафтанова, который был в длинной темной одежде, в шапочке и с несильно отросшей, но заметной седой бородой.

— Приношу вам искренние извинения от имени администрации гостиницы, — сказал он. — Позвольте, я перестелю постель.

— Сначала уберите туалет. Там так грязно!

В туалете в самом деле очень грязно: серые хлопья засохшей мыльной пены на раковине, на полу лужи и капли, за унитазом клочья волос. Кафтанов убирал эту гадость, давясь от омерзения.

— Сие есть работа над моей душой, закосневшей в гордости, — шептал он, икая и боясь, что его сейчас просто вырвет. — Господи, милостив буди мне, грешному, милостив буди мне, грешному, Господи, милостив, милостив буди…

* * *

Вдруг раздался бодрый мужской голос:

— Привет. Прости, опоздал. Что это за швабра? Здесь кто-то есть?

— Убираются! — ответила женщина. — Привет.

Кафтанов, промывая унитаз, прошептал:

— Плебейка. По-русски научись. Не убираются, а делают уборку. Или убирают. О Господи, это гордость моя говорит во мне… Господи, милостив буди мне, грешному…

— Вот черти! — воскликнул мужчина, распахнув дверь туалета. — Девушка, нельзя ли слегка поторопиться?

Кафтанов, стоя на коленях около унитаза, обернулся.

Мужчина проглотил язык почти в буквальном смысле: издал какой-то булькающий звук. Потому что перед ним была не девушка, а немолодой бородатый человек в монашеском подряснике и скуфейке на голове. Но со знакомым лицом.

Кафтанов тоже был неприятно удивлен, потому что этот человек оказался его старинным приятелем: крепкий такой бизнесмен с некрасивой фамилией Юклин.

— Привет! — бодро вскричал Юклин, справившись с изумлением. — Привет, Леша! Понимаешь, нам с Дашей предстоит очень важный, сложный и долгий разговор. Да, кстати. Позволь тебе представить. Это Даша, жена Вадика, моего сына. — Стоя в дверях туалета, он обернулся в комнату. — Даша, это Кафтанов дядя Леша, ты его должна помнить. Нет? Ну хотя бы по кино! Ну?

Даша встала в дверях рядом с Юклиным и спросила:

— Вы — Алексей Кафтанов? Невероятно! Я вас даже не узнала! У вас будет новая роль?

— Ну, в общем, да, — сказал Кафтанов, не поднимаясь с корточек и не выпуская из рук бутылку со средством для мытья унитазов. — Совсем новая.

— И вы к ней так готовитесь? — Даша подняла брови.

— Ну да, в общем…

— Как интересно! — всплеснула руками Даша. — Я всегда завидовала актерам!

— Ох, ну перестань, — сказал Юклин.

— Почему это «перестань»? — возразила Даша. — Алексей… Э-э-э, простите, как вас по отчеству?

— Алексеевич, — сказал Кафтанов, глядя снизу вверх.

— Алексей Алексеевич, я правда мечтала стать актрисой. С детства.

— В детстве все мечтают, — успокоительно сказал Юклин. — Я тоже мечтал. Стать гонщиком «Формулы-1».

— Я и сейчас не теряю надежду! — улыбнулась Даша. — Вдруг мне повезет?

— Стать гонщицей «Формулы-1»? — хмыкнул Кафтанов.

— Зачем вы насмехаетесь? — обиделась она. — Сняться в хорошем сериале!

— Понял, — покивал Кафтанов. — Вы тоже сюда пришли… э-э-э… готовиться к роли?

Даша отступила на два шага, резко повернулась и отошла к окну.

Юклин подошел к Кафтанову поближе, нагнулся, положил руку ему на плечо и то ли ласково погладил, то ли этак легонько потрепал.

— Понимаешь, старичок, — сказал он, — у нас, в нашей большой семье, возникли некоторые чисто семейные финансово-имущественные проблемы, понимаешь? Поэтому мы с Дашей решили здесь, так сказать в тишине и покое, все разобрать. Посмотреть бумаги… Ты понимаешь? Поэтому мы сняли номер в гостинице… — Юклин показал на портфель, который стоял на журнальном столике.

— Да, да, конечно, — смиренно ответил Кафтанов.

Он встал, подобрал свои веники и ершики, вышел из туалета, прошел мимо Юклина, подошел к кровати, стащил с нее одеяло и простыню, наволочку.

— Ты что? — спросил Юклин.

— Постель перестелить, — так же смиренно ответил Кафтанов.

— С ума сошел?! — заорал Юклин. — Ты что, мне не веришь?

— Положено перестелить, — вздохнул Кафтанов.

— Что с тобой?! Как ты здесь оказался?

— На все воля Божья.

— Лучше бы ты у меня попросил денег! — продолжал орать Юклин. — Если совсем уж денег нет! Я бы тебе дал! А ты нанялся за мной следить!

— Че-го? Ко-го? Ты в своем уме? — заорал в ответ Кафтанов. — Ты кем себя считаешь? Да ведь ты… Да ведь он… — И тут Кафтанов подошел к Даше, которая так и стояла, отвернувшись к окну, и по ее спине видно было, что она черту душу бы продала, только бы не было этой позорной сцены. Он взял ее за плечо и развернул к себе. — Вы-то, надеюсь, понимаете? Да ведь он очень средний бизнесмен! Небольшой такой бизнючок! И чтобы я?! Даша, вы же знаете, кто я! Стал бы я за деньги за ним следить?! Он просто псих! У него бред величия!

— Тогда скажи, что ты здесь делаешь. — Юклин схватил его за рукав подрясника.

— Я поступил в монастырь, — медленно и отчетливо произнес Кафтанов. — Спасаться и каяться. Но душа моя изъедена грехом, прежде всего грехом гордости, и мне отец игумен назначил такое послушание. Меня могут узнать постояльцы. Вот, например, ты меня узнал. Думаешь, мне это приятно? Но я держусь. Мне надлежит смиренно вынести все вопросы, насмешки или обидную жалость.

— Врешь! — крикнул Юклин. — Даша, ты ему веришь? Ты ведь знаешь, кто он? Читала про него в журналах? Смотрела, как он изгалялся у Малахова? Ты веришь, что этот богемный тусовщик, гурман, бабник, пьяница может уйти в монастырь? Ха-ха! Он врет!

— Нет, это ты врешь! — ответил Кафтанов. — Открой портфель и покажи эти ваши семейные финансовые бумаги. Завещания, дарственные, выписки со счетов. Вблизи не надо. Можно издали. Так, помаши бумагами с трех метров. А?

— Да зачем это! — проникновенно сказал Юклин. — Надо верить друг другу. Я, например, тебе абсолютно верю. Алешенька, друг мой дорогой, я верю, что ты теперь монах, каешься, смиряешь гордыню и все такое. Какая сила духа! Ты молодец. Ты большой человек! Даже завидно!

— Честно веришь?

— Честно, честно! — Юклин прижал руку к сердцу. — А ты мне веришь?

— И я тебе верю, — поклонился Кафтанов. — Спаси Христос.

— Спасибо, — сказал Юклин. — Ну, мы пойдем. Даша, все, пойдем отсюда.

— Погодите! — остановил его Кафтанов. — Куда вы пойдете? Зачем? Вы же собрались поговорить о делах. Я сейчас постель перестелю и уйду. Минутку буквально.

— Спасибо, друг, — растроганно улыбнулся Юклин. — Или теперь уже «отец»? Спасибо, отец!

— Вы врете! — вдруг со слезами воскликнула Даша. — Вы оба врете! Вы тут все всё врете! Идите вы все к черту! — Она повернулась к Кафтанову: — Зачем ты притворяешься, что первый раз меня видишь? Зачем ты ко мне на «вы»?

— А ты зачем притворяешься? — возмутился Кафтанов и передразнил, сюсюкая: — «Ах, вы тот самый Алексей Кафтанов! Ах, у вас новая роль!»

— Сдохните вы все! — закричала Даша.

Хлопнула дверью, и только каблуки по коридору.

* * *

Юклин дернулся было к двери, но потом махнул рукой и сел в кресло.

— Спаси Господи рабу твою Дарью, — сказал Кафтанов, садясь на угол кровати. — Наставь ее на путь истины.

— Это цинизм? — помолчав, спросил Юклин.

— Бог с тобой, — ответил Кафтанов. — Это раскаяние.

Юклин открыл портфель, вынул бутылку дорогого красного вина. Достал фрукты, пирожные, поставил на журнальный столик. Швейцарским перочинным ножом содрал с бутылки колпачок, ногтем отогнул от ножа маленький штопор, начал вкручивать его в пробку.

— Вот нормальный штопор, держи, — сказал Кафтанов.

Юклин откупорил бутылку. Налил себе в стакан — там на столике стояли стаканы на стеклянном подносе, как всегда в гостиницах.

— А мне? — сказал Кафтанов.

— А тебе можно? — удивился Юклин.

— Можно, можно! — Кафтанов постучал ногтем по этикетке. — «Его же и монаси приемлют».

Третье лицо

коллизия

Разговор зашел о сексуальных домогательствах — о чем же еще говорить в интеллигентной компании, когда от политики всех тошнит, но дело Вайнштейна еще не утихло и раздаются все новые и новые обвинения по адресу известных персон?

Кто-то сказал, что это типичный случай антиисторизма. Каких-то тридцать лет назад нечто было обычным флиртом — а теперь считается недопустимым насилием. Да взять само слово «изнасилование»! Времена меняются в сторону все большего и большего уважения личности. Раньше изнасилованием считался насильственный секс в прямом и грубом смысле, а теперь это означает секс недобровольный. Просто вынужденный, и все тут. От и до. Даже легкий моральный напор типа «но ведь ты же моя жена!» — тоже своего рода изнасилование. Правда, супружеское, но все равно. «Это прекрасно и гуманно, — возразили ему, — но поди пойми, где граница добровольности? В конце концов, девяносто процентов всех наших поступков — вынужденные». Кто-то вспомнил о «культуре изнасилования». «Нас всех, мужчин и женщин, насилует государство! — сказал четвертый собеседник. — Rape State!» И он огляделся, гордясь таким эффектным словосочетанием.

Среди нас был один немолодой человек, Евгений Васильевич Н.

— Все это очень интересно и дает пищу уму, — сказал он. — Но позвольте я расскажу вам некий случай. Изумительная правовая и нравственная коллизия.

* * *

— Итак, — начал он, удобно расположившись на диване, — это было на самом излете брежневских времен. Но «лично дорогой Леонид Ильич» был еще жив, это я точно говорю, потом поймете почему. Кажется, это был восемьдесят первый год. Или весна восемьдесят второго.

Был у меня друг Юрка Грунский, парень веселый, добрый, хороший, но чуть мутноватый: путался с фарцой и сам фарцевал, хотя при этом учился на третьем курсе во вполне престижном вузе. Правда, некоторые именно поэтому звали его «четким парнем». Стыдно признаться, но мы любили Юрку еще и потому, что у него была огромная квартира на Кутузовском. В том самом доме нумер двадцать шесть, в боковом крыле. Конечно, квартира была не его, а покойного папаши, а покойный папаша был когда-то замом у Славского в Средмаше, потом в ЦК завсектором у Сербина и, как иногда с такими людьми случается, умер при неясных обстоятельствах. «Тихо скончался в автомобильной катастрофе», сравнительно недавно, ежели считать от того случая, о котором я хочу рассказать. А Юркина мама совсем помешалась на здоровье и по полгода жила то в Крыму, то в Пятигорске. Дышала свежим воздухом и пила минеральные воды. Так что Юрка жил в пятикомнатной квартире совсем один, ну и мы там клубились. Хотя по факту он жил, конечно, не один, потому что у него почти всегда кто-то ночевал.

* * *

Однажды нас собралось человек семь или восемь. Музыка, вино, трепотня. Дым столбом — все курят. Я смотрю: девчонок больше, чем ребят. Четыре на три. Или даже пять на три. «Ого! — думаю. — Значит, мне точно что-то обломится». Танцы начинаются. Приглашаю одну — нет, не обламывается. Я так нежно за талию, что-то заливаю, стараюсь прижаться, а девушка раз — и выскальзывает. С другой такая же история, я ее в танце беру за руку, пальчики перебираю, жду ответного пожатья — фигушки. Щекой трусь об ее ухо, опять что-то шепотом заливаю — ноль реакции: хихикает в ответ, но больше танцевать со мной не хочет. Ну а еще двух пытаться кадрить без мазы. Одна — Юрки Грунского постоянная. Мы пришли, а она уже нас встречает. «Здрасьте, как мы рады вас видеть!» — как бы за хозяйку, понимаешь ли… А вторая с Бобом, был у нас такой мальчик. Ну, неважно.

В общем, раз кругом такой афронт, я иду на кухню, взяв с собой полстакана водки с общего стола. Юрка мне рукой помахал, я раздраженно от него отвернулся. В кухне сел на табурет и сижу. Попиваю ее, проклятую, прихлебываю, хлебушком закусываю и думаю о своей невезучей жизни. Курю, разумеется. Наверное, полчаса так просидел.

Входит Юрка.

— Вот ты где, — говорит. — Ты чего?

— Да так, — говорю. — Скучно стало.

— Ой, хорош! Давай, иди общайся с девушками! Девушки скучают!

— Меня, — говорю, — девушки не любят! Сижу сочиняю письмо. Обращение во Всемирную лигу сексуальных реформ.

Это цитата из Ильфа-Петрова, если кто забыл. Из «Золотого теленка». А мы тогда знали.

Юрка ржет.

— Ладно, Паниковский! Не паникуй. Тебя некоторые девушки очень даже любят. Светка, например. Вот эта, беленькая. Ты ей понравился.

— Она меня отшила!

— Она просто стесняется, ты что! — Он глаза округлил и руками всплеснул. — Она мне сама только что сказала: «Какой этот Женя мальчик хороший, но какой-то робкий, зажатый!»

— Брось!

— Это ты брось, — говорит Юрка. — Давай допивай и иди ухаживай за девушкой.

Я допил водку из стакана. Потом, проходя мимо стола, еще хватанул коньяку и пошел искать ее по всей квартире. Смотрю, в прихожей одна девушка — та, что лишней оказалась, — сапоги надевает, а Юркина подруга с ней прощается этаким семейным тоном, прямо как законная жена со стажем, тю-тю-тю: «Мы так рады, что ты нас навестила!» Сунулся в одну дверь — там уже Боб на диване со своей. Сунулся в другую — там вовсе гардеробная. Открыл третью — вроде спальня Антонины Павловны, Юркиной мамаши. На кровати сидит эта самая Светка.

— Привет! — говорю.

— Еще раз здрасьте, — отвечает. — Сигареты принес?

Я выскочил, вернулся с пачкой сигарет и пепельницей. Чиркнул зажигалкой. Она спокойно выкурила сигарету, загасила окурок и вдруг обняла меня и поцеловала. Крепко и даже, я бы сказал, порывисто. Страстно, не побоюсь этого слова! Мы быстро разделись и — плевать на все! — покрывало скинули и под одеяло. В чистейшую хозяйскую постель! Хорошо было. Всё сделали. Полежали рядышком, отдохнули. Потом мне еще раз захотелось, но, видно, выпил много, возникли проблемы. Она меня быстро привела в готовность, и опять было очень хорошо, она целуется, стонет, бормочет — в общем, чувствую, девушка влюбилась!

С этим радостным чувством засыпаю, нежно обняв ее сзади за талию.

Просыпаюсь — девушки нет.

Натягиваю штаны, шлепаю на кухню. Там как раз Юрка Грунский воду пьет из чайника, прямо из носика. Время половина седьмого утра.

— А где Светка? — спрашиваю.

— Не знаю. — Он зевает. — Пойду еще подремлю. Воскресенье же.

* * *

Уходя, я спросил у Юрки ее телефон.

Позвонил тем же вечером. «Здравствуй, Света, это Женя». — «Кто-кто?» — «Ну кто, кто… Женя, мы вчера с тобой…» Бросает трубку. Я перезваниваю — трубку не берет. Я выждал час, снова звоню. «Светлана, ты почему говорить не хочешь?» — «Чего тебе надо?» — «Давай встретимся. Когда мы встретимся?» — «А шел бы ты!» — и снова бросает трубку.

Я на всякий случай позвонил Юрке, изложил ситуацию.

Он говорит:

— Черт знает. Придурь какая-то. Вожжа под хвост.

Ну, вожжа так вожжа. Хотя жалко. Хорошая девушка. Я уже было понадеялся на серьезные отношения. Я ей звонил еще раз десять — с тем же успехом.

* * *

Довольно скоро умирает Брежнев. То ли через год, если мы собирались прошлой осенью, то ли через полгода — если этой весной. Считая от события — ну, вы поняли.

Юрка Грунский на полном серьезе в конце ноября собирает у себя дома поминки по «лично дорогому». Он жуткий фигляр был, наш Юрочка. Был, был, увы- увы. В девяносто восьмом очень сильно задолжал под дефолт, удрал в Америку, а дальше непонятно. То ли там его достали, то ли он сидит ниже травы под чужой фамилией. В общем, нет его больше в нашей милой компании.

А тогда он был бодр и весел. Собирает поминки, стол ломится, ребят человек двадцать. Произносит как бы благодарственные тосты. Дескать, семья Грунских будет вечно благодарна лично дорогому Леониду Ильичу, который еще в пятьдесят девятом выдвинул нашего папочку на ответственную работу — но все это шамкающим брежневским голосом, «гэкая», чмокая, запинаясь. «Сиськи-масиськи».

Ну мы же все дураки, нам же по двадцать лет. Ну, по двадцать два. Нам хорошо, нам хочется смеяться!

Я Юрку спрашиваю через стол:

— А почему ты Светку не позвал?

Я-то рассчитывал увидеть ее на этой вечеринке. Как-то объясниться. Пусть бы она мне сказала, что я не так сделал. А Юрка Грунский посмотрел на меня и отмахнулся. В прямом смысле рукой махнул, вот так. Я, признаться, слегка обиделся.

Когда все разошлись, я остался и все-таки подловил его в коридоре.

— А теперь ты мне расскажи, что случилось.

— А то ты не понял.

— Ничего я не понял!

— Ну, раз ты сам просишь… — Юрка Грунский отвел меня в комнату, в мемориальный, так сказать, кабинет его папаши. На стенах разные памятные фото. Брежнев, Курчатов, еще какие-то непонятные деды с золотыми звездами. — Садись на диванчик, не падай. Какой ты, братец, все-таки тупой.

Зачем-то снял пиджак и рубашку. Остался в одной майке.

— Ты чего обнажаешься? — спрашиваю.

— Потому что ты тупой. Но при этом, скорее всего, ты благородный. И захочешь мне бить морду.

— Когда? — невпопад спросил я.

— Когда я скажу, что это я Светку заставил тебе дать. Понял? — И повторил, будто диктовал: — Я. Ее. Заставил. Тебе. Дать. Потому что ты был такой грустный- грустный, и мне стало тебя жалко-жалко! — Он усмехнулся ласково, но чуточку презрительно. — Я, конечно, гад, подлец, подонок, да? Но бить мне морду все равно не надо, — тут Юрка Грунский поиграл мышцами, — потому что я тебя вырублю одной левой. А если правой, то совсем. Это причина номер один.

У него на самом деле были жуткие мускулищи. Я раньше как-то не обращал внимания или не видел его без рубашки. А тут просто струсил от таких мослов и шаров, честно скажу.

— Причина номер два, — засмеялся Юрка, видя мой испуг. — Ты ведь воспитанный человек. Вот ты съел пирожное в моем доме. Кстати. Она тебе сосала?

Я машинально кивнул.

— Вот! — сказал он. — Это я ей велел.

— Ты гад, — сказал я.

— Я так и знал! — хохотнул он. — Ты съел очень вкусное пирожное, а вместо «спасибо» хочешь плюнуть в тарелку. А это свинство.

Я сидел совсем огорошенный, а Юрка продолжал:

— Но ты не переживай. Я ее не бил, не делал больно. Боже упаси! Пальцем не прикоснулся. Я просто убедительно попросил. Ну хорошо, пригрозил. Но пригрозил, что называется, вообще. Я не намекал ни на какой компромат. Нет у меня на нее компромата! И на ее родителей — тоже нет! Откуда? И нет у меня возможности потом ей жизнь испортить, базар-вокзал, фанера- фикус, ну кто я такой? Папа умер сто лет назад, а если бы я его попросил, дескать, сделай говна одной моей знакомой — он бы меня не понял. А понял бы — убил бы на месте из именного золоченого пистолета. Потому что благородный человек. Я, к сожалению, не в него получился, — вздохнул Юрка и почесал свои кошмарные бицепсы.

Помолчал и продолжил:

— И тем более я не говорил там, к примеру, «убью» или «нос сломаю». Только типа «веди себя хорошо, а то потом сама пожалеешь», «а то локти кусать будешь», «ты ведь меня знаешь» и тэ пэ. Это в суде не проходит. Неопределенные угрозы не считаются. Разъяснение пленума Верховного суда. Вот какой я гад, подлец и негодяй. Самое главное, «веди себя хорошо!».

* * *

Ах эти замечательно скользкие и мерзкие слова — «веди себя хорошо!». Слушая этот рассказ, я вспомнил эпизод из повести Юрия Трифонова «Долгое прощание».

Известный драматург Николай Смолянов хочет предложить свою любовницу, актрису Лялю Телепневу, некоему очень большому человеку, товарищу Агабекову. Приходит с нею к нему в гости на какой-то домашний праздник, все пьют-веселятся, потом он пропадает ненадолго, «уехал за товарищем, скоро вернется». Долго не возвращается. Гости уже разошлись. Она сидит с Агабековым. Тот в кабинете прилег на диван, жалуется на жизнь, на работу, пытается взять ее за руку.

«Вдруг — звонок телефона в большой комнате. Николай Демьянович слабым голосом, едва слышно сквозь треск — из автомата — сообщил, что застряли в Замоскворечье, сели в кювет, машин нет, никто не вытащит до утра.

— Ты уж меня извини, переночуй там, у Александра Васильевича, а утром я тебя заберу. Только веди себя хорошо. Слышишь? Веди себя хорошо!»

Вот это «веди себя хорошо»! Сделай что просят. Но потом в ответ на все упреки — что, мол, хотел меня подложить под важного человека, говорил, чтоб я «вела себя хорошо», — можно выпучить глаза: «Да ты что? Я же наоборот, в смысле, если он приставать начнет, то ни-ни! Чтоб вела себя хорошо, как нормальная порядочная женщина!»

Ляля Телепнева, услышав это «веди себя хорошо», сразу же ушла:

«Хозяин дома пытался уговорить, даже вскочил с дивана с неожиданной живостью. Куда? Что случилось? Не отдавал сумочку. Нет, нет, должна идти непременно. Но почти два часа ночи! Ничего, есть такси. А если вызвать домой? Нет, нет. Нет, нет, нет! Нет, исключено, совершенно невозможно. Сумочку — на память. Бегу, бегу, извините, большое спасибо».

* * *

Меж тем Евгений Васильевич Н. продолжал пересказывать свой тогдашний разговор с Юркой Грунским:

— Самое главное, «веди себя хорошо!», — еще раза три повторил Юрка. — Кто докажет, что это значит что-то плохое? Может, я как раз наоборот имел в виду? Типа, «не давай кому попало». Не, ну скажи, я правда гад?

— Но почему она тебя послушалась?

— Уважает! — хохотнул Грунский. — Мы с ней были когда-то, кстати говоря. Недолго. Полгодика. Или даже меньше. Возможно, она это сделала отчасти даже назло мне.

* * *

— Потом я все-таки ее настиг, — сказал Евгений Васильевич. — Я ее долго искал. Не знал ни адреса, ни фамилии, ни где учится. Для меня найти ее и поговорить с ней стало навязчивой идеей. Все случается случайно. Я случайно увидел ее на улице, лет через пятнадцать, считай, в девяносто шестом. Бросил все дела и пошел за ней. Потом следил за ее домом. Потом поймал ее, представляете себе, как настоящий насильник — в лифте.

— Света, прости меня, — попросил я. — Я не виноват. Я ничего не знал. Юрка мне ничего не сказал, клянусь. Я думал, что все на самом деле.

— Я это поняла, — сказала она.

— Но как?

— По глазам, по лицу.

— Там было темно.

— Все равно. По голосу, по всему.

— Почему ты мне не сказала, что тебя заставляют? Не шепнула? Не заплакала? Разве бы я не понял? Я бы понял.

— Не знаю, — сказала она. — Как-то так.

— Жалко, — сказал я.

— Не знаю. Главное, ничего уже невозможно. Ну, все.

Она убрала мою руку с кнопки «стоп», нажала на первый этаж. Двери раскрылись. Я вышел, она сказала мне «пока» и поехала наверх.

* * *

— Вот такое, если можно так выразиться, «изнасилование через третье лицо», — продолжил Евгений Васильевич после небольшой паузы. — Юрка Грунский не насиловал, он произнес какие-то туманные неопределенные слова. Я тоже не насиловал, наоборот — меня обнимали-целовали. А изнасилование все-таки было! Удивительная коллизия, я же говорю.

— Да, — подал голос какой-то казуист. — А вот скажите, — обратился он к Евгению Васильевичу, — а может ли быть такая же история с женщиной?

— В смысле?

— Женщина занимается сексом с мужчиной, ей кажется, что он на самом деле ее любит, хочет, жаждет, а потом выясняется…

— Что выясняется? — поморщился Евгений Васильевич.

— Что он это все делал под давлением обстоятельств. Или под чьим-то личным давлением.

— Какой вы, однако, формальный, — усмехнулся Евгений Васильевич и добавил: — Я бы не отказался от рюмки коньяку.

Семья и школа

ах, эти ножки!

В наш класс, 9-й «А» школы № 7 Центрального района, второго сентября пришла новая девочка. Лена Фарафонтова. Маленькая, худенькая такая крыска с сивыми волосенками, забранными в тощий хвостик. Ну, серый форменный пиджачок. Блузочка с красным шнурочком; шнурочек бантиком повязан. Юбка с красным галуном. У нас отличная школьная форма, дизайнерская; но на этой Лене все сидело криво и косо. Видно, она всю жизнь проходила в трикотажных свитерках и нормальную одежду носить не умела. Ну, что еще? Ноги голые, потому что тепло. Носочки. И кроссовки застиранные вместо форменных туфель.

Пришла на второй урок, между прочим. Встала у двери и сказала:

— Здрасьте, я Лена Фарафонтова, мы переехали, и я теперь с вами буду учиться. А где можно сесть?

Даша Филонова встала со своей первой парты, подошла, осмотрела ее всю с головы до ног и обратно. Она была у нас самая главная. Альфа-альфа. Самая красивая. Тоже в форме, кстати говоря. Но как на ней смотрелось! Как в журналах или в кино. Она была дочка дяди Васи Филонова, нашего местного олигарха. Он держал все продуктовые, три сети: «Изумруд», «Лилия» и «Монетка». Для богатых, для нормальных и для тех, кто экономит. И еще у него были мебельная фабрика и речной порт.

Дашка, значит, подошла к ней и говорит:

— Это что за овца отстойная?

А та отвечает, губы дрожат:

— Мы переехали, и вот меня, значит, к вам в класс записали… Где можно сесть?

— Твое место — у параши! — Дашка говорит. — А лучше в колледж, на ткачиху.

И смотрит на нее и ржет.

Тогда эта Лена Фарафонтова вдруг отходит на полшага и ногой бьет Дашку прямо в грудь. Дашка падает, а Лена еще ей по животу добавляет. Мы все прямо языки проглотили. А она подошла к Дашкиной первой парте, вышвырнула оттуда ее портфель, смахнула на пол ее тетрадки и ручки и села на освободившееся, так сказать, место.

Ни слова больше не сказала.

Дашка подхватила свои вещички — и в дверь.

* * *

Вечером того же дня Дашкин папаша, дядя Вася Филонов, пришел в ресторан «Тютчев» на главной улице. Видит: за столиком Фарафонтов сидит, вроде ужинает. Он знал Фарафонтова — не лично, а вообще. Это был какой-то некрупный чинарь в Заречной управе. Подошел к нему, чтоб убедиться на всякий случай.

— Ты, что ли, Фарафонтов?

— Я, — говорит тот. — Чем могу служить?

— Это твоя секелявка сегодня в нашу школу пошла?

— Да, — тот вежливо отвечает. — Мы, видите ли, переехали. Раньше жили в Заречном районе, а вот теперь, значит, в центре живем. Ну и девочка, соответственно, перевелась. Хотя не хотела. Знаете, менять коллектив для ребенка тяжело, сами понимаете…

— Заткнись, — перебил Филонов. — Я, знаешь, крови не хочу. Дети, все такое. Но край надо знать. Я так решил: ты свою мокрощелку сам сдай ментам. За хулиганство. Прямо вот сейчас иди и сдавай. А не сдашь — я тебя, сука, закопаю!

И кулаком вертит у него перед носом.

Вдруг налетают четыре лба, двое резко вырубают охранников дяди Васи Филонова, а двое ему самому больно заламывают руки и нагибают перед Фарафонтовым. А тот достает из кармана визитку и сует ему под нос.

Блин! А там написано: Фарафонтов Николай Сергеевич, ответственный координатор уполномоченных служб.

— Раскрой рот! — И Фарафонтов пихает Филонову свою визитку прямо в пасть. — Жуй! И глотай!

Тот жует. А куда денешься?

— Проглотил? Все понял? Молодец, — говорит Фарафонтов. — Пускай твоя дурочка извинится перед моей дочерью. Прямо вот завтра, громко, перед всем классом, и забыли. Или посажу на десять лет с конфискацией. Твоя жена будет посуду в столовой мыть, а дочка в плечевые пойдет. Всё. Отпустите его, ребята, — это он уже охранникам.

* * *

На другой день на первой переменке Даша Филонова подошла к Лене Фарафонтовой и громко говорит:

— Извини меня, пожалуйста, Лена. Я была неправа. Я больше не буду. Прощаешь?

— Фигня вопрос, — говорит Лена. — Вылижи мне сейчас ножки при всех, и всё, забыли.

Снимает кроссовки, и носочки тоже, и закидывает голые ноги на парту.

А куда денешься?

Дашка ей лижет, а Лена командует:

— Так-так. Пальчики соси. Мизинчик пропустила. А теперь язычком между пальчиками, вот так… Вот так… Ого! А ты умеешь! Ну, ты просто класс! Ой-ой-ой… Ну еще чуточку… Ну всё, умница моя хорошая…

Поцеловала Дашку в щеку.

* * *

С тех пор они подруги не разлей вода.

И даже сказали по секрету одной девочке, что после школы поедут в Голландию оформить, так сказать, свои отношения.

Ожерелье и предсказуемость

об искусстве новеллы

Поговорим чуть-чуть о новелле. О моих рассказах с самыми неожиданными развязками все равно иногда говорят: «Ну, тут всё предсказуемо!» Вы знаете, очень часто в таких словах есть какая-то правда. Я бы сказал так: в новелле любая, особенно финальная «непредсказуемость» предсказуема сама по себе.

Так сказать, по определению жанра.

Когда в новелле О. Генри «Пока ждет автомобиль» юная красавица-аристократка исповедуется скромному клерку, любой читатель с минимальным читательским опытом — да просто жизненным опытом! — понимает, что сейчас будет какое-то qui pro quo, он окажется не тем и она не той. Почему читатель это понимает? Да хотя бы потому, что если бы девушка действительно была аристократкой и богачкой, а молодой человек — в самом деле клерком, то это было бы началом длиннющего слащавого романа. Страниц на двести самое малое. А тут всего четыре странички. А если все так и есть на четырех страничках, то зачем было огород городить?

Ведь даже в быту мы, слушая рассказ приятеля о субботней поездке на дачу, где он встретил кого-то (странного оборванного мужика; заплутавшего туриста; соседку, которая приехала к себе на дачу без мужа и ребенка), мы все время подстегиваем рассказчика: «Ну и что? а дальше? а что она? а ты? и что потом?» — а если выясняется, что «потом ничего», мы разочарованы. Зачем все это рассказывать, если не произошло ничего интересного, неожиданного? Но когда что-то неожиданное происходит, мы невольно, совсем не желая обидеть рассказчика или автора новеллы, восклицаем: «Я так и знал!» или: «Ой, как все предсказуемо!»

Давайте вспомним знаменитый рассказ Мопассана «Ожерелье».

* * *

Скромный чиновник Луазель скопил четыреста франков на покупку охотничьего ружья. Но отдал эти деньги на платье Матильде, своей красавице-жене, — пойти на бал. Вдобавок она взяла у богатой подруги, госпожи Форестье, бриллиантовое ожерелье. Она блистала на балу — кажется, сам министр заметил ее…

А по дороге домой Матильда потеряла ожерелье.

Нашли почти точно такое же в ювелирном магазине. Тридцать шесть тысяч франков! Муж назанимал денег, где только можно было. И где нельзя тоже, у ростовщиков, под ужасные проценты. Супруги Луазель начали упорно и медленно отдавать долг, отказывая себе во всем. Через десять лет они выплатили все. Матильда подурнела и постарела, стала жестче, грубее, как бывают хозяйки в бедных семьях.

Однажды она встретила на улице госпожу Форестье и рассказала всю эту историю.

— Вы купили новое ожерелье взамен моего? — изумилась Форестье.

— Да! А ты так ничего и не заметила? Они были очень похожи!

Она улыбнулась торжествующе и простодушно.

Госпожа Форестье схватила ее за руки.

— Бедная моя Матильда! Ведь мои бриллианты были фальшивые! Они стоили самое большое пятьсот франков!

* * *

Вот так заканчивается эта классическая, очень трогательная новелла о жестокой судьбе, о мелких случайностях, которые правят миром.

У новеллы «Ожерелье» есть два родовых качества этого жанра. Если угодно, два недостатка.

Первый недостаток — это та самая пресловутая предсказуемость, возникающая сама по себе. Что-то должно случиться. Потому что без горького финала с фальшивым ожерельем получается бессмысленный рассказ ни о чем. Одолжила, потеряла, раздобыла денег и отдала. Ну, в крайнем случае с плоской моралью: нехорошо быть растеряхой, а честно отдавать долги — хорошо. Но уверен, что в любом воспитательном журнальчике его бы забраковали: скучно, неинтересно. Так что читатель ждет резкого финала, и при этом с языка рвется: «Я так и знал!»

Второй недостаток — это некоторое неправдоподобие. В чем оно? В поведении героев этой новеллы. Оно строится на их нереальной наивности, нереальной гордыне и нереальной скрытности — что странно для молодого, нацеленного на карьеру мужчины и его юной, стремящейся к удовольствиям жены. Это какие-то герои сказок! Какие-то средневековые персонажи! Ведь это же реальные, почти современные люди (всего-то 1880-е годы), это парижане! Чтоб такие люди не сказали: «Дорогая Форестье! Мы потеряли твое ожерелье! Мы отдадим тебе все до сантима, только скажи, сколько оно стоит. И подожди месячишко, пока мы соберем деньги!» И все бы сразу разрешилось. Форестье бы сказала правду, добывать бы пришлось всего пятьсот франков, а не тридцать шесть тысяч. В семьдесят два раза меньше! Долг можно было бы отдать не за десять лет, а за два месяца!

Но тогда не было бы никакой новеллы. Просто случай из жизни двух подружек.

* * *

Но вернемся к финалу этой новеллы Мопассана.

«Госпожа Форестье в волнении схватила ее за руки.

— О, бедная моя Матильда! Ведь мои бриллианты были фальшивые! Они стоили самое большое пятьсот франков».

Ну а дальше-то что? Так они и остались стоять посреди Парижа?

Нет, конечно!

У этой новеллы вполне может быть новеллистическое продолжение.

Вот такое:

* * *

Форестье схватила Матильду за руку и повела к себе. Она усадила Матильду в кресло и вытащила из комода черный атласный футляр. Тот самый! Матильда огрубевшими пальцами раскрыла его — и зажмурилась, ослепленная радугой бриллиантов, и заплакала, вспомнив тот бал и эти десять лет.

— Теперь это ожерелье стоит самое малое сорок, а может, и пятьдесят тысяч франков, — говорила Форестье, обнимая Матильду. — Это твои деньги, моя бедняжка, твои!

Подруги побежали к ювелиру.

Ювелир пожевал губами и отложил увеличительное стекло.

— Пятьсот франков, мадам, — сказал он.

— Как? — вскрикнули Форестье и Матильда.

— Неплохая подделка. Где и когда вы это купили? В марте 1874 года? В Пале-Рояле, у Флавиани? О, мадам! Вы разве не читали газеты? Это была афера десятилетия! Этот Флавиани продавал подделки. Осрамил наше сословие! Сейчас он на каторге, слава Создателю… Будете продавать?

Они вышли из ювелирного магазина.

— Пятьсот франков все равно твои, — сказала Форестье.

— Спасибо. — Матильда взяла деньги и быстро пошла по улице.

Вечером, когда ее муж пришел со службы, его ждал роскошный ужин: половина зайца, грушевый пирог и бутылка хорошего вина.

— В чем дело, Матильда? — удивился он.

— Мне отдали старый долг. — Она протянула ему пачку ассигнаций. — Вот, ты давно хотел купить себе ружье.

* * *

Вывод: хорошая новелла может быть продолжена именно как новелла. Сюжет может — даже должен! — преподнести нам новую «ожидаемую неожиданность».

Ибо будет скучно, если все получится так, как расположила в уме добрая Форестье: ну получила Матильда назад свои тридцать шесть или даже сорок, даже пятьдесят тысяч. Приоделись они с мужем. Сменили квартиру. Наняли служанку. Отложили на старость. Получается нравоучительная повесть для девиц под названием «Матильда, или Вознагражденная добродетель».

Фу, как скучно! А вот если брильянтовое ожерелье, ради которого Матильда с мужем горбатились целых десять лет, истратили свою молодость, вдруг оказалось фальшивым — ого! Вот это финал. Но тоже как будто бы «предсказуемый».

А что дальше?

Да что угодно! Вот, например.

* * *

Через месяц господин Луазель купил за четыреста франков не просто легкую двустволку для утиной охоты, а тяжелое ружье с длинным стволом и массивным прикладом.

— Что это за артиллерия? — удивилась Матильда.

— Хочу поехать в Алжир поохотиться на львов!

На самом деле он узнал, что в Алжире, в старой арабской крепости, находится каторжная тюрьма, где влачит свои дни мошенник-ювелир Флавиани. Уже скоро его срок окончится, он выйдет на волю. Он вряд ли возвратится в Париж, а поселится где-то там же, в Алжире, у моря. Нищий, но уже как будто бы честный обыватель. Бывший преступник, который искупил свою вину.

От таких мыслей у Луазеля кровь приливала к голове. Он не мог простить этого человека, который украл их последнюю надежду на обеспеченную жизнь. Луазель все разузнал у знакомого репортера. Каждое утро каторжники выходят на работы в каменоломню. Они идут, сопровождаемые ленивым охранником, по пересохшему дну реки; вокруг громоздятся скалы. Там спрячется Луазель и подстрелит его.

В роковой миг у Луазеля не хватило духа спустить курок, но в каменоломне он подошел к изможденному старику и рассказал ему всю свою историю.

— А теперь выслушай меня, — сказал Флавиани. — Я виноват не только перед тобой, продав тебе фальшивые бриллианты. Два десятка человек было обмануто мною, включая тебя. Колье, серьги, подвески, ожерелья, перстни… Зачем я это сделал? Наверное, ты уже догадался. Женщина! Женщина, молодая и прекрасная, которую я любил больше жизни, а она любила мои подарки. Моих честных заработков не хватало — она хотела все больше и больше. Я купил ей дом, обставил его модной мебелью, я давал ей деньги на платья и украшения, присылал ей корзины деликатесов, нанимал слуг и экипаж. Но когда меня арестовали, она не пришла посетить меня в тюрьме. И не ответила ни на одно из моих писем с каторги. Я истратил на нее ровным счетом полмиллиона франков. Из этих денег тридцать шесть тысяч — твои. Дай лист бумаги, я напишу ей записку.

С трудом сжимая карандаш в грубых руках каменотеса, со сбитыми ногтями на пальцах, — Луазель вспомнил, что когда-то это были тонкие, ловкие пальцы ювелира, — старик написал:

«Жанна! Если в тебе осталась хоть капля совести и страха Божьего, продай что-нибудь и возврати подателю сего 36 000 франков, ибо я обокрал его ради тебя. Когда-то любимый, а теперь забытый тобою, но до сих пор обожающий тебя Пьер Флавиани».

Сложил записку вчетверо и надписал сверху:

«Париж, шоссе д’Антен, рю Монтескье, 14. Мадам Форестье».

* * *

Но если Луазель все-таки постарается вытрясти из Жанны Форестье эти деньги — то получится уже роман.

Защита животных

мы беззаветные герои все

Там был треугольник как будто любовный. Женщина лет сорока пяти, влюбленный в нее пожилой сосед — и внезапно поселившийся в этой квартире студент, красивый и умный парень чуть за двадцать. Женщина в него влюбилась. Старик страдал. Парень не знал, что ему делать. С одной стороны, она еще вполне и смотрит на него с обожанием. С другой стороны, старика жалко: для него эта дамочка — смысл жизни, он дарит ей подарки, помогает по хозяйству, делится едой — поскольку все происходило в скудные послевоенные годы…

* * *

Была ночь.

Ника лежала в постели, смотрела в потолок и вспоминала какую-то старую советскую повесть. Она ее прочитала случайно, лет двадцать назад, когда жила у бабушки на даче. Спала на втором этаже в мансарде с сильно скошенной крышей, и еще там были дощатые полки, на которых напиханы старые журналы. От бумаги пахло особым влажно-клейким запахом книг, которые зиму проводили на морозе, летом отогревались, а потом мерзли снова, и так без счету сколько раз. От матраса пахло сеном. От стен — едва оструганной сосной. От лампочки — горелым эбонитом. Ника лежала и читала.

Там, в этой повести, настала роковая ночь, когда этот парень совсем истомился и уже собрался встать и пойти к той женщине в соседнюю комнату — он даже слышал, как она тихонько ворочается в постели за стеной, как будто бы напоминая о себе, — но вдруг вспомнил этого несчастного влюбленного старика и написал гвоздем на обоях: «Если ты человек!» Он решил: «Если я человек, а не похотливое животное, то я останусь в своей комнате. Не буду ради нескольких сладких ночей ломать жизнь этим немолодым людям».

На Нику в ее четырнадцать лет это произвело огромное впечатление. Быть человеком, а не животным — как прекрасно! Она получала особое, ни с чем не сравнимое удовольствие, когда «давила животное в себе» — так она это называла.

* * *

«Но непонятно, — думала она уже сейчас, — правильно это было или нет. Конечно, да, правильно. Но вот вопрос, — думала она, — легче мне стало жить? Чего я достигла, давя животное в себе? И что потеряла, проморгала, выпустила из рук?»

Впрочем, неважно.

Сейчас она лежала в постели, прислушиваясь к тишине в квартире и понимая, что ее внутреннее животное вылезло из своей норы и не хочет слушаться свою хозяйку.

Ника гладила себе живот. Писала на себе те самые слова. Царапала их пальцем, острым ногтем — от самого верха до самого низа, от нежной ямочки на горле до жесткой шерстки на лобке: «Если я человек!» Восклицательный знак заезжал в опасное место. Ника вздрагивала, закидывала руки за голову и заставляла себя не прикасаться к собственному телу.

«Я — человек! — думала она. — Я справлюсь со своим животным!»

Но потом, стиснув ноги до боли в лодыжках, начинала думать чуть по-другому. Более резонно и даже, извините, диалектично.

Я человек. Но человек состоит из нескольких частей. Из трех самое маленькое.

Интеллект — это раз. Я умная и образованная женщина. Я знаю английский почти свободно и французский неплохо. Я люблю логику. И простую, аристотелеву, и математическую. Парадокс Рассела, теорема Гёделя и все такое. Кажется, я нарочно отвлекаю себя от низменных мыслей, — и Ника левой рукой сбросила правую с собственного живота. «Фу!» — гневно шепнула она своей руке. Философию тоже люблю и знаю. Особенно Платона. Всякая душа бессмертна. Начало не имеет возникновения. Из начала возникает все возникающее, а само оно ни из чего не возникает.

Эмоции — это два. Душа бессмертна, вечна и трепещет в эмпатии, думала Ника. Я умею сочувствовать, любить всей душой. Умею жалеть и помнить. Я любила Колю Антипова, он был талантливый и добрый, он спился, я не хотела его бросать, он сам ушел и потом умер, но я все равно его помню и люблю. Я и бабушку, царствие небесное, люблю! Хожу к ней на могилу три раза в год. День смерти, день рождения и на Радоницу.

Но интеллект и душа — еще не все. В человеке есть еще и животное. Биология. Сердце, легкие, печень, почки, кишечник, половые органы. Лейкоциты, эритроциты и, главное, гормоны! Гормоны, и нет им закона! Все равно, какой у тебя острый интеллект, какая у тебя тонкая и нежная душа — у тебя все равно есть всё вот это. В полном наборе!

«Так что ты всё равно животное, животное! — думала Ника. — Животное!»

Но вот вопрос: нужно ли давить это животное в себе? Ведь есть же общества защиты животных. Есть даже законы о защите животных. Жестокое обращение с животными запрещается. Пнешь собачку или выкинешь попугайчика на мороз — тебя могут запросто привлечь! Оштрафовать. А если ты специально, долго, жестоко издеваешься над животным — могут даже арестовать и посадить! В особо жестоких случаях — от трех до пяти лет.

«А вот это постоянное, упорное, издевательское подавление животного в себе? — со смесью отваги и злости подумала Ника, теперь уже привольно и бесстыдно поглаживая свое тело, от горла до лобка и обратно. — Разве это не преступление перед собственным животным? Конечно! А как же иначе! Преступление, мучительство! Нет уж, все, хватит!»

Она сбросила одеяло и встала с постели.

Секунду подумала, накинуть ли халат. Нет. Незачем! Голая вышла из комнаты в темный коридор. Прислушалась. Шагнула вперед, в темноту.

* * *

Отворила дверь на кухню.

Включила свет. Быстро зажгла плиту. Плеснула на сковороду немного масла.

Повернулась и раскрыла холодильник. Вытащила большой непочатый батон докторской колбасы. Ловко взрезала оболочку, оттянула ее, обнажив розовый конец, — и, глотая слюну, на весу отхватила от него четыре кружка. Кинула на сковороду, подождала минуту и разбила туда два больших бежево-коричневых яйца.

Уругвай

любимая верная школьная

Последние два года Анна Николаевна чувствовала себя все хуже и хуже. То кашель, то живот, то голова, то поясница, головокружения, ночные страхи с пульсом под сто, а вот теперь начала болеть грудь. Загрудинные боли, как при стенокардии. Она ходила к врачам, делала обследования. Врачи говорили, что анализы неплохие, а всё это — от погоды или от нервов. Анна Николаевна поняла, что от нее скрывают правду. От этого ей стало еще хуже.

Она часто оставалась в постели на полдня, возвращаясь после завтрака под одеяло. Читала книгу, потом откладывала, начинала мять себе живот и груди, искала опухоль, прислушивалась к болям в разных местах еще совсем молодого тела и думала, как это несправедливо. Ведь она действительно была еще совсем молода, ей было всего сорок два года!

Особенно обидно было, что муж был ее на целых семнадцать лет старше! Ему только в будущем году исполнялось шестьдесят. Но он был очень подтянутый, крепкий, спортивный и дьявольски трудолюбивый. Он зарабатывал кучу денег в своем архитектурном бюро и принципиально не допускал жену до кухни и швабры. У них была приходящая помощница, два раза в неделю. А в другие дни он сам разогревал готовые супы и котлеты из дорогой кулинарии.

Кроме заказов по интернету, Анне Николаевне ничего не приходилось делать. Работала она в редакции полудохлого литературного журнала, ходила ту- да по четвергам с двух до шести — исключительно, как она сама выражалась, «проветрить мантильку». Журнал был бедный, и она официально отказалась от зарплаты — доходы мужа позволяли. Тем легче ей было пропускать эти четверги, когда она себя плохо чувствовала. А плохо себя чувствовала она уже полгода, наверное.

Она лежала в постели, поставив на колени ноутбук, вполглаза читала очередной бездарный роман, красила желтым самые вопиющие пассажи и думала о своем муже. Она любила его и жалела, что ему так не повезло. «Вот ведь, женился на молоденькой! И как налетел! Такая развалюха…» — с горькой иронией шептала она сама себе. Она точно знала, что скоро умрет. А после ее смерти в эту квартиру въедет какая-нибудь дрянь. Или еще хуже: муж запьет от тоски. Потому что он ее очень любил, сидел у нее в ногах, когда она хворала, поил ромашковым чаем, давал микстуру с ложечки. Она закатывала глаза и говорила: «Мне не дышится!», а он шептал: «Анечка, только не покинь меня, умоляю, я без тебя погибну…»

* * *

Однажды днем, когда мужа не было дома, Анна Николаевна почувствовала себя совсем плохо. Скорую вызывать не хотелось, потому что непонятно, что сказать. Голова? Сердце? Острый живот? Да нет же! Мне просто плохо! Я просто умираю! Но так говорить нельзя. Еще психовозку пришлют, ну их.

Тогда она из последних сил позвонила любимой и верной школьной, а потом студенческой подруге Наташе. Наташа была незамужняя женщина со взрослой дочерью, которая два года назад вышла замуж в Уруг- вай. Наташа ее родила на втором курсе то ли от соседа по лестничной клетке, то ли от девятиклассника, который приходил на кружок по лингвистике. Так и говорила, что не помнит.

— Тусик, — сказала Анна Николаевна. — Тусик, я умираю.

— Брось, — ответила Наташа. — А хочешь, приеду вечером? Винца привезу, а?

— Не в том дело, — простонала Анна Николаевна. — Послушай меня. Слушай меня внимательно. Когда я умру, не оставь моего Сашеньку… Прошу тебя. Умоляю.

— В смысле? — Наташа и в самом деле не поняла.

— Он такой хрупкий, такой беспомощный. Много денег, но никаких реальных навыков жизни. Он сопьется в одиночестве. Его охмурит какая-нибудь курва. Перепишет на себя квартиру и дачу и выкинет его из дому. А он пожилой! Тусик, умоляю тебя, когда я умру, ты выходи за него замуж… Вот сразу! Как сорок дней пройдет, переезжай… Даже как девять дней… Вообще не жди, сразу после похорон… Или даже до!

— С ума сошла!

— Ты-то хоть меня не предавай! — зарыдала Анна Николаевна. — Обещай мне!

Наташа поняла, что тут лучше не спорить.

— Да, Нюсик, — сказала она. — Хорошо. Обещаю. Даже вот прямо клянусь.

* * *

Закончив разговор, Наташа покрутила пальцем у виска, потом вытянулась на старом плюшевом диване; тренькнула пружина.

Она посмотрела в окно, где торчали трубы ТЭЦ и висели провода ЛЭП. Потом — на низкий потолок с незакрашенной протечкой от соседей. На мебель — белый икеевский стеллажик и бабушкин полированный трехстворчатый шкаф. Вспомнила дочь, которая никогда не приедет из этого Уругвая: «Да, понимаю тебя, девочка моя, от такой унылости хоть куда сбежишь, хоть с кем…» Подумала о подруге Нюсе, она же Анна Николаевна, о ее муже, архитекторе. Он был красивый, почти совсем седой, с косичкой как у Карла Лагерфельда. Наташа вспомнила — прямо будто глазами увидела — их квартиру в новом доме, в тихом переулке недалеко от Донского монастыря; она бывала у них не так уж редко, два-три раза в год самое маленькое; Нюсик и в самом деле любила Тусика, не зря же она сделала вот такое удивительное предложение… Да, у них было красиво, просторно, и вид из окна совсем другой: деревья и вдали — купола.

Потом раскинула руки, подняла ноги кверху. Сделала «березку», потом «велосипед». У нее почти совсем не было живота. Потом она сняла шерстяные носки. Поглядела на свои ноги, взяла телефон и позвонила в соседний салон красоты, записаться на педикюр.

Педикюрша была свободна в семь вечера.

* * *

Пока Наташа сидела, погрузив ноги в пластмассовую ванночку с горячей мыльной водой, и слушала по радио какие-то песенки, прикрыв глаза и ни о чем не думая, ни о чем, кроме того, что ей мягко и приятно стопам и пальцам, — пока она так сидела, Анна Николаевна встала с постели, поправила подушку и одеяло и пошла на кухню.

Нажала клавишу на электрическом чайнике. Достала из холодильника кусок сыра бри. Положила на кусок пумперникеля, предварительно разогрев его в микроволновке. Чайник вскипел. Она сунула в чашку пакетик «Моргентау», налила кипятку и подумала, что, может быть, у нее все болит вот от этого жранья деликатесов на ходу. Вот бы сварить овощной супчик, сделать бефстроганов с картофельным пюре… Но уже поздно учиться вести хозяйство как нормальная женщина. Тем более что Саша не любит всю эту домашность, это он ее приучил не обедать, а перекусывать.

Кстати, времени уже половина восьмого, где он?

Анна Николаевна поплелась в спальню за мобильником и только взяла его в руки, как он зазвенел и высветился портрет мужа.

— Саша! — сказала она жалобно. — Ну где же ты?

— Анна Николаевна, — сказала секретарша. — Вы только не волнуйтесь…

— Что?! — закричала она и заплакала.

Секретарша, давясь словами и сама чуть не плача, ей все объяснила.

Анна Николаевна вдруг почувствовала себя совершенно здоровой. Ей даже самой стало странно. Нет, нет, она была потрясена, поражена и раздавлена, она обливалась слезами горя и ужаса — но у нее ничего не болело и не было этого жуткого страха, что она вот сейчас умрет. От этого было еще страшнее.

* * *

В заднем кармане Наташиных джинсов зазвонил мобильник. Слегка извернувшись — педикюрша как раз обтачивала ей левую пятку, — Наташа вытащила телефон.

— Тусик! — услышала она рыдания Анны Николаевны. — Тусик, родненький, приезжай скорее! Он… Он умер!

— Что?

— На работе. Инфаркт. Приезжай, миленькая. Ты у меня одна осталась…

— Сука!!! — вдруг заорала Наташа и так топнула ногой в ванночке, что мыльные брызги попали педикюрше на пластмассовую прозрачную маску, в которой она работала. — Сука, в гроб вогнала мужика своими хворобами! Психичка!

Нажала отбой и сунула мобильник в карман.

— Ктой-то здесь психичка? — возмутилась педикюрша, отирая капли с маски.

— Все, не надо ничего! — Наташа выдернула ногу из ванночки.

— Как скажете, — пожала плечами педикюрша. — Однако оплачено.

— Да, да, — сказала Наташа. — Извините, пожалуйста.

Снова сунула ногу в уже не горячую воду, снова прикрыла глаза.

Попыталась вспомнить квартиру Анны Николаевны и ее теперь уже покойного мужа, вспомнить вид из окна, который она на миг возмечтала своим — но не получилось. Умом все помнила, а перед глазами не вставала прежняя картина.

В Уругвай, что ли, двинуть?

В метро две девушки встречаются на платформе

из подсмотренного и подслушанного

и вскакивают в вагон.

У обеих в руках толстенные пачки чего-то распечатанного и с трудом запихнутого в прозрачные папки.

— У тебя что? — спрашивает одна.

— Мелетинский.

— И как?

— Ничего пока не поняла. А у тебя?

— У меня Юнг. На шестой странице отпала совсем. Но до шестой вроде все нормально.

Девочки! Милые, дорогие, чудесные, прекрасные! И Мелетинского поймете, и Юнга преодолеете, и будет вам счастье!

Две женщины беседуют о мужчинах и о себе

— Ни за что не приняла бы назад мужа после измены, — говорит одна.

— Прямо после любой измены?

— Ну не после всякой, конечно. Мелочь не считается. После громкой измены. После бурного романа на стороне. О котором все знают и говорят. Нет уж. Не понимаю женщин, которые прощают. Нет в них брезгливости.

— Зато в них есть чувство победы! — смеется вторая. — Это ведь как отбить у врага временно оккупированную территорию!

Девушка рассказывает о своем новом

«молодом человеке». Подруга ее спрашивает:

— А кто он по профессии?

— Даже стесняюсь сказать. Колдун.

— Ух ты! Наверное, богатый?

— Нет. Потому что он честный колдун.

Соперницы

сценарий короткометражного немого фильма

Комната, не очень маленькая, но тесно заставленная мебелью. Раскладной диван, круглый стол, у окна письменный столик, над ним книжные полки. Буфет. Платяной шкаф. Зеркало-трюмо. На подзеркальнике стоит женская косметика. Женские тапочки на тощем коврике.

Третий этаж. В раскрытом окне — ветки разросшихся деревьев.

За столом сидит молодой мужчина. Что-то пишет на ноутбуке.

Вдруг в окно запрыгивает незнакомая кошка. Мужчина машет рукой, чтобы выгнать ее в окно. Она перепрыгивает с подоконника на стол, со стола на шкаф.

Мужчина пытается ее согнать со шкафа. Она скачет по комнате. Он раскрывает дверь, шугает ее, чтоб она хотя бы выскочила в коридор. Никакого результата.

Он в бешенстве гоняется за ней по комнате. Время от времени она исчезает под шкафом, под диваном, за зеркалом, потом выскакивает снова.

Вот она садится на подоконник и начинает издевательски тереть мордочку лапкой. Он хватает женские тапочки и швыряет в нее. Кошка уворачивается, тапочки летят наружу. Он начинает пулять в нее женской косметикой — тюбиками помады, флакончиками духов. Тот же результат.

Он приближается к ней, протягивая руки, чтобы схватить и выкинуть прочь. Она шипит, скалит зубы и показывает когти. Он мечется по комнате, распахивает шкаф, хватает несколько женских платьев, бросается на кошку, закутывает ее в эти платья и выкидывает этот сверток из окна.

Вытирает со лба пот, прохаживается по комнате. Подходит к буфету, наливает себе полстакана коньяку, выпивает.

Кошка смотрит на него из веток дерева с той стороны окна.

Он захлопывает ноутбук, выпивает еще, ложится на диван.

Засыпает.

Открывается дверь, входит женщина. Видит, что мужчина спит.

Она снимает туфли, ищет тапочки. Тапочек нет. Снимает офисный костюм, босиком полуголая проходит к шкафу — там пусто. Оглядывается, видит, что на подзеркальнике нет ее косметики. Пытается растолкать мужчину. Он спит тяжелым пьяным сном. Она нюхает его дыхание — так и есть, напился.

Снова одевается в офисный костюм, у дверей надевает туфли и выходит, захлопнув дверь.

От этого звука мужчина шевелится на диване, сонно вертит головой, поворачивается на другой бок.

Кошка из окна впрыгивает в комнату. Со стола прыгает на диван, ложится рядом с мужчиной.

Он во сне гладит ее и улыбается.

Стилистика

все прочее — литература

Писатель Ермолаев не подписал обращение в защиту кого-то там незнамо кого — то ли вчера задержанных, то ли давно сидящих. Вообще-то он был человек добрый и сочувственный, всегда за демократию и закон против авторитаризма и произвола, и всегда подписывал разные открытые письма. Однако на сей раз отказался. Друзья удивлялись.

Но тут была смешная история: его книга позавчера вошла в шорт-лист премии «Новый Текст», а в попечительском совете были сплошь люди «оттуда», ну, вы понимаете. И еще глупая подробность: он был стипендиатом фонда Бунина, а это был целиком французский фонд. Ну, в смысле эмигрантский. Знакомый редактор в издательстве пошутил: «А на обложке напишем: „Антон Ермолаев — иностранный агент!“» Ермолаева передернуло, но он тут же забыл. А вот сейчас, когда ему позвонили и попросили подписать это чертово открытое письмо, вспомнил, и его передернуло еще сильнее.

Трусость? Страх, что не дадут премию? Не надо! Каждый человек имеет право на собственную позицию.

Ермолаев со странным чувством вспоминал знаменитую статью Достоевского, где тот уничтожал Фета за его «Шепот, робкое дыханье» на фоне общественных потрясений. Достоевский, впрочем, оговаривался: через тридцать или пятьдесят лет это безыдейное и несвоевременное стихотворение возведут на пьедестал шедевра. Это слегка утешало. Жаль только, что не увидишь глазами. Хотя если через тридцать, то ничего. А где тридцать, там и двадцать восемь, двадцать пять… пятнадцать…

* * *

Ермолаев понял, что нужна не тема, а стиль. Нужно возродить слог русской прозы. Сочинять так, чтобы форма сама становилась содержанием. И совсем не хотелось ни с кем обсуждать текущий, так сказать, момент. Впрочем, друзья теперь тоже не особо стремились с ним общаться. Получалась патовая ситуация: те, кого он любил и уважал, избегали его. А тех, что сейчас потянулись к нему, он привык презирать за дурной вкус и пресмыкательство перед властями.

Премию он получил, но не главный приз, а второе место. Серебряную, так сказать, медаль. Тоже неплохо. Но от политики отстранился твердо: не подписывал никогда и ничего, ни «за», ни «против», не входил ни в какие комиссии, редколлегии, фонды и правления, хотя приглашали.

Он шлифовал стиль. Добивался кружевной ясности. Описывал синие тени на мартовском снегу, пушистый иней на тонких веточках, озерную гладь в тумане, поцелуй на чердаке заброшенной дачи, горячий запах смуглых плеч.

«Подмораживало, — стучал на ноутбуке Ермолаев, сидя за столом под зеленой лампой. — Поросшие травой кочки по бокам лесной тропинки, вчера еще влажно-пружинистые, за ночь стали жесткими…»

Непонятный звук отвлек его: словно бы стук копыт о мостовую.

Ермолаев встал из-за стола, подошел к окну.

* * *

По жутко пустому переулку — куда подевались машины? где его собственный автомобиль, который стоял вот тут, под окном? — небыстро ехал конный в сизом мундире с красными лампасами. На веревке он вел за собой человека в распахнутом пальто. Тот едва поспевал, ноги его путались. Упал, лошадь протащила его несколько шагов. Веревка сильно натянулась. Конный что-то негромко крикнул. Человек приподнялся, встал на колени. Конный дал лошади шенкеля. Лошадь дернула, человек снова упал. Конный вытащил из кобуры револьвер.

Ермолаев зажмурился.

Услышал выстрел, как щелчок.

Открыл глаза.

Конный ускакал. Человек лежал на мостовой, уткнувшись лицом в булыжник. Из-под его головы расплывалась маленькая лужица. Ермолаев знал, что она должна была быть темно-красная, но сверху — он жил в четвертом этаже — она казалась черной.

* * *

Ермолаев подошел к столу, закрыл ноутбук, достал из ящика стола стопку писчей бумаги, взял авторучку и написал:

«Подмораживало. Поросшие желтеющей травой кочки обочь узкой лесной тропинки, вчера еще влажно-упругие под ногами, отвердели…»

В дверь постучали. Ермолаев вскочил со стула, ринулся в прихожую. Отворил, не спрашивая, кто там.

Двое парней прошли мимо него, как мимо куста, — задев, но не обратив внимания.

— Сёмка! — сказал один. — Замеряй жилплощадь!

Сёмка вытащил из кармана потертой кожанки лазерную рулетку. По стенам заплясала красная светящаяся точка.

— Двадцать два, — сказал он.

— Уплотняем! — сказал Васька. — Семья Трофименко!

Он сам не назвался, но Ермолаев откуда-то точно знал, как его зовут, и обратился к нему по имени-отчеству:

— Василий Никитич, а мне куда?

— Да вон в угол койку сдвинь, всего делов. Они, Трофименки, тихие, и мальчонка у них тихий. Не журись, писатель.

* * *

Ермолаев сидел на своей койке, поджав колени. Трофименки спали, почти не храпя. Мальчонка ихний тоже дрыхнул на сундучке. Не страшно.

Ермолаев взял карандаш и написал на обоях:

«Подмораживало. Кочки вдоль тропки промерзли и закаменели. Бурая прошлогодняя трава топырилась сквозь снег, как щетина на покойнике…»

— Тьфу! — сказал Ермолаев. — Сквозьснегкак. Зьснгк. Не годится.

* * *

Встал, подошел к столу, открыл ноутбук. Пока ноутбук выходил из спящего режима, подошел к окну.

Там внизу, как всегда, стояли машины у тротуара, в том числе и его собственная. Но убитый все еще лежал посреди проезжей части. Собака породы бигль вылизывала кровь из-под его простреленной головы.

Хозяйка собаки, дамочка в пуховой куртке, стояла на тротуаре, уткнувшись в айфон.

Ни при чем

органы разберутся!

Жил-был в городе Хабаровске мальчик семнадцати лет. Впрочем, может быть, дело было в Воронеже. Или в Вологде. Не так важно.

Мальчик учился в десятом классе. Он был в комсомоле, ходил на все митинги и демонстрации, кричал «ура» товарищу Сталину и вместе со всеми требовал расстрелять троцкистов, зиновьевцев и бухаринцев, как бешеных собак. Он даже сам нарисовал такой плакатик и поднимал его над головой. Было фото в городской комсомольской газете, он сохранил этот номер, спрятал в папке, где лежали его документы — свидетельство о рождении, аттестат за восьмой класс и две похвальные грамоты.

Это было в 1937 году.

Но вот в 1938-м его арестовали. Вместе с половиной класса. Ему вменили участие в антисоветской террористической организации с целью убийства товарища Сталина. Подельниками были ребята, с которыми он учился все школьные годы. Предложили написать всю правду о преступной деятельности всей их подпольной организации. Конечно, немного побили. Выбили три зуба и сломали ребро; чепуха, если по большому счету.

Мальчик был в некоторой растерянности. Он точно знал сам про себя, что он лично ни в какой террористической организации не состоял. Он также ничего не слышал и не подозревал антисоветского о своих товарищах. Все это был какой-то бред. Но, с другой стороны, если он ничего не знал — значит ли это, что ничего не было? Вдруг они конспирировались? Да, но почему тогда его тоже арестовали? Ответ: либо по ошибке, либо — скорее всего — по ложному доносу! Эти враги народа решили его утопить, из мести, ненависти, из бессильной ярости, черт их знает.

Поэтому мальчик начал писать письмо товарищу Сталину. Оно, как положено, начиналось словами о «чудовищной ошибке в результате клеветнического доноса» и должно было закончиться клятвой в верности, в желании отдать родине и партии свою кровь по капле.

Но мальчик не успел дописать свое письмо.

На пороге камеры показались вохр и следователь.

— Этот — на выход, — брезгливо сказал чекист. — Юраков, отведи!

Мальчик от страха обделался.

— Засранец! — сплюнул чекист. — Юраков, стащи его в мыльню. А потом сам знаешь.

* * *

Дело обстояло так.

Верочка Нисс, дочка второго секретаря обкома ВКП(б), дружила с этим мальчиком, они ходили в кино, и он ей два раза дарил ландыши. Поэтому она вечером сказала папе:

— Пап, Вадьку забрали, ну зачем? Он хороший.

— Тьфу на вас на всех! — сказал усталый Трофим Альбертович Нисс.

— Ну пап! — заныла Верочка.

— Ох, — сказал Трофим Альбертович и позвонил кому надо.

* * *

Поэтому вохр Юраков выдал мальчику полотенце и новые штаны, потом проводил его в цейхгауз, где вернул ему одежду, а далее отвел в кабинет к следователю.

Следователь объявил мальчику об отсутствии события преступления и отобрал подписку о неразглашении.

* * *

Поэтому мальчик до самой своей смерти — а умер он аж в 2009 году, в возрасте восьмидесяти восьми лет — был убежден, что все было в целом правильно и справедливо.

Вот, например, его тоже арестовали. Да-с, при Сталине, представьте себе! Если угодно, в тридцать восьмом году. Арестовали по ошибке, а скорее всего, по ложному доносу.

Но ведь разобрались!

* * *

Потому что объяснить ему никто ничего не мог.

Трофим Альбертович Нисс был арестован через неделю и расстрелян еще через месяц, а Верочка отправилась в Кокчетав, где умерла от воспаления легких. Начальник из НКВД, который дал указание отпустить мальчика, был расстрелян вместе с Ниссом. Следователь застрелился сам, а вохра Юракова никто не спрашивал, да ему и без разницы было.

* * *

В общем, разобрались.

Тем более что мальчик и в самом деле был ни при чем.

Экстремизм

возьмите талончик и следите за табло

Антон Пиксанов, студент Школы промышленной политики, вошел в здание Следственного управления. В просторном холле на пластиковых диванах сидели люди, глядя кто в пол, кто в планшет. Время от времени раздавался нежный звук колокольчика, люди вскидывали глаза на большое табло, там выплывали цифры, кто-то один вставал и шел в коридор, идущий из холла в освещенную неяркими плафонами даль.

Антон огляделся. К нему тут же подошла девушка, хорошенькая, улыбчивая, в синей форме с клетчатым галстуком:

— Чем я могу вам помочь?

— Мне к следователю.

— У вас повестка? Покажите, если вам не трудно, я вам дам талончик.

— Нет, — сказал Антон и сглотнул. — Я инициативно.

— Прошу вас сюда, — сказала девушка и подвела его к терминалу.

На экране светились плашки: «воровство из супермаркетов», «домашнее насилие», «иностранная агентура», «коррупция», «наркомания и наркоторговля», «нарушения ПДД», «неуплата налогов», «политический экстремизм», «разжигание вражды и ненависти», «хулиганство».

— Выбирайте, — предложила она и тактично отвернулась.

Антон нажал на «экстремизм». Вылетел талончик. «К-204».

— Присаживайтесь, — девушка указала на диван. — Следите за табло.

Она отошла в сторону и занялась другим посетителем.

* * *

— Сакулин Петр Николаевич, — сказал следователь, привстав и протянув Антону визитку. — Будем знакомы! — Они пожали друг другу руки. — А вы, значит, Пиксанов Антон Алексеевич… — Он назвал его год рождения, место жительства, курс и номер учебной группы. Засмеялся: — Когда вы приложили палец к терминалу, нам пришли все данные! — На минуту повернул к нему экран своего компьютера. — Чем порадуете? Экстремизм? Ну-с, кто у нас там отметился по части экстремизма? Слушаю вас и записываю.

— Я, — сказал Антон.

— Вы? — поморщился следователь, покликал мышью. — Вы уверены? На вас ничего нет. Буквально ни капельки. Ни митингов, ни подписей в петициях, никаких ненужных связей… Шутите?

— Нет, — сказал Антон. — Все очень серьезно.

— Так. Ну и в чем же ваш экстремизм?

— Я хочу, — Антон снова сглотнул, — свергнуть президента!

— Отлично, — сказал следователь. — Хотя ничего хорошего, на самом деле, но тем не менее. Итак, вы хотите свергнуть президента. Два вопроса. Кто он? Как его зовут? Где он проживает?

— Меня никто не подучивал! Не подзуживал и не агитировал! — покраснел Антон. — Я сам!

— Я не в том смысле! Вы меня не поняли. Итак, вы хотите свергнуть президента. Кто он?

— Как кто? Президент.

— Спасибо. Зовут его как? Сколько ему лет?

— Я не знаю. — Антон смешался. — Президент и есть президент. Я с детства знаю, что у нас есть президент. Хочу его свергнуть, вот.

— А где вы его будете искать? По какому адресу? И как свергать? Конкретно что делать?

— Ну… Я подумаю.

— Какая прелесть, — улыбнулся следователь. — Второй вопрос: почему вам пришло в голову такое интересное желание?

— Откуда я знаю? — Антон отвечал зло. — Что я, психолог? Я говорю, что хочу свергнуть президента, а вы как адвокат какой-то, честное слово.

— Уважаемый… — Следователь покосился на экран своего компьютера. — Уважаемый Антон Алексеевич, сдается мне, что вы лжете. Вы не хотите свергнуть президента. Вы не можете доказать, что вы действительно экстремист. Даже что вас посещали такие экстремистские мысли.

— Вот! — Антон вытащил из кармана флешку. — Тут вся моя переписка за последние двенадцать лет. Почти что с детства. С друзьями, с девочками. Вот тут я писал своей подруге в ноябре: «Страшно жить. Тоска. Тупик и бессмыслица. Кто виноват? А ты сама, что ли, не знаешь? Его давно пора убрать из нашей жизни. Раз и навсегда».

— Читал, — сказал следователь. — Ничего страшного. Во-первых, неясно, о ком это вы. Может, о Толике Смирницком? Который с октября месяца, извините, дерет вашу подругу Алену Санину — так ее зовут? — наперегонки с вами.

— Вы откуда знаете? — Антон чуть не заплакал.

— А во-вторых, — следователь все так же улыбался, — допустим, вам надоел президент и вы пишете об этом своей девочке. Ну и что? У нас свобода слова. Почитайте газеты. Загляните в интернет. Президента несут по кочкам все кому не лень. И что теперь? Всех арестовывать? Тюрем не хватит. Да и зачем? Какая чепуха. Мы свободная страна, сколько раз повторять!

— Значит, я могу идти? — спросил Антон.

— Куда?

— Домой.

— Да, разумеется, разумеется. — Следователь как будто задумался, прикрыл глаза и пробормотал: — Вам просто страшно, да? Вот ваши друзья. Клюев под судом, Лабуцкий под судом, Амхаров и Кутаев в СИЗО, Мандельбаум в розыске, Фадеев, Росстанёва и Кретова уже отбывают срок… А вы на свободе, и вам от этого страшно. Хотя вы ничем не лучше них. Да? — Он поглядел Антону в глаза. — Признайтесь. Просто страшно. Лучше сразу в тюрьму, чем этот страх, чем это ужасное чувство, что вдруг на улице тебя схватит полиция и вкатит пятёру за сопротивление? И вы пришли сами. То ли сдаться, то ли очиститься от этих, как бы сказать, самоподозрений. Так?

— Даже не знаю, — сказал Антон.

— Зато я знаю, — вдруг сказал следователь. — То, что вы сейчас сделали, называется «заведомо ложный донос». Это серьезное правонарушение.

— Сам на себя? — Антон растерялся.

— А какая разница на кого? — Следователь строго сдвинул брови. — Осталось понять, зачем вы это сделали. Зачем вам надо проникнуть в СИЗО? Чтобы написать репортаж и переправить на Запад? А может, вы специально решили отвлечь наших сотрудников от поисков настоящих экстремистов? Будем разбираться.

Он нажал клавишу на столе.

Антон вскочил и рванулся к двери.

Дверь открылась. Вошли двое полицейских, схватили его за руки.

— Вы задержаны, — сказал следователь. — Разъясняю вам статью пятьдесят один. Можете молчать до прибытия адвоката. Я буду ходатайствовать перед судом о вашем аресте. Находясь на свободе, вы можете воздействовать на своих друзей, склоняя их к противоправному поведению.

* * *

Через полтора года СИЗО ему, кроме заведомо ложного доноса, вкатили еще распространение порнографии, потому что в айфоне нашли его селфи с Аленой Саниной в полуголом виде. Адвокат настаивал, что соски не видны, но судья не внял.

* * *

«Может, и в самом деле свергнуть? — думал он, сидя за дощатым столом и хлебая суп алюминиевой ложкой. — Но как бы узнать, где он живет и как его зовут…»

Про адский адище. Мужская версия

l’inferno

Детский сад — это ад. Вермишель, кисель, горшки, дневной сон.

Школа — еще адовее. Это уже не требует доказательств, все это и так знают из книг и кино.

Адский двор. Надеюсь, не надо объяснять, как там заставляют бегать наперегонки и лазать на крышу, а если отстанешь или не влезешь, кричат «слабак» и «трусло»?

Адская подворотня, где ребята в кружок стоят и дрочат «на вылет» — кто первый спустил, тому щелбан. Кто последний — тому два.

Адская улица, где старшие мальчишки окружают, отбирают гривенники и делают смазь грязной рукой по роже.

Первый стакан портвейна, первая сигарета — бэ-э-э… Адский вкус, потом адски болит голова.

Адские мама и папа, которые всегда всем недовольны. Всегда найдут, к чему прикопаться. Злобно, упорно, обидно.

Сущий ад — поступление в институт. Репетиторы, поиски блата, ругань родителей (мы столько в тебя вложили!).

Адский институт. Половина предметов не нужна совсем, ни за хером не понадобится никогда, а вторая половина дико трудна. Блин! Если один препод не может вести все предметы, то почему один студент должен смочь их выучить?

Ад студенческой компании. Кто-то весь такой мажор из себя, к нему девки липнут и зачеты ему за так ставят, а ты тут в турецких джинсах с двумя хвостами перед сессией.

Ад первого секса с однокурсницей. Жестко, липко и саднит. Добрые товарищи потом тебе объяснят, что она, во-первых, страшная, во-вторых, всем дает, в-третьих, хочет московскую прописку. А ты уже читал ей вслух Мандельштама! Ад.

Адский адище — после военной кафедры два года отслужить старлеем где-нибудь в песках Каракумья. «Есть на свете три дыры: Термез, Кушка и Мары».

Адское унижение при устройстве на работу. Мерзкие вопросы гадких эйчаров, кадровиков тож.

Ад офиса. Твой стол восьмой от окна, но первый от сортира. Типа, «место твое у параши».

Адская начальница лет сорока семи. А попробуй включи дурачка, попробуй не пойми, на что она намекает. Себе дороже.

Ад первого брака. Ад первого развода. Ад второго брака, с «настоящей большой дружной семьей», где все на тебя положили с прибором.

Ад лета в деревне у тестя с тещей, а также ад поездки с женой в Турцию. Надо еще подумать, что адовее. Или — адстче?

* * *

Ад родных детей, которые на тебя забили болта, но которым от тебя что-то надо, но что — ты никак не в силах понять, пока вдруг тебя не пронзает полная ясность: им надо, чтобы тебя больше не было.

Ад районной больницы, где ты лежишь в коридоре и думаешь о палате на шесть человек как о рае.

О Господи! Как совершенны дела твои…

* * *

Ты держишь меня, как окурок,

И бросишь на грязный асфальт.

* * *

В аду, в настоящем аду, будет лучше. Потому что честнее.

«Ангелам своим заповедает о тебе»

как сестра

Номер был неважнецкий, но двухместный — хорошо, что не «дабл», а «твин», с двумя кроватями. Он лег, погасил свет, отвернулся к стенке и прикрыл глаза. Она дожидалась в прихожей.

— Всё, — громко сказал он. — Я уже сплю. Заходите.

Она долго умывалась. Потом он слышал, как она сбросила босоножки — легкий стук по гостиничному ламинату, — разделась и улеглась.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Спасибо большое, что вы меня пустили.

— Не за что. Спокойной ночи.

— Спокойной… Вы такой добрый и хороший. Спасибо, правда.

— Перестаньте. Спокойной ночи, спать пора.

Он повернулся на спину, посмотрел на потолок и нарочно не стал коситься в ее сторону: глупости какие. Переночует и уйдет. Поспасибкает на прощанье. Всё. Он потянулся и громко зевнул.

— Что? — спросила она.

Он не ответил.

— Вы что-то сказали?

— Нет, нет, я просто зевнул.

— А вы не храпите ночью?

— Нет.

— Это хорошо. У меня папа храпит на весь дом, и две сестры тоже. Вот в три трубы как заведут. — Она тихонько засмеялась. — Кажется, форточка открыта, я проверю.

— Я закрыл форточку.

— Я все равно проверю.

Скрипнула кровать, он услышал ее босые шаги.

— Да, — сказала она. — Правда закрыта. Даже душно.

— Тогда откройте.

— Будет холодно.

— Сами решайте. Спокойной ночи.

Она села на свою кровать, но, слышал он, не легла.

— А давайте на «ты», — сказала она.

— Это почему?

— Раз мы вместе ночуем в одной комнате, как родственники.

— Хорошо, — вздохнул он, не желая вести споры-разговоры. — На «ты» так на «ты». Давай скорее спи, я спать хочу.

— А можно я к тебе прилягу? — спросила она.

— С ума сошла! — негромко крикнул он. — Нельзя! Не вздумай. Спи, кому сказано!

— Жалко, — вздохнула она. — А почему?

— По кочану! Соображаешь? Тебе девятнадцать лет, мне тридцать восемь. Я по вашим меркам тебе в отцы гожусь.

— Ну и что? — сказала она. — У нас многие девушки в шестнадцать выходят за стариков, и все нормально, никто не пугается. Чего ты боишься?

— Прекрати. У вас не у нас. Я женат!

— Я буду у тебя второй женой.

— С ума сошла?

— Я шучу, ты что, — успокоила она. — Я же студентка. Я городская. У меня вся семья городская. Я без этих кишлачных дел. Я пошутила, ты понял?

— Пошутили, и хватит, — сказал он.

— У тебя совсем нет чувства юмора? — Она засмеялась.

— Послушай, — ему все это надоело, — ты мне сказала, что тебе страшно идти домой. Я сказал, что отвезу тебя на такси. Ты сказала, что у вас такой район, что меня там даже на такси убьют или покалечат. Ты попросилась переночевать в моем номере. Чисто как сестра. Я согласился. Всё, точка. Спи, и чтоб без глупостей.

— Я все наврала, — сказала она. — Я в тебя влюбилась. Возьми меня.

— Господи! — застонал он. — Ты же мусульманка!

Она молчала.

— Мусульманка или нет? Да или нет?

— Ну да, — согласилась она.

— Вот видишь! Спи давай.

— Да какая я мусульманка, — вздохнула она. — Нет, с одной стороны, я мусульманка, конечно. Но почему? Вот ты, конечно, православный, да?

— Православный.

— А ты что, все посты соблюдаешь, по воскресеньям ходишь в храм? Молишься перед сном, перед каждой едой? Ведь нет же! Ты православный, потому что русский. То есть не мусульманин. Вот и я так же. Я мусульманка, потому что не русская и не православная, вот и все. Я даже шахаду не знаю. Забыла, в смысле. Только ты никому не говори. А ты «Отче наш» знаешь? Тоже забыл?

Он молчал.

— Вот видишь!

— Я вижу одно, — строго сказал он. — Не в молитвах дело. Ты все равно мусульманка, а я все равно православный. Аллах тебе велел выйти замуж невинной девушкой за хорошего молодого парня. А мне Бог велел любить свою законную жену. Точка.

— А Бог и Аллах — это разные люди? Ой, в смысле, боги?

— Нет, — сказал он. — Бог един. Аллах — это Бог по- арабски. А Бог — это Аллах по-русски. Сама ведь все знаешь. Студентка! Зачем зря болтать?

— Возьми меня в Россию, — попросила она. — Я правда в тебя влюбилась. Здесь такая тоска, я здесь умираю. И вдруг ты. Давай прямо сейчас уедем в Россию?

— Погоди, ты в меня влюбилась или здесь тоска? — зло спросил он. — Что главнее?

— Я хорошая, — сказала она. — А буду еще лучше. Жена — неважно. Она даже не заметит.

— Бред, — отрезал он. — Забудь. Всё, спим.

— Извини, — проговорила она.

— Да пожалуйста. Спокойной ночи.

* * *

Утром он проснулся от звона разбитого стекла. Вскочил. В окно кидали камнями. Номер был в третьем этаже, поэтому камни долетали не все. Она тоже вскочила, закуталась в одеяло, встала сбоку окна.

— Всё, — сказала она. — Выследили.

— Кто?

— Отец и сестры. И двоюродные братья. С ружьями. Видишь?

— Звони в полицию.

— Не канает. Там все схвачено.

— Ну и что это будет? — У него дрожали губы, но он пытался справиться с собой. — Что теперь?

— Не знаю. Плохо будет. Надо было ночью убегать. Я же говорила.

— Сука ты! — вдруг заорал он. — Все подстроила? А ну иди сюда! Раз все равно так, я тебя сейчас отдеру! Перед смертью, сука!

Опрокинул ее на кровать, навалился сверху. Снова зазвенело стекло, небольшой камень влетел в комнату и попал ему в плечо. Он выматерился, схватил ее в охапку, потащил в прихожую, силком поставил на колени спиной к себе, лицом к вешалке. Она сунула руку в свою сумочку, которая стояла под вешалкой, на полке для туфель. Достала нож и снизу ударила его в пах — и случайно попала в бедренную артерию. Он упал на пол, заливаясь кровью, дергаясь и предсмертно скуля.

Она перешагнула через него, подобрала одеяло, завернулась до подбородка, открыла окно. Люди, стоявшие внизу, замолчали, опустили руки и ружья.

Она забралась на подоконник, выпростала правую руку, помахала им и шагнула туда, в прохладный утренний воздух.

* * *

Ангелы небесные подхватили ее и понесли на небо.

Что она там делала, никто не знает, но через сорок дней ангелы небесные на крылах своих отнесли ее в Россию, в тот город, где он жил.

Там она окончила педагогический институт, теперь работает в школе и по церковным праздникам ходит на кладбище, где его могила.

Иногда встречает там его жену, но ничего ей не говорит.

Киплинг

и с места они не сойдут

Один наш поэт приехал в Лондон, буквально на два дня, прочитать лекцию. На самом-то деле — свои стихи, но принимающая сторона оформила это именно как лекцию о современной русской поэзии. Но все знали, что это будут именно стихи, и все прошло очень хорошо, включая неформальное общение с читателями в недорогом итальянском кафе. Потому что настоящие лондонские пабы были полны народу, и туда никак нельзя было набиться большой компанией, да еще спокойно поговорить.

Но не в том дело.

Наутро, когда поэт, с больной головой после вчерашнего, сидел в кресле и уговаривал себя начать наконец складывать чемодан, в дверь постучали. Поэт слегка растерялся и не ответил. Через несколько секунд раздался щелчок дверного замка.

Дверь открылась. На пороге стояла худенькая темноволосая женщина. Индианка, скорее всего. В левой руке у нее был большой пластиковый пакет с мусором. В правой — что-то вроде швабры.

— Sorry! — Она увидела поэта в халате.

— After twelve, please! — сказал поэт и объяснил: — I check out at twelve o’clock.

— Sorry, sorry, sorry! — Она шагнула назад и собралась было закрыть дверь.

— One moment! — вдруг крикнул он. — Stay for a moment!

— Yes, sir?

* * *

Голова трещит, сил нет и двигаться неохота, подумал поэт. Почему бы не попросить ее собрать чемодан? За десять фунтов. Разве плохо? Просто показывать ей, что брать из шкафа. Белье, рубашки, добавочные брюки, парадные ботинки завернуть в пакет и уложить, ну и прочую мелочь — зубную щетку и расческу пихнуть в несессер, а несессер — в чемодан. Пять минут побыть этаким киплинговским сахибом. Сидишь себе в кресле, кутаясь в махровый халат, а безмолвная индийская красавица складывает твое белье. Благодать. Умели жить, черти…

Но в эту самую секунду поэт представил себе, как сегодня вечером жена начнет заботливо разбирать его чемодан и вдруг резко выпрямится, картинно и гневно тыча пальцем в его белье:

— А это что?!

— Что? — растерянно спросит он.

— Нет, это я спрашиваю: что?! — И она покажет ему длинный черный волос, ярко видный на фоне его мятой белой майки.

Он примется горячо и сбивчиво объяснять, что утром дико болела голова и сил не было, а тут пришла уборщица-индианка, и он ее попросил сложить чемодан. За десять фунтов…

— Не мог ничего складнее придумать? — возмутится жена. — Ты же поэт! Уборщица-индианка, это надо же так себя не уважать… За десять фунтов! Тоже мне, Киплинг на полставки!

* * *

— Yes, sir? — повторила горничная, стоя в дверях.

— No, no, no! Nothing! After my checkout. After twelve!

Она кивнула, улыбнулась и закрыла за собой дверь, а поэт, вздыхая и матерясь вполголоса, начал складывать чемодан.

* * *

— А это что?! — вдруг спросила жена, когда он добрался до дому, они попили чаю и она начала разбирать его чемодан. — А ну иди сюда!

— Где? — спросил он. — Что?

— Нет, это я спрашиваю — что?! — Она картинно и гневно держала двумя пальцами длинный черный волос.

— Понятия не имею! — Он пожал плечами.

— Придумай, чтоб я поверила! — презрительно сказала она. — Ты же у нас поэт.

— И ничего придумывать не собираюсь, — сказал он. — Просто там в гостинице почти все горничные — индианки. Ну, или пакистанки, не знаю. Горничная вполне могла уронить свой волос на ковер. А я вполне мог потом уронить на ковер свою майку…

— Потом — это после чего? — усмехнулась жена.

— Какая чушь! — возмутился он.

— Полнейшая чушь, — сказала она, пиная его чемодан ногой. — Горничная-индианка и поэт из Москвы. Тоже мне, Киплинг на полставки!

Любимка и ждуля

правду! ничего, кроме правды!

Одна женщина уже два года переписывалась с мужчиной, который отбывал срок в колонии общего режима. Он нашел ее на сайте знакомств. Или она его? Неважно. Он ей понравился. Во-первых, приятный. Во- вторых, более или менее молодой, всего сорок шесть лет. Добрый, внимательный. Пишет почти без ошибок. А главное — честный. Сказал прямо, за что сидит. Тяжкие телесные повреждения, по неосторожности повлекшие смерть потерпевшего. Это адвокат постарался насчет «неосторожности», но он ей объяснил, что правда хотел убить этого гада, а если тот только в больнице подох, то это случайно вышло, а цель была именно такая.

Хорошо, когда человек честный.

Он писал ей просто о своей жизни и расспрашивал про ее дела. И вот так, письмо за письмом, она к нему привыкла и уже начала ждать, когда он освободится. Она даже написала ему: «А когда вы, Николай Петрович, наконец откинетесь?» А он ответил: «Наталья Сергеевна! Зачем этот ужасный тюремный жаргон? Вы же учительница русского языка и литературы! Между прочим, в местах лишения свободы так не говорят. Это все выдумки сценаристов. И вообще, дорогая Наталья Сергеевна, давайте перейдем на „ты“ — предлагаю вам это на правах старшего».

Тут она в него окончательно влюбилась и сама себе поклялась, что его дождется. Сообщила об этом своей маме. Мама стала над ней смеяться и звать ее «ждуля». А его — «любимка». «Любимка» и «ждуля» — персонажи эпистолярных романов, которые заводят с зэками разные бестолковые и несчастные тетки; кстати говоря, все эти романы кончаются плохо. Так или сяк плохо — но обязательно плохо, взять хоть знаменитый старый фильм Шукшина «Калина красная». Но там у героев был хотя бы кусочек счастья, и убили Егора Прокудина почти случайно. Не уехал бы с пахоты напарник, оказался бы рядом Петро, брат Любы, — и не убили бы. А в жизни чаще всего «любимка» либо запивал, либо снова брался за старое, либо тянул со своей «ждули» деньги, либо еще что-то. Так говорила Наташе ее мама.

Наташа отвечала, что он хороший, умный, добрый и несчастный и она это чувствует сердцем, а сердце не обманешь. Даже плакала, когда мама ее особенно донимала «любимкой» и «ждулей».

* * *

Но вот прошли эти два года, начался третий, и пришло письмо от Николая Петровича, то есть от Коли. Он писал, что его срок заканчивается, его переводят в Москву, там какая-то кассация-апелляция, держать его будут в Бутырской тюрьме, а уже оттуда он освобождается.

Потом он написал, что этот день настанет ровно через две недели и что он хочет ее увидеть в Москве.

Она жила в городе Вязники Владимирской области. Ночью села на проходящий нижегородский поезд № 35 и в половине седьмого утра была на Ярославском вокзале. Из ее письма он знал, когда приходит ее поезд, и поэтому назначил ей свидание на семь пятнадцать на станции метро «Тимирязевская», в центре зала.

Они сразу узнали друг друга. Быстро обнялись, соприкоснувшись щеками. Он был аккуратно одет, побрит, от него слегка пахло одеколоном. Нормальные зубы. Совсем не похож на «откинувшегося зэка». «Да, конечно! — тут же вспомнила она. — Это же только в сериалах бывает: худые небритые щербатые мужики с нездоровым блеском злых глаз. А он — нормальный человек». Она вспомнила, что мама очень волнуется. Мама велела ей все время быть на связи. На каждом шагу! Но она решила, что пошлет эсэмэску позже.

— Голодная? — спросил он. — В смысле, не завтракала?

Она сначала кивнула, потом помотала головой. В смысле, да, голодная. Нет, не завтракала.

Они позавтракали в ресторане гостиницы «Молодежная». Съели что-то совсем простое вроде яичницы, сырников и кофе — она не обратила внимания. Она ждала, что будет дальше.

А дальше он положил ладонь на ее руку и сказал:

— Пойдем. Я здесь снял номер.

Она залилась краской и прошептала самое глупое:

— Зачем?

— Затем, что мы с тобой уже два года муж и жена… по переписке. Всё. Хватит переписки.

Он поднялся из-за стола.

У нее ноги стали ватные, но она тоже встала и пошла за ним к лифту.

* * *

Она со страхом, но и с предвкушением чего-то невероятного ждала, что он сейчас набросится на нее с безумием и алчностью, как волк на овцу, ведь за эти годы он, наверное, страшно истосковался по женщине. Но нет. То есть, конечно, да, да, да. Все было нормально и даже хорошо, гораздо лучше, чем ее прежние случаи — которые тоже последний раз случались почти три года тому назад, — но никакого бешенства страсти. Хотя два раза с не очень длинным перерывом.

Как странно! Она даже заулыбалась, глядя в потолок и поглаживая его рукой по груди.

— Я знаю, отчего ты смеешься, — сказал он.

— Я не смеюсь, Коля, ты что! — сказала она.

— Знаю, знаю… — вздохнул он и чуть ли не дословно повторил ее мысли. — Дело в том, Наташа, что годы без женщины приучают к умеренности. Именно годы! Плюс мой возраст. Вот если бы мне было двадцать пять, а просидел бы я не шесть лет, а шесть месяцев, вот тогда бы — у-ух! Давай потихонечку собираться. Здесь чек-аут в двенадцать, сейчас уже около одиннадцати. Давай сполоснемся, и пошли.

— Куда? — спросила она.

— В загс, — сказал он. — Подавать заявление. Ты ведь написала, что согласна. Ты согласна?

— Да, — сказала она. — Прости, я эсэмэс маме отправлю, а то она волнуется.

— Еще бы! — засмеялся он. — Дочку в лапы откинувшемуся зэку! Маме привет.

— Николай Петрович! — засмеялась она в ответ. — Зачем этот ужасный тюремный жаргон?

Написала: «Мама, все хорошо, я в порядке, тебе привет от Николая».

* * *

— А куда мы едем? — спросила она в метро. — Прямо в загс? И еще, Коля. Давай сразу подумаем, где мы будем жить. У нас с мамой однокомнатная…

— Подумаем, подумаем, — сказал он. — Да, едем мы в загс, конечно. Но сначала на минутку заскочим ко мне.

— К тебе — в каком смысле? Ты что, квартиру снял? Или у тебя под бронью?

* * *

Он отпер дверь, кинул пальто на вешалку, помог ей снять плащ. Сбросил туфли, ногами нашарил домашние тапочки.

— Сапоги снимать? — спросила она.

— Не обязательно. Проходи, осматривайся. Жить будем здесь.

Это была хорошо обставленная двухкомнатная квартира. Небольшая спальня, гостиная с целой стенкой книжных полок и просторная кухня.

— Смотри, как чисто, — сказала Наташа. — Если ты только вчера освободился, а квартира под бронью была, кто ж тут пыль вытирал шесть лет?

Он подошел к ней, крепко обнял, подвел к зеркальной дверце большого шкафа в спальне.

— Мы с тобой неплохо смотримся, а? — Он засмеялся. — Любимка и ждуля! Наташа! Ждулечка моя бесценная! Ну неужели ты в самом деле поверила, что я зэк и сижу за тяжкие телесные? Я просто никому в жизни не верил. У меня были два развода, один гаже другого. Потом долго, как бы тебе сказать, зализывал раны. И приучил себя не верить никому! Особенно женщинам. Одна забрала у меня квартиру моего отца. Этак сразу, очень простым юридическим маневром. Рассказать как?

— Не надо.

— Ну ладно. Потом. В общем, я дурак был и поддался. А другая родила мне сына от моего же приятеля, а уходя, отсудила дачу, машину и еще одну квартиру. Сын уже вырос, я уже ничего не должен, не бойся.

— Я не боюсь, — сказала она. — А ты меня этими письмами, значит, испытывал?

— Почему испытывал? — воскликнул он. — Я искал! Искал добрую, честную, открытую душу! Я боялся женщин своего круга. Хотел познакомиться на стороне, вот так, в маленьком городе, учительница, со старенькой мамой… Бескорыстная! У меня друг работает в УФСИН, он конверты организовал и штемпеля. Я боялся, понимаешь? Я боялся: если скажу любой женщине, кем я работаю и сколько получаю, все сразу пойдет кувырком. В меня любая тут же без ума влюбится! Ты знаешь, кем я работаю?

— Нет, — сказала она и вдруг добавила: — И знать не хочу.

Он отошел на полшага.

— Почему?

— Так, — сказала она. — Я пойду, пожалуй.

Он стоял перед ней, меняясь в лице. Ему вдруг показалось, что он сейчас ее ударит. Изобьет до полусмерти. И сядет уже по-настоящему.

Но он сладил с собой и сказал ледяным голосом:

— Всего вам наилучшего, Наталья Сергеевна.

— И вам, Николай Петрович.

* * *

Выйдя из подъезда, она вытащила мобильник и написала маме эсэмэску:

«Я вечером буду. Он обманщик. Ну его. Целую, Н.».

Кое-что о счастье

этнография и антропология

Вот две истории, свидетелем которых я был.

Лично! Клянусь.

Первая.

1969 год. Вечер. Зима. Едем на такси с ребятами ко мне домой выпивать и веселиться. Машина едет от Манежной к Маяковке, чтобы повернуть на Садовую-Триумфальную. На самом углу я прошу таксиста остановиться, подождать. Говорю ребятам:

— Вон там, напротив, магазин «Грузия», сейчас я сбегаю и куплю еще вина, давайте деньги (мне дают деньги). Я быстренько, через подземный переход. Минут десять подождите, ладно? — говорю шоферу. — Приплатим, не заржавеет!

— Ты чего? — говорит один друг. — Через метро побежишь? Ты что, мудак? Давай капусту!

Забирает у меня деньги и бежит прямо через улицу Горького к магазину. Вечер, машин мало. 1969 год на дворе, не забывайте. Однако какой-то скрип тормозов и матерок из окон мы слышим.

Через пять минут он возвращается тем же манером, неся в охапке четыре бутылки «Цинандали».

И вот тут, когда он уже почти залез обратно в такси, — вдруг милиционер.

— Да вы что! — кричит он. — Вы что, совсем уже?!

— А что? — спокойно отвечает мой друг.

— Как что? — немного оторопевает милиционер. — Нарушаете!

— Что нарушаю?

— Закон! — говорит тот.

— Послушайте, — громко отвечает мой дружок. — Я гражданин США. Я не обязан подчиняться вашим законам.

Ну, думаю, хана. Плакала наша веселая вечеринка. Сейчас его схватят под белы руки, вытащат паспорт, увидят, что он никакой не гражданин США, а глупый понтярщик. Да и какая разница, кто чей гражданин? На территории любой страны человек обязан подчиняться местным законам. Даже я это знаю! А мент уж точно знает! Уведут его в ментовку, и надо будет его выручать как-то. Даже не знаю как…

Но милиционер неожиданно говорит:

— Ладно, езжайте.

Мы и поехали.

* * *

История номер два. Это уже примерно 1975 год. Еду на машине со своим старшим товарищем. Сидоров его фамилия, журналист среднего калибра. Но весельчак.

Проскакиваем на только что зажегшийся красный свет.

Свисток. Он бесстыдно едет дальше.

У следующего светофора его останавливает гаишник, перегородив собою дорогу.

Мой приятель опускает стекло и раздраженно говорит:

— Полковник Сидоров. Спешу, лейтенант. Очень спешу.

— Документики, — говорит капитан.

Мой приятель достает водительские права (это тогда была книжечка), сует в окно и чуть ли не кричит:

— Я же сказал, что спешу! Забросишь на Лубянку, второй подъезд, сдашь охране! — И делает вид, что включает передачу.

Гаишник тут же сует ему права обратно и отдает честь.

Мы едем дальше.

* * *

А то тут говорят, что «наглость — второе счастье».

Первое, друзья. Первое.

Пейзаж, портрет и деталь

Саулкрасты, 45 км от Риги

Девушки в длинных белых платьях с желтыми узорчатыми поясами выбегают из дверей парикмахерской и бегут, на ходу раскрывая прозрачные зонтики. Наверное, петь на каком-то народном концерте.

Официантка, совсем юная, школьница на летней подработке, в ярко-белой блузке и длинной узкой темно-бордовой юбке, держит в руках прозрачный поднос, на котором на ярко-белой салфетке стоит бокал темно-бордового вина.

Огромный дуб на фоне вечереющего неба, ветки рисуют не сразу видный круг, как на старинных звездных картах.

Парикмахерша лет тридцати пяти, рослая, крупнорукая, золотоволосая и сероглазая, удивительное сочетание красоты и, не побоюсь этого слова, какой-то сладкой мощи.

Белые незнакомые цветы башенками на мягко стриженном газоне.

На приоткрытой двери церкви — дощечка с надписью «Dievnams atvērts», что буквально означает «Дом Божий открыт». Округлые столетние щербины на каменных ступенях.

Хочется смотреть и запоминать. Но фотографировать совсем не хочется, сам не знаю почему.

У моря сидит красивый старик: крупный, худой, хорошо одетый, с тростью, которая стоит, прислоненная к скамейке. Он в тонком свитере, шортах и сандалиях на босу ногу: ногти по-старчески желтые, но очень ухоженные. Нос с горбинкой, светло-голубые глаза. Морской ветер раздувает его легкие седые волосы.

В руках у него книга, он внимательно читает, время от времени кивая сам себе.

Вот его-то мне хочется сфотографировать.

Но чтобы сделать хорошую фотографию, надо, чтоб была видна обложка книги. А она, вот черт, прикрыта его коленом — он сидит нога на ногу. Надо дождаться, когда он переменит позу или поставит книгу на колено. Ведь из названия сразу станет ясно, кто он. И портрет обретет смысл.

Если это «Доклады Академии наук» — физик или математик. Если пьесы Теннесси Уильямса — скорее всего, режиссер. Если роман Кундеры или Шарова — просто интеллигентный человек.

Наконец он шевелится, берет книгу поудобнее, и я вижу обложку: дикая какая-то картинка и название — «Кобра кусает дважды».

Самое интересное, что это мог быть и математик, и режиссер, и просто интеллигентный человек.

Но портрет как-то не задался.

Избавление

почти в упор

Он, некий НН (имя его никому ничего не скажет, но у него есть жена и двое детей, поэтому пусть будут инициалы), — он, этот НН, приехал в город Т. (который давайте тоже обозначим одной буквой) — приехал ненадолго по делам службы, устроился в квартире — вместо гостиницы это выгодно на неделю — и зашел тем же вечером в супермаркет; там не было народу почти никого, а на кассе сидела беленькая кассирша, она же продавщица, лет тридцати пяти самое большее, да и этому НН было хорошо если чуть за сорок; и он сразу ее узнал, хотя за двенадцать лет она изменилась, естественно, но не потеряла ничуть ни прежней миловидности, ни синих глаз, ни легкой улыбки; расплатившись, он окликнул ее по имени — она взглянула на него и вздрогнула, потому что узнала тоже; но он улыбнулся ей так же легко, как она всем, так, как будто мимоходом, и она кивнула и занялась следующим покупателем, но он не отошел от прилавка; сначала сделал вид, что аккуратно укладывает хлеб, печенье, фасованный сыр, пачку масла, банку зеленых оливок с лимонной начинкой, мармелад, пастилу, две колбасные нарезки и один карбонад в вакуумной упаковке, и еще чай в пакетах, и апельсинов пяток, и бутылку вина — все это в белый пластиковый пакет; но косился на нее, пока она не закончила с этим мужиком, у него были творог, йогурт и какая-то мелочь: упаковка батареек, пакет с бритвенными станочками и плоская, как сигаретная, пачка презервативов; сигареты тоже. НН вспомнил, что забыл презервативы, хотя раньше он о них и не думал, они ему были не нужны, но, когда увидел кассиршу, сразу вспомнил.

Вспомнил потому, что вспомнил, как десять или даже двенадцать лет назад приехал в Т. в командировку и в гостинице друг ВС уговорил его взять девушек на ночь; там была своя история: НН хотел взять просто двух — тебе и мне, — но ВС разыгрался, чтоб это были подружки и чтобы с разными фокусами, типа, стриптиз и лесби-шоу; сутенер, паренек деловой и тихий, покашлял и попросил час времени, и через час постучался в дверь номера: у НН был двухкомнатный люкс; однако ВС подвел, к тому моменту напившись совсем уж сильно, просто в стельку, неужто со страха? смешно! но лежал и храпел; так что НН с трудом стащил его с дивана в своем номере — в гостиной своего номера, точнее, — и довел-таки до дому, то есть до его номера, который был этажом ниже; нашел ключ у него в кармане, отпер дверь, толкнул его на кровать и пошел назад — и вот тут, ровно через час, пришел сутенер с двумя подругами, как заказывали. Постучался в дверь: здрасьте, как заказывали, смотрите, годится? Годится, годится! Зачем-то сказал сутенеру, что товарищ напился и спит уже у себя, но что ничего, две так две, даже лучше.

Они были похожие — короткие юбки, каблуки, чулочки в сеточку, — но совсем разные: одна небольшого роста, беленькая и крепенькая — Роза, а вторая длинная, черная, стройная, Лили — как-как? Роза, Роза, так мама с папой назвали, и я тоже Лилия на самом деле, вот так совпало, бывает, ничего, Лили и Роуз — выпить дадут или сразу? Сразу, сразу, пить будем в перерыве. Роза была за главную, дирижер она была, директор безобразия, как сама, хохоча, сказала; Лили иногда, странно сказать, смущалась капельку — но Роза смотрела на нее синими глазами, как туманными фарами, не «противо-», а именно что туманными, как будто из них шел синий туман, — и Лили все делала, что Роза ей приказывала-дирижировала быстрыми жестами своих белых-белых с золотыми веснушками рук.

Было прекрасно. НН никогда не было так прекрасно ни в постели, ни в жизни вообще, хотя у него к тому году уже было много успехов, радостей, наград и побед, не говоря уже о сексе; но тут был даже не секс, даже не радость, не игра и восторг, а что-то выше, какой-то полный отлет души от тела и потом подброс этого тела туда, в облака, где душа; глупо, конечно, думать такое про маленькую забаву с двумя девчонками за деньги — но, однако, именно так. Потом в перерыве Лили натянула платье, побежала в бар, принесла вино; НН внимательно осмотрел пробку и открыл сам и сам выпил свою долю из горла, а девчонкам разлил в тонкие стаканы. Поговорить хотелось — о чем, девчонки, мечтаете? — оказалось, о разном: Роза хотела дом и семью, мужа и много детей и лучше не работать, а Лили — замуж ни-ни, еще чего, мужиков навидалась на всю жизнь, дочкам и внучкам хватит, да на хера они мне; работать в библиотеке, и всё, и всё, и всё, и больше в жизни ничего не надо: выдавать книги и самой читать побольше: «Люблю читать!» «А трахаться любишь? — спросила Роза и поглядела на нее своими глазами-фарами. — Не вообще, а вот как сейчас?» «Не скажу!» — сказала Лили.

Потом они назавтра встречались еще раз.

«Это больше, чем просто так», — такую фразу сказал НН своему другу-пьянице ВС, объяснив, почему он вечером занят и его с собой не берет.

Потом уже дома он тренировался перед зеркалом: бросать, как Роза, такой туманный сильный взгляд; иногда казалось, что получается, но чаще — нет.

Но теперь он снова попробовал — у кассы в супермаркете. Окликнул раз и еще раз «Роза!» и поглядел ей в глаза — и поймал ответный синий туман, и она спросила: «Узнал, что ли?»

НН сбегал домой — на снятую квартиру, отнес покупки. Снова пришел в этот магазин, купил совсем хорошего вина и еще торт, дождался, когда у нее смена кончится, повел к себе, уже по дороге расспросил: ну конечно, у девушек всё вышло наоборот от их молодых мечтаний. У Розы нет никого, ни мужа, ни «человека», ни тем более детей, ни своей квартиры, живет как жила, при маме-старушке и лежачем папаше, зарплата маленькая, жизни нет — она доверчиво всплакнула, прислонившись щекой к его плечу, — а Лилька ого! Лилька поднялась! Не шибко круто, ясен пень, но не сравнить, муж-сын-квартира-машина-дача, и она, Роза, ходит к ней по средам уборку делать; иногда целуются немного по старой памяти, но не всякий раз — через два на третий, да Лилька-то не настоящая лесба, в тот раз она просто за бабки подписалась, за лишнюю штуку, да и сама Роза теперь уж так, не очень, разве что вдруг внезапно захочется.

Это она говорила, уже раздеваясь и раздевая НН, целуя его и опрокидывая на постель, которую днем приготовила квартирная хозяйка. НН увидел, как ей приятно лечь на свежую простынку, на целиковую двуспальную кровать, что у нее такого давно не было, разве что в годы ее веселой юности, а теперь уже не будет никогда, и от этого ему стало ее очень жалко, даже захотелось сделать какую-то совсем уже глупость — например, позвонить жене, и объявить о разводе, и жениться на этой Розе, — но увидел, что Роза ни о чем таком не мечтает, а хочет вволю потрахаться, выпить дорогого вина и закусить испанской колбасой, карбонадом и тортом — а зачем человеку предлагать то, о чем он не мечтает? — только обижать; поэтому он предложил Розе позвать Лили. Тем более что она жила тут недалеко, километр пешком по набережной, не больше.

НН не слышал их разговора по телефону и не знал, что Роза ей сказала, но Лили пришла — сняла длинный плащ в коридоре и в комнату вошла вот так, как двенадцать лет назад: в короткой черной юбочке, в чулках в сеточку, на каблуках и прозрачная кофточка полурасстегнута, красные губы — и не подумаешь, что жена- мать-хозяйка.

— А ну, деточка, потанцуй нам! — сказала Роза, уже голая сидя на кровати, приказывая движением белой весноватой ноги с рыжими отросшими после бритья волосками на икрах и над коленками.

— Девочки, дайте я вам что-то скажу! — вдруг заговорил НН.

— Ну?

— Вы все равно не поймете, но я скажу. У меня есть работа, уважение, деньги. Госнаграды, две медали! Цель жизни — в творчестве и созидании, а? Тоже есть. Жена, дети, отец и мать. Все как надо. Но на самом деле, девочки, нет ничего на свете, кроме вас. То есть кроме любви. А другой любви я не видел и не увижу, поэтому — нет ничего, кроме вас. Смешно? Мне тоже. Но все равно. Давайте уедем. Деньги есть. Уедем прямо завтра. Неважно куда. В Сочи! И будем вместе жить. Не верите?

— Верим, — засмеялась Лили. — Я очень даже верю! Только смысл?

— Да! — подхватила Роза. — Какой смысл?

— Другого смысла в жизни нет и не бывает, — уперся НН.

— У меня час времени, — махнула рукой Лили. — Я не про в жизни, а сейчас. Хорош танцевать, давай я разденусь, и по-быстрому.

Потом они с Розой остались вдвоем и то засыпали, то просыпались снова, а под утро НН сказал:

— Она про нас все расскажет!

— Ну, или мы про нее! — засмеялась Роза.

— Тебе-то что! — усмехнулся НН. — А я замначальника департамента, у меня жена — дочка генерала и двое детей. Папа тоже не последний человек.

Роза спросила:

— А зачем говорил, что нет никого на свете, кроме нас с Лилькой?

— Я правду сказал, — вздохнул НН. — Мне душно. Пошли гулять.

Было половина пятого утра, совсем светло, и никого народу; шли по набережной, сбоку текла серая холодная река.

— А где живет твоя подружка?

— Да в этом доме.

— А то заглянем? — засмеялся НН. — Все равно пропала жизнь.

— У нее тоже семья-дети! Имей совесть.

— Наплевать! — заорал он. — Лили! Любимая! Красивая! Желанная! Иди к нам!

Открылась балконная дверь на втором этаже; вышла Лили; посмотрела сверху, помахала рукой и сказала не очень громко, но слышно:

— Постойте, я сейчас, я буквально сейчас, только не уходите, не уходите, умоляю, я сейчас, минуточку, сейчас…

НН и Роза обнялись от утреннего холода; на балкон вышла Лили с охотничьей двустволкой и влепила в них картечью из обоих стволов.

«Страсть и страх правят миром, — подумал НН, валяясь на газоне с пробитой в пяти местах грудью и шеей, — страсть и страх, — обливаясь кровью, обнимая мертвую Розу, которой картечина попала в глаз, — страсть, когда ничего не хочется, только вот таких девочек, и страх, что о твоей страсти узнают, будут смеяться над ней… Поэтому спасибо, Лили, и дай тебе бог как-то вывернуться».

Смерть Пастернак

от нашей великой истории сбоку

Вера Мефодьевна Пастернак лежала на высокой железной кровати. Изножье тоже было железное и высокое, с никелированными шишечками, а изголовье — еще выше. Ватный матрас был застелен простынкой, но сквозь нее все равно просвечивали полосы. Сетка была хорошая, панцирная. От этого матрас чуть подрагивал, когда соседка Дашенька проходила мимо, топоча по крашеным половицам тяжелыми белыми ногами в розовых носочках. Рядом стояла тумбочка с лекарствами и книжкой, завернутой в газету. Под кроватью виднелся зеленый ночной горшок.

Вера Мефодьевна лежала спиной и затылком на трех подушках мал мала меньше, а под левой щекой у нее была вышитая болгарским крестом думочка: котенок играет с анютиными глазками. Накрыта она была синим стеганым одеялом в пододеяльнике с прошвами.

* * *

Она была дочерью Пастернака Мефодия Яковлевича, управляющего медеплавильным заводом Клейна в городе Шумилове, красивом и нестаром. Всего полторы сотни лет ему было, когда Верочка впервые начала помнить себя, а родилась она в девяностом году. В одна тысяча восемьсот девяностом. А начала себя помнить она в четыре годика, когда в Париже анархист убил президента Карно. Папа очень разволновался, кричал что-то маме. Верочка испугалась, и мама пошла с нею погулять, развлечь ребенка. Было лето, самый конец июня.

Город стоял на высоком берегу Иртыша, прямо над Столбовыми перекатами. Вода шумела. Шумел ветер в скалах. Шумели под ветром низкие яблони в садах. Говорили, что оттого город так назвали — от вечного рокота воды и свиста ветра. Но на самом деле по другой причине: его основал казачий старшина Арсений Шумило как форпост перед землями немирных киргиз-кайсаков. Верочка помнила, что в городе в старом доме с садом жила большая, но ослабевшая семья Шумиловых. Они были бедные и неслужащие, но имели потомственное дворянство и особые льготы: получали пенсион, не платили налогов, и их дети бесплатно учились в гимназии. Верочка помнила Глафиру и Марфу Шумиловых, сестер-близнецов, широкоскулых и курносых.

* * *

Они ей были совсем никто, не подруги вовсе, но в восемнадцатом году она их спрятала в подвале, когда пришли красные и убили их папашу и старших братьев. Носила им еду и воду два дня, а на третий день красные пришли и к ним. Назначили Мефодия Яковлевича товарищем директора медеплавильного завода — директором стал венгр Месарош («месарош-комиссарош», шутили служащие), — но в доме устроили клуб. Верочка с родителями переехала в дом дешевых квартир Макарова — на Воздвиженской, ныне Робеспьера, — и совсем выронила из памяти сестер Шумиловых: что с ними дальше стало, она не знала и думать боялась. Однажды у нее в голове мелькнули странные строки:

Сестры Марфа и Глаша, одинакова ваша судьбина,

Мужики и солдаты перловую кашу едят…

Это было уже в Петрограде, куда она перебралась к тетке после того, как отца все-таки расстреляли. Ранним утром пришли эти слова, она закрыла глаза и натянула одеяло на ухо, надеясь из глубины сна услышать продолжение, но увидела лысого еврея, который сказал ей: «Все, не надо, не твое!»

Ну и пускай.

Верочка служила в разных издательствах секретаршей, видела писателей и поэтов, Горького в том числе, была у него на квартире. Однажды она передавала поэту Гумилеву большие деньги от Горького — эти деньги нашли и Гумилева расстреляли, посчитав, что это для заговора. Горький через пару месяцев смылся из Петрограда. Верочка не знала, кто тут виноват. Однако этот громадный пакет с кредитками, который она принесла поэту, странным образом связался в ее голове с сестрами Шумиловыми, и она несколько месяцев считала, что виновата в гибели Гумилева, как и в смерти — она теперь не сомневалась в этом — Марфы и Глафиры.

* * *

Впрочем, жизнь тогда была не для размышлений и покаяний.

В тридцать пятом году ее выселили в Сибирь. Она просилась в город Шумилов, глупая душа, как будто кому- то есть дело до ее детских воспоминаний. Однако сослали в Усть-Каменогорск, совсем недалеко. Но съездить на родину не пришлось, потому что нельзя было двигаться с места, а потом, когда стало можно, — расхотелось.

Она была учительницей французского. Учила домашним образом детей секретаря горкома партии. После войны его перевели в Москву, вернее в Подмосковье, и он взял Веру Мефодьевну, уже совсем пожилую, с собой. Потому что она не только учила его детей, но еще и хорошо готовила и красиво подавала на стол.

Вера Мефодьевна поселилась там же, где ее хозяин командовал районом, в Мытищах. Когда он умер, она устроилась в школу и даже стала завучем: диплом учительской семинарии от пятнадцатого года пригодился.

Когда ей стало шестьдесят восемь, у нее начала сильно болеть спина. Ходила по врачам, но толку не добилась. Ушла на пенсию и стала все больше полеживать.

* * *

Соседка Дашенька ее любила, тем более что сама была учительницей русского языка и литературы в той же школе. Бегала за продуктами, стирала-гладила, давала лекарства. Но посмеивалась над ней. Потому что Вера Мефодьевна иногда говорила странные глупости. Например, Дашенька готовится к политзанятиям, читает «Курс марксистской философии», а та говорит:

— Ты думаешь, философия в книгах? Она в траве… Во тьме мелодий. Я ее иногда вижу и слышу, облитую багрово-лиловым предзакатным солнцем, которое чадит без послабы, как удар угара. Или угар удара? Как лучше?

— Все равно! Это литературный штамп! — смеется Дашенька.

— Сама ты литературный штамп! — смеется Вера Мефодьевна. — Незамужняя училка с идеалами! Ногти без маникюра, в глазах тоска по старшему лейтенанту!

— Нет, это вы сами штамп! — смеется Дашенька. — Грузная отечная старуха с седыми волосами, свернутыми в пучок на макушке!

— Тощенькая шустрая старушонка — тоже штамп! — возражает Вера Мефодьевна. — Даже еще штампованнее.

Так и смеялись целыми вечерами.

* * *

— О чем в своей жизни ты больше всего жалеешь перед моей смертью? — спросила Вера Мефодьевна однажды.

Был май месяц, ей едва исполнилось семьдесят.

— Странный вопрос, — удивилась Дашенька. — Мне еще не скоро умирать. Я надеюсь.

— Перед моей смертью, я же сказала!

— Тем более странно. Это тот, кто умирает, сам должен жалеть о своей жизни. Я-то тут при чем? Или надо было вас о чем-то выспросить?

— Да ерунда. Проехали.

— Постойте, а вы что, умирать собрались?

— Неважно, — ответила Вера Мефодьевна. — Хотя похоже. Ладно, черт с ним.

— Погодите, я сейчас, — сказала Дашенька и выбежала из дома.

* * *

Прибежала в поликлинику. Был светлый теплый вечер, но поздно — восемь часов. Всё было закрыто. Обежала вокруг. Знакомый фельдшер Потапов курил на заднем крыльце.

— Пастернак умирает! — крикнула Дашенька.

— Туда и дорога! — Потапов затянулся и сплюнул, показав железные зубы.

— Вы что? — Дашенька всплеснула руками и заплакала.

— Обклеветал, понимаешь, советскую власть за чужие деньги, — сурово сказал Потапов. — Напастерначил, понимаешь, а я, значит, горевать по ём должен?

— Вы что! Это Пастернак Вера Мефодьевна, завуч в седьмой школе! Учительница! Заслуженный педагог!

— А-а, — фельдшер Потапов погасил папиросу о перила. — Другое дело. Говори адрес, через полчаса зайду. А фамилие у ней неудачное! — засмеялся он. — Ох, неудачное!

Стремные затеи

перечитывая классику

Светлым июньским вечером по берегу Большого Царскосельского пруда шел господин лет шестидесяти, то есть не такой уж старый. Но по шагу, по лицу и одежде видно было: как следует поживший и даже прожившийся. Оно и верно: огромную родительскую квартиру в Доме Бенуа на Каменноостровском проспекте он задорого продал и купил меньшую, но в хорошем месте, на Ждановке. Дачу в Комарове потом тоже продал. Полученные деньги тратил просто так, на жизнь. Неделю назад, обтираясь полотенцем после душа и глядя на свой худой, но уже дряблый живот, он вдруг ощутил буквальный смысл слова «проел». Как будто бы вживую увидел анфиладу с лепным потолком, ореховый кабинет, вид из окна во двор; увидел также старую дачу на просторном участке соснового леса, где в углу был маленький, совсем ахматовский прудок с тиной, которая на парчу похожа. И все это пошлейшим образом превратилось в еду, одежду, квартплату, летний отдых, скромную машину — не бог весть в какие роскошества. Потому что зарабатывать как следует Николай Алексеевич — так звали этого господина — не умел, как-то не вышло у него научиться. Наверное, сказалось детство в шестикомнатной квартире, в самом важном доме Петербурга, где живали Киров и Шостакович.

Теперь же Николай Алексеевич затеял продавать свою квартиру на Ждановке и покупать жилье в городе Пушкине. Он рассчитывал выручить некоторую существенную разницу, чтоб хватило еще лет на пятнадцать скромной, но достойной жизни, — а там уж поглядим. А во-вторых, квартира в Царском Селе — это само по себе очень элегантно. Хорошо звучит.

Поговорив с продавцом и обговорив некоторые детали сделки, он решил пройтись по парку.

Со скамейки его громко окликнули на «ты».

Это был его примерно ровесник, мужчина лысый и полноватый, в отличие от подтянутого Николая Алексеевича с короткой, но плотной седой стрижкой.

— Ванька! Так это ты? — узнал Николай Алексеевич, присмотревшись.

— А то!

Николай Алексеевич сел рядом и сказал:

— Да, давно не виделись… Лет пятнадцать, небось?

— Небось двадцать два!

— И ведь правда! — вздохнул Николай Алексеевич, оглядев старого приятеля. Тот был одет весьма прилично, и главное — туфли дорогие и новые. По туфлям видно человека. — Как ты, что ты?

— Если одним словом, то уезжаю, — ответил тот.

Николай Алексеевич вопросительно поднял брови. Иван Сергеевич объяснил, что едет в Германию. Вместе с женой. Навсегда, извините. К родному сыну. Сын там уже давно имеет гражданство, а вот теперь и он сам все оформил. Гуд бай, Россия, о!

— Ясно. Вот и попрощались, — сказал Николай Алексеевич. — Двадцать два года не виделись, а вот ведь как совпало! Интересная штука жизнь… — Он помолчал и добавил: — У меня тоже дети уже давно в Европе.

Он ждал, что Иван Сергеевич станет его расспрашивать, как у него дела, и уже готовился что-то складное и солидное рассказать, но тот вздохнул и сказал:

— Пятого июля самолет. А приехал я сюда, милый мой Коленька, и в самом деле попрощаться. Только не с тобой, ясное дело, откуда ж я знал, что ты подвернешься, живешь тут, что ли?

— Нет. Но собираюсь купить что-нибудь загородное…

— Попрощаться с одной чудесной, самой лучшей в моей жизни женщиной…

— Ого! Ну расскажи!

— И в твоей жизни тоже, полагаю! — мрачно сказал Иван Сергеевич. — Дачу Кочубея помнишь? Вон там, — и он мотнул головой назад и вправо. — Угол Парковой и Радищева. Или забыл?

* * *

Помнил ли Николай Алексеевич дачу Кочубея! Дело было в девяносто шестом, они приехали на конференцию. Он сам был питерский, поэтому вполне мог ездить сюда на электричке, но все-таки удобнее было жить вместе со всеми. Дача Кочубея — когда-то это была на самом деле дача. Точнее, маленький дворец какого-то старинного вельможи, а сейчас — гостиница с обслуживанием конференций и семинаров. Их с Иваном поселили в одном двухкроватном номере. Иван был из Москвы, неустанный рассказчик анекдотов, бывало, даже утомлял этим, особенно за обедом, но, судя по его докладу, хороший специалист и вообще умница. Почти подружились.

Но потом почти поссорились.

Там на рецепции была девушка, Надя ее звали, удивительно красивая, черноволосая и большеглазая, с полукруглыми персидскими бровями, темно-вишневым ртом и маленькими ушками. У нее была длинная шея, высокая грудь и тонкие руки с темным пушком выше запястий. Совсем юная, только окончила гостиничное училище, куда она пошла после восьмого класса. Она все это рассказала Николаю, он любовался ею и облизывался в сердце своем — ему, кстати, было тридцать шесть! в два раза старше! — но тут сбоку возник Иван, сосед и приятель. Стал шутить, рассказывать анекдоты, все более фривольные с каждым разом. Надя вспыхивала, хохотала, взмахивала своей красивой рукой, а Иван все сильнее наваливался на стойку рецепции, приближал к ней лицо, так что Николай отошел в сторону и пошел по своим делам. Сначала — на заседание секции, а потом — пройтись по парку.

На ужине Иван наклонился к нему, взял за рукав и шепотом попросил «пойти погулять где-нибудь». Потому что он с этой Надей уже условился. Николай помрачнел. Иван предложил, что он договорится о номере на одну ночь. Что он даже сам заплатит, чтоб другу было где переночевать. «Вот и договорись сам для себя, а меня не вытуривай!» — «Эх ты, друг называется!» — упрекнул Иван. Объяснять, что никакой он ему не друг, а всего лишь номинальный коллега и сосед по номеру, у Николая не было сил. Он мрачно кивнул, забрал из номера зонтик и пошел гулять.

Была серо-белая июньская ночь. Калитка в парк была открыта. Редкие мужские и женские фигуры двигались вдоль пруда в безмолвном тумане. Николай сел на скамейку, раскинул руки, вообразил себе, как Иван обнимает Надю, и вдруг понял, что он в нее сильно, тяжело и ревниво влюблен. Слова любви сами шептались в его голове. Ты моя прекрасная, ты моя чудесная, зачем же ты ушла от меня… Он чуть не заснул от бессилия. А может, и на самом деле задремал. Очнулся, посмотрел на часы. Шесть тридцать утра.

Вернулся в гостиницу. На рецепции сидела Надя. Она вздрогнула и опустила глаза. Он подошел, увидел ее поспешно приглаженные волосы, протянул руку, поправил прядку, вылезающую пружинкой.

— Экие у тебя петухи торчат! Ай-ай-ай!

— А что такого? — Она посмотрела ему в глаза. — Я знаю, что вы знаете. Ну и пожалуйста. Я взрослый самостоятельный человек. Я взрослая свободная женщина, ясно вам?

— Слушай, взрослая женщина, — начал он, доставая из кармана бумажник, — а выпиши-ка ты мне номер, одноместный, с хорошей кроватью, за наличный расчет. А то у вас тут такие койки страшные, матрасы как булыжником набиты…

— Пожалуйста, — сказала она. — Сейчас. Паспорт давайте. Ладно, не надо, я данные с той карточки перепишу. На сколько вам?

— До конца заезда.

— Платим сейчас или при выезде?

— Да один черт! — зашептал Николай, схватив ее за руку, притянув к себе, целуя ее пальцы и запястье. — Я люблю тебя, девочка, чудо мое. Мне наплевать, что ты только что была с этим другом… Я тебя обожаю. Ты прекрасная. Ты красивая. Ты смелая. Он анекдотики травит, а я тебя люблю. Ты хоть знаешь, что это слово значит?

Он зашел к ней за стойку рецепции, обнял. Целуя ее шею, плечи, грудь и ниже, опустился перед ней на колени. Уткнулся лицом в низ ее живота, заскрежетал зубами: «Люблю!»

Потом поднялся. Сказал:

— Ключ! Пойдем!

— Через час, — шепнула она, подавая ему ключ. — У меня в восемь смена кончается.

Через день Иван сказал ему на обеде:

— Вот ты на меня дуешься, а ведь это я должен обижаться. А вот я не обижаюсь! Больше того скажу: я ее сегодня утром встретил, и… и все у нас было хорошо. Мне кажется, я ее люблю. Почти как ты. Или даже сильнее. Но неважно. Да, а теперь, значит, твоя очередь. Все честно. Но я вот думаю: чего это мы с тобой в очереди стоим? Это скучно. Давай попробуем, выражаясь по-ученому, не сукцессивно, а симультанно. Понимаешь? Не последовательно, а одновременно, а? Молодые красивые мужики, чего нам друг друга стесняться? А она вообще потрясающая. Давай у тебя в номере? У тебя же кровать большая-пребольшая, она мне сказала.

— Она сказала? — изумился Николай.

— Да, да, да, она сказала! — покивал Иван. — Сама сказала. Чувствуешь?

— Какие-то у тебя стремные затеи.

— Я с ней договорюсь, — пообещал Иван. — Ты, главное, сам не стремайся. Нормальные затеи. Тебе понравится. Уверяю. Или ты первый раз будешь, так сказать, в коллективе?

— Да нет, ты что! — сказал Николай. — Сто раз! Давай, жду с нетерпением.

Ну, конечно, не сто раз, но раз десять уж точно. Но все эти разы были по пьяному делу с какими-то шлюшками, но вот так, чтобы с девушкой, в которую он искренне и нежно влюбился… Ужас. Но, наверное, судьба.

* * *

— Ну и как, попрощался? — спросил Николай Алексеевич.

— Да. Взглянул на забор, на окна. Конечно, не заходил. Что я, сумасшедший? Может, она там и не работает вовсе. Мне просто нужно было в последний раз увидеть этот дом. Мне скоро шестьдесят, друг мой дорогой. У меня много было всего. Был мал, был велик, и бабы меня любили, и я их. Но это была самая лучшая женщина в моей жизни. Всем — смехом своим, радостью, взглядом, голосом, телом своим бесподобным и даже тем, что она нам с тобой, прости за выражение, одновременно в одной постели давала. Давала нам, дарила свою ласку и любовь, — уточнил он. — А ты уж, наверное, забыл ее?

Николай Алексеевич вместо ответа заметил:

— А ты, брат, лирик!

— Подвезти до города? — спросил Иван Сергеевич, поднимаясь со скамейки. — Меня шофер ждет. Тут, два шага, у пассажа.

— Спасибо! Не надо. Ну, удачи тебе в Неметчине. Erfolg!

— Danke!

Они коротко обнялись.

* * *

На рецепции сидела темноволосая, чернобровая красивая женщина, похожая на цыганку, с темным пушком на верхней губе и вдоль щек, с большими грудями под красной кофточкой.

— Давно здесь работаете? — спросил он.

— Давно, Николай Алексеевич!

— Надежда! Ты? — сказал он, в упор глядя на нее. — Сколько лет мы не видались?

— Двадцать два года, Николай Алексеевич. Мне сейчас ровно сорок, а вам под шестьдесят, думаю?

— Вроде этого. Боже мой, как странно! Ты замужем?

— Нет. И не была.

— Почему? При такой красоте замуж не вышла?

— Не могла я этого сделать. Помните, как я вас любила?

— Мы же на «ты»!

— Вас обоих, — сказала она. — Тебя и Ваню. Ивана Сергеевича, кажется. Так его звали?

— Так, так, — сказал он, покраснев и нахмурясь. — Все проходит, моя хорошая. Любовь и молодость, всё!

— У кого как, — отозвалась она. — Молодость у всех проходит, а любовь — другое дело.

— Но не могла же ты меня… то есть нас… любить всю жизнь?

— Значит, могла. А как вы ужасно меня бросили!

— Как? — спросил он.

— Просто уехали, и все. Чмокнули в щечку, и навсегда… Я вам отдала — нет, не молодость и красоту! Я вам свою душу, свой стыд и совесть отдала, я же с вами двоими в одной кровати, разве забыли? Одному так, другому этак, да под тихую музыку. Что мне после этого было делать? Проституткой стать не смогла, честной женой и матерью — не захотела. Как я мужу и детям в глаза бы смотрела, когда у меня в голове только вы? Как вы меня вдвоем уласкиваете…

— Ну прости меня. Простила?

— Нет. Простить не смогу. У меня не было ничего лучше вас. А вы меня в щечку чмокнули и уехали.

Николай Алексеевич посмотрел на нее и строго сказал:

— Одно тебе скажу: и я не был счастлив в жизни. Жена бросила меня еще обидней, чем я тебя. Во Францию уехала и не вернулась, и никакой весточки не прислала. Детей обожал! Все для них делал! А сын один вышел негодяй, подонок; а второй все «себя ищет», в Индию ездит, дурачок с рюкзачком… Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни.

Она вышла из-за стойки. Он поцеловал ей руку.

— Прощай. А Ваня уехал в Германию, навсегда.

Когда он ехал в электричке, то смотрел в окно и хмуро думал: «Она была чудесная, волшебная, невероятная. Проклятый Ванька! Но что было бы, если бы я остался с нею? Если бы мы остались с нею? Но как? Жить вот прямо так, втроем? Нет, это невозможно, бред какой-то! Слишком стремные затеи. Даже если Ваньку совсем вычеркнуть и забыть… Допустим, нет никакого Ивана Сергеевича и не было никогда! Только я и она. Ну и что? Она — не администратор в „Даче Кочубея“, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей? Нет, нет».

И, закрывая глаза, качал головой, прекрасно понимая, что он сейчас цитирует Бунина, а на самом деле у не- го нет никакого «дома» в семейно-светском смысле, и жены никогда не было, и детей не было тоже.

Про обиду

этнография и антропология

Одна женщина мне рассказала, что у нее иногда болит голова и поэтому она носит с собой особые таблетки, довольно редкие и очень дорогие, и она ими ни с кем не делится.

И что многие на нее обижаются.

Я вспомнил что-то такое про свою жизнь.

* * *

Было время, когда я курил трубку, у меня хорошие трубки были — английские, старые, тщательно обкуренные, всегда хорошо вычищенные, и табак был привозной.

Многие на меня обижались.

* * *

Было время, когда мне доктор разрешил пить только чуточку виски, буквально понюхать-полизать. И я с собой на пьянки и фуршеты таскал в кармане фляжечку граммов на пятьдесят.

Многие на меня обижались.

* * *

Было время, когда я любил читать по-гречески и всюду ходил с толстой греческой книгой, в которую опускал глаза при каждом удобном случае.

Многие на меня обижались.

* * *

А еще было время, когда мне нравилась одна очень красивая девушка, и я ей тоже нравился, и я брал ее на все тусовки и вечеринки, и она ни с кем не танцевала и даже не хотела просто рядом посидеть-поболтать, только со мной.

Вот за это многие на меня очень сильно обижались.

Вплоть до полного разрыва отношений.

Красивая и молодая

перечитывая классику

Тоска дорожная, железная. Ранний вечер. Девушка на перроне полустанка. Отчаянный и безнадежный взгляд в окна поезда, проплывающего мимо. «Быть может, кто из проезжающих посмотрит пристальней из окон?» Пустые жалкие фантазии. Кто посмотрит? Ну посмотрит, а дальше что? Один только раз какой-то гусар скользнул по ней улыбкой нежною, и все… и поезд вдаль умчало.

Нет! Сделайте что-нибудь! Помогите, спасите, дайте надежду!

Например, вот так:

Лишь раз гусар, рукой небрежною

Облокотясь на бархат алый,

Скользнул по ней улыбкой нежною —

И вдруг!

И вдруг, и вдруг, и вдруг — рванул рычаг стоп-крана!

Тогда, конечно, бархат должен быть не алый, а, например, драный, для рифмы, да и вообще в этих поездах, скорее всего, была старая, истрепанная, а кое-где и дырявая, прожженная сигарами бархатная обивка, но дело не в этом.

А дело в том, что поезд остановился.

* * *

Да, тогда поезда сильно замедляли ход, проходя мимо станций, поэтому поезд остановился, проскрежетав по рельсам еще три-четыре сотни шагов. Где-то громко упал чемодан с полки. Стакан звонко покатился по полу, гремя мельхиоровой ложкой и выливая на истертый ковер остатки чая. Вагоны первого и второго класса прокатились вперед и остановились в поле, за недлинной платформой; третий класс оказался прямо перед станционным зданием.

Молчаливые желтые и синие негромко возмущались, а поющие-плачущие зеленые отворили двери и выскочили на платформу с криком «Кипяток! Кипяток!», держа в руках кружки и чайники. Наверное, они решили, что это самая настоящая остановка, и устремились в буфет, но не к прилавку, где все дорого, а к бесплатному восьмиведерному кипятильнику, что стоял между печью и окном. Поэтому начальник поезда не мог тронуться раньше, чем соберет всех этих людей обратно в вагоны.

Сильнее же всего начальнику поезда хотелось найти того, кто сорвал стоп-кран. Красная рукоятка с оторванной пломбой торчала в тамбуре почти пустого вагона первого класса. Никто из шестерых оставшихся пассажиров не мог сказать, кто виноват в происшествии. Как на грех, это были дамы и девицы и один престарелый тайный советник. Никто из них не мог сотворить такую глупость. Но дверь из тамбура наружу была открыта.

Начальник поезда пошел в свое купе составлять рапорт в полицию, поручив проводникам поскорее заканчивать эту чепуху с кипятком.

* * *

Гусара звали князь Бельяминов. Миша. Михаил Михайлович. Тридцать один год, холост, штаб-ротмистр. Служил в Императорском полку. Богат. У папаши, Михаила Михайловича Бельяминова-старшего, был особняк на Большой Морской.

Гусар выпрыгнул из тамбура на насыпь, перебрался через мокрый некошеный ров и полем побежал к платформе — но там нашел только суету с кипятком и жандарма, рядом с которым уже не было девушки.

Издали ему показалось, что девушка убегает от него по длинной улице, идущей в гору. Он пробежал несколько шагов за ней, потом вернулся, обратился к жандарму.

Разыскал ее дом. Разузнал, кто она: Машенька Волчанская, дворянка, дочка доктора, окончила семь классов женской гимназии в губернском городе, а здесь живет уже второй год при папаше и сестрах. Бельяминов задержался на день, снял номер в гостинице. Видел ее вечером в городском саду — она шла под руку с мамашей. Подошел, представился. Поцеловал ручки обеим дамам. Подарил цветы, угостил мороженым с сельтерской водой. Отозвал мамашу на минутку в сторону и сообщил, что приедет через месяц, когда Маше исполнится шестнадцать, делать формальное предложение.

* * *

Странное дело! Машенька месяцами что ни день ходила на станцию, глядела в окна проходящего петербургского скорого, она томилась тоской и одиночеством, она мечтала о чуде — что кто-нибудь из проезжающих увидит ее, как она юна, красива, как ждет любви. Но вот чудо свершилось: блестящий гусар из лейб-гвардии, богач, князь, сказочный принц влюбляется в нее с первого взгляда, хочет ее в жены, посылает ей цветы и конфеты… А она плачет и говорит: «Нет! Нет! Я его совсем не знаю! Я его не люблю!»

Родители говорили ей положенные слова. Во-первых, что это действительно чудо, это Божий промысел, и отвергать его — это гневить Бога! Во-вторых, «стерпится — слюбится». И самый главный довод: «Да, положим, ты его не любишь. Но подумай, сколько ты сможешь сделать добра! И нам, твоим бедным родителям и сестрам, в том числе».

Чего же она боялась? Жизнь в уездном городке была сера и уныла, но это была родная привычная жизнь. Каждая выбоина в мостовой был мила, каждая бакалейная лавка знакома, каждая ступенька в церкви вытоптана сто раз, и перила на мостике через речку были деревянны и будто бы всегда теплы от ее руки. Страшно было уезжать в громадный каменно-чугунный Петербург.

Но сильней всего она боялась мужчину. Особенно — гусара. В гимназии, где она училась и жила вместе с воспитанницами в пансионе, только и было среди девиц разговоров, что о гусарах. Никому из русской кавалерии, ни уланам, ни кавалергардам, не повезло так, как гусарам, стать монстрами пугливо-страстных девичьих фантазий. Гусары казались ненасытными половыми чудовищами, в их лосинах пряталось нечто ужасное, беспощадное, пронзающее-разрывающее, похожее на слоновий хобот или даже бивень.

* * *

На деле все оказалось совсем не страшно. Хотя на самом деле — еще хуже. Влюбленный Миша Бельяминов сумел сладить только в третью ночь. Было щекотно, мокро и обидно.

Зато старый князь отвел молодым пол-этажа в семейном особняке — целую квартиру. Они завели еженедельные приемы, стали ходить в театры. С радостного разрешения щедрого Миши она стала «делать добро» — посылать деньги родителям и сестрам. Миша обожал ее и даже не подозревал, сколь он забавен в своих попытках насытить ее любовью.

Она познакомилась с подполковником Томилиным, начальником своего мужа. Томилин снимал квартиру недалеко, на Казанской. Через Мойку по Красному мосту и еще пять минут — и вот она взлетает на четвертый этаж, звонится в дверь, открывает Томилин в шлафроке — ах, бедные гусары, либо мундир, либо халат! — открывает, шутливо-строго хмурит брови и спрашивает:

— Que voulez-vous, mademoiselle?

А она, нарочно топоча каблучками, отвечает:

— Je veux jouer au cheval!

Топоча каблучками как копытами, она предлагает ему поиграть в лошадок! Он берет ее за ленты шляпы, как под уздцы, тащит в комнату, нагибает ее к дивану, задирает на ней платье, а она уже совсем голенькая — лошадки же не носят панталончиков… Она любила его лошадиной веселой любовью, но и Мишу, мужа своего, князя Бельяминова, любила тоже — с брезгливой благодарностью.

* * *

Ранним летом четырнадцатого Маше было едва девятнадцать. Она поехала с мужем в Баден и знала, что муж уедет в Россию через месяц, а она останется еще отдохнуть на водах, и в июле туда прибудет Томилин. Но увы. Миша уехал, и тут государь объявил мобилизацию. Муж и любовник словно бы забыли о ней. Они оба погибли 17 августа у реки Збруч, под Городком, в первой большой кавалерийской рубке великой войны, но Маша об этом так и не узнала. Германия скоро начала репатриацию русских, а Маша как раз увлеклась неким молодым поэтом из круга Стефана Георге; он погиб на Сомме; в Россию она так и не вернулась.

Еще через четыре с половиною года она, бывшая докторова дочка Маша Волчанская, бывшая молодая княгиня Бельяминова, а ныне работница швейной фабрики «Майер и Шульте» в крохотном городке, через службу Красного Креста разузнала все-таки, что ее сиятельные свекор и свекровь расстреляны и скромный папа-доктор — тоже. Мама и одна из сестер остались живы. Она написала им, не надеясь, что ее письмо дойдет. Однако в те странные годы почта работала как прежде. Они ответили слезной просьбой забрать их к себе. Забрать — но куда? Она жила в комнате вдвоем с такой же швеей. Умывальник был в коридоре. Клозет — этажом ниже. Мужа у нее не было. Она попыталась объяснить это в своем письме. Ответа не получила.

* * *

Осенью двадцать третьего ей было уже двадцать восемь.

Однажды субботним вечером она увидела на бульваре мужчину, который читал русскую газету, напечатанную по старинке, с ятями и ерами. Подсела к нему на скамейку. Разговорились. Он оказался философ, недавно высланный из России.

— А вы кто? — спросил он.

— Буквально никто, — сказала Маша. — Просто никто. Ничтожество. Je suis litté ralement nullité.

— Не говорите по-французски! — шикнул философ. — Да еще так громко! Здесь ненавидят Францию, вы что, не знаете?

— Знаю. Но увидела русского и заговорила по-французски. Забавно, правда? Ja, ich bin buchstäblich Null, nichts, niemand! Слишком философски… Как там в России? Что пишут?

— Ужасно, — сказал он. — Большевики меня изгнали, я должен был бы горевать, но я счастлив, что вырвался.

— А я скучаю, — сказала Маша.

— О чем? Вот, почитайте! — Он сунул ей газету чуть ли не под нос. — Расстрелы, реквизиции и голод. А будет еще хуже.

— Не знаю. — Она отвела его руку. — Здесь не сытнее. А я люблю Россию. Вспоминаю, как жила в маленьком городке, где главное событие — скорый поезд, который без остановки проходил через нашу станцию. Смешно, глупо? Но все равно люблю.

— Кому некого любить, тот любит родину! — вдруг обозлился он. — Особенно же Россию.

— А вы кого любите? — спросила Маша.

— Себя, разумеется. Но вы мне тоже нравитесь. Пойдемте ко мне.

* * *

Утром он, встав с постели, вдруг деловито спросил — они уже перешли на «ты»:

— Сколько я тебе должен?

— За что?

— Как это за что? — Он удивленно обернулся к ней. — За… за все за это.

— Я не знаю здешних цен, — усмехнулась она.

Хотела добавить «на проституток», но промолчала.

— Тогда пускай это будет бесплатно, — засмеялся он в ответ. — Пускай это будет взаимопомощь соотечественников на чужбине! — И засмеялся еще громче.

Деньги Маша у него все-таки взяла, купюры с безумными нулями. В станционном буфете она купила на все эти миллионы бутерброд с паштетом и бутылку пива.

Вышла наружу.

Услышала шум и свист. Приближался поезд. Станция была маленькая. Скорые на таких не останавливаются. Человек пять зевак стояли на платформе. Начальник станции три раза позвонил в колокол, привинченный к стене. Жандарм в мундире с галунами стал навытяжку и отдал честь.

Рядом с жандармом стояла девочка лет пятнадцати с нежным румянцем и крутыми локонами. Поезд ехал мимо, чуть замедлив ход, а она, едва не встав на цыпочки, сияющими глазами смотрела в окна. Вот она помахала кому-то рукой. Маша мельком увидела, что это был молодой офицер. Кажется, он ответил улыбкой. Девочка покраснела и счастливо засмеялась.

Маша отвернулась от нее и пошла вдоль платформы.

Платформа кончилась, Маша легко спрыгнула наземь.

* * *

— Guck mal, Fritz! — крикнул путевой обходчик своему товарищу.

— Mein Gott! — заохал тот, глядя на Машу, лежащую навзничь головой вниз на обкошенном склоне насыпи. Взглянул в ее открытые глаза. Вздохнул: — Schön und jung…

«Рассказ Чехова»

пусть это был только сон

У меня идет встреча с читателями — в одном очень приятном месте вроде Дома ученых на Пречистенке. Анфилады просторных комнат с креслами и диванами, круглыми старинными столиками. Золоченые вазы по углам. Фигурный паркет. Тяжелые атласные гардины.

Я стою, держа в руке микрофон, посредине одной из таких комнат. Вокруг на стульях и креслах сидят человек тридцать, не более. Как часто бывает на таких встречах, меня спрашивают, что такое хороший рассказ, какая у него должна быть композиция, язык, стиль и все такое. Я говорю:

— Давайте я вам лучше прочитаю, вернее, перескажу один рассказ Чехова. У меня с собой книжки Чехова нет, но я знаю этот рассказ почти наизусть. Я вам его сейчас изложу с небольшими сокращениями. Хорошо?

— Хорошо, хорошо! — все кивают.

Я начинаю:

* * *

«В город N, не самый большой из русских губернских городов, на должность земского врача приехал недавний выпускник Московского университета Сергей Сергеевич Пигарев. В городе давно уже была своя компания врачей, которые практиковали здесь с незапамятных, казалось, времен. Вальяжные седые господа, улыбчивые и добродушные, они умели деликатно щупать пульс и давать нюхательные соли дамам и девицам. При мигрени они велели тереть виски венгерским уксусом, при сердечном недомогании прописывали лавровишневые капли, а при желудочном — капли Боткина; подавали надежду на кризис и скорое выздоровление. Они солидно принимали в прихожей конверт с гонораром — но все это в домах благородных или купеческих. Простых же обывателей, а тем паче крестьян, от всех болезней лечили содой, касторкой и в самом крайнем случае кровососными банками.

Худой, нервный, еще не позабывший университетского курса, молодой доктор Пигарев не пришелся к этому двору. Когда его приглашали на консилиумы, он часто спорил и не соглашался с мнениями авторитетных коллег. Он всегда подозревал более тяжелую болезнь и предлагал более серьезное лечение — в отличие от остальных, которые были несгибаемыми оптимистами. Они посмеивались над ним и за глаза называли его „наш гипердиагност“, прибавляя, впрочем, что это свойство молодых и неопытных врачей. Нечего и говорить, что практики у него не было почти никакой, кроме земского места, которое приносило совсем немного денег. N-ское общество сторонилось его, он жил одиноко, снимая маленькую квартирку с пансионом в доме вдовы полковника Дашкевича на Старомосковской улице, но — за бывшими городскими воротами, почти на окраине.

Однако был один хороший дом, где его принимали.

Это была богатая семья Шаховых. Отец — помещик и фабрикант фаянсовой посуды; мать — урожденная княжна Гундорова, две бездетные образованные тетки, сестры отца, — одна музыкантша, другая переводила французские романы и печатала их в столице, у Вольфа. Центром всего дома была любимая дочь и племянница Елизавета, девица двадцати пяти лет, старше доктора Пигарева на год. Он удачно вылечил ее от затяжного кашля, и с тех пор Шаховы полюбили его, хотя именитые N-ские врачи хмыкали и пожимали плечами.

Сергей Сергеевич любил бывать у Шаховых, сидеть за длинным столом под низкой люстрой, болтать с тетками Анной Петровной и Ангелиной Петровной о последнем романе Мопассана, принимать из рук лакея блюдечко с мороженым, глядеть на профиль Лизы и мечтать, что это его дом, его семья, его красивая жена.

Лиза, пока не начинался ужин, обыкновенно сидела не за столом, а в стороне, у окна, напротив своего мольберта. Она рисовала и писала красками и даже в свое время брала уроки у какого-то известного художника.

* * *

— Елизавета Васильевна… — начал однажды доктор Пигарев, когда они прохладным летним вечером вдруг оказались вдвоем на просторном крыльце, ведущем в сад.

Она сидела на плетеном диване, он вышел из дома с папироской и присел рядом. Она закашлялась. Он встал, шагнул в сад, затоптал папиросу в землю, вернулся.

— Как вы добры и внимательны, доктор, — сказала Елизавета. — Я все еще немного кашляю от табачного дыма.

— Простите, — сказал Сергей Сергеич.

— О, это вы меня простите! — Она ласково улыбнулась. — Я измучила весь дом своим кашлем. Тетя Ангелина из-за меня перестала курить. Но я выздоровею, правда? С вашей помощью, вы ведь обещали? И тогда все в доме смогут курить, как курили раньше!

— Непременно! Вы, собственно говоря, уже здоровы. Так, небольшое раздражение в гортани… Елизавета Васильевна! Я вам хотел сказать одну важную вещь…

— Сергей Сергеевич. — Улыбка ушла с ее лица. — Я знаю, что вы хотите сказать. Я очень, очень, очень ценю вас и ваше внимание. Я даже… — Она вдруг покраснела и стала ломать свои длинные красивые пальцы. — Я даже, наверное, люблю вас… как друга… как прекрасного человека… и в других обстоятельствах я была бы счастлива принять ваше предложение… Мой отец вас просто обожает. Мама и тетки от вас без ума. Но поймите меня…

„Ишь, — вдруг раздраженно подумал Пигарев. — Я ей пока еще ни одного слова не сказал, а она уже отказывает!“

— Я не создана для семейного счастья. Я не жена, не хозяйка, не мать. Я художница. Это не просто мои фантазии. Я работаю над собою, я сижу за мольбертом по пять часов в день. Меня поддержал господин Поленов, он видит во мне способности.

— Разве одно мешает другому? — возразил Сергей Сергеич.

— Мне двадцать пять лет, — серьезно сказала Лиза. — Ежели бы я чувствовала в себе женское призвание, я бы вышла замуж семь лет назад, у меня уже было бы трое детей… Ах, Сергей Сергеевич, не горюйте, милый! — Она откинула голову, посмотрела него как будто бы издали. — О! Я вижу, как вы нахмурились, как напряглись ваши брови и веки, как горит ваш взор, как ходят желваки на ваших скулах! С вас можно писать молодого римского христианина, который стоит перед каким-нибудь консулом или прокуратором в ожидании приговора! Какое сильное, благородное лицо… — Она перевела дыхание и улыбнулась. — Простите, мой милый, мой дорогой друг. Вы меня прощаете?

Она заглянула ему в глаза и по-дружески крепко сжала его запястье.

— Я не в силах на вас сердиться, — сказал он и поцеловал ей руку, хотя его сердце было стиснуто гневом и унижением.

— Правда?

— Клянусь. — Он склонил голову.

— Тогда приходите в среду на вокзал, я уезжаю в Москву. Проводите меня!

* * *

Но в среду его позвали на консилиум.

Пожилая купчиха мучилась нарывной опухолью на левой ноге, ближе к лодыжке. Коллеги опасались лихорадки и заражения крови, хотели оперировать, прорезать фистулу и выпустить гной, кто-то советовал ехать в ближайший университетский город, в клинику, а то и в Петербург, в Медико-хирургическую академию. Доктор Пигарев, напротив, был настроен оптимистически — против своего всегдашнего обыкновения. Приободрив больную, он взял стакан воды, развел в нем унцию соли, намочил в растворе тряпичную повязку и велел держать ее на больном месте, не давая повязке высохнуть. Через шесть часов стал выходить гной, а еще через неделю от опухоли не было и следа.

* * *

Сергея Сергеича будто бы подменили.

Он стал весел и обворожительно вежлив. Входил в комнату больного, энергично потирая руки, деловито раскрывал свой саквояж, внимательно выслушивал, долго и ласково убеждал, что ничего опасного нет, сулил скорое выздоровление, лечил солевыми повязками, китайскими мазями, индийскими пряностями, прохладными купаниями и обтираниями, воздушными ваннами и немецкой гимнастикой. Иногда случались и неприятности, и даже смерти, но он ловко умел списать их на прежнее неправильное лечение, на ошибки столичных светил или же после вскрытия сообщал, что у больного был рак или внезапный разрыв аневризмы, и медицина была тут бессильна.

Он стал знаменит. Его наперерыв зазывали к себе городские обыватели, в особенности купцы, разбогатевшие мещане, евреи-лавочники, но и дворяне-помещики, проводившие в городе зиму, частенько приглашали его. По старой памяти бывал он и у Шаховых, лечил теток Анну и Ангелину, и старика Василия Петровича, и его жену, урожденную княжну Гундорову. Его частенько приглашали остаться поужинать. Он оставался, если не было дальнейших визитов. Пили хорошее французское вино, ели утку. Все тот же лакей так же раздавал блюдечки с мороженым. В углу гостиной стоял завешенный шелковым платком мольберт Лизы. Когда Пигарев проходил мимо, он улавливал слабый запах масляной краски. О Лизе разговор не заходил, хотя ему казалось, что от него ждут хоть какого-то вопроса. Но он молчал.

За четыре года успешной практики доктор Пигарев сильно разбогател. Съехал от полковницы Дашкевич, снял себе дом на Большой Дворянской, угол Ильинского переулка. Оборудовал там приемную. Нанял фельдшера. Но место земского врача все-таки не бросал. „Не ради денег, — объяснял он в клубе, — но ради святого принципа врачебной службы!“ И поднимал палец, на котором сидел перстень с сердоликовой печаткой.

* * *

Весной ему прислали приглашение от Шаховых на пасхальный обед. Он надел фрак и белый галстук и совсем было собрался ехать, но вдруг прибежал посыльный от Штерна, там захворал ребенок, и он взял саквояж и поехал сначала к больному: „Долг! Врачебный долг прежде всего!“ — громко сказал доктор сам себе и полюбовался на свое отражение в зеркале. Слава богу, с ребенком Штерна ничего страшного не было — мальчишка просто-напросто объелся куличами в разговение.

Доктор Пигарев приехал к Шаховым, не ожидая от этого визита ничего особенного, потому что уже забыл про Лизу. Но, как только он вошел в прихожую, по сияющему лицу старика Шахова он понял, что сейчас будет сюрприз, и уже знал какой. Но не мог предположить, приятный или неприятный.

Лиза, красивая, стройная, сильно похудевшая, шагнула навстречу, встав с дивана и простерев к нему обе руки, словно бы желая обнять его. Он смутился, но тут же вспомнил: Пасха!

— Христос воскресе, Сергей Сергеевич! — И Лиза трижды поцеловала его в губы.

— Воистину, Елизавета Васильевна! — Он слегка обнял ее за плечи.

* * *

— Конечно, это были фантазии, — говорила она, когда они уже после обеда сидели в малой гостиной на диване. — Я не художница. Я просто женщина, уже немолодая, мне почти тридцать лет… — Она закурила длинную папироску, закашлялась.

— Гортань раздражена, — сказал Пигарев. — Не курите. Я вот полтора года как бросил, и вам советую.

— Пустое, — отозвалась она, пуская дым в потолок. — Как вы, что вы? Не молчите!

— Помаленьку, — сказал он. — Служим ближнему своему. Исцеляем страждущих. Иногда получается. Чаще — продлеваем страдания. Зачем? Вот вы знаете, зачем мы это делаем? — вдруг с искренней тоской произнес он. — Я, например, не знаю. Ужасно.

— Какой вы мрачный сегодня, — улыбнулась она, заглядывая ему в глаза и дружески прикасаясь к его руке.

Почти как тогда, четыре года назад на плетеной скамье, но совсем с другим выражением — просящим и даже жалким.

Тяжелый, четырехлетней выдержки гнев снова застучал в висках доктора. Он не мог ей простить тогдашнего отказа. В голове теснились оскорбительные слова. „Прогуляла четыре года в Москве, художница… господин Поленов ее поддержал… ничего не сумела, разбила все корыта и вот прибежала ко мне“. Ему казалось, что он прямо воочию видит ее в объятиях московских бонвиванов. Он даже глаза прикрыл и помотал головой, чтобы отогнать это гадкое наваждение.

— Что с вами? — спросила она.

— Так, голова болит немного. Ничего. А вот вы бледны. Дайте руку.

Он взял ее за запястье, нащупал пульс. Долго считал удары, глядя на стрелку карманных часов. Нахмурился. Встал, прошел в прихожую, вернулся с саквояжем. Достал стетоскоп и холодно сказал:

— Расстегните платье на груди.

— Вы меня вылечите? — спросила она.

— Помолчите. Не мешайте слушать. Теперь повернитесь спиной.

— Вы меня вылечите, Сергей Сергеевич? — повторила она.

— Застегнитесь. Вам нужно срочно ехать в Москву, в университетскую клинику. Я дам вам письмо к доктору Закржевскому, своему учителю.

— Прямо завтра? — растерялась она.

— Лучше бы сегодня, — сказал он. — Жаль, Пасха.

— Христос воскресе, — заплакала она, обняла его и снова поцеловала.

— Воистину, воистину, — забормотал он, быстро целуя ее в щеку. — Застегнитесь, а то сюда войдут и подумают невесть что. Застегнитесь же!»

* * *

Я продолжаю пересказывать эту грустную историю и вдруг вижу, что какая-то дама, встав с кресла и отойдя к двери, говорит по мобильному. Но при этом не выходит из комнаты, одновременно слушая и меня, и своего телефонного собеседника.

Я прерываю рассказ и чуть ли не кричу:

— Здесь много места! Здесь полно других комнат, залов, коридоров и чего хотите! Идите туда и разговаривайте! Зачем именно здесь? Почему именно тут?

— Простите, простите, простите, — шепчут люди. — У нее дочь в больнице, это ей дочь из больницы звонит.

— Всё, всё, Лиза, всё, — поспешно говорит дама в телефон. — Не могу разговаривать, я на лекции, я перезвоню…

— Простите и вы меня, — говорю я этой даме. — Ну-с, продолжаем. Продолжаем?

— Да, да, продолжаем, конечно, пожалуйста, — снова шепчут слушатели.

— Итак…

* * *

«Доктор Пигарев больше не заходил к Шаховым и не знал, что там дальше было с Елизаветой Васильевной. Хотел написать письмо профессору Закржевскому в университетскую клинику, да как-то не собрался. Тем более что Василий Петрович Шахов умер, а тетки Анна и Ангелина вместе с урожденной княжной Гундоровой уехали куда-то, не попрощавшись с ним.

Однажды, уже через много лет, доктор Пигарев посетил недальнюю деревню. Староста сказал, что у старухи Каликиной невестка хворает.

Была зима. Лавка, на которой лежала больная, была около двери. Семья Каликиных была большая. Молодухи шастали туда-сюда, из двери дуло. Больная невестка, исхудавшая и жаркая, с блестящими глазами и свалявшимися волосами, дрожала под коротким драным тулупом.

— Звать-то тебя как? — спросил доктор.

— Лизавета, — проговорила та прыгающими от озноба губами и посмотрела на доктора жалко и бессмысленно, как овца на мясника.

— Ну что, Лизавета? — сказал доктор. — Помираешь, поди? Это ты зря, помирать-то тебе рано! Ты еще девка хоть куда. Сейчас тебя в тепло переложат, к печке ближе. Молочка дадут горяченького, а там, глядишь, к весне и оклемаешься!

Потрепал ее по голове и вышел на крыльцо. Нагнулся, захватил в пятерню снега, протер себе руки.

Старуха Каликина вышла следом.

— Это что ж такое? — вздохнула она. — Выходит, до весны ее кормить? А то как по весне помрет? Что ж тогда? Вот ведь наказание.

— Не гневи Бога, мать, — сказал доктор. — Ей жить три дня осталось. Ты ее все же в тепло положи, окажи милосердие. Пусть последний разок погреется. И молочка дай. В последний-то разок. А завтра батюшку зови. А послезавтра — плотника…

Старуха шагнула назад в сени, вытащила малое лукошко с пятью яичками и куском сала.

— Вашему благородию…

— Не надо, мать, — сказал доктор. — Это на поминки сбереги. Ну, прощай.

— Точно помрет? — усомнилась старуха Каликина.

— Как Бог свят, — успокоил ее доктор.

Старуха схватила его руку и поцеловала. Доктор отдернул руку, неизвестно зачем перекрестил старуху и пошагал по дороге, где невдалеке его ждали сани».

* * *

Слушатели негромко аплодируют, и кто-то спрашивает:

— А как этот рассказ называется?

— Какой?

— Ну, вот вы нам пересказали рассказ Чехова. А как он называется, чтобы целиком прочитать? В книге?

— Не помню… — отвечаю я.

Я правда не помню. Может быть, у Чехова на самом деле не было такого рассказа. Даже скорее всего. Конечно, не было! Да и на Чехова не очень похоже. Мне становится неловко. Я быстро запихиваю свои бумаги в портфель, прощаюсь, спускаюсь в гардероб.

Выхожу на улицу. Зима, снег. Невдалеке стоит такси, мигая желтыми лампочками. Да, конечно, это я его вызвал.

Мне вдруг кажется, что я и есть этот доктор.

Кукорка

стеклянное море, бамбуковый парус

Благосветлов Николай Ильич, классный живописец из поповичей (его родитель, отец Илия, отдал сына в Академию художеств, где тот заслужил медаль, чин титулярного и личное дворянство), стоял у окна в прескверном расположении духа.

Низкое окно смотрело на берег моря. Красивый лес подступал прямо к воде. Только что рассвело. Широкая листва нежно шумела, почти шептала в вершинах, но ветерок был такой тихий, что вода была зеркально спокойна, — и даже маленькая крутобокая лодка стояла у мостков, как игрушка, поставленная на стекло, и слегка прогнувшаяся цепь отражалась в этом стекле вместе с мостками и дальней горой.

— Тьфу, — тихо сказал Николай Ильич. — Как на японской картинке, черт бы их взял совсем…

— Никорай, — раздалось из угла, с циновки, из-под вышитой простынки, — Никорай, вы изворите уже проснурись?

Женский тоненький голос, такой нежный и ласковый, что хотелось ударить или расплакаться. И всегдашнее «р» вместо «л».

— Ничего, ничего, спи, — сказал он, не оборачиваясь.

— Хотите завтрак?

— Спи, кому сказано! — Он посмотрел на ходики. — Пять утра!

Женщина, слышно было, повернулась на другой бок, укрылась и засопела. Покорно подчинилась приказу мужа.

— Господи, — неслышно простонал Николай Ильич.

* * *

Да, дело было в Японии.

Николай Ильич приехал сюда в Русскую православную миссию. Была командировка от Академии художеств, и он напросился. Думал, напишет много занимательных пейзажей, а также портреты здешних дворян- самураев, и устроит в России большую выставку, и станет знаменит, как господин Верещагин с его колониальными мотивами.

Но случилось так, что здешние ландшафты его не вдохновили — ни тебе буйства дикой природы, ни потрясающих красок. А портреты господ с бородками и в халатах не были по вкусу ни заказчикам, ни, честно говоря, ему самому. Ибо, поразмыслив как следует, он понял, что японские картинки — вот эти, небрежно- изящные, словно бы с кляксами и потеками, — отражают дух этого народа и облик этой страны полнее и сильнее, чем его полотна в духе русских передвижников.

Тогда он принялся расписывать православный храм и познакомился с одним прихожанином-японцем, а уж тот представил ему свою дочь вполне уже невестного возраста. Она тоже была православная и брала у здешнего батюшки уроки русского языка. Хорошенькая, тоненькая, тихая, вежливая. Набеленная и нарумяненная. Затянутая широким поясом. Зовут Икуко.

— Да вы просто куколка! — сказал он, отчасти подражая ее имени.

— Кукорка, — ответила она и низко ему поклонилась, показав молочно-белый затылок с двумя дорожками темных волос.

* * *

Николай Ильич в первые месяцы своего пребывания в столице ходил в «неприличные места». Был он человек молодой и полагал, что имеет не только право, но и даже обязанность перед своим собственным здоровьем. Японские жрицы Астарты — или кто там у них вместо нее? — поразили его своим веселым деловым бесстыдством. Куда до них итальянским девицам, которые могли и всплакнуть, и поскандалить, и воскликнуть: «O core mio!» Он был в Италии, в пансионерской поездке. А тут просто — чик-чик, хи-хи, и до свидания. С низким поклоном. Прямо, понимаешь ты, до земли.

* * *

Икуко, в православии Антонина, ибо крещена была 14 июня, странным образом была на них похожа, хотя взял он ее девушкой. Она улыбалась, делала все по дому и без конца кланялась. Сначала Николай Ильич был с нею осторожен и внимателен, потом требователен и капризен, потом добр и ласков, потом суров и строг, но никак не мог пробиться сквозь ее набеленно-нарумяненную броню, зайти ей в душу, узнать, чего она на самом деле хочет и любит.

Он странные вещи делал: бывало, склонял ее ко всяким излишествам, подобно тем, которые выделывали столичные гетеры. Бывало, наоборот, месяцами выдерживал ее в полном мужском невнимании. Она ловко, словно ее учил кто-то, ласкала его самыми невероятными и отчасти дикими ласками. Но потом, когда Николай Ильич менял тактику, она ни словом, ни жестом, ни взглядом, ни, боже упаси, прикосновением не намекала, что хочет близости с мужем.

Правда, она любила конфеты. Он привозил ей местные сладости и заграничный шоколад из дорогого магазина. Она падала перед ним на колени, а потом садилась есть, и на ее лице светилась самая настоящая улыбка — не та маска, которую он видел всегда, а искреннее и отчасти детское удовольствие. Тогда и он смеялся, и гладил ее по плечу, и говорил:

— Ах ты куколка!

— Кукорка! — смеялась она в ответ, отправляя в рот крошечный кусочек шоколада.

Потом снова кланялась в пол.

* * *

Он написал письмо своему отцу, священнику. Рассказал о своих душевных бедах и попросил благословения на развод. Отец ответил: «Я позволил тебе учиться живописи и снабдил деньгами, хотя все в моем сердце протестовало. В нашей семье ты мог бы стать четвертым поколением служителей Господа. Однако ж я стерпел, смирил себя. Смирись и ты».

Скоро отец умер. Николай Ильич через Государственный банк и императорскую почту получил наследство и купил себе домик на восточном берегу острова.

Однако однажды утром он проснулся и понял, что больше не может. Приказав своей «кукорке» спать, он спустился к лодке, тихо отвязал цепь, поднял косой бамбуковый парус, взял весла и поплыл в Россию.

* * *

Море было гладкое как стекло и мягкое как войлок. Ветер дул тихий-тихий, парус едва пощелкивал тонкими, как оконные жалюзи, дощечками. Потом ветер стал чуть сильнее, парус надулся, лодка поплыла быстрее, зажурчала вода за ее кормой, но войлочные волны подымались все выше. Сначала это была легкая рябь, как складки на взаправдашнем войлоке, если разложить его на столе и провести по нему ладонью, но потом эти складки становились все круглее, выше, вот они уже поднимались над бортом лодки, вот они уже нависали над нею — Николай Ильич вспомнил такую японскую картинку, где бахромчатый кончик высокой волны слизывает с мачты парус, — и наконец волна накрыла его, и он удивился только, что тонет не в воде, а в чем-то сухом, шерстяном, душном и тёплом.

Он взмахнул руками и рванулся всем телом вверх, чтобы вдохнуть воздуха в последний раз, и тут услышал:

— Коля! Коля! Что с тобой?

* * *

Мария Тимофеевна, жена Николая Ильича, приподнялась на локте. Потормошила мужа. Ладонью попробовала его лоб.

— Коля! — повторила она. — Какая у тебя испарина. Я думала, жар.

Он открыл глаза.

— Сердце зашлось? — спросила она. — Накапаю валерианы.

— Приснилось что-то. Что-то приснилось, уже не помню…

— Все равно прими. — Она встала, через две минуты принесла рюмку и чашку воды запить. — Поспи еще. Пять часов утра.

— Светает, — сказал он. — Ветра нет.

— Ничего, ничего. Спи.

Наутро сидели, пили чай в гостиной.

Горничная принесла газеты.

— Черти! — сказал Николай Ильич. — Порт-Артур отрезали!

— Ах! — всплеснула руками Мария Тимофеевна. — Что ж теперь будет?

— Война, — ответил Николай Ильич.

— Война уж идет полгода как! — сказала Мария Тимофеевна.

Она была прогрессивная образованная женщина, социал-демократка по убеждениям. Коротко стриглась, курила и служила в банке.

— Знаю. Не в том дело. А дело в том, Маша, что я как раз еще вчера хотел тебе сказать. В Академии художеств есть командировка. На Японскую войну. Думаю, надо попроситься и поехать. Надоели, понимаешь, все эти портреты купчих Кривожопиных, прости меня…

Он кивнул на стеклянную дверь в соседнюю комнату, где на мольберте стоял неоконченный портрет полной дамы в атласном платье и алмазном колье.

Жена кивнула и откусила кусок хлеба с маслом.

— Напишу что-то интересное. Японские виды. Портреты военных. Генералов и простых солдат. Пленных — обязательно. Приеду — мне выставку устроят в Академии.

— Хочешь прославиться, как господин Верещагин?

— Господин Верещагин, бесспорно, столп и светоч, — сказал Николай Ильич. — Но мне покойный родитель говорил, что храм держится не только столпами и освещается не только паникадилами. Храм поддерживает всякий кирпич в стене, и всякая малая свечечка освещает икону… Верещагин погиб героем, царствие ему небесное.

Жена хмыкнула. Она была очень сильно неверующая и гордилась, что ее муж прервал поповское родословие и стал живописцем. На всякий случай спросила:

— Что это вдруг церковные сравнения?

— Не в том дело, Маша. Ты мне вот что скажи. Почему быть средним доктором в больнице или, к примеру, средним бухгалтером в банке — это хорошо? А средним художником — стыдно? — спросил Николай Ильич, сглотнув шарик обиды, который заныл у него в груди.

— Ерунда! — строго сказала она. — Средний живописец, который честно служит обществу, столь же полезен, как доктор или бухгалтер! И в мильон раз полезнее, чем художник-декадент!

* * *

Странное дело: Мария Тимофеевна вроде бы поддержала его, но ему почему-то стало неуютно, неприятно, холодно как-то. Уж больно она умная, убежденная и прогрессивная.

Нет! Надо ехать в Японию. Попроситься в свиту к Линевичу или Каульбарсу. Или к самому Куропаткину. Запечатлеть победу русской армии. Стать вторым Верещагиным. А может, чем черт не шутит, первым! Чтобы Верещагина называли «вторым Благосветловым».

А потом, когда мы одержим победу, когда вся Япония будет наша, остаться там навсегда. Жениться на какой-нибудь японской куколке. Говорят, это поразительные женщины. Во всех отношениях. И в постели, и в семье. Молчат, улыбаются и кланяются. «О мой повелитель!»

Привезешь такой куколке коробку шоколада, она улыбнется и поклонится тебе в ножки. Снимет с тебя башмаки. Разденет. Вымоет в деревянном тазу. Вытрет полотенцем. А потом отведет в спальню и такое устроит, что весь Париж вообразить не сможет.

Вот где счастье-то!

В Японию, в Японию, в Порт-Артур, в Мукден!

Жизнь, кто тебя знает?

искусство интерпретации и оценки

Представим себе две книги одинакового литературного качества.

Одна начинается так:

«В шесть утра позвонили от Маленкова, передали приказ: испытания, черт бы их драл, надо провести на месяц раньше. Легко им, однако, распоряжаться! Ну ладно. Самолет через полтора часа».

Вторая:

«В шесть утра позвонил Дрюня из пятой квартиры. У них с Серым трубы горят, а всё вчера вылакали, и денег нет ни копья. Что я им, нанялся? Ладно, сбегаю к Тоньке из магазина на Стрелочной».

Теперь посмотрим на биографии авторов.

Первый:

Окончил мехмат МГУ, был взят в лабораторию № 2 Первого управления. В 1949 году был арестован, но потом восстановлен на работе. Участвовал в испытаниях супербомб в начале 1950-х. Общался с Харитоном и Сахаровым, Хрущевым и Брежневым. Книгу написал в возрасте семидесяти двух лет.

Второй:

Окончил восьмилетку и ПТУ, успел поработать электриком, в армии служил в стройбате, потом пошел работать в автосервис. Не раз увольнялся за пьянку, менял места работы и профессии, за драку был под судом, но получил условный срок. В двадцать семь лет написал свою первую книгу.

Что скажет критика об этих авторах безотносительно к форме и содержанию их сочинений?

А вот что.

Автор номер один «совершенно не знает жизни. Его сочинения — это унылая толкотня в узком и затхлом кругу так называемой научно-технической интеллигенции и партийных начальников, мелких людишек, озабоченных карьерой, зарплатой и адюльтерами. Настоящая, полнокровная жизнь бушует за окнами их душных квартир, но они даже не в силах высунуться в форточку, увидеть и понять, чем живет и дышит народ».

Автор номер два «интересен прежде всего тем, что он знает жизнь. Он знает ее не понаслышке, не как сторонний наблюдатель. С ранних лет он погружен в кипучую стихию народной жизни со всеми ее страстями и конфликтами, горестями и радостями, потерями и обретениями, жаркой любовью и беспощадной ненавистью. Он знает ее на ощупь, чувствует ее вкус и запах и передает нам свой уникальный человеческий опыт».

Маркиза и черт

на секретном метро покататься

Марина много чего боялась. Например, черта. Нет, она не была суеверная девчонка из глухой деревни. Но черта боялась. Настоящего, с копытами и когтями, с маленькими козьими рожками — как на картинках в книге «Сказки Пушкина».

Черт жил в темном углублении между двумя тяжелыми дубовыми дверями, которые вели из подъезда на улицу. Там была непонятная черная выемка, куда не доходил свет лампочки, которая была уже над лестницей. Казалось, что там бесконечная опасная даль и глубина.

— Там приспо́дня! — вот так, с ошибкой, сказала Наташка, дворничихина дочка; они иногда играли во дворе. — Там черти живут. Ты бежишь, а черт как схватит!

Правда, Толька, Наташкин брат, сказал, что там не черти, а дверка в секретное московское метро, на нем только Сталин ездил, а сейчас оно закрыто, но, если залезешь, тебя расстреляют. «Черти и расстреляют!» — возражала Наташка.

Поэтому Марина обыкновенно дожидалась, когда в дверь будут входить взрослые, и проскальзывала с ними рядышком. А когда долго никого не было, пробегала этот чертов тамбур, зажмурившись и бормоча что-то вроде «черт, черт, не тронь, тебя папа убьет!».

Хотя папа у Марины умер, когда ей было пять лет. Но Марина точно знала, что на том свете он поймает черта и накажет. Папа был очень сильный, отжимался от пола и махал гантелями, она помнила.

Еще Марина боялась жуков, улиток, грозы с молнией, нищих старушек и бородатых стариков. Боялась мыться в ванне — только душ! — потому что мамина сестра легла в ванну и умерла, и об этом узнали только через неделю, когда ее кошки разорались на весь дом.

Но сильнее всего Марина боялась неровни. Выйти замуж за неровню, вот!

Потому что мамина сестра рассказывала, как ее дочь вышла замуж за парня с периферии, и он их всех обокрал. Вот просто выносил вещи из дома, и все. Потом они разводились три года, и он все равно отсудил комнату. Пришлось менять квартиру. И ее дочь от этого легла в психбольницу, а там выбросилась из окна. И тетя Таня, мамина сестра, осталась одна с четырьмя кошками. Их звали Агриппина, Мессалина, Фаустина и Цезония. Потом они своим криком заставили соседей вскрыть квартиру, где мамина сестра была мертвая в ванне.

Кошек Марина боялась тоже, но не так сильно.

* * *

Она была дочкой генерала, который погиб на испытаниях чего-то секретного. Они с мамой жили в большой квартире, в красивом доме с гранитными колоннами вокруг окон, со статуями рабочих и крестьян на крыше, с каменными балконами, с которых было так приятно кидать вниз, на прохожих, крошечные кусочки штукатурки: она трескалась, и ее было легко отколупывать.

У них было четыре комнаты и потолки три пятьдесят. В столовой над столом висела хрустальная люстра, такая огромная, что нижние висюльки, спускаясь к середине стола, почти что задевали за бутылки вина. Люстра была трофейная — наверное, из дворца. Это еще дедушка привез, он тоже был генерал, кстати говоря. Вся квартира была набита черным деревом с перламутром, мейсенским фарфором и венецианским стеклом. Было жалко делиться с каким-нибудь парнем с периферии.

Поэтому, когда Марина на вечеринке знакомилась с молодым человеком и он ее приглашал танцевать, она нежно и сильно прижималась к нему, закрывала глаза и представляла себе, как она с ним ложится в постель, как они сладко делают «все это», она даже вздрагивала от предвкушения, — а потом ей виделось, как бы уже сквозь послелюбовную дрему, что он медленно вылезает из-под одеяла, на цыпочках идет к комоду и вынимает папин золотой портсигар и мамины серьги. Марина вздрагивала, отпрянывала он кавалера и прекращала танец.

— Ты что? — пугался или злился кавалер.

— Голова закружилась! — мрачно и надменно говорила она. — Сама не знаю. Помолчи. Дай тихо посидеть!

Кавалер исчезал.

* * *

Но один мальчик не обиделся на такие фокусы, дал ей тихо посидеть, а потом на такси отвез домой и сдал с рук на руки маме.

— Благодарю, молодой человек! — сказала мама, протягивая для поцелуя сухую, почти что старческую руку.

На ее пальце сидело кольцо «маркиза» — остро- конечный овал из маленьких бриллиантов.

Он поцеловал ей руку; разговорились, стоя в прихожей; мама с барской простотой спросила, как его фамилия и кто его папа. Он сказал, что папа умер четыре года назад, а фамилия оказалась очень даже известная: художник, кое-что в Третьяковке висит.

Мама была довольна. Марина тоже.

Павлик — мальчик-кавалер-жених — жил почти что на соседней улице, в доме не таком мощном, но тоже солидном, из бежевого кирпича.

Мамы друг другу не понравились.

«Типичная генеральша!» — сказала своему сыну мама Павлика.

«Типичная вдова художника!» — сказала своей дочери мама Марины.

Генеральша была пожилая крашеная блондинка с укладкой, надушенная и разодетая в кофточки с рюшечками; вдова художника была нестарая курящая брюнетка с длинной, но неаккуратной косой, перекинутой через плечо; всегда в свитере и брюках.

Павлик предлагал жить у него, но Марина отказалась; да и Павликова мама была не в восторге, хотя в принципе не против. А вот Маринина мама очень была рада зятю. Щебетала, накрывала стол, дарила подарочки и даже один раз в воскресное утро принесла молодым кофе в постель — ну совсем в неподходящий момент! Но никто не обиделся и не испугался, все только посмеялись.

Генеральша умерла через год. Марина была поздним ребенком, так что ничего удивительного.

* * *

Они стали жить вдвоем в этой огромной квартире. Марина потихоньку стала носить мамины кольца.

— Хорошая какая «маркиза», — сказал однажды Павлик, держа Марину за руки и перебирая ее пальчики. — Моей маме бы очень понравилось.

— В смысле? — Марина чуть испугалась.

— Да так. У нее никогда не было украшений. Папа много зарабатывал, деньги были, а драгоценностей не было.

— А почему?

— Папа не любил. Считал мещанством. А ей хотелось.

— Ну и что теперь? — У Марины даже спина похолодела.

— Да ничего! Она бы оценила. Хорошая работа.

— Да, неплохая. — Марина отняла руку, сняла кольцо и понесла его прятать в комод.

Положила на дно шкатулки. Потом полгода, наверное, не надевала «маркизу». Слава богу, мама ей много всего оставила. А как постоянное кольцо Марина стала носить прекрасный изумруд-кабошон. Тоже с брильянтиками вокруг.

Но однажды ей захотелось надеть именно «маркизу». Она залезла в шкатулку. Потом крикнула:

— Павлик! Паша!

Он тут же прибежал.

— Пашенька, — сказала Марина, неизвестно от чего задыхаясь. — «Маркиза».

— Прекрасная? — засмеялся Павлик и напел: — Ни одного печального сюрприза, за исключеньем пустяка?

— Помолчи! — тихо сказала она и схватилась за грудь чуть ниже горла.

— Что с тобой, Манечка? — Он обнял ее. — Где болит?

— Где кольцо? — спросила она. — Где моя «маркиза»?

— Фу! — сказал Павлик. — Нельзя так пугать родного мужа. Колечко потеряла? Чепуха! Сейчас найдется. Ты не волнуйся, не переживай.

Он принялся обшаривать шкатулки, выдвигать ящики комода, звенеть чем-то фарфоровым, стеклянным и золотым. Он нахмурился и пожевывал губами, как всегда, когда был сосредоточен на каком-то деле: читал, писал или вставлял винтик, выскочивший из оправы очков. В общем, искал изо всех сил.

Марина смотрела на него, и ей казалось, что он притворяется, что он лжет, что происходит что-то ужасное, гадкое, подлое, из-за чего бросилась из окна дочка тети Тани… Но Марина справилась с собой. Помотала головой, потерла виски ладонями и сказала искусственно-веселым голосом:

— Хватит искать! Оно само найдется! Уверяю!

* * *

Они с Павликом навещали его маму, Маринину свекровь, два раза в месяц. Каждую первую и третью пятницу. Но Павлик захворал какой-то мелкой простудой и передоговорился с матерью.

Однако Марина после работы поехала не домой, а к свекрови. Без звонка.

— Буквально на минутку! — Марина протянула ей тортик и кулек с яблоками.

Боже! Так и есть! На руке у свекрови сияло ее кольцо.

Марина точно помнила, что свекровь не носила украшений. Да и Павлик объяснял почему. У нее даже уши не были проколоты. Только вдовье кольцо на левой руке. А вот теперь — бриллиантовая «маркиза».

— Ну раз так, выпьем чаю, — улыбнулась свекровь.

Хотя вообще-то она Марину не любила и сейчас, наверное, ломала голову: зачем невестка вдруг заявилась, да еще без сына. А ведь сын уже звонил и они договорились перенести встречу.

— Спасибо, Антонина Павловна, — сказала Марина. — Мне вдруг как-то нехорошо стало. Я пойду.

— Приляг! — сказала свекровь. — Дать попить?

— Нет, я пойду. Как-то все странно… — Марина прикоснулась ладонью к горлу и громко сглотнула.

— Тошнит? — спросила свекровь.

— Нет! — покачала головой Марина. — Нет, слава богу. То есть я хотела сказать, увы. Увы, не тошнит…

— Ничего, — свекровь погладила ее по плечу. — Все будет. Все будет, Мариночка, уверяю, деточка. Все будет.

Марина покивала, как будто бы благодарно пожала пальцы свекрови, ощутив жесткие брильянтовые пупырышки «маркизы», повернулась и вышла.

* * *

Вернувшись домой, она долго молчала, а потом — когда Павлик не вышел в кухню, хотя она громко заваривала чай и ставила чашки, — потом решила молчать дальше.

Она все поняла: молодой муж украл ее кольцо, ее любимую «маркизу», которая досталась ей от покойной мамы, а маме — от бабушки, и отдал своей мамаше. Даже непонятно, как все это назвать словами! Какое-то безумие. Да, Павлик безумно обожает свою мамашу. Эдипов комплекс? Именно обожает, обожествляет. Мама то, мама сё. Мама знает, мама скажет, мама любит, маме не понравится. Фу! И вдобавок крадет ее кольца и дарит маме. Ужас. Марина не знала, что тут делать, что и как сказать, как спросить. И не с кем посоветоваться. Нет ни папы, ни мамы, ни тети. Так что лучше уж молчать.

А Павлик обиделся, что жена ему ничего не рассказывает. Потому что мать тут же ему позвонила и сказала, что Марина к ней заходила.

Так они промолчали неделю, наверное.

* * *

— Ты куда? — спросил Павлик в следующую субботу, увидев, как Марина в прихожей надевает плащ.

— Проиграл в молчанку! — засмеялась она. — Не «куда», а «далеко ли»! Недалеко. Пешком двадцать минут. К Антонине Павловне.

— Зачем?

— У женщин свои секреты! — Марина процитировала старую рекламу майонеза.

Павлик пожал плечами и скрылся в квартире. Даже не подождал, пока Марина выйдет, не запер за ней дверь.

Свекровь неважно себя чувствовала. Она лежала на диване в гостиной, прикрывшись пледом, а Марина сидела в кресле рядышком и пыталась вести светскую беседу.

На руках у свекрови не было никаких колец. Даже обручального на левой руке. Свекровь мяла себе пальцы и жаловалась на боли в суставах. Потом прикрыла глаза и простонала:

— Мариночка, я не знала, что ты придешь, и приняла клоназепам, буквально четвертушку, но меня как-то сильно клонит в сон. Смешно: «клона» — клонит… Я подремлю полчаса. Ты пойдешь или посидишь?

— Посижу, — сказала Марина.

Свекровь спала, легонько всхрапывая.

Марина сквозь плед потрогала ее за ногу. Свекровь перестала храпеть и повернулась на бок, лицом к диванной спинке.

Марина встала и пошла в спальню. Туалетный стол красного дерева стоял между кроватью и окном.

«Старинная вещь, девятнадцатый век, но барахло и в ужасном состоянии, — думала Марина. — Вот у нас всё музейного уровня… Буль и Жакоб. Господи! Да кому это надо? Детей не будет. Продать и деньги прогулять, проездить по заграницам? С кем? С этим воришкой, влюбленным в мамочку? Развестись, найти другого? Но это же какая возня. Да и кто меня возьмет с заращением труб и хроническим миокардитом… Разве такой же мелкий подлец».

Вот хрустальная шкатулка. Марина подняла крышку. Ее «маркиза» лежала, обнявшись со вдовьим кольцом. На секундочку даже стало жалко их разлучать.

Марина усмехнулась, аккуратно взяла «маркизу», положила в карман джинсов. Закрыла шкатулку, не брякая крышкой. Прошла в гостиную. Склонилась над свекровью, потеребила ее плечо и шепнула:

— Антонина Павловна, я все-таки пойду домой. Я сама дверь захлопну, хорошо?

Свекровь что-то утвердительное проговорила сквозь сон.

* * *

— Марина! — радостно крикнул Павлик, выскочив ей навстречу в прихожую. — Нашлась твоя «маркиза», кричи ура!

Он разжал кулак и показал ей кольцо.

— Ура, — едва выговорила Марина. — А где она была?

— Представь себе, в книжном шкафу. На полке. Где «Литпамятники». За статуэткой Сократа.

— Я ее туда не клала! — сказала Марина.

— Ага! — пожал плечами Павлик. — Это я ее у тебя украл и спрятал. Да? Так?

— Не знаю, — проговорила Марина и покраснела. — Нет, конечно. Ерунда. Прости меня. Пашенька, прости меня, я дура, я сумасшедшая, прости меня, бога ради!

Стыд и раскаяние охватили ее.

Боже, как она его оскорбила в своем уме, назвала вором, заподозрила в каких-то извращениях, отчего, зачем? И заодно свекровь тоже обмазала грязью в сердце своем, как это глупо, как стыдно!

Она спрятала руки за спину, поспешно стащила с пальца «маркизу» свекрови, сунула ее в задний карман джинсов. Протянула руку Павлику.

— Спасибо, родненький! — сказала она. — Как я рада! Ты меня простил? Нет, скажи — простил?

Он надел «маркизу» ей на средний палец правой руки. Поцеловал ее сильно и ласково. Она обняла его в ответ.

— Я тебя люблю, — сказал он и повторил шепотом, обнимая и гладя ее по спине и ниже. — Я тебя очень- очень люблю. Очень-очень-очень…

— Погоди! — она вырвалась. — Я забыла одну вещь. У твоей мамы. У Антонины Павловны… Я сейчас!

Повернулась и выбежала вон.

* * *

Она долго звонила в дверь.

Наконец Антонина Павловна открыла.

— Ты ушла, потом пришла, что случилось? — Свекровь сонно протирала глаза.

На ее правой руке сияла бриллиантовая «маркиза».

— А? — только и спросила Марина, уставившись на кольцо.

— В смысле? — не поняла свекровь.

Марина схватила себя за руку, левой за правую. Потом ощупала задний карман джинсов.

— Идите к черту! — вдруг крикнула она.

Свекровь ни чуточки не обиделась, но возразила:

— Какому черту я нужна? Сама иди.

* * *

Войдя в тамбур, Марина остановилась и покосилась направо. Туда, где была глубокая темная выемка.

Сердце билось так, что уши лопались. Было совсем тихо.

— Эй! — шепотом позвала Марина.

Из темноты что-то стало виднеться.

— Это ты? — спросила она темноту.

— Я, — ответил черт. — Иди сюда.

— В приспо́дню? — спросила она, как дворничихина дочь Наташка.

— На секретном метро кататься, — объяснил черт.

— А не расстреляют?

— Да и наплевать! — засмеялся он. — Пароль: как теткиных кошек звали?

— Агриппина, Мессалина, Фаустина и Цезония.

— Правильно! — сказал черт. — Ну, пошли.

О последнем свидании и милосердии

ко дню учителя

— Меня спросил один из вас, — сказал однажды учитель. — Спросил: что может быть горше последнего свидания? Ах, последнее свидание, одноименный рассказ Бунина! «Я готов был отдать пятнадцать лет жизни за свидание с тобой, а потом ты уехала в Москву, не видя меня, поглощенная своими мечтами, уверенная в своем счастье, а потом, конечно, роли переменились, ну да теперь все равно, конец…»

А можно и без дворянской скорби, — продолжал учитель, — можно дешевый гостиничный номер в незнакомом городе, вымоленная, выползанная на коленях последняя ночь перед ее отъездом навсегда, за границу, к надежному хорошему человеку, утром пустая постель, на площади напротив торговки разложили на клеенках свой залежалый товар… Можно и дорогой номер, пожалуйста, если деньги есть. Можно дома или на даче. Хуже всего в квартире друга, который громко говорит по телефону в соседней комнате, пока вы тут обнимаетесь, целуетесь, сливаетесь в единое тело в самый последний раз.

Но, — говорил учитель далее, — но есть кое-что горше, тоскливее, безнадежнее, обиднее. Что же? Предпоследнее свидание, дети мои. Обманчивая надежда, что это еще не конец, что впереди что-то есть. Что мы сегодня ляжем в постель, нам будет хорошо, а утром расстанемся ненадолго, зная, что скоро сойдемся снова, и снова будут любовь и счастье. Но внутренне, но бессознательно мы знаем и чувствуем, что в будущем у нас осталась только одна встреча, и дальше конец. Поэтому фальшивая беззаботность предпоследнего свидания гораздо горше, чем трагедия последнего.

— Что же в таком случае делать? — спросил кто-то из нас.

— Проще простого, — ответил учитель. — Не ходить на предпоследнее. Тогда и последнего не будет, и вы избавитесь от этой горечи и безнадежности.

— Но как понять, — спросили мы, — что вот это свидание, на которое мы так беззаботно спешим, что оно — предпоследнее?

— Ну! — засмеялся учитель. — Ежели вы этого не научились понимать, то что вы делаете в моем классе? Тут признак простой и ясный: когда вы в уме вдруг, ни с того ни с сего, начинаете убеждать себя, что «в наших отношениях все в порядке, все хорошо, на мелочи не надо обращать внимания, на самом-то деле мы любим друг друга» и все такое прочее… Вот тут лучше повесить шляпу обратно на вешалку и остаться дома. Так будет милосерднее — и к самому себе, и к вашему партнеру.

— При чем тут милосердие? — спросили мы.

— Приговоренный к смерти впадает в депрессию, когда вдруг выясняется, что палач заболел и казнь откладывается. Потому что он хочет поскорее отделаться, — объяснил учитель. — Вообще же мне иногда кажется, что после окончательного смертного приговора лучше сразу застрелить приговоренного, а не везти его обратно в тюрьму, где он будет долго сидеть в одиночке, три раза в день обмирая от смертного ужаса и пустой надежды, слыша ключ в замке, а это всего лишь надзиратель принес поесть. Да, застрелить прямо во дворе суда. В затылок. Жестоко. Но милосердно. Милосердие — это очень жестокая вещь.

Цивилизация. Оратория в прозе для восьми голосов

на свете счастья нет, но есть мораль и право

Первый

Мы целовались под яблонями, в мае, никогда не забуду этот вечер, эти осторожные поцелуи, этот детский запах мятных леденцов. Завтра я уходил в армию; она обещалась ждать. Мой лучший друг сказал, что присмотрит, что он клянется: если какой-то гад на нее только поглядит, не говоря, там, в кино или на танцы, он этому гаду все зубы выбьет. И что же? Через неделю он к ней стал клеиться, а потом они поженились, ребеночек родился. Я как вернулся и все узнал, их обоих ножичком покоцал, в районе живота: чтоб не просто сдохли, а помучились как следует. А ребеночка не тронул — что я, скот?

Второй

Мы оставляли город. В тюрьме оставалось… сейчас скажу точно… четыреста двадцать восемь человек, мне доложили. Враги государства и уголовный элемент. Что бы вы стали делать на моем месте? Оставили бы их так? Забыли бы про них? Но если бы они оказались в руках противника, то ясно, на чьей стороне они бы стали воевать. Это две стрелковых роты, даже больше! У командования не было никакого иного выхода. Нет, я не получал директив из Центра. Я никогда не заслонялся приказами начальства, я сам принимал решение. Вы думаете, это всё? Нет, это не всё. Было нечто похожее через полтора года. Мы опять отступали. Болотами, низкорослыми лесами. С нами было около ста пятидесяти пленных. На второй день пришлось принимать тяжелое решение. По-вашему, надо было тащить их за собой, отвлекая солдат на охрану? Отнимая у солдат хлеб, чтобы их кормить? И вы же понимаете, что эти жалкие, усталые люди в случае чего в один миг снова стали бы вражескими солдатами. Повторяю свой вопрос: что бы вы стали делать?

Третий

Двое темнокожих в толпе разрезали мне сумку и вытащили бумажник; когда я обернулся, они уже убегали. Я кинулся вдогонку, я был в ярости, там были деньги отдавать проценты по кредиту, у меня крохотная квартирка, жена, ребенок, и мы ждем еще одного… Последние деньги, в поте лица заработанные деньги, чтоб нас не выкинули на улицу, а этим — за три дня пропить в окрестных барах. Я бросился за ними, догнал на следующем перекрестке. Они стояли, лыбились своими белыми зубищами и нагло так спрашивали: «В чем дело, земляк? Кто тебя обидел, друг?» Может, конечно, это были не они. А может, они. Они все одинаковые, если честно. А может, и нет. Я не расист, ни капли. Но не в том дело. Просто я был в ярости, как любой человек, у которого украли последнее. Я был в бешенстве, я уже ничего не соображал.

Четвертый

Минуточку! Для меня это был просто объект, который мне было приказано уничтожить. Военный объект противника, точка на карте, не более того. Вы думаете, с высоты четыре тысячи метров видно, кто там внутри? Разумеется, там кто-то был внутри, а как же. Но почем я знаю, кто и зачем там внутри? Что я, должен был сверху свистнуть и крикнуть: «Разбегайтесь, господа мирные жители»? Сказано — объект.

Пятый

Государь меня поставил блюсти губернию. Губерния — часть державы. Тем самым я должен был блюсти державу. Когда бунтовщики пришли на площадь и потребовали выдать им на расправу начальника полиции, это была угроза всему порядку в державе. Я пытался уговаривать, но с распаленной толпой беседовать бессмысленно. В ответ на мои уговоры доносилась грубая ругань. Они напирали. Я приказал командующему сделать предупредительный залп. В воздух. Но когда они в ответ бросились на солдат — вот тут уж пришлось стрелять в толпу.

Шестой

Она назвала меня козлом и лохом, эта прошмандовка дешевая, на себя бы посмотрела! Я — козел и лох? Да я самый четкий пацан на районе! Все меня знают и уважают! Козел и лох? Вот и получи… Шестнадцать ножевых ран, из которых семь смертельные? Ну доктора дают!

Седьмой

Я? Убивал? Расстреливал? Уничтожал? Извините. Я просто нажимал на гашетку. Сам вызвался? Какой бред, кто это подтвердит? Мало ли что написано в этих дневниках — кто тогда вел дневники, бог с вами! Даже смешно. Ах, в мемуарах! Но еще надо посмотреть, кто их сочинял. Где, когда и с какой целью. А допустим даже, сам вызвался. Представляю себе, что было бы, если бы до пулемета допустили любого из наших, ну вы же видели их рожи. Звери! Нелюди! Они бы стреляли прицельно, а я нарочно мазал. Каждая вторая очередь — поверх голов. Поэтому столько выжило. Вот этот старый хмырь, который сейчас дает показания против меня. Он выполз из-под горы трупов и остался жив. Почему он остался жив? Потому что я стрелял не прицельно, а специально вот так, не целясь, спустя рукава, абы как, лишь бы пулемет слышно было. Специально, чтобы поменьше убить! На самом деле я его спас. А теперь он свидетельствует против меня. Вот ведь люди!

Восьмой

Мы были убеждены в своей исторической правоте. Мы были очарованы, опьянены нашими идеями, лозунгами, манифестами, книгами. Книги, фильмы, речи вождей — все говорило нам о прекрасном будущем. Будущее казалось нам чудесным садом. Цветущим яблоневым садом, в котором майскими ночами будут гулять любящие пары — добрые, красивые, чистые люди, у которых потом родятся веселые и милые дети, граждане нашей великой и прекрасной страны. А сейчас — ну, в смысле, тогда — а тогда нам надо было тщательно выпалывать сорняки. Да, теперь я понимаю, что собственноручно расстрелять шесть тысяч сколько-то человек — это, наверное, как-то чересчур. Иногда болит рука. В прямом и переносном смысле. Да, я делал это по приказу, но не только из страха, что в случае отказа расстреляют меня. Нет! Я знал и верил, что делаю тяжелую работу ради будущего.

Все восемь хором

Но в любом случае мы живем в цивилизованной стране и поэтому требуем, чтобы нас судили по всем стандартам современного демократического государства. С хорошими адвокатами, с возможностью свиданий с родственниками, с тщательным исследованием улик, с презумпцией невиновности, с трактовкой всех сомнений в пользу обвиняемых, с прессой в зале суда, с возможностью апелляций в вышестоящие судебные инстанции вплоть до международных, с правом свободно обращаться к общественности и, разумеется, с присяжными. Мы уверены, что нас если и не оправдают совсем, то назначат мягкое наказание. Скорее всего, не связанное с лишением свободы.

Ловля пингвинов на Исла де лос Эстадос

в недалеком будущем?

Императорские пингвины стали заплывать на Огненную Землю.

Наверное, что-то случилось с климатом. Вот и отлично.

Поэтому Юра и Лида прилетели в Ушуайю, а оттуда на катере — сто с чем-то миль по проливу Бигля, не заходя в Пуэрто-Гильермос, — добрались до острова Эстадос. Прошли через пролив Ле-Мер и высадились на севере этого чудесного узенького острова, описанного еще Жюлем Верном.

Договорились с катерником, что их заберут с южной стороны, по радиосигналу. Прошли всего мили три — стало видно море с другой стороны: знаменитый и страшный пролив Дрейка, в эти дни чудесно спокойный. Поставили палатку у скалы.

* * *

У Юры и Лиды была такая специальность — ловля редких птиц. Причем не каких-нибудь мелких колибри и краснозобых казарок, а крупных и опасных. Они ловили кондоров в Андах и хохлатых беркутов в Гиндукуше, болотных марабу в Конго и гарпий в Центральной Бразилии.

Сейчас у них был заказ на самку императорского пингвина. Птица, кстати говоря, совсем не редкая. Но к тому времени все публичные зоопарки были закрыты — из соображений гуманности и этичности. Нельзя мучить животных, они ведь тоже умеют соображать и чувствовать. Пусть не совсем как люди, но и среди людей ведь есть индивиды с очень необычным мышлением и чувствами, непонятными большинству. Что же, их в клетках держать? Верно. Однако приватных зоопарков становилось все больше и больше. Все больше и больше богатых людей покупали себе огромные участки земли и устраивали там частные парадизы с редкими животными.

Юра и Лида приготовили ловчую снасть, контейнер и корм. Птица могла быть в сто фунтов веса. План был простой: поймали, покормили успокоительным, поместили в удобный и безопасный контейнер, вызвали катер — а там в Ушуайе улов заберет яхта заказчика. Туда все время ходили яхты с туристами, бывало, что по десять штук в день.

* * *

Сидели и ждали катер.

Вернее сказать, ждали ответа на свой сигнал. Ответа не было уже часа два. Юра вдруг увидел, что кустистые травы между скал похожи на разные деревья. На римские пинии, на кедры, на пальмы и даже на русские березы. Сказал об этом Лиде.

— Ну и что? — Она дернула плечом.

— Ты злишься? — спросил Юра.

— Мне ее жалко, — вдруг сказала Лида, глядя на крупную, но тощую пингвиниху, которая уныло стояла в ограде из легкой сетки, словно понимая, что дергаться без толку.

— Да ну? — ухмыльнулся он.

— У нее там муж, — она махнула рукой в сторону воды. — На Сен-Мартене. Он высиживает их единственное яйцо. Она будет скучать.

— У нее новый муж будет, лучше прежнего! — засмеялся Юра. — Нам же специально самку заказали, для самца, который у них уже есть. Кажется, у него парочка подохла.

— Не подохла, а умерла, — сказала Лида.

— Ну, пускай так, — согласился Юра. — Хотя вообще-то умирают люди, а животные дохнут или падают. Но все равно. И люди тоже вдовеют и женятся по новой. Обычное дело.

— Набери еще раз этому типу, — попросила она. — Куда он делся? А то скоро уже вечер, лишнюю ночь здесь торчать неохота.

Юра пошел к палатке, где был передатчик.

* * *

Вернулся через полчаса. Сел на камни рядом с Лидой. Молчал минут пять.

— Знаешь, о чем я думаю? — ответил он на ее вопросительный взгляд. — О поселке под Москвой, где я жил с раннего детства каждое лето. Лет до двадцати. У меня там остался домик. Моя собственность. Я тебе рассказывал, да?

— Да, — сказала она. — И что?

— У меня как-то все это терялось из памяти. А сейчас я вспомнил. Вдруг. Всё вспомнил, до последней травинки. Серые скамейки, с них давно облезла краска. Две елки с высоко подрубленными ветками. Между ними висели качели. Толстые старые веревки, почти канаты, и дощечка, вот и все качели. Еловые иголки сыпались мне за воротник. Лес там еще был. Речка, пять минут ходьбы.

Он вдруг лег на спину, потом отвернулся от Лиды.

— Ты что? — Она потрогала его за плечо.

— Я больше никогда… Никогда не увижу… — у него дрогнул голос.

— Ты там сто лет не был и не собирался, кажется.

— Но я знал, что смогу туда приехать. В принципе, понимаешь? Когда-нибудь. А теперь — всё.

— Что — всё?

— Всё. Они это сделали. Сирия, Иран, Израиль, потом Россия, Турция, потом Штаты и Китай. За три дня. Пока мы тут пингвинов ловили.

— Что?!

— То! Иди в палатку, послушай радио. Ушуайя там у меня включена…

— Может, доберемся хотя бы до Пуэрто-Гильермос? У нас есть надувная лодка. Пока штиль.

— Не хочу видеть всю эту истерику. Туда скоро ломанутся все, кто уцелел. Или мечтает уцелеть. Говнюки. Мразота. Мне их не жалко. Пусть подохнут. Мне пингвинов больше жалко! Пингвин — тупая птица, и он не виноват! А они сами себя погубили. Веганы чертовы. Толерантные идиоты. В этом все дело, а не в геополитике, не в арабах и евреях, не в России и НАТО! Дело в веганах!

— В ком? — не поняла Лида.

— Которые мясо не едят и даже молоко не пьют. Веганы предали человечество. Люди должны убивать животных, есть жареное мясо. Мозг начал расти с тех пор, как человек начал есть мясо, пожаренное на костре. Термически, извините, обработанное. Человек должен одеваться в их шкуры и шерсть. Набивать перины птичьим пухом. Человек должен опасаться инородцев и иноверцев. Черные должны сторониться белых и желтых, белые — желтых и черных и так далее. Все должны опасаться друг друга, стараться жить среди своих. Чилийцы переименовали Пуэрто-Вильямс в Пуэрто-Гильермос, и правильно сделали. Национализм — это правильно. Это жизнь. А остальное — смерть, и вот она пришла. Давно пора, — усмехнулся он и сказал: — Лида! Отпусти эту дуру.

Лида отстегнула замки на сетке.

Пингвиниха потопталась на месте, неторопливо вышла наружу, вприпрыжку дошлепала до кромки воды, подпрыгнула, плюхнулась, нырнула и исчезла.

Потом Лида пошла в палатку. Наверное, слушать радио. Вернулась. Он так же лежал на камнях.

Она прилегла рядом, обняла его.

— Но, может быть, мы еще поживем? — прошептала она. — Хоть немного?

Он повернулся к ней. Ее рука лежала у него на груди. Он увидел некрасивый ноготь ее большого пальца на правой руке. Раньше его это злило — вот, мол, до конца жизни я буду видеть этот тусклый толстый ноготь. Иногда он даже говорил сам себе с полунасмешкой: «Вот ведь, бракованная баба попалась, эх». Особенно когда они ругались и хотели разбежаться. Сейчас он посмотрел на ее руку с нежностью, и притянул к себе, и поцеловал, и раскрыл губы, и прикусил ее палец, слегка попробовав этот ноготь на зуб.

«Всегда, — подумал он. — Теперь мы вместе навсегда. Навечно».

Вечность — это совсем недолго. Вот с этого часа до конца.

Спасение

повернуть рычаг надо один раз, а не два

Диме Бартуганову было сорок три, образование высшее, холост, родных практически нет: мать умерла давно, а отец переписал квартиру на старшую сестру, и с тех пор они не общались — ни с отцом, ни с сестрой. Отец не одобрял Димино поведение в быту и на службе: Дима часто менял женщин и нигде толком не работал, а сестра Лена сначала была образцовой папиной дочкой, а потом стала бухгалтером на хорошей фирме, двое детей, и муж тоже бухгалтер, но — главный и на очень хорошей фирме.

Дима Бартуганов, как считали все его друзья, был очень талантлив, но зарывал свой талант в землю.

Он писал рассказы и повести, пару раз напечатался в «Знамени», подрабатывал на разных сайтах, от выпускающего до обозревателя. Одну его колонку перевели на все языки и все время цитировали, потому что он что-то там предсказал с точностью до дня. Написал пьесу, ее поставили в Воронеже, Улан-Удэ и почему-то в Валенсии, в вольном пересказе его тогдашней подруги-испанки, сценаристки документального кино; правда, он с ней недолго пробыл, ушел к одной парикмахерше. Стал выпивать, она его выставила. Уехал в Улан-Удэ, к артистке, которая в его пьесе играла главную роль, и там у нее, на кухне, сидя за дряхлым компом, отгоняя котов и ссорясь с ее мамашей, написал роман на восемьсот семьдесят пять страниц десятым кеглем. Повез в Москву. Схватили на ура, уже заверстали, но издательство накрылось. Предлагали за свой счет, но откуда деньги? Да и как-то унизительно. Хотя отрывки удалось напечатать в «Неве», а остальное ему советовали переделать в сериал, но он плюнул, махнул рукой. Начал писать новую вещь, цикл повестей, метафизический сюрреализм.

Так и жил. Кочевал по друзьям и женщинам, нигде надолго не задерживаясь. Был смуглый и худой, жилистые руки с широкими желтыми ногтями, ранние морщины от скул к подбородку. Не то чтобы совсем не мытый, но амбре так себе — сильно прокуренный пиджак плюс двойной алкогольный запах: вчерашний перегар и нынешний свежачок. Он не был настоящим пьяницей, но попивал регулярно и в пьяном виде делался глуп и смешлив. Бывало, серьезные интеллигентные люди, особенно женщины, которые читали его прозу в интернете по наводке друзей и поражались, какой он талантливый, почти что гениальный («новый Маркес явился!»), звали его в гости, накрывали стол и там поражались во второй раз. Новый Маркес оказывался быстро пьянеющим рассказчиком похабных анекдотов. Второй раз его не приглашали.

Его друзья, с которыми он пил, и подруги, у которых он жил, становились все проще и опаснее. Раза два он попадал в больницу после драки. Денег не было совсем. Но он продолжал писать, вот что удивительно. В интернет-кафе сидел и лепил свои короткие повести: метафизический, как уже было сказано, сюрреализм.

Но у него были и настоящие друзья, еще по институту, и они решили его спасти. Талант пропадает. А может даже, гений гибнет!

* * *

Сначала был суровый мужской разговор. Потом — уговор насчет полной завязки и чтоб бросил курить. В обмен — место заместителя креативного редактора в новом глянцевом би-гендерном журнале «Лиса и волк». А двое ребят, крупный инвестор и известный брокер, сложились и купили ему маленькую, но трехкомнатную квартиру: гостиная, спаленка и кабинет. Почти что в центре, зеленый район, близко от метро. Почему трехкомнатную? Потому что друзья познакомили его с чудесной женщиной, моложе его на восемь лет. Кандидат филологических наук, редактор, уже давно его читательница и поклонница. Кроме того, его помирили с сестрой. Она оказалась вполне приятная дама, и ее дети стали называть его «дядя Дима».

В общем, все наладилось в лучшем виде, включая мебель из Икеи и хороший ноутбук.

* * *

Однажды утром, изнывая от незаслуженного счастья, Дима Бартуганов поцеловал еще спящую жену, встал, принял душ, на кухне выпил кофе и прошел в свой кабинет.

Сел за стол. Раскрыл компьютер. Взял из ящика стола лист бумаги, из стакана авторучку и долго рисовал спасательный круг, украшая его флажками и якорьками. По бокам нарисовал волны, пальмы и прочую морскую дребедень. Он не умел рисовать, поэтому чайки у него получились как галочки, а рыбы — как огурцы с хвостиками. Но он рисовал долго и прилежно.

Потом подошел к окну, посмотрел на дома и деревья и с бесповоротной ясностью ощутил собственную пустоту, никчемность и полную неспособность связать хотя бы три слова.

Отошел от окна, сел за стол и написал:

«Диме Бартуганову было сорок три, образование высшее, холост, родных практически нет — мать умерла давно, а отец переписал квартиру на старшую сестру, и с тех пор они не общались».

Режиссер и девушка

тайны творчества, тайны любви

Недавно разговаривал со своим приятелем — вполне состоявшимся драматургом, хотя пик его успеха уже прошел.

Я вспоминал, что когда-то тоже писал пьесы и как моей пьесой заинтересовался один прекрасный и довольно известный режиссер (когда я назвал его фамилию, мой приятель воскликнул: «Ого!»). Режиссер сказал, что ему нравится. Сказал, что это по-настоящему интересно. И он сказал, что будет это ставить! Ясно, что я был на седьмом небе. С режиссером мы жили по соседству, и он стал заходить ко мне в гости, и я к нему тоже, мы говорили о всяком-разном, но преимущественно о театре, о моей пьесе. Жена режиссера говорила мне с некоторым удивлением: «Слушай, с ума сойти, он всегда бегает от авторов, а с тобой вдруг такая любовь, наверное, ты на самом деле что-то классное написал?» Я просто млел и таял от этих разговоров.

Но дело кончилось ничем. Или ничем не кончилось, как правильно сказать? Он стал исчезать. Даже не исчезать, а как-то так: «Жуткая суета, старик, давай мы позже вернемся к этой теме, сейчас мне чуточку не до того, ты прости…» Так все и ушло, растаяло. Потом, через много лет, я все-таки у него спросил:

— Ты же говорил, что хочешь ставить мою пьесу? Ты ведь правду говорил?

— Конечно правду, — улыбнулся он. — Зачем мне было врать? Ты же не член ЦК партии, не секретарь Союза писателей, чтоб говорить «да, да, конечно», а потом как-то увиливать. Я правда хотел ее поставить.

— Ну и что тебе помешало? Или — кто?

— Я хотел, — сказал он. — Я правда хотел. Даже в голове крутил, как буду ставить… А потом расхотел.

— Как?

— Да так как-то. Хотел-хотел и вдруг расхотел. У тебя что, никогда так не было?

Я что-то пробормотал в ответ, вроде «ну да, наверное».

На том мы и расстались.

* * *

Я сказал своему приятелю, что все это в высшей степени странно.

Он, однако, возразил.

— Представь себе, — сказал он, — представь себе меня вот в том примерно возрасте, когда ты писал пьесы, лет в тридцать с небольшим. Я тогда еще был инженером в своем «почтовом ящике». Представь себе, как я знакомлюсь с прекрасной девушкой. Мы впервые встречаемся в гостях у общих знакомых, между нами пробегает некая искра, я ее иду провожать, мы долго стоим у подъезда, я беру ее телефон, звоню назавтра, через пару дней мы идем в кино, потом в кафе, в театр, вот мы уже целуемся, и наконец она зовет меня к себе домой. Я знаю, что она живет с мамой и сегодня мама уехала к сестре в Ленинград. Я покупаю букет, вино и торт, я принимаю душ, надеваю лучшую рубашку — и вот я у нее. Уже в прихожей я ее целую, вдыхаю ее запах, чудесный запах только что вымытой головы, тонких духов и только что отглаженной блузки, которая, кажется, еще горячая от утюга. У меня кружится голова, я хочу ее схватить и потащить туда, где какой-нибудь диван или хотя бы ковер… Но я же интеллигентный человек. Она, оторвавшись от поцелуя, уже вся румяная, переводит дыхание, берет меня за руку и ведет в комнату. Уютная квартира, в гостиной на столе чайник, вазочка конфет, красивые чашки: скромно, но изящно. Дверь в смежную комнату приоткрыта. Там виднеется край кровати, белый пододеяльник. У меня просто в глазах темнеет. Она ставит букет в вазу, торт и вино на стол, мы садимся, я открываю бутылку, мы пьем, закусываем тортом, бесстыдно глядя друг на друга, как бы в предвкушении того, что вот-вот должно произойти, смеемся, весело болтаем, и вдруг она говорит:

— Ого. Уже одиннадцать без четверти. Тебе, наверное, пора?

— Что? — Меня как будто по башке ударили.

— Мне завтра вставать в полседьмого… И тебе, наверное, тоже?

Поднимается со стула и шагает в прихожую, стоит у вешалки и ждет, когда я наконец уйду.

Повторяю: я интеллигентный человек. Я никогда не настаивал на сексе. Ни напором, ни уговорами, ни водкой, ни тем более силой. Да — да. Нет — нет. Прочее же от лукавого, как сказано в Писании.

Встал из-за стола, вышел вслед за нею, поцеловал ей ручку, она поцеловала меня в щечку, и я ушел.

Разумеется, я ей больше ни разу не звонил. Но через много-много лет я случайно ее встретил и все-таки спросил:

— Помнишь наш последний вечер?

— Когда… А что там было? — Она явно не помнила.

Но я напомнил.

— А… — сказала она и улыбнулась. — Да-да. Да, конечно!

— Но только скажи — почему?

— Как-то так… — сказала она. — Просто расхотела. Честное слово, я очень хотела, когда тебя позвала, я вся обмечталась. Все приготовила. Новенькая простынка, батистовые наволочки, смешно. И когда в прихожей целовались, и когда чай пили, хотела. А потом вдруг расхотела. Раз — и расхотела. Сама не знаю почему.

* * *

— Так что режиссеры, — мой приятель поднял палец, — это создания хрупкие, нежные и своенравные, как девушки в поисках любви. А девушки — капризны и требовательны, как режиссеры в поисках пьесы. Понимание этого факта, — наставительно завершил он, — есть залог успеха как на театре, так и у девушек.

Каренин и Долли, сериальный диалог

литературная учеба

Тут недавно известный сценарист и педагог Александр Молчанов объяснил, что сериалы скорее слушают, чем смотрят. Это вам не прокатный фильм, где вы загнали зрителя в зал, погасили свет, закрыли двери — и он волей-неволей вынужден пялиться в экран и переваривать ваши паузы, умолчания, лаконизмы и прочие красоты подтекста. А вот когда человек смотрит сериал, он может отойти за чайником, отвернуться, чтобы взять из холодильника пиво, и т. д. В общем, сериалы «смотрят спиной», если можно так выразиться. Поэтому надо поменьше играть лицом и жестом, а побольше говорить. Далее, в диалогах нужно все время напоминать зрителю о том, что было раньше, потому что не все смотрят с самого начала, а кто-то может пропустить серию и не должен от этого потеряться в сюжете.

А ведь верно!

Поэтому вот вам сериальный диалог из «Анны Карениной». Эпизод, где Долли просит Каренина простить Анну.

* * *

ДОЛЛИ. Алексей Александрович, как дела? Я слышала, что у вас неприятности в комиссии по делам переселенцев?

КАРЕНИН. Дела мои — материя скучная. Да, мой сотрудник господин Стремов взял неприятную манеру слишком досконально выполнять все мои распоряжения. Это порой приводит к печальным результатам. Он хочет тем самым опорочить меня. И это вдобавок ко всем моим неприятностям! Просто бесчувственный подлец и интриган.

ДОЛЛИ. Видите, Алексей Александрович, значит, вы тоже знаете, что такое страдать!

КАРЕНИН. У каждого своего горя достаточно.

ДОЛЛИ. А как страдаю я!

КАРЕНИН. Да-с. Я помню, что вам изменил муж.

ДОЛЛИ. О да! И как ужасно, низко, грязно! С гувернанткой наших детей! Конечно, я уже стара, я увяла и пожухла, а ему только и надо, что молоденьких.

КАРЕНИН. Припоминаю, был большой скандал. В свете даже появился такой мем: «Все смешалось в доме Облонских».

ДОЛЛИ. Не смейтесь надо мной!

КАРЕНИН. Помилуйте, ежели я и смеюсь, то только над вашим скверным супругом.

ДОЛЛИ. Но я простила его! Во имя детей и семьи. Отчего бы вам не простить Анну? У вас ведь сын Сережа, он так тоскует без матери.

КАРЕНИН. Не надо мне подавать советов! Лучше задумайтесь, что моя супруга — родная сестра вашего безнравственного мужа! Нет ли тут чего-то врожденного? Генеалогического, так сказать?

ДОЛЛИ. Но вы же любите Анну!

КАРЕНИН. Пустое! Я всего лишь выполняю обязанности главы семьи.

ДОЛЛИ. Она так прекрасна! Неужели вы не были в нее влюблены хотя бы поначалу?

КАРЕНИН. Влюблен? Ну что вы! Я расскажу вам свою историю. Получив назначение в губернское правление, я обнаружил в этом городе всего один интеллигентный дом. Там меня ласково приняли, часто звали в гости, и я простодушно приходил обедать, не подозревая подвоха.

ДОЛЛИ. Подвоха? О чем вы?

КАРЕНИН. Ах, это старая уловка! Анна жила там на положении бедной родственницы, ей было едва восемнадцать. Ее тетушки сумели меня убедить, что я своими визитами скомпрометировал девушку и теперь обязан как благородный человек на ней жениться. Так что я был вынужден либо уезжать из города, либо делать предложение. Увы, я выбрал последнее.

ДОЛЛИ. Но почему «увы»?

КАРЕНИН. Потому что она изменила мне с господином Вронским! Что он такое, кстати? Расскажите мне!

ДОЛЛИ. Полковник, блестящий офицер. Моложе Анны!

КАРЕНИН. Ха-ха! Вы не находите, что в манерах вашего мужа и моей супруги есть нечто общее? Вашему мужу понадобилась молоденькая гувернантка, а мо- ей супруге — молоденький офицерик!

ДОЛЛИ. Господин Вронский был женихом нашей Кити, то есть моей сестры Екатерины, которая сейчас в малой гостиной объясняется с господином Лёвиным.

КАРЕНИН. Это тот помещик, который занят нравственными исканиями и медвежьей охотой? Мы сидели рядом за обедом.

ДОЛЛИ. Да, это он. Чистейшая, честнейшая, добрейшая душа.

КАРЕНИН. Рад за вашу сестрицу.

ДОЛЛИ. Однако я еще раз умоляю вас: простите Анну!

КАРЕНИН. Оставьте. Я столько пеле — педе — перестрадал! Одна лишь графиня Лидия Ивановна мне опора! Вы с ней знакомы?

ДОЛЛИ. Милейшая дама.

КАРЕНИН. Вот видите! А вы мне тут все время: Анна, Анна… Кстати, она в последнее время полюбила гулять по железнодорожным платформам…

* * *

…И главное, зритель постоянно в курсе!

Я предложила просто искупаться!

вот говорят: «миллениалы, миллениалы…»

Мой приятель рассказывал: июнь, сессия, подготовка к экзаменам. Со своей одногруппницей едут к нему готовиться. Пока дошли от метро до дома, жутко взмокли — жара была под тридцать.

Она говорит:

— Слушай, давай в душ пойдем, сполоснемся? Можно? У тебя полотенце есть чистое, дашь?

Он, в некотором офигении:

— Ну… Да… Вот…

Она:

— Давай вместе купаться, чтоб время не терять!

Он:

— Прямо вместе голые?

— Ну да, да, да! — И раздевается, бежит в ванную, включает воду, становится под душ. — Давай скорее! Ой, какая водичка!

Он тоже раздевается, лезет под душ… и начинает ее, как бы это сказать, пытаться потрогать. А она ему — по рукам, по рукам! И смеется.

— Ты что? Ты же сама предложила! — Он в еще большем офигении.

А она, вылезая из ванны и вытираясь:

— Я предложила принять душ. И все.

— Ну ты даешь! — сказал он.

— И вовсе не даю! — смеется она. — И не собираюсь. Еще раз повторяю: я сказала «искупаться!». А вовсе не «потрахаться»! Пошли, пошли, нечего время терять.

И они пошли готовиться к экзамену.

* * *

Это я к чему? Это я к тому, что в 1969 году, когда родители нынешних так называемых миллениалов были еще, извините за выражение, в жидком виде, наши ровесники — бабушки и дедушки «миллениалов» — уже умели говорить и договариваться обо всем.

И уважали друг друга, и понимали друг друга прекрасно, и не считали любой взгляд и жест — вплоть до раздевания и совместного купания в голом виде (что не раз бывало ночами на море или на речке) — намеком, приглашением и позволением.

И никогда не называли «динамисткой» девушку, которая расхотела или вовсе не собиралась, как вот эта купальщица. Потому что «крутить динамо» — это совершенно другое, это когда, грубо говоря, проститутка обманывает клиента. Когда девица прямо и недвусмысленно обещает секс — но только после ужина в ресторане. За ужин, иными словами. А из ресторана, хорошенько наевшись и напившись, удирает. Так что не надо путать понятия.

Что купить?

из подслушанного в метро

Девушка рассказывает подруге:

— Он звонит, что вот, типа, сижу дома, скучно, никакого настроения, давай приезжай вечером, время проведем…

— А ты? — спрашивает подруга.

— А я что? Ну, раз зовет, чего ж нет? Я спрашиваю, типа, чего купить. Все-таки в гости еду, да? А он сразу внаглую: «Купи пачку презиков, гель для секса без запаха и еще эту, ну, извиняюсь, виагру. Пятьдесят мэгэ доза. Две таблетки. Я тебе деньги отдам сразу, честно. А то на улицу вылазить неохота».

— Ну дает! — говорит подруга.

— Я ему тоже: «Ну ты, типа, даешь!» А он: «Ну ты, по ходу, сама спросила, чего тебе, трудно?»

— Погоди! — перебивает подруга. — А ты с ним уже…

— Да нет! В том-то и дело! Но думаю: так, значит так. Я тоже наглая, если надо. Купила все, что просил. Еще сухого две бутылки. Оделась как надо. Ну, раз такое дело. Прихожу. Он сразу: «Давай!»

— Что давай? Прямо сразу? — вздрагивает подруга.

— Давай, говорит, что принесла. Чек есть? Ага. Держи бабки. И орет куда-то в кухню: «Сергей Петрович! Купила! Порядок!» Выходит, значит, мужик такой пожилой, за пятьдесят, лысый, жирный, в костюме. Он ему, значит, пакет передает, а мне объясняет: «Это, знакомься, дядя Сережа, материн брат, он сейчас в Питер в командировку едет, на двое суток. Сейчас он уедет, а мы с тобой тут посидим, время проведем…»

— А дальше? — подруга совсем сбита с толку.

— А что дальше? Посидели, время провели. Выпили.

— И?

— Не-а.

Возможны варианты

сон на 21 августа 2019 года

Под утро приснился странный сон.

Как будто я сижу в небольшой аудитории и слушаю лекцию.

Лектор говорит:

«Представим себе, что нам надо лететь из одного города в другой. Есть два варианта. Вариант А — лететь на большом современном лайнере, полет длится один час. Вариант В — лететь на старом тихоходном легком самолете, полет длится три часа. Но зато в три раза дешевле. Если вы хотите сэкономить деньги, пожертвовав временем и комфортом, вы выбираете вариант В. Если вам важнее комфорт и скорость — вариант А.

Но это еще не все.

Вы решили выбрать дешевый вариант. Вы добрались до места и даже посмеиваетесь над теми, кто истратил кучу лишних денег во имя жалких двух часов и удобного кресла. Это вариант В-1. Или вы выбрали дорогой вариант, прилетели и смеетесь над теми, кто ради несчастных двухсот долларов мучается лишних два часа в маленьком самолетике, который облетает горы вверх-вниз, и пассажиров тошнит. Это вариант А-1.

Но представим себе, что у лайнера на высоте десять тысяч метров отказывают двигатели. И вы за эти страшные две минуты перед падением и взрывом непременно вспоминаете, как вам предлагали купить билет на легкий самолетик. „Эх! Да у него едва мотор зачихает, так пилот его посадит на шоссе или на реку без проблем!“ — думаете вы. Это вариант А-2.

Однако возможен совсем другой случай. Сильный ветер — и легкий самолет уносит в сторону от маршрута, он падает на гору, вы живы, но у вас переломаны кости, вы ранены, кругом лес и холод, и вы думаете: „Эх! Ну вот, сэкономил двести долларов и получил долгую мучительную гибель; лучше уж падать с десяти тысяч метров на тяжелом лайнере — по крайней мере, сразу“. Это вариант В-2.

Наша жизнь, — говорит лектор, — это выбор не между А-1 и В-1, не между удобством с расходами и экономией на удобствах, в самом широком смысле слова „удобство“ и слова „расходы“; это касается и политики, и секса, и вообще всего на свете. Нет, господа! Наша жизнь — это выбор между А-2 и В-2, между бессмысленными расходами и столь же бессмысленной экономией. Наша жизнь — это бесплодная тоска по поводу неправильного выбора».

Даже интересно, к чему бы это.

Восемь двадцать восемь

а чего добились мы?

Много лет назад, больше сорока лет назад, мы со студентами — простите, со слушателями Дипломатической академии — поехали на летний семинар в Костромскую область.

Молодежный лагерь. Три корпуса на берегу Волги. Жаркое лето, теплый залив реки, нас человек сорок общим числом — и две сотни отдыхающих, студенты и студентки. Студенток значительно больше.

Утром и после обеда мы занимались. Жара стояла такая, что начальство разрешило нам заниматься прямо на пляже. Расстелив полотенца и тканые одеяла, разложив бумаги и книги, мы сидели, а то и лежали в кружевной тени невысоких кустов, а мимо ходили красивые, очень красивые и поразительно, безумно, неописуемо красивые девушки.

Вечером развлекались. Танцы через день, кино два раза в неделю. Еще там было что-то вроде бара или кафе. Цены, кстати, совсем не студенческие. Ну а нам что? Пива бутылку или водки сто грамм, ну и чипсов пакет. С рубля еще сдачи дадут.

Вот мы толчемся в этом баре, и вдруг входит один наш слушатель со знаменитой генеральской фамилией Гурко (правда, с ударением на «о» и ни капельки не родственник). Сам такой небольшой, даже маленький, но очень крепкий. Кажется, у него был разряд по самбо. Негромкий, уверенный в себе человек.

Входит, значит, этот Гурко, а с ним девушка.

Девушки там, я уже говорил, были трех категорий: просто красивые, очень красивые и обалдеть какие красивые. Эта была просто красивая. Небольшая, даже маленькая, ему под стать — чуть меньше его ростом. Он был примерно метр шестьдесят пять, а она на ладошку короче. Метр шестьдесят, наверное. Слегка подкрашенная блондинка. Милая, стройная, изящная, ну, в общем, все как надо.

Подходят они к бару, становятся рядом с нами, и он начинает заказывать: коктейль такой, коктейль сякой, два мороженых, два пирожных, рюмочку ликера, то да сё, бармен все это перед ними выставляет на маленький поднос и говорит:

— Восемь двадцать восемь!

Ого! Для 1975 года это была сумасшедшая сумма! Бутылка водки стоила три рубля с копейками. А вино — по два рубля с чем-то, особенно портвейн.

Мой слушатель Сергей против всей субординации слегка ткнул меня кулаком в бок. А другой слушатель, не мой, но хороший мой приятель Валя Ковалев, аж крякнул.

Тем временем Гурко достает из заднего кармана бумажник, вынимает червонец, протягивает бармену и даже, кажется, оставляет ему сколько-то копеек на чай. Берет поднос, и они с девушкой уходят за столик куда-то в угол.

– Οκτώ και είκοσι οκτώ! — негромко сказал слушатель Сергей.

Что по-гречески и означает «восемь двадцать восемь».

Потом мы много раз спугивали Гурко и его девушку в разных камышах и кустах — не нарочно, конечно. Как-то так получалось: пойдешь пройтись по лесу или по бережку или поищешь скрытую от глаз заводь, чтоб голышом макнуться, да или просто поссать отлучишься в кусты за полсотни шагов — и вот они, красавчики…

— Знаете, Денис Викторович, — сказал мне слушатель Сережа. — А ведь наш «восемь двадцать восемь» ни разу больше в бар не ходил. В смысле, ее не водил.

— Как это? — Я не сразу понял, о чем речь.

— А так. Умный человек. Один раз выложил восемь двадцать восемь, и целых две недели никаких проблем.

— Да прямо уж!

— А вот я вам говорю.

Мы этого Гурко потом дразнили «восемь двадцать восемь».

Идет он навстречу, а слушатель Сережа страшным басом:

– Οκτώ και είκοσι οκτώ!!!

— Чего? — вздрогнет Гурко. — Переведи!

— «Восемь двадцать восемь»! — говорит Сережа.

— А что это значит?

— Пароль. Из греческого кино. Комедия-боевик «Победитель блондинок».

— А…

То есть он уже ничего не помнил! Ну и правильно. «Эффект Зейгарник». Завершенное действие тут же забывается, а незавершенное — запоминается. Это я объяснил слушателям Сереже и Валентину.

— Да, — сказал Валентин. — В самом деле. Он молодец. Не пожалел восемь двадцать восемь и прекрасно провел свободное время на выездном семинаре.

— Да, — сказал слушатель Сережа. — А чего добились мы, соображая на троих?

— Хорошо выпивали в мужской компании, — сказал я. — Практически ежедневно.

— А неужели это именно то, к чему мы так стремились на выездном семинаре? — усомнился он. — Там, где кругом девушки просто красивые, очень красивые и безумно прекрасные?

Но у нас со слушателем Валентином не было ответа.

Стендаль и синева

отключите проверку орфографии

Митя Волков когда-то в юности прочитал у Стендаля: «Меня эта женщина больше не интересует: я видел у нее на ногах чулки в сборках».

«Ну ни фига себе! — подумал Митя. — Вот ведь аристократ-эстет-пижон-говнюк!» Потому что Мите в молодости не очень везло с девушками, и такая мелочь и ерунда, как чулки в сборках, его никак не могла бы смутить. Наоборот! Он представлял себе эту женщину, в шумном пышном платье, в шляпе, в перчатках, в шелковых или лаковых туфельках, едва видных из-под оборок длинной юбки, в каких-то бесконечно соблазнительных перчатках, корсетах, турнюрах, буфах и лифах, неизвестных ему в точности, но сладостных в фантазии, — и как только он видел в своих фантазиях эту чуть приподнятую юбку и на миг мелькающий чулок в сборках, у него в глазах темнело и сердце начинало биться.

Он был согласен на чулки в сборках. Ему был смешон весь этот эротический снобизм. Он читал у Чехова: «Бывало, помню, в дни моего ловеласничества я бросал женщин из-за пятна на чулке, из-за одного глупого слова, из-за нечищеных зубов…» — и смеялся над героем; впрочем, чеховский герой в этом рассказе смеялся над собою сам, ибо все это было в прошлом, а сейчас он горячо и нежно любил неряху-растеряху Сашеньку.

Так что торопливо зашитые черной ниткой коричневые теплые рейтузы, или неправильная пуговица на кофте, или пальчик, выглядывавший из дырочки чулка, — все это вызывало у Мити Волкова умиление и даже, как он сам себе с удивлением признавался, нечто вроде добавочного влечения.

Митя окончил институт, стал редактором, потом начал «помаленечку пописывать», как он сам говорил, нарочно напрашиваясь на неприличный вопрос, и когда этот вопрос следовал, радостно смеялся. «Какой милый и легкий человек!» — говорили все.

Тем временем девушки — то есть уже женщины — вокруг Мити менялись. Они начали куда более строго следить за своей внешностью, чем в годы его студенческой юности. Никаких дырок на чулках, штопок, разноцветных пуговиц, не говоря уже о сапожках со сношенными каблуками, и уж конечно, не говоря о самых интимных неувязках, которые умиляли Митю в юности, но уже совсем перестали ему встречаться в его зрелые годы. Непонятно: то ли это был общий прогресс, то ли круг общения Мити стал вот таким — красивым, аккуратным, подтянутым, отглаженным, причесанным и уложенным.

Но я, собственно, не о том.

* * *

Случилось так, что он познакомился с одной женщиной. Она была само изящество, сама прелесть и радость, и поэтому он в гостях попросил хозяйку представить его, а потом долго искал минутку, чтобы с ней о чем-то поговорить. В конце концов эта удача ему выпала, и они долго сидели на диване, беседуя о самых разных материях, в том числе о литературе. Через несколько дней он позвонил ей; они встретились, пообедали, затем немного погуляли. В беседе он вызнал, что она разведена, дети-подростки уехали с отцом и мачехой в Германию, но она не очень-то страдает: детям хорошо, да и ей, честно говоря, неплохо, — и она засмеялась, чуть запрокинув голову, показывая еще совсем молодо-свежую шею, чудесные зубы и красиво вырезанные ноздри тонкого носа, розовые в свете внезапного солнечного луча, пробившегося сквозь листву, — они гуляли в парке Трубецких, выйдя из кафе «Ти-Тайм».

— Неплохо? — переспросил Митя.

— Даже хорошо! — сказала она. — Дело в том, что я пишу…

Слава богу, она не сказала «немного пописываю», а то Мите пришлось бы сдерживать улыбку.

— Пишете? — обрадовался он. — Ого! Прекрасно. А что можно вашего почитать и где?

— Кое-что есть в сети, — ответила она, — кое-что и в журналах… Была книга года три назад.

— Подарите?

— Нет! — Она покачала головой, своей красивой сухой головкой на высокой шее. — Я уже изжила тот стиль, ту тематику, весь тот дискурс. Сейчас я пишу уже совсем иначе…

— Что же мне делать? — Митя поднял брови и развел руками, изображая шутливую растерянность.

— Я была бы рада, — с неожиданной доверительностью сказала она, вдруг положив палец на верхнюю пуговицу его пиджака, вернее, на то место, где перед пуговицей сходятся борта; Мите показалось, что ее миндалевидный ноготь сквозь рубашку коснулся его тела между ребрами и животом; коснулся как раз того самого места, которое древние греки называли «френ» и где они располагали душу.

Митя одновременно окаменел и сомлел.

— Я была бы рада, — негромко повторила она, — если бы вы прочитали мою новую повесть. Нет, я не жду от вас поправок, редактуры, а тем более рекомендаций в ваше издательство. Тут другое… Мне нужен взгляд, ощущение…

Митя ухватил ее за палец и сжал его.

— Вы мне давали визитку? — Он кивнул. — Там есть ваш мейл? — Он кивнул снова. — Пустите же! — Она засмеялась и выдернула свой палец из его кулака. — Не провожайте, я возьму такси, ну в смысле «Убер»…

Повернулась и ушла; она шагала по аллее, красивая, как итальянка из дневников Стендаля. Мите казалось, что у нее чулки чуточку в сборках, и это была прекрасная фантазия; он был влюблен, как в ранней юности.

Он еще в метро посмотрел почту в своем смартфоне; нет, конечно, она еще не доехала до дому.

Письмо пришло назавтра, ближе к вечеру.

Митя выгрузил прикрепленный файл, пересохранил его на рабочий стол, потом создал отдельную папку — но не в Документах, а в разделе Windows, чтоб никто не разыскал в случае чего. Назвал «TAT-1» (потому что она звалась Татьяной), переместил туда и наконец раскрыл.

* * *

Он даже не запомнил название опуса. То ли «Южный ветер с севера», то ли наоборот. Не в том дело.

Весь текст пестрел синими волнистыми подчеркиваниями. Сначала Митя подумал, что его новая знакомая слишком вольно обращается с запятыми и тире; хорошо, ладно, русский синтаксис — штука сложная. Но почему так много? Ага. Вот оно что. Эта писательница ставила запятую после пробела! И точку, и точку с запятой. Пробелы между словами тоже были то в один удар, то в два, то в три.

Митя перевел дыхание. Читать вот так он не мог. С помощью «найти и заменить» он стал удалять лишние пробелы. Но текст все равно был пятнисто-синий, как далматин на детской картинке. В чем дело? Вот в чем: она ставила кавычки, потом пробел, потом текст. Или без пробела тире после кавычек! Абзацы эта дрянь тоже набирала пробелами: тыц-тыц-тыц, и все дела. Иногда шесть раз, иногда восемь, а иногда прямо на треть! Текст был больше восьми листов. Абзацы синели. Митя вспомнил ее, как она смеялась, чуть запрокинув голову и хвастаясь красивыми зубами. Еще синева — обнаружились пробелы перед двоеточиями. Зато после двоеточий пробелы не всегда были. Митя почесал живот — то самое место, куда она вчера днем вдруг уткнула свой палец, — и вдруг, обнаружив два пробела перед вопросительным знаком, почувствовал едва ли не физическую неприязнь к ней. Как тот персонаж Стендаля, который увидел на ножках красавицы чулки в сборках; Митя вдруг это вспомнил.

— Вот черт!!! — громко закричал он.

— Что такое? — из-за двери спросила жена.

— Да тут какая-то графоманка свой бред прислала!

Он закрыл файл, потом перенес папку в корзину, а из корзины стер.

Компьютер спросил его: «Вы действительно хотите безвозвратно удалить эту папку?»

Митя ему ответил: «Да».

Страх. Рассказ моего приятеля

жизнь! зачем ты мне дана?

Мой приятель, сорока девяти лет, женился (до этого он лет пять был в разводе). Женился на женщине сильно моложе себя, но не фатально — ей было тридцать. Почему я говорю «было»? Нет, она, слава богу, жива и здорова. Просто он через полгода развелся снова.

Причиною развода было его принципиальное нежелание заводить детей. А она, как раз наоборот, очень этого хотела. Правда, до свадьбы они этот вопрос не обсуждали.

— Почему? — спросил я.

— Да как-то так, — усмехнулся он. — Зато потом мы очень долго обсуждали вопрос, почему мы это не обсуждали.

— Ну а это почему?

— Она говорила, что для нее это было ясно как день. Дескать, что тут обсуждать? Замужество — значит, дети. Брак — это дети. Семья без детей — это не семья. Мужчина, который делает предложение женщине, тем самым предлагает ей стать матерью его детей. Ну, или хотя бы одного ребенка. Вот так она говорила.

— Ну а ты что говорил?

Он вздохнул:

— Я думал, она понимает: мужчина, который только что с немалым трудом, в ситуации сплошной ссоры с бывшей супругой, дорастил двоих ребят до окончания вуза и устройства на приличную работу, — этот мужчина хочет немного перевести дыхание. И женился он именно затем, чтобы наконец получить любовь, радость и даже, извини меня, отдохновение. Мне же через год полтинник, она что, не понимала? Забыла? Мне казалось, что она, такая умная, нежная, добрая, — все понимала. А оказалось — увы.

— Погоди, — сказал я. — Может, ты зря уперся? Ну не сразу сейчас, так через год, через два?

— Нет! — сказал он. — Я, кстати, сначала завел такой разговор. Дескать, давай годик подождем. Но она сразу ощетинилась. Во-первых, часики тикают…

— Да ладно! — сказал я. — И в тридцать пять рожают, и в сорок.

— А во-вторых, она решила, что я таким манером заматываю дело. Через год, через два, через пять… А там вроде и говорить не о чем. И ты знаешь, — он усмехнулся, — она отчасти даже права. Нет, не в том, что я нарочно заматывал. А в том, что если мне страшно заводить ребенка в сорок девять, то в пятьдесят два или в пятьдесят пять — еще страшнее! Гораздо страшнее!

— А чего тут страшного, извини?

— Всё тут страшно! — сказал он. — Сначала будет страшно за ребенка. Детские болезни, в школу провожать, из школы встречать, город такой опасный, кругом педофилы и прочие извращенцы, мальчишки побьют, девчонки спидом наградят, девочку изнасилуют, мальчика тоже. В школе разный моббинг и буллинг, альфы и омеги… Плюс дикие траты: репетиторы, шмотки и гаджеты, чтоб не хуже, чем у других, детские праздники по сто тыщ, ну и вообще. Но это фигня по сравнению…

— По сравнению с чем?

— Да неважно. Ладно. Хватит.

— Ну уж ты договаривай! — Я прямо вцепился в него.

— Хорошо, — сказал он. — Сначала ты боишься за ребенка. А потом боишься ребенка. Да, да, не делай круглые глаза! Вот, допустим, мы бы с ней завели ребенка. Мне полтинник. Ребенок вырастает, вот он уже резкий такой подросток. То ему не так, это ему не сяк, дурная компания, не хочу учиться и все такое. Знаем, проходили! А мне шестьдесят пять, сечешь? И уже, наверное, инфаркт в анамнезе. Или что-то типа того. Когда у моих ребят был «трудный возраст», мне было тридцать семь, я был здоровый сильный мужик. В том числе физически. Я в случае чего, когда они совсем уже борзели, мог кулаком по столу бабахнуть, из комнаты вышвырнуть, на хер послать со всеми закоулками! Папа сказал «нет» — значит «нет», и точка. Поэтому они у меня выросли в целом нормальными людьми. Хотя закидоны, конечно, были. Типа, «разменивай квартиру, нам с Манюней жить негде». Хо-хо!.. А что я смогу в шестьдесят пять или даже в семьдесят? Старый дед? Да ничего! Только утереться. И начать разменивать квартиру. Которую я с трудом к сорока семи годам себе как-то все-таки сумел заработать… Меня вся эта перспектива страшит. Да, мне страшно, и я не боюсь в этом признаться.

— А одному остаться в те же шестьдесят пять — не страшно? — Во мне вдруг проснулся пошловатый моралист.

— Страшно, — вздохнул он. — Страшно жить одному в лесной избушке. Но в вертепе разбойников — тоже страшно.

Помолчали.

— Ничего, — сказал он. — Найду себе тетеньку лет сорока с небольшим. И чтобы у нее была дочка замужем за американцем. Там где-то, в штате Мэн.

— Или в Калифорнии?

— В Калифорнии даже лучше, — засмеялся он. — В Калифорнии еще дальше. Не так страшно!

Две сестры и хороший человек

повесть или даже целый роман

Одна моя знакомая рассказала:

— Были две сестры в нашем городе. Не помню, какая младше, какая старше, но и неважно. Одна очень тянулась, землю рыла, институт окончила, потом дернулась в Москву на повышение квалификации, типа магистратуры, и там зацепилась как-то. Не бог знает кто, но в какой-то нормальной фирме. Чуть ли не юрист. Или финансист, что-то такое. Чистая работа. Трое подчиненных. Деньги нормальные. Взяла квартиру в ипотеку, но на вторичке. Хорошая двушка в старой такой кирпичной пятиэтажке. Серый кирпич.

— Ну ты еще какой этаж расскажи, — заметил я. — И про вид из окна. Сдохнуть можно от твоих подробностей.

— Это я не зря, сейчас увидишь! — сказала она и продолжала: — Так вот, взяла она себе двушку в ипотеку. А сестра у нее поглупее. Ну в смысле попроще. Никуда не рвалась. Девять классов и кулинарный колледж. Но и там как-то не продвинулась. В ресторан не попала. Так, в детсад поварихой. А в детсадах теперь почти во всех уже готовое питание привозят, так что она там была скорее судомойка и уборщица. Но ничего, веселая такая девушка. Жила с родителями, а как сестра уехала, так у нее своя комната была пятнадцать метров, так что она была вполне довольна жизнью. Тут у нее завелся парень. Симпатичный, даже красивый, но простой, ей под стать. Шофер. Он питание по детсадам развозил. Так и познакомились. Хороший парень, все умеет, починить, подмазать, туда-сюда. Поженились. Детей пока нет. Решили в отпуск поехать в Москву. К сестре. Договорились, сестра им комнату отвела. Ходят-гуляют, в центр ездят, на бульвары любуются. А этот парень, Коля его зовут, говорит вот этой второй сестре, которая уже почти москвичка: «Что у тебя, Аня, такая квартира драная? Плитка в ванной — смотреть страшно! У нас на автостанции в туалете и то лучше, извини, конечно». А квартиру она на вторичке брала, я же говорю. На ремонт денег нет, ипотеку платит и одеться хочется. Она говорит: «А помоги мне хоть обои переклеить, плиточку переложить! Чисто по-родственному».

В общем, стали они вдвоем сестре ремонт делать. Сестра на работе, а они-то в отпуске! Чуть ли не на свои деньги плитку купили. Правда, недорогую. Через неделю у сестры, которая повариха, — Юля ее зовут — отпуск кончился. А Коля сказал, что останется на пару недель и доделает ремонт. Ведь сестра жены, родной человек.

— Ну и сестра его, конечно, это самое? — спросил я. — В смысле, он ее?

— Мало того! — засмеялась моя знакомая. — Там такой лав пошел, что он со своей Юлей развелся и на этой Ане женился. Юля рыдает, сестру прокляла, но так уж вышло. Силой не заставишь.

— Погоди, — сказал я. — Я одного не могу понять. Как это она за него замуж вышла? Не просто потрахаться, а замуж? Юрист-финансист с магистратурой — за шофера?

— Ну-ка выключи сноба́! — засмеялась моя знакомая с ударением на «а». — Сноба́ выключай, живо! Другая жизнь теперь вокруг. Я, кстати, у нее то же самое спросила. Она говорит: «Ты дура, а он хороший человек!»

— Ага, — сказал я. — Хороший человек! Бросил жену ради бабы с большой зарплатой и квартирой в Москве. Он ее скоро кинет, вот увидишь. Пойдет шофером к какой-нибудь пожилой барыне, и привет.

— Я тоже сначала так думала, — кивнула моя знакомая. — Нет, что ты, там такой лав! Анечка то, Анечка сё, пылинки с нее сдувает. Ходит в магазин, обед готовит, убирает-стирает, такой ремонт сделал, чудо посмотреть!

— Полное счастье?

— Почти, но не совсем. Год прошел после ремонта, и наша Анечка нашла себе главного бухгалтера соседней фирмы. Приятный мужчина. Всего сорок восемь. Недавно развелся. Взрослая дочь в Германии на ПМЖ. Квартира на «Беговой», поворот на Хорошевку, там такие новые дома громаднющие, знаешь? В одной квартире жить, другую сдавать, поди кисло! Выперла она этого Колю в двадцать четыре часа. Он у нее даже прописан не был. Так, типа временной регистрации. Развелись, и привет. Езжай домой, май дарлинг. Ну, приехал он домой. А жить негде. Стал обратно к Юльке стучаться. «Прости, любимая, я был неправ».

— А она что? Ссаной тряпкой по усам?

— Если бы, — загрустила моя знакомая. — Поплакала и обратно с ним расписалась. Я ей говорю: «Ты что, дура?» А она кричит: «Это ты дура, а он хороший человек!»

Наука

малый бизнес как фундамент экономики

— Нет, — сказал профессор. — Я вынужден вам отказать. Не обессудьте.

— Я ведь прошу всего лишь рекомендацию, — заторопился аспирант. — Она ведь вас ни к чему не обязывает! А я всю жизнь об этом мечтал, всю свою студенческую жизнь, я хотел сказать. Стажировка в Дартингтоне — это же цель любого человека, который…

— Цель? — перебил профессор, пожав плечами. — Я думаю, все же средство. Отточить свои знания, войти в круг лучших специалистов.

— Да, да, да! Я именно это и хотел сказать!

— Понимаю. Нет. Я не подпишу. — Он отодвинул от себя бумагу, сел в кресло поглубже, скрестил руки на груди. — Знаете почему? Лет шесть или семь тому назад ко мне пришел один способный молодой человек. Тоже, как вы, аспирант второго года. Его прислал мой хороший товарищ, его научный руководитель. Он, этот парень, тоже хотел поехать в Дартингтон. Способный человек, кстати. Я посмотрел его работы. Очень способный. В нем была перспектива. Я с удовольствием дал ему рекомендацию. Мало того! Я написал ректору Дартингтона, мы с ним в свое время вместе заседали в одной, как говорится, смешанной комиссии… Ну, не суть. В общем, он получил стажировку. Провел там полгода, как положено. Вернулся. Защитился. Все были рады и счастливы, и я особенно. А потом…

Профессор замолчал.

— А что потом? — осторожно спросил аспирант.

— А потом у него умерла бабушка. Она была известная оперная певица, дочь какой-то совсем уже легендарной певицы. Он оказался наследником ее громадной квартиры на улице Неждановой, ныне Брюсов переулок. Знаете, где это?

— Нет, не знаю.

— Ну и не надо, — сказал профессор. — Так вот. Он продал бабушкины хоромы за какие-то сумасшедшие деньги, купил три вполне приличных квартиры, сдал их в аренду, а сам поселился на Бали. Ах, как хорошо на Бали! Сидеть в шезлонге на пороге своего бунгало, смотреть на морскую гладь и ничем более не заниматься. Разве что послеживать, чтобы арендаторы вовремя переводили деньги.

— Кошмар! — сказал аспирант. — Он просто предатель.

— Зачем столько пафоса? — усмехнулся профессор. — Просто идиот, тупой потребитель. А ведь был блестящий молодой ученый. Господи, какая тоска!

— Тоска, — согласился аспирант.

— Вот, — сказал профессор.

— Да, но я тут при чем? У меня нет никакой бабушки с квартирой.

— Мало ли, — сказал профессор. — А вдруг вы женитесь на богатенькой? На дочке олигарха… Или вас вдруг снимут в сериале, и вы станете звездой? Нет, нет и нет.

— Я вам клянусь! Клянусь!

— Бог мой, в чем вы клянетесь?

— Клянусь, что я не брошу науку. Никогда. Ни за что.

— Прекрасно. Ну а чем вы клянетесь?

— Жизнью! — И аспирант решительно подвинул рекомендацию по столу поближе к профессору.

— Ладно, — сказал профессор. — Оставьте ваши бумаги, я подумаю. Рекомендацию слегка подредактирую, а то как-то несколько суконно получилось… Ничего. Так всегда выходит, когда пишешь сам о себе. Вы же сами все это написали?

Профессор улыбнулся дружелюбно и ласково.

Аспирант перевел дух и улыбнулся ему в ответ.

— Вот и договорились. За бумагой зайдете завтра. Я вам верю. Вы меня убедили. Считайте, что Дартингтон у вас в кармане. Ректору я позвоню прямо сегодня вечером, из дому.

— Спасибо!

— Да ради бога, — вздохнул профессор и чуть нагнулся через стол. — А вот тот парень, ну, который внук певицы, этакий рантье, живет на Бали, звали его Гапонов Серафим, редкое такое имя… Он уже не живет на сказочном острове Бали. Нет! Не сидит в шезлонге и не пялится на морскую гладь… Ничего подобного!

— Да? А почему?

— Я его убил, — прошептал профессор. — Не сам, разумеется. Нанял местных. Перерезали глотку и пустили кормить рыбок. Ночью, во время купания. Я проследил, чтоб без обмана. Можете идти в полицию. Дело закрыто, а я всегда смогу отшутиться.

Аспирант помолчал, а потом спросил:

— Вы мне сказали правду?

— Клянусь жизнью, — сказал профессор.

— Тогда я вам тоже скажу правду, — вдруг посерьезнел аспирант.

— Слушаю вас внимательно.

— Если честно, профессор, я уже давно хочу заняться бизнесом. У моей девушки небольшой такой маникюрный салон.

Элегия

позвони мне, позвони

Была у меня одна подруга юности, Лена ее звали. Мы с ней недолго продружили, мы очень скоро расстались, но без ссор и кошмаров. Просто и почти незаметно. Как две веточки по лесному ручью плывут, вот течение их сбило вместе, и вот они движутся, зацепившись друг за дружку, а потом вдруг то ли водоворот, то ли какой-то камешек или коряга и — раз! — расцепились, одна задержалась, воткнулась в осоку, а другая, вертясь, поплыла дальше…

Но через много лет мы случайно повстречались, поговорили, обменялись телефонами. Непонятно зачем.

Вышло так, что довольно скоро я позвонил ей. Мне нужен был перевод с одного очень редкого языка, а она как раз его знала, это была ее специальность.

Набрал номер. Подошла какая-то старушка. Из предыдущего разговора с Леной я знал, что она все еще живет с мамой, и даже запомнил, как маму зовут. Поэтому я сказал:

— Добрый вечер, Наталья Васильевна. Позовите Лену, пожалуйста.

— Это Сережа? — спросила ее мама.

— Нет, — сказал я и назвал себя.

Она позвала Лену, я задал свой вопрос, получил ответ, спасибо-спасибо, пожалуйста, ради бога, звони, если что, вот и все.

Потом мне еще раз понадобилась ее консультация.

Снова звоню. Снова мама.

— Добрый вечер!

— Это Сережа?

— Нет, нет, Наталья Васильевна. Будьте любезны, Лену.

И вот так еще раза три.

Я рассказал Лене, что ее мама упорно называет меня Сережей.

— Ах ты господи! — грустно засмеялась Лена. — Это мой бывший любовник, мама его в глаза не видела, просто я ей говорила, что есть у меня такой Сережа. Он довольно пошло бросил меня много лет назад, я уж и забыла о нем, а мама все ждет, когда он позвонит и попросит у меня прощения.

Автограф

сцены из жизни элиты

Мой приятель рассказывал:

— Дело было в начале 1990-х, и случилось мне попасть в один ну очень эксклюзивный клуб. Впрочем, тогда других и не было: либо кабаки для красных пиджаков, либо что-то уж совсем неприлично утонченное. С антикварной мебелью, официантами во фраках, мраморными каминами, персидскими коврами, и от всего этого шел жгучий запах позавчера проданных цистерн нефти, платформ с мочевиной и денег, быстрых и опасных.

— Ах ты, художник слова! — я усмехнулся.

— Извини, — засмеялся он в ответ. — Но этот запах, наверное, чуял только я, потому что все было ну очень элегантно и бонтонно. Но не о том речь. А речь о том, что я попал на презентацию новой книги какой-то поэтессы. Имя услышал в первый раз. Книга была напечатана роскошно. Стихи — она их читала вслух — сочетание философской зауми с рискованной эротикой при общей гладкости и ремесленной, я бы сказал, умелости. Презентация была ну очень элитарная. Десять человек, исключая автора, в смысле авторессу. Приятная дама лет тридцати. Я в этой компании был самым, честно скажу, скромным и незаметным. Потому что там было два главных редактора, три знаменитых режиссера, четыре политика и я, мало кому известный писатель.

Сидели вокруг огромного стола карельской березы, на ампирных полукреслах, пили дорогой коньяк из больших каплеобразных бокалов. Рядом с поэтессой стояла стопка ее книг — десять штук.

Все выступили, сказали какие-то более или менее похвальные слова. Я тоже что-то произнес.

Наконец она приступила к надписыванию своих книг. То есть к раздаче автографов. Сейчас это мероприятие называют «автограф-сессия», но тогда таких слов не знали.

Она взяла книгу, раскрыла ее и долго писала что-то красивой авторучкой. Потом протянула ее человеку, который сидел от меня по левую руку, — это был известный политик, депутат, человек из телевизора. Он прочитал, что она ему написала, польщенно заулыбался, поблагодарил. Она взяла из стопки вторую книгу, кивнула тому, кто сидел слева от политика, и тоже писала минуты полторы — это ведь долго!

Она шла по часовой стрелке. Я понял, что я в этой очереди последний. Но не уходить же, в самом деле. Я терпеливо наблюдал, как она, морща лоб и потирая висок пальцем, прилежно пишет автографы — по-научному говоря, «инскрипты» — на своих книгах.

Осталась последняя.

Она раскрыла ее, поставила быстрый росчерк, захлопнула и протянула мне, глядя куда-то в сторону — в сторону знаменитого режиссера, который подошел к ней поцеловать руку.

Я кинул книгу в портфель, повернулся и вышел. У меня сердце билось от злости и унижения. Этим важным людям она писала что-то длинное, уважительное, проникновенное, а мне — поскольку я никто и звать меня никак — просто поставила закорючку. Расписалась. Дала автограф, как знаменитость. Хотя на самом деле вот уж кто «никто и звать никак» — так это она. Даже я со своей мизерной известностью знаменитее ее раз в сто! «Фу! — гневно думал я. — Какие понты, какая спесь…»

Придя домой, я все-таки достал книгу из портфеля.

Раскрыл ее.

На титульном листе был номер телефона.

* * *

— Вот это да! — сказал я, завистливо вздохнув. — Вот это я понимаю, поворот сюжета!

— Да, — кивнул мой приятель. — Я просто обалдел.

— Ну ты ей, конечно, позвонил?

— Конечно.

— Ну и?

— Сначала было долго занято, — сказал он. — А потом никто не взял трубку.

Как в кино!

консервативно, то есть без операции

У Кости Балашова ни с того ни с сего вспухла рука. Правая, между кистью и локтем. Какой-то шарик появился, вдруг и непонятно почему. Красный и болит. Вечером не было, а утром — на́ тебе! Костя перепугался и тут же поехал в соседнюю больницу; оказалось, это была клиника мединститута. Ну, тем лучше.

Было лето, было пусто, он заплатил две тысячи в кассу, долго шел по пустому чистому коридору, поскальзываясь на мокром после уборки линолеуме, и искал кабинет номер 307.

Нашел. Там сидел доцент такой-то, Костя сразу забыл фамилию.

— Ну и что? — спросил доцент, помяв пальцами Костину болячку. — Дел на пять минут. Чикнем и вылущим гной.

— Когда? — Костя еще сильнее испугался.

— Да сейчас, чего тянуть. Маша, подготовьте больному руку, — сказал он куда-то за ширму и снова повернулся к Косте. — Пять тысяч. Вы консультацию уже оплатили? Тогда три тысячи в кассу. — И вышел в смежную комнату.

А из-за ширмы появилась Маша.

Нет, она не была как-то особенно красива, стройна, обаятельна. Или нахмурена и сурова, или решительна и деловита, или какие там еще качества могут вот так сразу околдовать сравнительно молодого мужчину — Косте было сорок четыре, а ей около тридцати, наверное. Ну и конечно, вряд ли на него сильно подействовали белый халат и шапочка — он не был любителем всяких ролевых фетишей, девушек в военной форме, строгих учительниц или картиночных секретарш. И медсестер в том числе.

У этой Маши были чуть широковатые скулы, ореховые глаза и губы как будто замшевые. А главное, она каждым движением и взглядом излучала заботу, умелую доброту и спокойную силу. Костя вдруг сильно почувствовал что-то — даже не понял, что именно. Но это странное чувство стало понятным и уютным, превратившись в полное, чуточку расслабленное доверие к ней. Он шепотом спросил, пока она протирала ему руку спиртом и щелкала ногтем по ампуле с обезболивающим:

— Маша, а можно обойтись без резьбы?

— Консервативно? — спросила она.

Костя понял, что она в виду имеет, и кивнул:

— Именно, именно.

— Можно, — шепнула она. — Я вас научу, какую мазь накладывать. Две мази. Только тут надо строго раз в четыре часа перевязываться. Есть кому перевязывать?

Костя промолчал.

— Сами-то сумеете? — поняла она. — Левой-то рукой?

— Конечно!.. А доктор как? Не обидится? — Костя кивнул на дверь, где скрылся доцент такой-то. — Небось, уже ножи точит! — усмехнулся он.

— Скажу, что у вас денег нет, вы застеснялись и убежали, — улыбнулась в ответ Маша.

Она выдала ему два тюбика с мазями, неполных, уже подвернутых снизу. Объяснила — сначала одну, через четыре часа другую, на марлевую салфетку и бинтом сверху, и вот так, пока не пройдет.

* * *

Через три дня полегчало, а на четвертый день у Кости кончилась мазь. Одна из двух. Сходил в одну аптеку, в другую, в третью — нет в продаже. Приехал в ту же больницу. Вместо доцента такого-то принимала врач такая-то, но Маша была на месте, слава богу. А вот этой мази у нее не было, увы. Что ж делать-то?

— Оставьте телефон, — велела Маша.

Она позвонила тем же вечером. Спросила адрес, сказала, что завезет, — тут недалеко, а ей по дороге. Костя вышел встречать ее к подъезду.

Был поздний июнь. Занятия в университете, где преподавал Костя, уже закончились, поэтому он так свободно ездил днем по аптекам и больницам. Летний вечер, светлое небо, пока еще свежая городская листва. Маша подъехала на «моте» — маленькой дешевой машинке марки «дэу-матиз». Прямо из окна протянула тюбик.

— Сколько это стоит? — спросил он.

— Бросьте, — она махнула рукой.

— Маша! — неожиданно для самого себя сказал Костя. — Мне так надоело левой рукой справляться, я ведь один живу. Машенька, перевяжите мне как следует, а? Я заплачу, сколько скажете.

— Смешной вы, — проговорила она, выходя из машины.

* * *

На кухне она протерла водкой его руку, пощупала болячку, сказала, что все уже почти прошло и вообще незачем резать, когда можно компрессом. Ловко сложила подушечку из куска бинта, остальным бинтом умело — плотно, но не туго — перевязала ему руку.

— Как в кино, — вдруг сказал Костя.

— Что как в кино?

— Да всё, — улыбнулся он. — Лето, вечер, закатное солнце. Пустая квартира. В ней живет одинокий мужчина. К нему пришла женщина. Врач. Ну ладно, медсестра.

— Точно! — засмеялась Маша. — Как в кино!

— Вот! — сказал Костя.

— Что «вот»? — спросила она своими замшевыми губами.

— Пусть сюжет развивается дальше. — Он протянул руку, погладил ее по плечу, притянул к себе. — Пусть все будет, как в хорошем фильме. — И обнял ее, и сзади залез ей под свитер, огладил ее стройную гладкую спину, нащупал крючки лифчика.

— Пойдем в комнату, — сказала она и вышла в коридор.

Он подтолкнул ее налево, в гостиную с большим диваном.

— В спальню стесняешься? — Она стрельнула глазами на правую полуоткрытую дверь.

— Кого мне стесняться? — Он сильно обнял ее сзади, поцеловал шею, стиснул ее грудь. — Я один живу, сколько раз повторять. В душ надо?

— Не надо. Я всегда на работе споласкиваюсь перед выходом.

* * *

Она приезжала к нему полтора месяца. Очень часто, два или три раза в неделю, а однажды заехала в воскресенье, побыла совсем недолго, ушла буквально через полчаса, но тут же позвонила.

— Всё! — сказала она. — Конец. Как в кино. Я ребенка в машине оставила.

— Что?! — закричал Костя.

Он страшно испугался, потому что читал много раз: ребенок в машине, лето, жара, задохнулся, кошмар… От ужаса он даже не среагировал на сам факт, что у нее есть ребенок. Она ни разу об этом не говорила. Он перевел дыхание и спросил:

— Жив?

— Да что с ней сделается, — отмахнулась Маша. — Сейчас говорит: я, говорит, улицу запомнила, номер дома и подъезд. Я, говорит, все папе скажу. Я ее в кафе отвела, мороженого купила и сладкую пиццу с грушей. Сидит лопает. Я в туалет вышла позвонить. Она все равно скажет. Все доложит. Жутко подлая! — И тут же добавила: — Нет, я ее люблю, конечно, она просто маленькая.

— Сколько лет?

— Шесть. Осенью в школу.

— Что ж ты ее в машине оставила?

— Ну покричи на меня! Поругай! — заплакала Маша. — Дочку с собой тащить, что ли?

— Перестань. — Костя пытался говорить спокойно. — Не плачь, пожалуйста. И не бойся. Что-нибудь придумаем.

— Что придумаем? — нервно спросила Маша. — Куда мне деваться теперь?

— Если твой муж начнет, как бы сказать, недовольство выражать… Ты мне сразу звони. Звони и приезжай! — И быстро нажал отбой.

* * *

«Точно как в кино, — думал Костя. — Все кувырком».

Два года назад он разошелся с женой, год назад развелся официально, оставив ей квартиру. Сейчас жил у своего товарища, который работал в Австрии. Добрый человек — пустил бесплатно. Даже составил договор «о безвозмездном пользовании квартирой», надо было только платить коммуналку и вытирать пыль. И вот этот-то товарищ познакомил его со своей австрийской коллегой, Луизой Закс. Они уже год встречались. Полгода назад Костя сделал ей предложение. Партия более чем завидная. Женщина красивая, умная, устроенная. Международная чиновница, вице-директор ооновского фонда борьбы с засухой и опустыниванием, UNFADD. Сейчас как раз была в долгой командировке в Африке: Нигер, Мали, Чад. Подтянутая спортивная блондинка, сорок лет ноль-ноль копеек, одинокая мать — сын семнадцати лет учится в Штатах.

Конечно, кто-то мог бы размышлять, подозревать и прикидывать обидные варианты — дескать, чего это ради неженатый сорокапятилетний приятель отдает тебе такое сокровище? Но в бескорыстии своего друга Костя не сомневался, поскольку друг, как говорится, «играл в другой лиге».

Все было прекрасно: невеста-иностранка, и не какая-то финтифлюшка двадцати пяти лет, а серьезная, взрослая, ответственная женщина с хорошей зарплатой. Продвинутая. Уже фактически без забот о ребенке. Квартира в Вене. А он сам — ученый, профессор, с книгами, с именем, с хорошей должностью в хорошем вузе. А в будущем, Луиза говорила, надо будет подумать о другой работе, в Европе.

Исполнение всех желаний.

И вот — на́ тебе.

Потому что Маша пропала на несколько дней, а потом позвонила и сказала, что всё. Дочь, конечно же, донесла. Муж скандалит, кулаками машет. Свекровь орет: «Вон из моего дома». Маша жила со своим мужем и свекровью в крошечной двухкомнатной квартирке, которая принадлежит свекрови, а у Маши нет своего угла. Деваться некуда. Родители — во Владимирской области, в каком-то полумертвом городке, в маленьком бедном домике. Он вспомнил, как Маша с изумлением осматривалась в этой просторной, красиво и модно обставленной квартире, ходила по комнатам и шептала: «Ой, честное слово, как в кино». Бедняга.

Так что Костя, как благородный человек… Нет, Маша ни на что не намекала, но как-то так получалось. Уж больно много прекрасных лишних слов он ей наговорил в эти июльские дни.

* * *

Но нет! Погодите! Все это просто смешно. Ах, бедная Маша! Ай-ай-ай! Ну сейчас разрыдаюсь, все брошу и побегу жениться! Муж узнал про измену, свекровь из квартиры выгоняет? Увы-увы, жизнь — не сладкая пицца с грушей, не чупа, извини меня, чупс. За все приходится платить. А можно и без этого, без размышлений и тем более без объяснений. Сказать: «Извини, всё!» — и короткие гудки. Или вообще ничего не говорить. Просто заблокировать номер. А если вдруг позвонит в дверь, сказать: «Ты что, не поняла? Всё».

Но что-то мешало Косте поступить так, как он поступал в своей жизни много раз, не испытывая ни угрызений совести, ни запоздалых сожалений: эх, дескать, зря я тогда! Не мог он ее вот так просто взять и послать куда подальше или исчезнуть, перестать звонить.

Потому что Маша была уж очень хороша. И не красотой своей, не ореховыми глазами и замшевыми губами, не гладким телом и бесстыдно-ласковыми руками, хотя и этим тоже, конечно, чего уж там. Но главное — это исходящая от нее спокойная, уверенная, добрая сила, рядом с которой хочется быть, за которую все время хочется держаться. За талию, за шею, за руку, за поясок халата. Прижимать к себе и прислоняться к ней, вдыхать ее запах, одновременно будоражащий и успокаивающий.

И если рассуждать совсем абстрактно, с точки зрения древнего римлянина или пришельца с альфы Центавра, Маша была лучше Луизы — деловитой, холодноватой, с жестко уложенной прической. Несравненно лучше.

Ну?

* * *

«Но медсестра!!! — в отчаянии шепотом орал Костя Балашов. — Вот ведь нескладуха, вот ведь непёр, вот ведь наказание господне! Ну хоть бы врач! Может, еще выучится? Нет, ей уже поздно. Да и знакомый доктор рассказывал: медсестра и врач — разные профессии. Но не в том дело. А в чем дело? А в том, что у нее все друзья и подруги, весь круг общения — тоже медсёстры или типа того…

Боже, какой ужасный, какой постыдный, какой недостойный снобизм! — самобичевательно думал Костя, но тут же сам себя оправдывал: — А разве я не имею права на снобизм? Я к своему снобизму шел четверть века! Мой отец — рабочий, бригадир на стройке. Мама — счетовод в стройтресте. Я поступил в институт со второго раза, после армии. Учился до красных кругов перед глазами. Диплом, аспирантура, кандидатская, две монографии, докторская — это же мне не с неба упало! Не от папы-мамы. Я это сам себе заработал. Почему же я, доктор наук, профессор, с книгами, с именем, с учениками, должен связывать свою жизнь, давайте уж честно — закат своей жизни — с медсестрой? Пусть она даже раскрасавица, отличный секс, забота и покой… Не хочу!

Мне перед папой покойным стыдно будет! — вдруг вспомнил Костя. Папа, бригадир, член коммунистической партии, орден „Знак Почета“, учил сына: „Не гляди девушке на ножки, не гляди на личико, гляди ей в анкету! Мы из простых, нам тянуться надо! Вверх, понял?“

Конечно, папа был прав. Прежняя жена Кости была профессорская дочка. Вот и он теперь профессор. Продвинутая жена поможет продвинуться. А простенькая — утопит. На простеньких пусть миллиардеры женятся…

Да еще и ребенок! У нее дочке шесть лет! Я только- только стряхнул алименты, даже не совсем, еще год остался сыну доучиваться, а тут на́ тебе — шесть лет девочке. Мне сорок четыре, — дрожал Костя от ярости к своей судьбе. — Значит, еще шестнадцать лет, до своих шестидесяти, я должен буду волочь этого ребенка. Как хорошо! А у девочки еще есть папа, он захочет видеться с дочерью, будет приходить по субботам… А я, значит, буду его встречать, выводить к нему дочку? О боже мой.

А что потом? А вдруг она… — Он мысленно чуть было не сказал „загуляет“, но застыдился, исправился: — Вдруг она, так сказать, полюбит другого? Вот примерно так же, как полюбила меня? И уйдет. Или я ее сам за это прогоню, вот как ее муж сейчас прогнал? И что тогда мне делать? Что бывает после медсестры? Маникюрша? А потом продавщица? Уборщица? Добрая, сильная, красивая, влекущая, с тонким, едва слышным, уютным и надежным запахом тела сквозь все духи и шампуни… И что? Утешаться этим запахом до конца жизни?

Нет, нет, нет! Посылать к черту.

Она вроде бы не беременна. Ну, то есть никаких заявлений не делала».

* * *

Но на всякий случай он позвонил Маше. Прямо на работу.

— Можешь говорить?

— Да.

— Прости, я без предисловий. Ты не беременна?

— Что?

— Ну, в смысле, ты случайно не залетела?

— Мы же предохранялись, — сказала она.

— Я не спрашиваю, предохранялись мы или нет, — с бархатным бешенством прошептал Костя. — Я прекрасно помню, что мы с тобой, да, да, да, предохранялись. Я спрашиваю, не беременна ли ты. Случайно, повторяю. Бывает же.

— Нет, — сказала она. — Я не беременна. — И мрачно, даже будто бы с вызовом, добавила: — Хочешь, приеду докажу? Куплю в аптеке тест и сделаю при тебе.

Костя замолчал на полминуты, и все опять перевернулось в нем.

Только что, секунду назад, он окончательно решил, что все. Особенно после этих грубых слов «привезу тест и сделаю». Хамка! Нет, спасибо. Поигрались, и хватит. Привет-пока.

Но вдруг он опять вспомнил ее всю. Плечи и колени, глаза и губы, руки и шепот. Молчал и не знал что сказать.

— Алло! — недовольно спросила Маша. — Алло! Ты куда пропал?

— Тут я, — ответил Костя и перевел дыхание. — Маша…

Он так сказал «Маша», что она совсем по-другому ответила:

— Что?

— Приезжай, правда, — сказал он. — Поскорее.

У нее уже кончалась смена. Она обещала быть через час примерно.

Весь этот час Костя ходил по квартире из комнаты в комнату, а в каждой комнате из угла в угол и убеждал себя, что он принял самое правильное, самое важное в своей жизни решение. Потому что у него было много женщин, а любимая — одна. Маша. Он только за эти полтора месяца это понял! Только в сорок четыре года осознал и только сейчас, сию минуту всем собою почувствовал, что означает это старое, вроде бы заезженное выражение — «любимая женщина».

* * *

Когда она вошла, он прямо в прихожей обнял ее и сказал, что все решил. Провел в гостиную, усадил в кресло, встал перед ней на колени, поцеловал руку и попросил стать его женой. Сказал, что будет любить ее дочь как родную. Что он хочет начать новую, прекрасную жизнь, жизнь с ней, и чтобы она скорее сама объявляла мужу о разводе, чтобы быстро собирала вещички, а он будет быстро-быстро искать квартиру.

— Какую квартиру? — спросила она. — Зачем?

— Для нас квартиру снять, — объяснил он, поднявшись с ковра и отряхнув коленки. — Свою квартиру я оставил жене и сыну. Я же тебе вроде говорил.

— Погоди, погоди, — сказала она. — А эта?

— А эта не моя, — развел руками Костя. — Это меня дружок пустил пожить, на полгодика, после развода, пока то да сё. Можно было бы еще тут остаться, пока он в Австрии, он там года на три, мне кажется… Но он против женщин. Просил меня женщин не водить, извини. Так что я тайком с тобой здесь, понимаешь. По секрету. Тс-с! А уж с женой, с семьей — вообще никак.

— Почему? — спросила Маша.

— Ну… Он… это самое… Открытый гей. Я б даже сказал, упертый гей. Принципиальный.

— Врешь, — тихо сказала Маша.

— Клянусь! Ты же видела, ты же ходила по всем комнатам. Сама же говорила: «Ни малейшего следа женщины»!

— Врешь, что квартира не твоя, — сказала Маша еще тише.

— Господи! Сейчас.

Костя сбегал в другую комнату, принес прозрачную папочку с документами. Копия свидетельства о праве собственности на квартиру такой-то площади по такому-то адресу на имя Костиного приятеля. Договор о сдаче квартиры в безвозмездную аренду с обязанностью оплачивать коммунальные услуги. Ну и квитанции за эти самые услуги.

Маша внимательно посмотрела бумаги, сложила их назад в папку и криво улыбнулась:

— Да, Костенька. Обманул ты меня.

Встала и пошла к двери.

Пошла легким, но бесповоротным шагом, так что догонять ее, хватать за рукав, поворачивать к себе, обнимать-целовать-уговаривать не имело никакого смысла, и Костя это осознал, понял и почувствовал. Всем собою.

— Я не обманывал! — только и смог крикнуть он вслед. — Я не говорил, что квартира моя!

— Спасибо, что не залетела! — засмеялась Маша и вышла вон. В дверях, не оборачиваясь, громко сказала: — Ты мне больше не звони.

Захлопнула дверь.

* * *

Костя не успел тяжело вздохнуть, заорать, выругаться, заплакать, стукнуть кулаком по столу, брякнуться на диван, выпить стакан водки — ничего не успел, потому что вдруг зазвонил, вернее заиграл, мобильник. Особым сигналом. Моцарт, «Маленькая ночная серенада».

Это звонила Луиза. Она сегодня вернулась из Африки. Была в прекрасном настроении. У нее, как всегда, был полный порядок. Любит, скучает, целует, ждет.

Костя вспомнил, что у них свадьба в ноябре.

«Как в кино! — подумал он. — Хеппи-энд!»

Вас когда-нибудь разыгрывали?

задыхаясь, я крикнула: «шутка все, что было!»

— спросил меня один сценарист.

Смешно вспомнить: мне раза три или четыре предлагали нечто, так сказать, «на грани розыгрыша».

* * *

Ну вот, например. Мне восемнадцать или двадцать лет, мне страшно нравится девушка, очень красивая, «лучше меня» во всех отношениях — модная, гордая, даже надменная, недаром говорят, что из высших сфер, — и мне вдруг приятель этак попросту: «Слушай, такое дело, Ленку М. знаешь? Я с ее сестрой дружу… Она, эта Ленка, в тебя по уши втрескалась. Уже три недели сама не своя. Мне всю башку продолбила. Что он, как он, есть ли у него девушка. Сегодня вечером приходи ко мне, она меня попросила, чтоб я вас познакомил…»

Или мне вдруг радостно сообщают, что некий знаменитый режиссер хочет прочитать мою пьесу. «Он сегодня будет на такой-то премьере, ты уж сам достань билет или пропуск, не маленький! Ты к нему в антракте подходи, говори: „Здравствуйте, я Денис Драгунский, мне Сережа Сергеев сказал, что вы интересуетесь моей пьесой…“ — и прямо передай ему рукопись».

Или — что где-то в таганских переулках, вот адрес, это коммуналка, комната сразу налево, там один такой алкаш получил в наследство библиотеку своего дяди, распродает за копейки, там Гумилев, ранний Пастернак, русская философия типа Бердяева, Шестова, Соловьева и все такое, буквально рубль книжка…

Но все это, все три ситуации были настолько ненатурально прекрасны, что я радостно говорил: «Да-да, спасибо, конечно!» — и не приходил.

И до сих пор не знаю, розыгрыши это были или на самом деле девушка влюблялась, режиссер интересовался и редкие книги продавались задешево.

* * *

Однажды моему папе позвонил молодой писатель Геннадий Снегирев, автор детских книг о животных. Ну как — молодой? Младше моего папы ровно на двадцать лет. Дело было примерно в 1963 году. Моему папе пятьдесят, Снегиреву тридцать. Так что мой папа звал его Гена, а он папу — дядя Витя. А мне было вовсе двенадцать лет. Вот однажды он звонит папе, и папа мне говорит: поедем в гости к Гене Снегиреву. Ему прислали из Средней Азии какую-то потрясающую закуску, в смысле еду. Деликатес. Никто, говорит, в Москве такого не пробовал.

Папа купил водки и еще кого-то с собой пригласил. Приезжаем.

Пустая, совершенно пустая комната. Намусорено. Кровать, какой-то стол. Очень неуютно. И довольно противный запах — как будто кошками, но не совсем. Мы все расселись на табуреты вокруг стола — нас было всего человек пять, наверное. Гена, мы с папой и еще двое, не помню кто. Кажется, какие-то художники.

Достали из сумок водку. Папа спрашивает:

— Гена! Где же твои деликатесы?

— Сейчас, дядя Витя!

Лезет под кровать и достает оттуда клетку, а в ней копошатся и прыгают какие-то мелкие зверюшки. Вроде мышей, но пушистые и без хвостов.

— Что это?!

— Сирийские золотистые хомячки! — говорит Гена.

Тогда в Москве еще почти не было хомячков, мы просто не знали, что это такое, где их берут и, как говорится, «с чем их едят».

— А что, их едят? — Я даже испугался.

— Еще как! — Гена запустил руку в клетку, достал одного, зажал его в кулаке и произнес, клацая зубами: — Ну, вы наливайте!

— Прекрати! — сказал папа. — Отпусти зверя!

— Тогда нужна закуска, — серьезно ответил Гена.

Папа достал деньги и послал меня за хлебом, колбасой и огурцами.

В общем, молодому писателю просто хотелось выпить. Но мы на него не обиделись, тем более я: мне было очень интересно. Снегирев хотел мне подарить хомяка, но я все-таки отказался.

* * *

Безобидных розыгрышей, в которых я сам участвовал, помню два.

Первый — вот такой.

Были у меня друзья, братья-близнецы. Один художник, другой врач. И вот однажды мы с компанией завалились в гости к одной даме, которая очень давно, лет пятнадцать назад, училась в художественной школе вместе с тем из близнецов, который стал художником. С тех пор они не встречались. А мы взяли с собой того, который стал врачом, и внутренне хохотали, когда хозяйка, наморщив лоб, говорила:

— Колька, признайся, что у тебя не так?

— У меня все супер, — говорил он. — Давай лучше выпьем еще.

— Верю, верю! — взмахивала она рукой. — Но какой- то ты не такой…

— В смысле?

— Какой-то усталый, расстроенный… Нет?

— Нет, что ты!

— Ну ладно, — вздыхала она, продолжая в него вглядываться.

Но так ничего и не поняла. И мы ей ничего не рассказали.

Развлекли сами себя; глупое какое-то приключение.

Второй розыгрыш вполне традиционный, несколько раз так было: знакомя двух пожилых людей, мы каждому успевали шепнуть, что его визави туговат на ухо и говорить с ним надо громче и яснее. И забавлялись, глядя, как они очень громко и нарочито отчетливо, скандируя слова, разговаривают друг с другом.

Вовсе не смешно, даже глупо, а вот поди ж ты — нам нравилось.

А третий был довольно скверный, хотя вроде бы ничего страшного. Сейчас это называют «газлайтинг» — попытка убедить своего собеседника, что у него мозги не на месте.

Это было так: в 1985 году я вдруг решил бросить курить.

Бросил. Но продержался недели полторы.

В эти самые дни я оформлял документы для поездки в Болгарию. Там проводился советско-болгарский семинар по драматургии. Меня туда записали, потому что в Софии как раз ставилась моя пьеса.

Я ходил по разным инстанциям, собирал подписи на характеристику, потом в райком на выездную комиссию и все прочее. Это были еще советские времена.

Со мной вместе должен был ехать еще один драматург. Старше меня лет на десять или даже больше. Тихий такой человек. Худой и прокуренный. Мы с ним вместе ходили по этим инстанциям. И все время выходили покурить.

И вот я вдруг взял да и бросил курить. Резко. Вчера курил, а сегодня — всё, завязано.

Он мне говорит:

— Пойдем покурим.

— Да нет, я не курю.

— Как это? — говорит он. — Ты что?

— А что тут такого? Я некурящий.

Он как закричит:

— Что ты из меня дурака делаешь? Ты же вчера со мной курил вот на этом крылечке! Хочешь сказать, что я совсем уже псих?

— Не волнуйся, — говорю, — успокойся, при чем тут псих. Ну спутал меня с кем-то, бывает. Мы ж с тобой только три дня знакомы. А я никогда не курил, вот поверишь ли, даже не пробовал ни разу.

Он сначала смотрел на меня с подозрением, но потом успокоился. Тем более что мы еще два раза встречались, и я в те разы не курил. Бросал, как уже было сказано.

Оформили мы все документы, разошлись. Лететь через две недели. За это время я так замучился бросать курить, что плюнул и закурил снова.

Вот прилетели мы в Софию, вышли из аэропорта. Он закуривает. Я к нему подхожу, достаю сигарету.

— Дай-ка огоньку, — говорю.

Беру у него из рук спички, чиркаю, закуриваю, отдаю коробок.

Он на меня смотрит и говорит шепотом:

— Ты же некурящий…

— Кто тебе сказал?

— Ты сам сказал! — Он чуть не плачет. — Что никогда не курил, даже не пробовал!

— Бред какой-то, — отвечаю. — Как я мог такое сказать? Я, к твоему сведению, с двенадцати лет курю. Ты меня, наверное, спутал с кем-то.

Он посмотрел на меня беспомощно и болезненно. Помотал головой. Потер затылок.

— Странно, — говорит. — Как странно. Ладно, ерунда, прости.

— Что ты, что ты! — говорю. — Ерунда, бывает!

Хлопаю его по плечу, смеюсь. Он тоже пытается смеяться.

Вроде бы забавная история. Обыкновенный розыгрыш. Шутка. Но мне почему-то стыдно. Ну, не то чтобы прямо стыдно, а так — неловко. Неприятно. Особенно когда вспоминаю его растерянное лицо.

Поправки

такова литературная жизнь

Хороший роман, динамичный, объемный, глубокий, интригующий, и написано славно. Беру. Выпускаем к «Нон-фикшн». Думаю, будем выставлять на «Большую книгу». Но для этого нужно кое-что поправить, разумеется…

* * *

Да, да. Уже гораздо лучше. Сюжет классный. Жена читала до утра, я вам правду говорю, она просто не могла оторваться. Слушайте! Это ведь готовый сериал!

* * *

Прекрасный сценарий. Но, знаете ли, в нашем деле без поправок не бывает, вы уж не обижайтесь. Подтяните линию Дарьи и Макса.

* * *

О! Отлично. Очень эффектно, и актерам есть чем заняться. Роли! Вы умеете писать роли! Зачем вам эти сериалы? Это должен быть нормальный фильм! Сделаете, как я вам скажу, и Канны наши.

* * *

Да, прекрасно. Очень сжато и глубокомысленно. Но я вижу здесь короткий метр. Иные короткометражки для искусства дороже блокбастеров. Жана Виго помните? Вперед.

* * *

Просто прелесть. Даже обидно, что это уйдет в сценарий, что вот этих ваших слов никто не увидит. Мой вам дружеский совет: напишите повесть.

* * *

Я бы все-таки чуть сжал. Отрежьте начало. Чехов говорил, что писатели всегда врут в начале. Надо с места в карьер.

* * *

Чудесный рассказ. Только уберите вот тут и тут. Дарья и Макс совсем ни к чему. У нас формат колонки — три тысячи знаков.

* * *

Очень хорошо. Четко, внятно, афористично. Знаете что? Давайте дадим это как афоризм? Прямо на обложке, а?

* * *

Хорошее слово. Но кой-что надо поправить

— Что? — возмутился автор. — Здесь-то что править?

— Закорючку, — сказал сосед по скамейке в парке, пахнущий пивом дед.

Взял из рук автора перочинный ножичек и четко процарапал запятушку над «и» в слове из трех букв.

Планета любви

мечтать надо конкретно

Была суббота. Лаура Малинина и Надя Клюн сидели в кафе на «Фрунзенской». Надя достала смартфон, заглянула в ленту, а там смешной опрос: «В кого из знаменитостей вы были влюблены в молодости?» Они с Лаурой стали читать. Много ответов. В основном отвечали женщины, и влюблялись они в основном в артистов. Правда, была куча фамилий, которые Лаура и Надя не могли вспомнить: наверное, это отвечали старые тетки, которые увлекались актерами из старых фильмов. Еще какие-то ботанки влюблялись в книжных героев, какие-то дуры — в активистов из оппозиции, но это уже не считается.

— А ты в кого-нибудь вот так влюблялась? — спросила Надя.

— Неважно, — сказала Лаура. — А ты?

— Я тыщу раз! А чего ты молчишь? Вон прямо красная стала. Не стесняйся. Я, например, — в кого я только не была влюблена: в артистов и в футболистов, и даже в Джастина Бибера.

— Ну ты даешь! — сказала Лаура.

— Да я и сама офигела! — засмеялась Надя. — Я его полнедели любила до полного офигения — как подумаю, прямо ой. В коленках щекотно. А потом как отрезало. Знаешь почему? Вдруг увидела в инете жутейшую вещь, представляешь, картиночка: комната, нищебродская такая комнатенка, и вся оклеена фотками. Джастин Джастин Бибер Бибер! А на кровати девушка и резиновая кукла, и на морде у куклы наклеена фотка Джастина Бибера. И у меня сразу как отрезало! — Надя даже сплюнула и замолчала.

Лаура тоже помолчала, потом вздохнула и призналась, что уже полгода влюблена в артиста Арсения Дымоходова. Который в сериале «Наш специальный корреспондент», и в «Гомеопате», и много еще где.

— Познакомиться не пробовала? — спросила Надя.

— У меня уже есть отношения, — ответила Лаура. — Ты ведь знаешь.

— Ну и что? Всегда можно бросить. Если повезет.

— Ты что! — сказала Лаура. — Это совсем про другое! Понимаешь, нужно что-то недостижимое, волшебное. Из другой жизни. Это мечта, а не проект.

— А ты про него мечтаешь? Я, например, всегда мечтаю, когда влюбляюсь. Конкретно мечтаю. Как будто в самом деле. Даже про Джастина Бибера мечтала, пока эту фотку не увидела.

— Мечтаю, конечно, — вздохнула Лаура. — Только наоборот. Не так. Я видела в «Афише» и в «Караване», какая у него квартира, обстановка. Спальня такая крутая. Но я про это не думаю. Я воображаю, как будто мы с ним где-то даже сама не знаю где. Какой-то остров…

— Сказочное Бали? — хихикнула Надя.

— Глупо! — Лаура фыркнула, но не обиделась; ей было не до пошлых уколов; казалось, что ее закручивает и утягивает мечта. — Даже не остров, — зашептала она. — Целая планета. Планета любви. Синее море. Невысокая трава, мягкая, как будто плюшевая. Деревья какие-то, не знаю какие. Вокруг никого. На сто тысяч километров совсем никого. И мы вдвоем… Только вдвоем на всей планете… И ощущение неслыханного счастья…

— Вот это да! — громко раздалось сбоку.

Девушки вздрогнули и обернулись.

За соседним столиком виднелась широкая спина в твидовом пиджаке, увенчанная высоко подбритым смуглым затылком с двумя аккуратными красноватыми ушами.

— Планета любви! — Это был хорошо поставленный профессиональный баритон. — С ума сойти, какая прелесть!

Владелец голоса обернулся — красивый ухоженный мужчина.

— Будем знакомы. Дымоходов, Арсений Васильевич. Можно просто Сеня. Заказать просекко? За знакомство? И что-нибудь из десертов, а?

— Еще чего! — отдернулись Лаура и Надя. — Чего надо?

— Вы, наверное, думаете, что я шутник или аферист? Посмотрите внимательно! — Он встал со стула, прошелся вокруг стола. — Узнали? Ах, какие бывают чудесные неожиданности! Зайти среди дня в самое обыкновенное кафе, взять самую обыкновенную чашечку кофе и вдруг такое о себе услышать…

Он повернул свой стул к девушкам, но не стал садиться за их стол, просто придвинулся чуть ближе.

— Планета любви! Боже! Нет, я не мог о таком помыслить. Вообразить не мог! Чтобы прекрасная обаятельная совершенно незнакомая девушка, — он говорил, опевая слова своим красивым глубоким голосом, — чтобы такая чудесная девушка мечтала полететь со мной на планету любви…

— Мужчина, — сказала Лаура. — Не приставайте.

— Я точно вижу, что вы мне не верите! Вот, пожалуйста. — Он достал из бумажника визитки, положил их на край стола. — Возьмите. Они не жгутся! Читайте: Дымоходов Арсений Васильевич, заслуженный артист России… Вот пропуск в Останкино. А это — в театр Маяковского, где я имею честь служить… Паспорт то- же показать? А вас как зовут?

— Чего вам надо? — Лаура зло нахмурилась.

— Да ничего! Ей-богу, ничего. — Он пожал плечами и красиво скрестил руки на груди.

— Арсений Васильевич, — защебетала Надя, — мы очень рады с вами познакомиться, меня Надежда зовут, ее Лаура.

— Лаура! — обрадовался Дымоходов. — «Не раз, моя врагиня дорогая, я в знак того, что боя не приму, вам сердце обещал…»

— Чего? — возмущенно перебила Лаура. — Кто? В смысле — что?!

— Врагиня, — ласково сказал он. — Это по-старинному. Петрарка — старинный итальянский поэт. Сонет к Лауре. Номер двадцать один, если я правильно помню. Зачем вы сердитесь, Лаура? Я же слышал, как вы сами сказали, — артистично прошептал он, — что влюблены в меня…

— Это другое! — тут же осекла его Надя. — Ларочка давно в отношениях. Все это так, фантазии…

— Она врет! — перебила Лаура.

— Она сама сказала, — настаивала Надя. — Вот только что! Вот здесь! — Она постучала ладонью по столу. — Вы даже могли слышать, Арсений Витальевич.

— Васильевич, — поправил он. — Я не слышал.

— Вот! — сказала Лаура. — Ничего я такого не говорила!

— Девушки, — сказал Дымоходов, — так как насчет просекко?

Они замолчали, недобро поглядывая друг на дружку.

— А то поедем ко мне? — вдруг легко и просто предложил он. — Вот сейчас возьмем по соседству в «Моремании» несколько штук сибасов, их нам запекут, наберем закусок, вина у меня полный шкаф… Есть хорошее белое, настоящее «Пуйи Фюме». И будем пировать!

— Тройничок устроить хочешь, Сеня? — вдруг грубо спросила Надя. — Умный какой!

— Дура! — Лаура больно ударила ее по руке.

— Сама ты дура! — заплакала Надя и дала ей сдачи.

— Обе вы дуры, — сказал Дымоходов. — То есть, простите, странно как-то рассуждаете. Ну ладно. Всего вам наилучшего. Особенно вам, Лаура. В любом случае мне приятно было вас послушать.

Он встал, подошел к стойке, расплатился и вышел.

— Беги за ним! — засмеялась Надя. — Вдруг догонишь!

— Это ты беги отсюда на хер! — зашипела Лаура. — Говно ты, а не подруга. Сука ты, а не человек.

* * *

Вечером она захотела ему позвонить — взяла ведь визитную карточку. Но застеснялась. Тем более что он, наверное, был на спектакле в своем театре.

Две недели мучилась. Потом все-таки решилась. В субботу днем, как в тот раз. Специально пошла в то самое кафе. Долго пила кофе. Потом вышла на парапет — там внизу была стоянка машин, а чуть дальше — Комсомольский проспект. Набрала номер, глядя в визитку.

Он сразу ответил, через два звонка.

— Да!

— Арсений Васильевич? Это Лаура.

— Простите? Откуда?

— С планеты любви. Лаура. Планета любви, помните?

— Да, конечно! Это такая передача? Канал «Домашний»? Или «ТНТ»? Да, Лаурочка, слушаю вас внимательно.

Лаура нажала отбой и бросила его визитку вниз.

Ветер подхватил и унес этот бумажный кусочек неслыханного счастья. Кинул на газон, смешал с листвой, запорошил жесткой городской пылью.

Лаура минуты две подождала неизвестно чего, а потом стала звонить Наде — мириться.

Перчатки

в умилении сердечном

Знаменитый артист Саранцев, певец оперный, концертный и чуточку эстрадный, а также в последнее время киноактер, герой сериала «Звук», любимец публики, лицо крупнейшей строительной корпорации, завсегдатай глянцевых обложек и прочая, и прочая, и прочая, — стоял, раздраженно пощелкивая пальцами, перед охранником.

Охранник, крепкий аккуратный мужчина, его ровесник, а может, чуть постарше, чем-то на него похожий — уверенной статью, крупным красивым лицом, идеально выстриженным ежиком, — охранник пожимал плечами и разводил руками, при этом беспрекословно перегораживая проход.

Дело было в холле большой телевизионной компании.

— Ничего не могу поделать. — Охранник вроде бы извинялся, но Саранцеву казалось, что издевался. — Да, вы в списке. Но вход только по паспорту.

— Это же Саранцев! — фыркнул его спутник, стоявший в полушаге сзади.

— Погоди, — отмахнулся тот. — Не ори! Я ведь вроде взял паспорт…

Он заглянул в маленький портфель, потом стал рыться в карманах. Сначала обшарил пиджак, потом пальто. Вынул перчатки, ключи от машины, носовой платок, банковскую карточку ярко-синего цвета и две бумажки по тысяче рублей.

— Деньги заберите, — сказал охранник. — Денег, пожалуйста, не надо.

— Вы с ума сошли? — возмутился Саранцев и снова разложил все по карманам.

— Извините, — кротко сказал охранник. — А то на той неделе был случай…

— Это же Саранцев! — чуть не крикнул спутник. — Вы что, не узнали?

— Узнал, и что? Хоть Саранцев, хоть Косолацкий…

Косолацкий был тоже известный певец, актер и медийная персона. Конечно, помельче, но тем более противно. Саранцев спросил:

— А зачем вам паспорт, если вы меня знаете?

— Есть порядок. Я цифирки запишу, номер, кем и когда выдан, прописка. Код подразделения.

— Макс, — повернулся Саранцев к помощнику. — Набери, ну, куда мы идем….

— Обеспечиваем безопасность, — продолжал охранник. — Вот слыхали, что в «Студии Д» в декабре было?

— Слыхал, слыхал, — буркнул Саранцев.

— А все потому, что без паспортов пускали, — вздохнул охранник. — И вот тебе пожалуйста: попытка захвата заложников, двое раненых, один тяжело… И до сих пор найти не могут, кто гранату пронес и передал!

— Думаете, у меня граната? — спросил Саранцев, снова вынимая ключи и перчатки, кладя их на стол. — Вот, глядите.

— Я вам доверяю, — сказал охранник. — Но не в том же дело! Есть порядок. Я не имею права его нарушать.

Вбежала девушка — ассистент продюсера.

— Что за дела? — закричала она. — Пропустите немедленно господина Саранцева, у нас запись через пятнадцать минут!

— Господин без паспорта! — объяснил охранник.

— Под мою ответственность! — сказала девушка.

— Здесь моя ответственность. — Охранник сложил руки на груди.

— Давайте так, — миролюбиво предложил Саранцев, сказав помощнику: «Макс, набери Таню». — Давайте так. Сейчас я попрошу жену, она возьмет паспорт, я его, скорее всего, оставил в прихожей у зеркала… — Меж тем помощник протянул ему телефон: — Татьяна, ты где? Ага, иди в прихожую, мой паспорт видишь под зеркалом? Ага! Так и есть! — обратился он к охраннику. — Давайте она вам продиктует все данные, все эти, как их, реквизиты, да? И вы запишете.

— Мне надо его глазами увидать, — сказал охранник. — Сейчас с этим строго. Режим защиты от терактов.

— Хорошо, — прошептал Саранцев. — Давайте она фото пришлет. На вотсап.

— А вдруг он фальшивый? Через вотсап не читаются защитные свойства документа, — развел руками охранник.

* * *

Оказалось, что гендиректору охрана не подчиняется. Управление охраны по району тоже не может дать такой приказ. В городском центре отвечал робот.

— Будем снимать на улице? — воскликнул Саранцев, схватив со стола перчатки. — Там прохладно, кажется, но ничего!

Он натянул перчатки и запахнул пальто на груди.

— А-хо-хо-хэ-э-э! — сказал он, пробуя голос. — Ну, тащите аппаратуру. Так даже веселей! Снежок, прохожие… Креатив!!! — Он был разгневан.

— Может быть, пошлем машину за вашим паспортом? — спросила девушка, которая ассистент продюсера.

— На Новую Ригу?! — демонически захохотал Саранцев. — На улицу, все на улицу! Теперь или никогда. Или ни! ког! да! — помахал он пальцем перед лицом девушки. — Зовите операторов, гримеров, осветителей! Я готов! Хэ-хо-хэ-э-эа-а-а! Весь род людской!!! Мэ-мэ-мэ, над всей вселе-е-енной!

— Александр Альбертович! — Гендиректор бежал к нему, держа телефон в протянутой руке. Прижал телефон к его уху и шепнул: — Министр! Николай Афанасьевич зовут. Сейчас ответит.

* * *

Саранцев, выслушав все положенные комплименты, коротко изложил суть дела.

— Ишь ты, — сказал министр. — Задача. Вернее, незадача. Задача требует нестандарта. Минуту. Оставайтесь на линии… Минуту…

— На Лубянку звонит, — одними губами сообщил окружающим Саранцев, потихоньку стаскивая перчатки. — А сейчас — в Администрацию… Тс-с-с… Да, слушаю, Николай Афанасьевич.

— Порядок! — радостно сказал министр. — Пропустить без паспорта никак нельзя.

— А как же…

— Но, — продолжал министр, — можно на одну минуту снять пост. Стойте где стояли! Я спустил указание. Оставайтесь на линии.

Очень скоро под потолком раздалось:

— Пост сто один эн эф ка семь дробь восемь! Приказываю: выключить турникет и покинуть пост с тринадцати часов двадцати двух минут до тринадцати часов двадцати трех минут. Шестой. Выполняйте.

— Так точно! — Охранник щелкнул каблуками, дождался, когда на табло настенных часов выскочит 13:22, отключил турникет и демонстративно вышел на крыльцо, поглядывая на свои наручные часы.

— Спасибо! — сказал Саранцев министру в телефон.

— Творческих успехов! — сказал министр. — Хорошего дня!

Они всей гурьбой — Саранцев с помощником Максом, девушка-ассистент и сам гендиректор — побежали к лифту.

Охранник вернулся, стряхнул снежинки с головы и плеч, включил турникет.

* * *

Вечером он рассказал эту историю одной знакомой девушке. Во всех подробностях. Она, между прочим, была кандидат юридических наук. Он, кстати, тоже был кандидат наук, но филологических. И еще кандидат в мастера по дзюдо. Но так жизнь сложилась. Во всяком случае, на данный момент.

— Вот гляди. — И он показал ей перчатки. — Он на столике оставил, а я прибрал.

— Такой весь из себя законник, а перчатки спер, — задумчиво сказала девушка.

— Dum vitant stulti vitia, in contraria currunt, — ответил он, открывая пиво.

— Ты это чего? — спросила она.

— Это по-латыни. «Избегая одних пороков, мы впадаем в другие». Смысл: нельзя всегда и во всем быть хорошим. Держи. — Он протянул ей перчатки. — Держи, держи, я все понимаю.

Она спрятала их в сумочку.

Выпили пива. Зазвонил телефон. Охранник взял трубку, посмотрел, кто звонит.

— Чего тебе? — спросил он в трубку.

— Славик! — сказал знаменитый артист Саранцев. — Привет, дорогой! Я там у тебя на контроле перчатки забыл, ты их отдай, пожалуйста. Они очень брендовые, сорок тысяч стоят.

— Тю-тю, — сказал охранник. — Что упало, то пропало.

— Ты что, дурак? Хочешь, я тебе такие же куплю?! Еще лучше! Не в том же дело! Мне их Татьяна подарила. Я завтра Макса пришлю.

— Тю-тю, я все сказал, привет.

— Так братья не поступают! — возмутился Саранцев.

— Я их Юльке отдал, — объяснил охранник. — На память о тебе.

— Ты, наверное, думаешь, что я…

— Лично я о тебе вообще не думаю, — перебил охранник и нажал отбой.

Сестры робость и ярость

из книги полезных советов

Не бойтесь наглых. Нет, конечно, наглых и напористых бойтесь тоже. Но особенно востро держите ухо со стеснительными.

* * *

Я постеснялась сказать, что жду подругу, и он сел в буфете за мой столик.

Потом он позвал меня в кино, а я постеснялась сказать, что уже видела этот фильм.

Потом он пришел ко мне в гости, когда никого дома не было, а когда стало поздно, попросился остаться ночевать, и я постеснялась сказать, что зря он это все.

Потом он спросил, хорошо ли мне было, и я постеснялась сказать, что очень так себе, на троечку.

Потом он принес мне цветы и сделал предложение; мне он совсем не нравился — и в сексе, и в жизни, — но я постеснялась ему это сказать.

Он очень хотел, чтоб мы жили с его мамой, и я как-то постеснялась возразить.

У меня были опасные дни, но я постеснялась сказать ему, чтоб он хоть в этот раз предохранялся.

Он сказал, что у нас должно быть трое детей, а я постеснялась объяснить, что всегда хотела быть инженером по летательным аппаратам.

Он сказал, что я должна бросить работу и сидеть дома с детьми, а я постеснялась возразить, потому что он бы сказал: «А почему ты раньше не сказала? Кто тебе рот затыкал?»

Поэтому я мелко-мелко, прямо до пудренного состояния, натолкла лампового стекла, смешала его с крысиным ядом на плавленом сыре и намазала ему на хлеб, а потом постеснялась вызвать скорую помощь…

Пять тысяч

арифметика повседневной жизни

Дима Стремокоцкий, допив чай и отерев губы салфеткой, встал из-за стола, прошествовал мимо своей жены Алисы, потрепал ее по затылку, нагнулся, нежно поцеловал в макушку, поблагодарил за прекрасный ужин и вышел из кухни.

— На здоровье! — сказала Алиса ему вслед.

Она встала, прошлась по кухне, взяла с полки толстую замусоленную тетрадку. В такие тетрадки хорошие хозяйки обычно записывают кулинарные рецепты. Пролистала ее. Хмыкнула. Сунула под мышку и пошла следом за мужем. Нашла его в комнате, которая в большинстве обычных интеллигентных семей называется «большой». Люди побогаче и позатейливей такую комнату называют «гостиная», всякие оголтелые западники — «living room», а люди попроще, из провинции, — «зала». Но Стремокоцкие были самой обычной семьей, москвичи с высшим образованием, и ничего особенного. Поэтому в их двухкомнатной квартире была спальня и большая комната. Женаты они были уже шесть лет с небольшим — весной отметили «чугунную свадьбу», а сейчас был конец августа. Диме было тридцать четыре, Алисе — тридцать ровно. Детей у них пока еще не было.

Дима сидел в кресле и размышлял — то ли включить телевизор, то ли заглянуть в планшет, то ли взять да и почитать книгу.

Алиса вошла и сказала:

— Пять тысяч.

— А? — спросил Дима, потому что не понял.

— Пять тысяч, — повторила Алиса, слегка нахмурившись.

Он слегка пожал плечами, встал, вышел в спальню и оттуда крикнул:

— Тебе какими?

Алиса пошла за ним.

Дима стоял у раскрытого шкафа, куда он уже повесил свой рабочий костюм, и держал в руках бумажник:

— Тебе пятеркой или по тысяче? — И добавил: — Видишь, я даже не спрашиваю, зачем тебе пять тысяч. Во какой я хороший муж! — И потянулся целоваться.

Алиса отшагнула к двери и сказала:

— Спрячь деньги, пригодятся. Я не про то. Пять тысяч, помнишь?

— Нет, — сказал он. — Ты про что? Может, объяснишь?

— Сегодня ты встал из-за стола, отодвинув от себя тарелку и чашку, не сполоснув или хотя бы не поставив в раковину или машинку. В пять тысяч первый раз. Может, даже с хвостиком. Всё. Вали.

— В смысле?

— В смысле fuck off and get out of my life! — Алиса ходила на курсы английского и знала разные слова и выражения. — Уговор дороже денег.

— Какой уговор? — Дима слегка ошалел.

* * *

Это было в марте, дней через пять после свадьбы.

Дима — вот в этой самой кухне — встал из-за стола, отодвинув тарелку, и Алиса сказала: «Ну что за манеры! Хорошие мальчики моют за собой посуду! Или хотя бы ставят грязную тарелку в раковину!» Но Дима пробурчал, что хорошие девочки не делают замечания таким злым голосом. Алиса, однако, настаивала на своем. Оба — на своем. Она — на равноправии, а он — на распределении ролей в семье. Они чуть не поссорились. Но потом Алиса сказала: «Ладно. Один раз не считается». — «А два? А десять? А сто раз не вымыть тарелку?» — прицепился Дима. «И сто, и двести не считается», — сказала Алиса. «А сколько считается?» — спрашивал он, обнимая ее. «А сколько тебе надо раз не вымыть посуду, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной?» — «Тысячу!» — сказал он. «Чепуха! — засмеялась она. — Даю тебе пять тысяч! Но потом — всё!» — «Ого! — обрадовался он. — Вот это да! Согласен!» — и они повалились на диван. Все-таки первая неделя медового месяца! Хотя, конечно, до свадьбы у них все было, но тем не менее…

* * *

— Вот, — говорила Алиса, заглядывая в тетрадку. — Каждый год мы на две недели ездим в отпуск. Пятнадцать дней долой. Остается триста пятьдесят. Из них пятьдесят уик-эндов — сто дней, когда мы вместе едим три раза в день, всего триста раз. Остается двести пятьдесят дней, когда только завтрак и ужин, итого пятьсот. Пятьсот плюс триста будет восемьсот. То есть восемьсот раз в году ты вставал из-за стола, отодвинув посуду. Всего тебе было дано…

— Мне? Было? Дано? — возмутился Дима. — А кто ты такая?

— Мы так договорились, — возразила она. — Ты согласился. Шесть лет и три месяца, вот и выходит пять тысяч раз. С хвостиком, я же говорю. Сегодня в пять тысяч первый раз ты не сполоснул тарелку и даже не отнес ее в раковину. Не говоря уже загрузить в машинку. Можешь пересчитать! — И она кинула ему тетрадку. — Я думала, ты все-таки придешь в норму. Но ты оказался неисправим.

— Бред какой-то… — сказал Дима.

— Не бред, а обещание, — возразила она. — Я, например, обещала хранить тебе верность. И я тебе не изменяла.

— Да пожалуйста! — воскликнул он.

— Конечно, я бы могла изменить тебе, как бы в отместку, — задумчиво сказала она. — Но мне это почему- то неинтересно. И смешно — изменить в отместку за невымытую тарелку. Нет! Так что собирай вещички. Ну, или я уйду, если хочешь, — сказала она, вышагнув на секунду в коридор и вернувшись с большой дорожной сумкой. — Но я с собой возьму всё. Всё-всё. Посуду, мебель, одежду. Свою, разумеется! Вилки и ножи, книги и телевизор, картинки со стен и даже сами стены. Ты меня понял, надеюсь? Так что лучше сам.

— Сука! — вдруг заорал Дима, вытащил со дна шкафа большой охотничий нож и метнул в Алису, целясь ей в лицо, в глаз. Она успела увернуться буквально на сантиметр.

Нож воткнулся в дверную притолоку, вбив в нее пышную прядь Алисиных волос. Алиса дернулась и зашипела от боли: она оказалась за волосы пришпилена к двери ножом.

Дима зачем-то снял рубашку и бросил ее в сторону. Он был хорошо мускулист. Поиграв плечами, приблизился к ней, плюнул ей в лицо и сказал, расстегивая домашние брюки:

— Сучка… Тарелку ей не сполоснули… Сейчас я тебя так сполосну…

Алиса сбросила тапочку и правой ногой пнула Диму, остро заточенным стальным когтем большого пальца взрезав ему живот.

Дима рухнул на пол, пачкая белый ковер кровью и пытаясь руками удержать выползающие наружу кишки.

Алиса с натугой вышатала нож из притолоки, сдула с него два своих золотистых волоска, нагнулась над Димой и аккуратным тычком под левый сосок закончила дело.

Подумала, что надо бы сразу все поджечь и бежать, но все-таки сначала решила вымыть посуду.

Пять тысяч первый раз.

КВДП

роковые свидания

Мой знакомый сказал — давно дело было, все в те же доисторические 1970-е, — вдруг он сказал мне, что, дескать, парни делятся на два типа. Не в смысле красоты, вуза, шмоток, секса и т. п., а вот так:

— Есть, понимаешь ты, ребята, которым девушка в день свидания вдруг звонит и говорит: «Ой, прости, у меня горло заболело, и насморк, и температура тридцать семь и пять…» Ну, то есть она останется дома. Пить аспирин и чай с лимоном. Лежать на диване и читать роман из жизни американских банкиров.

— Ну а ты что хотел?

— Не знаю. Зато я знаю, что есть другие ребята, к которым девушка прибегает даже с температурой тридцать девять, в ангине, бронхите и все такое.

— Чего ж хорошего? — спросил я. — Она же тебя заразит! И сама помрет от осложнений гриппа.

— Так и вышло, — сказал он. — Ну, примерно так.

— Что-то я ничего не понял.

— Чего тут непонятного? Она мне звонит: «Прости, горло болит, тридцать семь и пять, я лучше чаю с лимоном…» Ладно. Давай выздоравливай. На следующий день я ей звоню, а ее дома нет. «Как это нет, она же заболела?» Ее мать говорит: «Умчалась! С температурой тридцать девять умчалась! С ангиной! Дурочка! Не к тебе ли она умчалась?» — «Что вы, — говорю, — Вера Петровна, я как раз звоню спросить, как Леночка себя чувствует, зайти хотел…» — «Точно?» — не верит. «Да хотите, я вот прямо сейчас приеду? Примчусь! Засекайте время!» — «Не надо, сиди дома». И трубку повесила. Тоже ведь, понимаешь, как-то презрительно сказала. Потому что ее доченька не ко мне поехала. Потому что я какой-то там ухажер на третьих ролях…

Он замолчал.

— Ну? — поторопил я.

— Она, конечно, выздоровела через две недели. А его заразила. И он умер. Воспаление легких, уколы, внезапная аллергия на антибиотики, и привет. Жалко, конечно. Глупо так сдохнуть от поцелуя. Но все равно. Я тоже хочу, чтоб меня любили вот так, безоглядно, с температурой тридцать девять…

— Ты что, ему завидуешь?

— Ну, не завидую, а так… Как бы тебе сказать…

— Я понял, — сказал я.

— Это хорошо, — ответил он. — Но не в том дело.

* * *

Осталось вспомнить, что такое КВДП. Так говорили старые врачи в годы моей ранней молодости. Катар верхних дыхательных путей. Потом это стало называться ОРЗ или ОРВИ.

Но дело, повторяю, не в этом. Читайте следующий рассказ.

Пропала жизнь!

из записной книжки неудачника

Женщины пишут про горькую и страшную любовь своей юности.

Он был талантлив, красив и добр. Он был беден и неустроен. Он работал в котельной, он чистил клетки в зоопарке, он сбрасывал с крыши снег на такой обледенелой крутизне, что остальные дворники отказывались. А он не боялся. Только требовал бутылку сверх оплаты.

Конечно, он пил.

Но он сочинял стихи, или играл на гитаре, или писал картины на фанерках от посылочных ящиков.

Он был очень худой. Курил дешевые сигареты без фильтра.

Жить ему было негде. Он приехал из поселка Каменный Мыс.

Поэтому он жил в котельной или сторожке. Зато он рассказывал, какие там, в его родных местах, скалы, камни, объеденные лисами скелеты медведей, какая нищета, злоба и пьянство.

Она приходила к нему в сторожку. Они любили друг друга на жестком топчане, под шорох мышей.

Потом он пел.

Или читал стихи.

Или, пальцем разводя краску, писал ее портрет обнаженной. На фанерке от посылочного ящика.

Она бросила школу. Убежала из дому. Жила в его сторожке, она же котельная. У папы случился инфаркт. Мама ее прокляла.

Ей было все равно.

Она умирала от любви к нему.

Но он умер первым. Вдруг. От внезапной тяжелой болезни, от водки и дешевых сигарет.

Ему было всего тридцать.

А ей и вовсе семнадцать лет, шесть месяцев и четыре дня.

Она думала, что умрет тоже.

В морге была только она и еще какая-то тетка в синем халате. Потому что она не знала его адреса в поселке Каменный Мыс. Он не говорил, а она не спрашивала.

После кремации она шла пешком через всю Москву. Натыкалась лицом на людей, на стены, на фонарные столбы. Разбила нос до крови. Она не могла плакать. Она просто знала, что жизнь кончилась.

Но ей не хватило духу умереть самой, по своей воле. Она провалялась полгода в дурдоме.

Потом выписалась. Как следует попросила прощения у мамы. Стала заботиться о папе. Еще через полгода совсем пришла в себя. Окончила десятый класс, поступила в хороший вуз.

Вышла замуж. Потом еще раз. Родила ребенка.

Устроилась на работу и даже сделала небольшую, но приличную карьеру.

Но все равно!

На самом деле в ее жизни не было ничего, кроме него. При всей любви к мужу, и ко второму мужу, и еще к одному человеку, неважно… не говоря уже о ребенке, ради которого она готова жизнь отдать и всех порвать, — все равно!

Главное, самое бесценное и незабвенное в ее жизни — это вот та любовь, этот пахнущий перегаром, прокуренный, красивый, дико талантливый, худой, так быстро погибший…

И сейчас она — втайне ото всех — отмечает день его рождения; день его смерти; день, когда она его впервые увидела и тут же ему отдалась; и еще день, когда она убежала к нему из дома.

Четыре раза в год она пробуждает в себе все эти сладчайше-кошмарные воспоминания, и горько жалуется, и горько слезы льет, но строк печальных не смывает.

* * *

«Пропала жизнь!» — думаю я, читая такие записи в фейсбуке.

«Бедный я, несчастный!» — думаю я.

Я не приезжал в Москву из Каменного Мыса, где нищета, пьянство и злоба.

Я не чистил клетки в зоопарке и не работал дворником.

Не умел играть на гитаре, не писал ни стихов, ни обнаженных девочек на фанерках от посылочных ящиков.

Мне бы и в голову не пришло трахаться со школьницей в грязной сторожке, да еще и подговаривать ее бросить школу и родителей. Да и девочке семнадцати лет не пришло бы в голову отдаться мне через полчаса после первого знакомства… Почему? Да очень просто. Потому что я был воспитан, вежлив, аккуратен. Фу, какая гадость! Мылся, брился, изучал языки. Носил чистые свитера, вельветовые брюки. На экзамены или на юбилей к другу отца — костюм с галстуком. Нет, конечно, у меня были романы, были приключения, не так уж мало — но без вот этих штучек.

Какая тоска.

А главное — я не умер в тридцать лет от водки и бестолочи.

Поэтому обо мне не вспомнит прекрасная женщина с мужем, любовником, ребенком и неплохой карьерой.

Что, дескать, все это в смысле семьи и карьеры очень мило, но ведь была и у нее настоящая — нет, вы понимаете, настоящая, смертельная, чтобы головой в омут! — вот такая любовь.

К худому, нищему и талантливому.

А мне уже поздно что-то переигрывать.

Пропала жизнь, я же говорю.

Всем — добра и света!

честная девушка и завидный парень

Одна женщина написала, как потеряла планшет и вдруг ей позвонили и сказали: «Мы нашли ваш планшет» (там была какая-то примета, телефон хозяйки на футляре). Она обрадовалась, сказала: «С меня вознаграждение!» — а эти люди сказали: «Ах, да что вы!» Но она все равно им что-то подарила.

Женщина написала об этом в фейсбуке и попросила поделиться такими же добрыми и светлыми историями про бескорыстных и добрых людей.

Там было много рассказов, как кому-то вернули кольцо, кошелек, портфель с рукописной рукописью романа, как подвезли на машине из Серпухова в Пущино, хотя не по дороге, и так далее.

Надо бы и мне поделиться чем-то похожим. Я долго думал. Полчаса или даже минут сорок.

И вот — вспомнил!

Однажды, совсем молодым парнем, я пошел на танцы с девушкой. Это было не в Москве, в одном небольшом русском городе. Там, где бескорыстие и честность еще ценились (а в Москве кругом уже были совсем прожженные ребята, даром что до перестройки и реформ было еще жить и жить). Так вот, пошел я на танцы с девушкой, было много народу и громкая музыка — и девушка меня потеряла.

Я озираюсь: нет моей девушки, что делать? Танцы тем временем идут, музыка играет, народ веселится, а я весь потерянный хожу. Постепенно народу становится все меньше. И тут меня находит какая-то девушка. Очень красивая, рослая, ловкая осанкой и слегка бензином пахнет, я прямо обалдел. Стиль техно! Хотя тогда так не говорили. Сама из местных. Спрашивает, почему я один. Я честно отвечаю: меня потеряли. Она говорит, что сейчас мы поедем к ней, а там она уже все устроит. Посадила меня на свой мотоцикл марки «Ява» на заднее сиденье и повезла куда-то далеко.

Приехали. Я слез. Она загнала мотик во двор, пригласила меня войти. В комнате она меня стала раздевать, и тут из кармана у меня выпал номерок от камеры хранения того пансионата, где я жил со своей девушкой. С той, которая меня потеряла.

Эта вторая девушка все сразу поняла, одела меня, завела свою «Яву», усадила меня сзади, велела держаться крепко — и через полчаса мы уже были в пансионате. Название «Заря».

— Эй! — закричала она и забибикала: — Кто тут парня посеял?

Моя девушка прямо с балкона спрыгнула — это был первый этаж, так что ничего.

— Я! — кричит.

— Твой? — спрашивает мотодевушка у моей девушки.

— Мой!

— Забожись!

— Падла буду! — сказала моя девушка. — Ежа мне куда хошь, если брешу, и вообще век счастья не видать!

— Верю, — сказала мотоциклистка. — Бери!

— Я тебе чего должна? Ну, типа, вознаграждение за возврат?

— И не думай. Здесь не Москва, здесь девки четкие, своего не отдадут, но и чужого не хапнут.

Но моя девушка все равно подарила ей почти целый флакончик польских духов «Пани Валевска». Которые я ей неделю назад подарил.

Ну и что? Ну и не жалко.

Вот такой бескорыстный, светлый и добрый случай был в моей жизни в 1973 году.

* * *

Когда я рассказал об этом, одна моя знакомая даже удивилась: как это незнакомая девушка, красивая и на мотоцикле, честно вернула меня моей девушке, которая своего парня (т. е. меня) столь небрежно посеяла.

«Ах, как это она могла отдать такого завидного парня!»

Дело, однако, в том, что тогда, в 1973 году, я вовсе не был завидным парнем. Я был беден, неустроен, худ и космат, усат и прокурен. Жил при маме. Знаменитый папа уже год как умер. Ну, еще я знал латынь и греческий. Делов-то.

Завидным парнем я стал годам к пятидесяти. Известный политический публицист, главный редактор научного журнала, частый гость радио и ТВ. В крайнем случае — к сорока: уже начал достаточно широко печататься, а в театре Моссовета шла детская сказка по моей пьесе.

Всерьез завидным парнем я стал примерно к шестидесяти пяти. Автор полутора десятков книг и все такое.

Но уже на танцы не хожу.

Впрочем, и та чудесная девушка в стиле техно, очень красивая, рослая, ловкая осанкой и слегка пахнущая бензином, тоже, наверное, несколько повзрослела с 1973 года.

Вот так обстоят дела с завидным парнем и красивой девушкой.

Как сказал поэт Гумилев:

О, как божественно соединенье

Извечно созданного друг для друга!

Но люди, созданные друг для друга,

Соединяются, увы, так редко.

Увы.

А может, к счастью.

Предложение

не стану рассказывать, что там было дальше

Жил-был один мужчина, серьезный и обеспеченный и еще не старый. Сорок семь, кажется, или сорок восемь. Но не пятьдесят. Юбилея еще не было, я точно помню. У него была жена, она была моложе его, но не очень. Не двадцать два, боже упаси. Ей было тридцать пять или даже тридцать шесть. Нормальная такая разница — двенадцать лет. Ну, тринадцать. Ничего особенного.

Жили они хорошо. Ребенок, девочка младшего школьного возраста. Хорошая квартира. Машина. Ездили отдыхать. Ходили в гости. Друзья были. С родными тоже хорошие отношения.

И вдруг жена умирает. За неделю сгорает от какой-то странной редкой болезни, от тропической заразы, которую привезла с отдыха. Всей семьей были, все у всех одинаково, и купались в одном бассейне, и ели одно и то же, но вот папа и дочка в порядке, а мама раз — и нету. Врачи объяснили, что это у нее такой оказался восприимчивый организм к этой заразе, которая для местных вообще тьфу, а для туристов в самом тяжелом случае три дня температуры, и потом как рукой.

Муж — Олег его звали — страшно переживал. Весь сам не свой сделался. Сидел, смотрел в окошко, ни с кем не разговаривал. Ну, девочку, дочку его, сразу подхватили бабушки — обе, его мама и мама покойной жены. Забрали к себе, девочка у них по очереди жила. Конечно, ему от этого было легче, но и тяжелее тоже: совсем один в квартире.

Но ему друзья помогали морально. Посидеть, выпить, повздыхать. И подруги покойной жены заходили — убрать, погладить, в субботу обед приготовить.

Особенно одна. Лучшая подруга жены. Татьяна. Они со школы дружили и в институте учились вместе. И она часто у них бывала, еще когда Лена — жена Олега — была жива. Разведенная такая деловая дамочка без детей. Лена ее любила, говорила: «Танька — мой верный друг, Танька не продаст!» А Татьяна говорила, когда подолгу сидела у них в гостях: «Греюсь у вашего очага, спасибо вам, ребятки». Вот она и заходила к Олегу, довольно часто. Просто проведать, поговорить, а то и пыль вытереть. Хотя Олег только в первые месяцы совсем уж стал зарастать — а потом как-то встряхнулся и сам все держал в порядке, и даже суп варил, представьте себе. Но Татьяна все равно заходила к нему, они чмокались в щечку при встрече и прощании, и все, и ни-ни. Олег был такой грустный и строгий, что ей даже в голову не приходило подумать, как он в этом смысле обходится. Не говоря уже о том, чтобы самой сделать какое-то телодвижение.

Прошло полгода, потом год, потом полтора, и вот однажды он ей позвонил.

Она пришла, и он сказал, что есть серьезный разговор.

Сели в гостиной. На диване, в разных его концах.

Олег сказал, что смерть Лены — это не забытое до сих пор горе, но все равно жизнь идет. Что он по зрелом размышлении понял, что надо жениться. А то совсем можно одичать. И дочка! Нельзя же, чтоб она и дальше жила у бабушек, неделю у одной, неделю у другой! А жить вдвоем с десятилетней девочкой — тоже как-то не то. А бабушек сюда заселять — нет уж, при всей моей любви и уважении, увольте! В общем, надо жениться.

— А что, — вслух рассуждал Олег, — разве я плохой жених? Характер у меня хороший, должность и зарплата тоже, с лица не урод, квартира отличная, дочка воспитанная, плюс к тому две бабушки на подхвате… Да, немолод. Прямо скажем, не юн! Но ведь и не старик, еще полтинника нету. Опять же, мне не девчонка нужна! Не моделька двадцати трех лет!

— Ну а кто тебе нужен? — спросила Татьяна.

— Хорошая, добрая, надежная женщина, — сказал Олег. — Верный друг. Лет чтоб ей было этак тридцать шесть или тридцать семь. Ну, тридцать восемь, к примеру. Роста невысокого, но и не коротышка. Изящная, стройная. Русоволосая лучше всего. С серыми глазами, если можно. Но что это я все про внешние данные, даже стыдно!

— Ну что же тут стыдного? — улыбнулась Татьяна, потому что Олег в точности описывал ее.

Она была именно такая. Тридцать семь лет. Светло- русая, сероглазая, рост метр шестьдесят шесть, с тонкой талией, стройными ножками и маленькой грудью.

— Стыдно, потому что речь о человеке! — Он поднял палец. — Я ищу человека, а не биологический объект! Извини. Вот. Лучше без детей. Чтоб она мою Ксюшку полюбила как свою. Разведенную лучше, чем незамужнюю.

— Почему? — спросила Таня.

— Так мне кажется. Я вдовец, она разведенная, это будет честно. Полная симметрия. У обоих уже какой-то семейный опыт, понимаешь? Нет, ты понимаешь?

— Понимаю, — негромко сказала Таня.

— Вот, — сказал Олег. — Дальше пошли.

— Куда уж дальше… — усмехнулась Таня, слегка покраснев.

— Профессия и интересы! — сказал он. — Мне не нужно, чтоб это была просто жена. Я хочу, чтоб это была женщина — профессионал в своей области. Высшее образование, конечно. Лучше кандидатка наук. Чтоб она в свои тридцать шесть — тридцать восемь уже чего-то достигла. Чтоб занимала позицию, понимаешь? Не в зарплате суть. Суть в том, чтоб у нее были своя карьера, цели и задачи в жизни. Мне вот такая жена нужна, понимаешь?

— Понимаю, — очень тихо сказала Таня, потому что она была кандидат наук и заведовала хоть маленьким, но отделом в какой-то хорошей фирме.

Их взгляды встретились.

Потом она прикрыла глаза, самую чуточку подвинулась к нему на диване и почувствовала его руку на своем плече.

— Таня, ты меня поняла? — тоже негромко спросил он и посмотрел на нее.

— Да, — прошептала она.

Он потрепал ее по плечу и сказал:

— Ну, тогда постарайся найти для меня вот именно такую!

Встал с дивана и бодро прошелся по комнате.

Она тоже встала на ноги, резко огляделась.

* * *

Не стану рассказывать, что там было дальше…

Завещание

не стану рассказывать, что там было дальше

Сергей Иванович стал себя как-то неважно чувствовать, особенно по утрам, особенно когда серые облака низко и быстро летели по небу, не давая дождя, но принося тоску и слабость. Как будто грязной мокрой тряпкой по голове шлепало. Голова слегка кружилась, ломота была в затылке и в глазах, и теснило в груди.

«Погода, погода! — думал Сергей Иванович. — Это все от погоды!»

Тем более что именно это ему говорила жена Катя, когда он жаловался на ломоту и боль во всем теле. «Это ничего, это погода такая тяжелая!»

Да, наверное. Однако двадцать, десять, да что десять — всего пять лет назад никакая погода на него не влияла и он посмеивался над своими старшими друзьями, которые кряхтели и стонали, что-де погода такая — так бы весь день на диване провалялся. А он что в дождь, что в туман, что в жару бодрячком бежал по своим делам.

Так что, видать, не погода, а возраст.

Впрочем, кое у кого из товарищей еще были живы отцы. Да, отцы! Бодрые сухощавые старики, смуглые, жилистые и зеркально лысые, они бегали на лыжах, играли в теннис, а один такой дед даже курил трубку, во всю грудь затягиваясь синим дымом с настырным запахом каких-то аптечных цветов. А у Сергея Ивановича от этого дыма кружилась голова и болело сердце.

Видно, каждому здоровье и долголетие дается от Бога. Ну, или там от природы, от наследственности, неважно. Важно, что дается однажды и навсегда. Жребий.

Поэтому Сергей Иванович решил позаботиться о Кате.

Она и так была законной наследницей всего, что Сергей Иванович нажил и накопил, но у него были еще дети. Две дочери, уже вполне зрелые дамочки, с которыми он был в невылазной ссоре после того, как женился на Кате. Тем более что она была точная ровесница младшей. Но это, в сущности, без разницы, потому что у него были дочери-погодки. Жена, царствие небесное, решила, наверное, сразу отделаться от этой странной обязанности — родить непременно двоих детей.

Дочери были прекрасно устроены в этой жизни, они были, если уж совсем грубо выражаться, гораздо богаче Сергея Ивановича. По мужьям, разумеется, но это неважно.

Важно другое. Они ненавидели Катю и Сергея Ивановича тоже. Он был убежден, что дочери непременно подадут на наследство, и не просто на свою долю — это было бы по одной шестой на каждую, оно бы и ладно.

Но они вполне могут начать унизительную процедуру «изъятия из наследственной массы всех вещей, которые не были нажиты в браке» Сергеем Ивановичем и Катей, а достались Сергею Ивановичу от бывшей жены, их матери. Например, несколько предметов старинной дорогой мебели — два секретера, шкафчик «Буль», горка позапрошлого века, письменный стол из дерева «птичий глаз». Это и правда было от родителей прежней жены. Брильянтовый гарнитур, который родители прежней жены подарили ей на свадьбу, — серьги, кольцо и колье. Еще какие-то побрякушки. Наверное, треть книг в библиотеке, причем самые дорогие, двадцатых-тридцатых годов, почти полный подбор знаменитого издательства Academia и еще много всего. Да- ча, наконец! Дача тоже досталась Сергею Ивановичу от жены, по ее завещанию, целиком. Потому что она тоже терпеть не могла своих дочерей. За лихость, наглость, напор и пронырливость.

Вот такие дела.

Сергей Иванович не знал, насколько такая эскапада может быть успешной, и даже позвонил знакомому адвокату. Тот сказал, что процедура сложная, выиграть дочерям вряд ли удастся, но… Но хохотнул и напомнил старый анекдот, как бабка откормила борова, он вырос такой здоровый, что она сама не смогла его заколоть. Наняла двух мужиков, дала им по стакану водки, топор, нож и погнала в сарай убивать этого громадного порося. Через час они возвращаются. «Ну что, хлопчики? Убили?» — «Нет, бабка! Убить не убили, но уж зато таких люлей навешали!» То есть отбить они ничего не отобьют, но до инфаркта довести могут. Ну или нервы помотают.

Сергей Иванович занялся завещанием.

Но сначала ввел Катю в курс дела.

Сказал, что чувствует себя все хуже и хуже и вот пора уже, как говорится, приводить свои дела в порядок. Она его обнимала и уговаривала, чтоб он не дурил и зря ее не расстраивал. Он возражал, объяснял ситуацию со здоровьем и со своими дочками от прежнего брака.

Он подробно показывал ей все бумаги — на квартиру и на дачу. А также банковские выписки, текущие счета и депозиты. На даче познакомил ее с членами правления кооператива, с бухгалтером, комендантом и главным водопроводчиком, поскольку до этого занимался всеми дачными делами только сам.

Потом он достал из потайного места и преподнес ей тот брильянтовый гарнитур — Катя прямо ахнула, она в первый раз увидела. Попросил примерить, полюбовался ею, все-таки сдержал вздох — уж больно Катя не была похожа на его прежнюю жену! — и написал на бумажке нечто вроде дарственной — в простой письменной форме, адвокат сказал, что так тоже можно, поскольку брильянты — это не недвижимость и не требуют регистрации в госорганах. Ну, вот и отлично. Написал дарственную и велел ей внизу приписать: «Я, такая-то, принимаю с благодарностью»; число и подпись. Показывал ей книги, объяснял, какие они ценные. Мебель — тоже. «Это все будет твое, только твое! — Он поднимал палец. — И ничье, ничье больше! Поняла?» Катя кивала, целовала его.

Все это заняло две недели.

Потом Сергей Иванович сходил к нотариусу, составил завещание.

Вернувшись домой, он собрал все документы в одну папку, она была ярко-синего цвета. Похлопал по ней рукой. Помотал головой. Посмотрел в окно. Облака улетели. Небо было тоже синее, как эта папка; открыл балконную дверь: солнечно, но не жарко. В голове было ясно, в груди легко, в руках и ногах свободно, как десять лет назад, когда он впервые увидел Катю.

Она тогда шла по двору, вот по этому самому, и он увидел с балкона третьего этажа, как она восхитительно прекрасна. Как ее задержать, что делать? Он сделал вид, что уронил айфон, — а на самом деле бросил его с балкона, — и заорал: «Девушка! Девушка! Я айфон уронил! Постерегите, умоляю! Я сейчас!»

Ах, как это было легко и хорошо!

Сергей Иванович закрыл балкон и позвал Катю.

Показал ей папку. Раскрыл ее. Дал ей прочитать завещание. Быстро перелистал все остальные бумаги. Отдал ей папку и сказал:

— Спрячь. Ну и… Ну и сама понимаешь. Как только, так сразу.

— Спасибо, — серьезно сказала она. — Да. Все будет, как ты велел.

Поцеловала его. Взяла папку и понесла в спальню.

— Но полагаю, это будет очень нескоро! — сказал он ей вслед.

Она остановилась.

— А вообще, все это чепуха, — сказал Сергей Иванович.

Она обернулась.

— Просто плохая погода! — засмеялся он.

— Это что, шутка была? — спросила она. У нее дрожали губы.

— А? — не понял Сергей Иванович.

— Ты надо мной шутил! — закричала она и заплакала.

* * *

Не стану рассказывать, что там было дальше…

Ходъ исторiи

не стану разсказывать, что тамъ было дальше

Никодимъ остановился, оглядѣлся, вытащилъ часы.

Было половина двѣнадцатаго.

Кортежъ Государя долженъ былъ выѣхать изъ дворца черезъ полчаса и проѣхать по этой самой набережной, гдѣ сейчасъ стоялъ, озираясь, Никодимъ.

Кажется, вотъ эти двѣ фигурки, которыя стоятъ около парапета, и представляютъ собою главныхъ дѣйствующихъ лицъ трагедіи, которую онъ обязанъ былъ предотвратить.

Подъ сюртукомъ у Никодима былъ дальнобойный американскій револьверъ. Никодимъ стрѣлялъ отлично и безъ труда могъ бы, незамѣтно подойдя поближе, выстрѣлить и уничтожить обоихъ. Но что-то его останавливало. Во-первыхъ, соображенія человѣческія, христiанскiя — вполнѣ возможно, что это были никакіе не заговорщики, а мирные обыватели, которые просто прогуливаются и любуются видомъ на Екатерининскiй каналъ.

Во-вторыхъ, соображенія дѣла. Вполнѣ возможно, что заговорщиковъ не двое, а четверо, шестеро, и какъ только онъ попробуетъ приблизиться къ тѣмъ двоимъ и вытащить оружiе, немедленно раздастся выстрѣлъ, и нѣкій хорошо скрытый мѣткій стрѣлокъ, сидящій невѣдомо гдѣ, застрѣлитъ его самого.

Выходъ одинъ — надобно срочно предупредить Государя.

Скорѣе во дворецъ! Прошло уже три минуты, а онъ всё болтается тутъ. Какъ назло, на набережной не было ни одного извозчика, а бѣжать бѣгомъ — это займетъ не менѣе четверти часа. Кромѣ всего, онъ же не знаетъ, отъ какого изъ дворцовыхъ подъѣздовъ будетъ отъѣзжать Государь, — они могутъ просто разминуться.

Но тутъ раздалось цоканье копытъ. Раздалось и тутъ же смолкло. Зафыркали лошади.

Никодимъ обернулся. Рядомъ съ нимъ остановилась открытая пролетка. На козлахъ сидѣлъ — Никодимъ не повѣрилъ своимъ глазамъ — самъ Ардальонъ Ѳомичъ!

— Сюда! — скомандовалъ онъ.

Никодимъ забрался на жесткое кожаное сидѣнье, поднялъ крышу.

— Вотъ, — сказалъ Ардальонъ Ѳомичъ, передавая Никодиму какой-то пакетъ съ большой красной сургучной печатью.

— Что это?

— Срочное личное посланіе отъ Германскаго Императора! — усмѣхнулся Ардальонъ Ѳомичъ. — Въ собственныя руки Его Величества. Ты теперь не репортеръ изъ «Вѣдомостей», ты теперь чрезвычайный посланникъ Кайзера, понялъ?

— Яволь, ферштанденъ! — неожиданно для самого себя заговорилъ Никодимъ по-нѣмецки. — Ихъ бинъ берайтъ аллесъ цу тунъ!

— Зеръ гутъ, — сказалъ Ардальонъ Ѳомичъ. — Главное — успѣть до выѣзда.

Они успѣли.

Для того чтобы прочитать срочное посланіе отъ Германскаго Императора, Его Величество Александръ Второй отмѣнилъ свой выѣздъ на торжественный разводъ полка.

Было первое марта 1881 года.

* * *

Не стану разсказывать, что тамъ было дальше…

Но ужъ такъ и быть, разскажу!

Разволновавшись отъ прочитаннаго посланія, Его Величество приказалъ подать себѣ рябчиковъ и мозельскаго. Обдумывая весьма привлекательное, но вмѣстѣ съ тѣмъ и рискованное предложеніе Кайзера, Императоръ поперхнулся косточкою рябчика. Камердинеръ тутъ же кликнулъ лакея, тотъ вызвалъ дежурнаго лейбъ- медика, но было ужъ поздно.

Такъ что Государь Императоръ скончался въ точномъ соотвѣтствіи съ записью въ Книге Судебъ — въ тотъ же день, перваго марта, и даже въ тотъ же часъ, въ три часа тридцать минутъ пополудни.

А всѣ либеральныя мечтанія господъ придворныхъ реформаторовъ и прочихъ интеллигентовъ оказались пуфомъ.

Свадьба на восемь персон

держать удар

Поздним вечером Марина ждала Славу, своего жениха, в пустом баре гостиницы. Здесь они должны были переночевать и здесь же, в ресторане, завтра должна была состояться свадьба. Шаги за спиной — она вздрогнула, обернулась: нет, не он. Человек стоял против света, заслоняя головой настенную лампу, — золотой круг как на иконе, честное слово! — и она спросила:

— Вы кто?

Он обошел стол, протянул руку, улыбнулся:

— Привет, родственница!

Это был Дубасов, старший двоюродный брат Славы с материнской стороны, поэтому у него была другая фамилия.

— А где Слава? — спросила Марина вместо «здрасьте».

— Едет, едет, — успокоил Дубасов.

— Это я знаю! — возразила Марина. — Он мне позвонил в три, когда выезжал. Сказал, что будет самое позднее в семь. А сейчас половина десятого.

— Надо ему позвонить.

— Я ему звоню все время. Глухо. Наверное, там какие-то зоны без связи.

— Наверное. — Дубасов кивнул. — Может, коньячку?

— Не хочу.

— А я возьму, с вашего позволения.

— Мы же на «ты»! — вдруг разозлилась она.

— Да, да, конечно. Так что, тебе взять? Нет? Но я все равно возьму… — Он пошел к стойке, стал что-то объяснять бармену.

Марина вдруг подумала: а что Дубасов здесь делает? Зачем он тут? Ах да. Он же свидетель на свадьбе. Ему поручено привезти кольца. Они со Славой выбирали по интернету, а платил со своей карточки «кузен Дубасов», как называл его Слава. Поэтому и кольца доставили домой Дубасову. Почему? Она не спрашивала, да и какая разница. Вон коробочка торчит у него в кармане, издалека видно. Сейчас он ей отдаст кольца и уедет, и она опять останется одна.

Одна, одна!

* * *

Она очень сильно влюбилась в Славу, прямо с первого взгляда, и сейчас его любила, но, господи твоя воля, сколько сил ей стоило дотащить его до свадьбы!

Понятное дело. Кто она и кто он? Так ей мама говорила и отчим Федор Николаевич. Лучшая подруга Танька ей то же самое говорила, но с присказкой: ничего, обломаем. «Облома-а-им!» — вот так.

Она была красивая, но — просто учительница младших классов. А Слава работал в областной администрации, начальником — небольшим, потому что уж очень молодой: выпускник позапрошлого года. Сам он был московский; в этом был какой-то фокус для карьеры, он должен был ровно год оттрубить у них, а потом в Москву — кажется, в мэрию, — а оттуда уже дальше. У него папаша был ой-ой-ой кто, замминистра! Марина со Славой познакомилась, когда он в их школу приезжал передавать компьютеры по благотворительности. Они сразу друг на друга запали, само все получилось, слово за слово, кафе-прогулка-гости…

Он, конечно, думал, что будет легкое приключение, тем более что она на два года старше. На два года и восемь месяцев; если честно, почти на три. Она ему не сразу сказала. А когда сказала, он даже обрадовался, что не юную девочку соблазнил и теперь что-то должен, а просто — свободные отношения со взрослой женщиной.

Она его сильно любила, и он ее вроде тоже, смотрел в глаза, говорил разные нежности, но все равно она чувствовала, что совсем одна. Хотелось все бросить. Сказать: «Спасибо, Славочка, за любовь и радость, вот доработаешь свой год у нас — и прощай. Отпускаю!» Красиво. Благородно. Будет что вспомнить.

Но подруга Танька сказала: «Облома-а-им!» И обломала. Она с ним сама поговорила. Встретила его после работы как будто случайно; прошлись полквартала пешочком. Танька не объяснила Марине, какие у нее там были аргументы и факты. Коротко так усмехнулась: «Убедила. Не спрашивай». Марина и не спрашивала, чего тут спрашивать: Танька жила с главным областным бандитом. Через три дня Слава сделал предложение. Через неделю поехали в Москву знакомиться с родителями и, кстати, с Мишей Дубасовым. «Дубасов, мой кузен!» — сказал Слава; тот поцеловал ручку, они перешли на «ты», а потом он в прихожей шепнул Марине:

— А ты неплохо держишь удар, родственница.

Она сначала не поняла, какой удар. Может быть, будущие свекор и свекровь как-то не так с ней разговаривали? Да, свекор почти ни слова не произнес. Но она ничего не заметила и Славе своему ничего не сказала.

Хотя после этих слов снова подумала, что она одна.

Год, который Слава должен был отработать в этом городе, скоро кончался, месяц оставался, даже меньше.

Свадьбу спланировали в самом узком семейном кругу. Родители Славы. Ее мама и отчим. Свидетели — Танька и Дубасов. Ну, и жених с невестой. Всего восемь человек.

* * *

— Миша, — сказала она Дубасову, когда тот вернулся за столик с двумя бокалами коньяка. — Ты посиди со мной, пока Слава приедет. Ладно?

— Да, кольца! — вспомнил Дубасов и вытащил коробочку из кармана. — Сейчас возьмешь? Сумочка есть? Или чтоб я Славке передал?

— Все равно. Ну ладно, давай. Ты посидишь? Ты чего не отвечаешь?

— Посижу. — Дубасов взял бокал с коньяком, покрутил его, погрел в ладонях, понюхал, отпил чуть-чуть.

— Позвони Славе.

— Сейчас. — Он достал телефон. Раздалось: «…или находится вне зоны действия сети».

Он видел, что она волнуется, утомлена и даже обозлена. Стал ей что-то рассказывать, развлекать беседой. Сказал, что Слава позавчера уволился наконец из областной администрации. Год уже прошел. Утром уложил все вещи в свой джип — и все, здравствуй, Москва!

— Зачем он вообще к нам приезжал? — спросила Марина, как будто бы забыв, о чем ей Слава говорил.

— Чтобы потом могли хорошо доложить «там». — Дубасов посмотрел на потолок и объяснил чуть подробнее: — Главный дядя, который нашего Славика опекает, очень ценит ребят, чтоб с опытом работы в регионах. Ясно?

— Да, да. — Марина кивала, но видно было, что она ничего не понимает и не интересуется; ей было не до московских карьерных фокусов.

Дубасов стал рассказывать о себе. О маме с папой: мама — доктор, папа — химик. О своей семье: женился на третьем курсе, на пятом развелся. О работе: фармаколог, скорее теоретик. «Окончил мединститут, кандидат наук. Медик, но не врач, понятно?» Марина опять кивала. Потом рассказал про свою фамилию. Фамилия старинная. При советской власти дедушка гордился, что у Суворова был любимый денщик, простой солдат Прошка Дубасов. А потом, уже после перестройки, папа гордился адмиралом Федором Дубасовым, губернатором Москвы, который подавлял декабрьское восстание в революцию 1905 года.

— Смешно, правда?

Марина не понимала, что тут смешного. Она, кажется, была не слишком образованна. Про Суворова знала, а про революцию и кровавого губернатора — вряд ли. Смотрела на Дубасова своими чудесными серыми очами: в них были одиночество и наивность.

«Наивный человек в наше время всегда одинок», — подумал Дубасов.

— Какой жгучий коньяк, — сказала она, отпивая чуточку. — Прямо вот тут жжет! — И потерла себе грудь чуть ниже горла. — А тебе не жжет? Тебе нравится такое пить?

«Господи! — думал Дубасов. — Какая хорошая. Славик так и сказал: „Я полюбил ее даже не за красоту, а за какую-то невиданную, невероятную наивность, доверчивость, простоту — я смотрю в ее глаза и забываю все: Москву, институт, хищных девчонок и прохиндеев- приятелей; забываю службу, карьеру, все вот это жополизание, лояльность, своих и чужих, взятки, распилы, все свои планы и проекты, мамины советы, папины наставления, все это исчезает, тает, растворяется в ее глазах, в ее шепоте, в ее русых волосах“. Ах, как красиво и влюбленно говорил Славик, даже завидно».

— Нет, — ответил Дубасов, делая хороший глоток. — Мне не жжет. Видать, привык.

— Позвони Славе еще раз, — попросила она. — Двенадцать скоро!

Дубасов полез в карман за мобильником, но в этот самый миг запел телефон у Марины в сумочке. На экране высветилось лицо Славы, он весело улыбался, Марина сама делала этот снимок.

— Да, да! — ответила она. — Привет! Где ты?

Телефон молчал.

— Слава! Связь плохая! Ты где? — кричала она.

Кто-то кашлянул на том конце, и незнакомый голос произнес:

— Инспектор ГИБДД лейтенант Котов. С кем я разговариваю?

— Что?! — крикнула Марина — Где Слава?

— Сообщаю, что в результате ДТП…

Она выронила телефон. Дубасов подхватил его, вскочил из-за стола, отошел в угол.

Марина только слышала отрывистое «Да. Да. Да. Когда? Да. Да».

Вернее, она уже ничего не слышала.

* * *

Марина проснулась в том самом двухкомнатном люксе, который был снят для свадьбы, для первой брачной ночи. Она спала в одежде, на огромной белой кровати, прикрытая кружевным покрывалом. Открыла глаза. Вспомнила, что случилось. Заплакала. Из соседней комнаты вышел Дубасов — наверное, спал на диване, тоже не раздеваясь.

— Спасибо тебе, Миша, что не ушел, — сказала она. — То есть, простите, вы не ушли.

— А? — не понял Дубасов. — Боялся, что тебе станет плохо. Но ты хорошо спала, крепко, нормально спала.

— Из-за коньяка, наверно, — сказала она и снова заплакала. — Давайте обратно на «вы». Мы же теперь никакие не родственники.

— Не валяй дурака, — сказал Дубасов.

— Надо Славиным родителям позвонить.

— Уверена?

— А как же? — Она схватила телефон, набрала номер и услышала поток — нет, лавину, страшный камнепад проклятий.

— Это из-за тебя он погиб! — орала несостоявшаяся свекровь. — Дрянь! Мерзавка великовозрастная! Если бы не ты, он бы ночью по мокрой дороге не мчался! Он был бы жив! Мой мальчик! Мой сыночек! Ненавижу тебя! Проклинаю тебя! Забудь этот номер! Забудь нашу фамилию! Проваливай в свой Мухосранск! Не смей на похороны являться! Попробуй только! Своими руками придушу! Охрану выставлю! В полицию сдам! Гадина, гадина, гадина!

— Вот видишь, — проговорил Дубасов.

— Почему она такая? — спросила Марина. — Жестокая?

— То ли генетика, то ли условия социальной среды… — тяжело усмехнулся он. — Извини.

В дверь постучали. Дубасов отворил. Вошли Маринины родители, точнее, мама и отчим. Они сказали, что уже заселились с утра пораньше и вот приглашают дочь пойти на завтрак. У них были веселые и сладкие улыбки.

— Свадьбы не будет! — крикнула Марина.

— Вот подлец! — всплеснула руками мама, а отчим крякнул: — Убёг?

— Он умер. Погиб в ДТП, — объяснила Марина уже тише. — Вчера, почти что в полночь. Быстро ехал, разбился насмерть. Мокрая дорога. Не приставайте ко мне, пожалуйста.

Помолчала и обратилась к Дубасову:

— Миша, если можешь, помоги маме и Федору Николаевичу поменять билеты.

— Чего ж нам сегодня уезжать-то? — удивилась мама. — Когда мы заселялись, нам сказали, что гостиница до завтра оплачена. Когда еще другим разом в Москву попадем? Мы уж тогда с Федей погуляем. Может, купим чего. А завтра уж поедем. Да! И конечно, наше соболезнование.

Марине стало так противно и тоскливо, что она встала, обняла маму, поцеловала ее в обе щеки, пожала руку отчиму и сказала почти что вежливо:

— Да, да, да, конечно. Спасибо большое.

* * *

А когда они ушли, сказала:

— Хорошо, что свадьба в тесном кругу. Была бы, я имею в виду. Не жалко отменять. В смысле денег. Это я не о себе забочусь, а о его родителях. Сколько расходов. А на похороны правда нельзя?

— Ну ты же слышала, — вздохнул Дубасов.

* * *

Они с Дубасовым сошлись через год примерно. Он сначала ездил к ней, в ее город. Просто так, утешить в горе. Чисто по-человечески. Потом приглашал к себе. Один раз повез ее отдыхать в Кисловодск. Там в гостинице на стойке, подавая паспорта, он сказал, что забронировано два номера.

— Мужчина шутит, — сказала Марина. — Нам нужен один номер.

Скоро они поженились.

А лет через восемь они поехали в Австрию на конференцию. Дубасов к тому времени стал доктором наук и директором Центральной лаборатории нейротропных препаратов. На приеме в посольстве она вдруг увидела знакомую фигуру, вдали, у окна.

— Миша, — спросила она, — вон там — кто это?

— Где? — Он сощурился. — Понятия не имею! — И взял ее под руку. — Пошли, я познакомлю тебя с фрау Реттенберг, она урожденная Дубасова, правнучка того адмирала, губернатора, — быстро говорил он. — Из тех Дубасовых, к которым я примазывался, помнишь? Просто моя однофамилица… Она интересный человек, и по-русски свободно! Пойдем, пойдем! — И он помахал рукой какой- то пожилой даме в другом конце зала.

— Погоди, — сказала Марина. — Это он?

Только сейчас у нее в голове сложилось: свадьба всего на восемь персон, включая жениха и невесту, как-то уж слишком скромно для сына замминистра; ночной звонок инспектора ГИБДД на ее телефон; и слишком пылкий, громкий, прямо даже театральный гнев свекрови.

— Тебе показалось, — буркнул Дубасов.

— Погоди, — повторила она и больно сжала мужу руку. — Ты знал? Нет, ты скажи честно, ты все знал?

— Да. — Он покраснел и опустил голову.

— Зря ты сразу не сказал! — засмеялась Марина.

Дочь военного пенсионера

никто не хочет быть простым исполнителем

— Папа, мне не очень приятно это говорить, но, раз ты не понимаешь сам, придется уж словами, — сказала отставному подполковнику НН его дочь, красивая и ухоженная дама лет сорока пяти.

Она была преуспевающей сценаристкой сериалов.

А он, ее папаша, был обыкновенным военным пенсионером.

— Да, да, доченька, говори, — простодушно сказал он.

— Папа, — начала она, — ты считаешь, что я капризничаю или, как ты выражаешься, корчу из себя хозяйку. Но папа! Давай смотреть правде в глаза. Ты живешь на моей даче. Поэтому я имею полное право…

Подполковник засмеялся:

— Эк! — и даже хлопнул себя по коленям.

Дело в том, что подполковник овдовел, когда его единственной дочери было всего четырнадцать, и он, как говорится, «ради ребенка» не стал жениться и — как тоже принято выражаться — «посвятил себя дочери». Но теперь, за семьдесят лет, он вдруг завел себе какую-то симпатию и даже несколько раз привозил ее на дачу — и дочке это не понравилось.

Может быть, она просто ревновала.

Потому что она так и не вышла замуж и жила сначала дочкой при заботливом отце, а потом состоятельной дамой с… с кем? Ну, с неким мужчиной, который безраздельно ей принадлежит.

И вдруг — какие-то старческие фокусы. Она сначала пожимала плечами, потом фыркала, намекала и вот решилась на неприятный, но необходимый разговор.

— Я не корчу из себя хозяйку, — терпеливо говорила она, улыбаясь и время от времени прикасаясь пальцами к рукаву его свитера. — Я на самом деле здесь полная хозяйка. И сам дом, и все, что здесь есть, куплено на мои деньги.

Она говорила это, зная, что отцу деваться некуда: небольшую квартиру, в которой они раньше жили, он теперь сдает, чтоб иметь свободные деньги; от нее принимать деньги он решительно отказался. Живет на ее даче, у него две комнаты с отдельной ванной и собственной верандой. Но вот чтобы он сюда водил баб и тем более ночевать оставлял — она против. Почему? А нипочему. Против, и все. Потому что хозяйка.

Так что если папа обидится, то ничего. Во всяком случае, никаких хлопаний дверью и убеганий в ночь не будет. Некуда убегать. Квартира-то сдана. Нет, можно удрать в гостиницу, выплатить жильцам неустойку, перевезти отсюда вещи… Но не в семьдесят два года! А потом остаться со скудной пенсией. Ничего. Он все поймет.

— Ты понимаешь? — спросила она с самой доброй улыбкой.

— Да! — сказал он. — Но, раз пошла такая беседа, дай-ка я тебе расскажу одну историю. Не бойся, недолго. Минут десять-пятнадцать.

* * *

— Когда у нас снова ввели смертную казнь, — начал подполковник НН, — то вспомнили старое время. Советское. Спросили знающих людей. Оказалось, тогда расстреливали по-разному. Гуманно или сурово. Гуманно — это когда человека приводили как будто еще на одну комиссию. Бумагу какую-то заполнить. Вроде как дополнительную просьбу о помиловании. А потом контролеры его выводят, и тут сзади-сбоку выходит исполнитель — и ему в затылок.

— А сурово? — спросила дочь.

— А сурово — проще и грубее. К нему в одиночную камеру заходит начальник учреждения, врач, те же контролеры на всякий случай и исполнитель. Начальник сообщает: «Прошение о помиловании отклонено». И командует: «Приказываю приговор привести в исполнение!» Исполнитель поднимает пистолет — и в лоб ему.

— И что, никогда не было, чтоб он стал драться, пистолет отнимать?

— Нет. Ни разу. Сидит на койке и глазами хлопает.

— А чтоб на колени бросился, сапоги обнимать? — спросила она. — Умолять, рыдать, Христом богом просить? Еще хоть пять минуточек! Еще водички попить, еще покурить!

— Ах ты сценаристка ты моя! — усмехнулся он. — Нет. Честно скажу, такого тоже не видал. Но контролеры все-таки тут. На всякий случай.

Он замолчал ненадолго.

— Ну и? — поторопила она.

— Да! Так вот. Я был тогда, как ты уже поняла, начальником учреждения. И приговоры по Москве и почти по всей России до Волги, включая Самару, но исключая Казань, исполнялись у нас. Исполнитель у нас был один, лейтенант… Неважно, как фамилия. Его уже и на свете нет. Короче, один раз он захворал. Причем серьезно, надолго — желудок, операция. Потом от этого и помер. Вот. А вместо него никто не хочет. Такие нежные, страшное дело. Я, знаешь ли, уже сам собрался было, но мне один старичок сказал: нельзя. Начальник не может расстреливать.

— Почему? — удивилась дочь.

— Не знаю! — Подполковник пожал плечами. — Плохая примета. Заключенные не будут уважать. Но давай дальше. А у нас сидел приговоренный один маньяк, насильник и просто зверь. И вот где-то в гостях зашел разговор об этом деле. Ну и конечно, споры о смертной казни, ее как раз недавно восстановили. Доводы за и против известные, что тут повторять. Вдруг один мужик говорит: «Я, разумеется, против. Решительно против! Это была ошибка — снова вводить смертную казнь. Но вот этого нелюдя я бы сам лично расстрелял! Вот своей рукой!»

Вышли мы потом на улицу, а я ему тихонько говорю: «Слушай, добрый человек, а может, ты его и расстреляешь? Лично? Своей рукой? А то у нас исполнитель заболел, а остальные какие-то нежные… А?» В общем, взял я его на слабо́.

Ничего так сработал. В камере. В лоб.

А потом вдруг он мне звонит и говорит, что есть разговор, надо повидаться. Так и есть! «Не надо ли еще?» Глазки сверкают. Скулы дрожат. Понравилось! Я говорю: «Посмотрим, подумаем».

Короче, я решил так. Никто из наших в исполнители не хочет. То ли в Бога веруют, то ли нежные такие, не знаю. Да и какая мне разница почему? Дело добровольное. Но у меня очередь уже в восемь человек, и еще, я знаю, идут суды, и не сегодня-завтра еще пришлют. Не сразу, конечно. Сначала апелляция, потом прошение… но все равно они мои. Никуда я от них не денусь.

Выход, выход, где же выход? Выход один: аутсорсинг!

— Чего? — Дочь даже присвистнула.

— А чего? — ухмыльнулся подполковник. — Электриков можно на аутсорсинг? Уборщиков? Сантехников? Поваров, наконец? А почему нельзя исполнителя? Все оформили как положено.

— Сколько же вы платили исполнителю?

— По ведомости — сущие копейки. Пять тысяч до налогов.

— И что? — поморщилась она. — Я понимаю, тот первый, который хотел «своими руками», он был какой-то шиз. Или у него маньяк ребенка убил.

— Никто никого у него не убил, — сказал подполковник. — Это у него чистые эмоции взыграли. А насчет шизов… Кто не шизы? Все кругом шизы!

— Погоди! — Она не отставала. — Так что, находились люди, которые согласны были за пять тысяч убить человека?

Подполковник вытащил из кармана большой свежий носовой платок, промокнул глаза. Отвернулся к окну.

— Папа, ты что?

— Доченька моя! — Он спрятал платок в карман, взял дочкины руки и поцеловал их, сначала одну, потом другую. — Доченька моя милая, какая же ты добрая и хорошая… По ведомости — пять тысяч. А так-то они сами платили! — Он сверкнул глазами. — Мне! В смысле, фирме. Миллионы, если в рублях! За несравненное удовольствие безнаказанно загнать человеку пулю в лоб! Поняла? У нас там даже аукцион сам собой образовался. Кто больше! Тук-тук-тук — продано! Самая большая цена была, кажется, сто сорок три лимона. Примерно два миллиона долларов. А смертные приговоры всё выносились, всё выносились… Ты знаешь, мне в какой-то момент показалось, что кто-то даже, как бы тебе сказать, не то чтобы платит судьям, фу, это невозможно, нет! Но как-то их стимулирует, что ли… Чтобы побольше, так сказать, мишеней… Когда я об этом подумал, у меня прямо мороз по коже!

Потом это кончилось очень смешно. И печально. Веду я по коридору очередного такого «аутсорсера» — можно так сказать? А?

— Можно, — кивнула дочь. — И что?

— Веду я такого, значит, исполнителя-аутсорсера, он, как положено, в форме, и вдруг в коридоре учреждения ему навстречу наш замминистра! Инспекция какая-то. Идет группа, а во главе наш замминистра. И он вдруг: «Матвей Максимыч? Это ты? Что ты тут у нас делаешь? Ты что, младший лейтенант? Что за хрень?»

А этот Матвей Максимыч — довольно крупная фигура в бизнесе. Плюс его жена, известная благотворительница, — крестная мама дочери этого замминистра. Страшное дело! Скандал! Кошмар! Бедняга Матвей Максимыч так перепугался, что со страху всадил две пули замминистру в грудь. Но его тут же охранники застрелили. Тут мы быстренько фирму закрыли. Меня сначала на бумажную работу в аппарат, а потом на пенсию. Судебный процесс никому не нужен был: такие фигуры! Страшное дело!

* * *

— Готовый сценарий, — сказала дочь.

— Выброси из головы, — махнул рукой подполковник. — Никто его не снимет.

— Это еще почему?

— По двум причинам. Первое — цензура. Я, конечно, за свободу творчества, но я бы на месте начальства запретил: надо же край знать! Зачем людям смотреть такие мерзости? Ужас! Надо что-то доброе, светлое, нежное. Утешительное. Например, про любовь двух пожилых людей. Которые приехали на дачу, а дочка старика недовольна. Лирическая комедия.

— Перестань! — отмахнулась она и спросила: — А вторая причина?

— Вторая причина грустнее, — сказал подполковник. — У меня деньги почти кончились. Все эти сотни лимонов — увы! Иссякли.

— При чем тут? — Она не поняла.

— Доченька, — покаянно сказал он, — я отмывал деньги через тебя. Все твои грандиозные гонорары оплачены мной в полтора раза. Если тебе за какой-то потрясающий сериал продюсер платил двадцать миллионов, то только лишь потому, что я ему заносил тридцать. Арифметика ясна? Извини, но какой ты сценарист, если честно? Ни ВГИКа, ни Высших курсов. Ходила на какие-то левые семинары. За тебя всё дописывали, опять же за мои деньги.

— Зачем?! — закричала она.

— Затем, чтоб у моей дочери был высокий легальный доход. Чтоб она построила хорошую дачу в хорошем месте и чтоб там жил ее старенький папа-пенсионер.

— Врешь! — сказала она.

— Пойди сама проверь. Напиши сценарий, отнеси куда хочешь и жди ответа.

Она замолчала.

— И еще, — сухо сказал он. — Надеюсь, ты поняла, что твои слова «все здесь куплено на мои деньги» — это некоторая бестактность? Разве нет?

— Ну и что же мне теперь делать? — спросила она неожиданно осипшим голосом.

Подполковник встал, вышел из комнаты и скоро вернулся, держа в руках пистолет. Положил на диван рядом с нею.

— Зачем? — покосилась она.

— Либо застрелить меня, либо застрелиться самой. Не бойся. Смертную казнь в прошлом году снова отменили, а церковь недавно разрешила отпевать самоубийц. Так что решай.

— Я подумаю минут пять.

— Хорошо. — Он встал, достал из кармана пачку сигарет. — А я пока пойду покурю на террасе.

— Кури здесь, — сказала она.

Вдовы и сироты

в конце восьмидесятых

Все было обдумано, взвешено, сто раз обговорено и окончательно решено. Заявление уже полмесяца лежало в суде, Катька уже три дня как уехала с мамой в пансионат, они вчера звонили оттуда, и Катька говорила, что все очень здорово и вовсе не скучно. Наверное, понимала что-то, потому что говорила таким специально веселым голоском. И вещи были в основном перевезены к маме, даже не в основном, а полностью и окончательно, а теперь Лариса приехала на дачу, чтобы забрать последнее забытое — Катькину безрукавку, брюки и кроссовки для физкультуры. И чтобы кинуть последний взгляд — мало ли, вдруг что-нибудь забыла. Разумеется, Лариса приехала на машине, и разумеется, она не стала предупреждать своего мужа — вернее, своего пока еще мужа, — что возьмет машину. Еще чего, предупреждать! Может быть, разрешения попросить? Достаточно, что она все годы как извозчик возила его и его мамочку с дачи, на дачу и по всем делам и вечером заезжала за ним в библиотеку, ждала, как личный шофер, а он любил выходить последним, последним покидать читальный зал, и ей это нравилось, она даже гордилась, что он у нее такой, ни на кого не похожий… Последний месяц Лариса просто брала машину там, где она всегда стояла, — во дворе, под окнами их квартиры. «Бывшей, бывшей их квартиры!» — поправила себя Лариса. Примерно раз в три дня, будто по уговору, — хотя никакого уговора и даже разговора не было — она оставляла машину у него под окнами и отправлялась на троллейбусе домой, к маме. Хорошо, мама близко жила, всего четыре остановки. А утром машина стояла на месте, но не потому, что он такой благородный, а просто ему на все наплевать. Он даже водить толком не умеет, мужчина. Лариса только на даче разрешала ему съездить на станцию в магазин. Но при этом владельцем машины считался он, а Лариса ездила по доверенности. Доверенность кончалась в сентябре, и получалось не совсем красиво: как будто она изо всех сил использует, выезживает последние недели доверенности. Ну а даже если так, что в этом такого, спрашивается? Лучше подумать, что будет, когда доверенность кончится, — ее ВНИИПИ «Жилгражданстрой» был аккурат на другом конце города, Катьку надо возить в музыкалку и к француженке, а кроме того, уж извините, ради бога, она просто привыкла к машине за пять лет, без колес как без рук. Если попросить, он, естественно, продлит доверенность, но сам этого ни за что не предложит, и не потому, что ему нужны ее просьбы-унижения, нет-нет, боже упаси, — он просто не догадается. Да, да, просто не догадается. Ему всегда все надо было подсказывать, самые элементарные, самые человеческие вещи, и он к этому привык и даже иногда возмущался, когда у него нечаянно выходило какое-нибудь свинство: «Что же вы мне не подсказали? Я же просто не догадывался!»

* * *

Лариса не стала въезжать на участок, а приткнула машину у ворот. Ей было немного не по себе, что в такой миг она думает о машине, о доверенности и о прочей бытовой чепухе. Но с другой стороны, думала Лариса, раз она только об этом и думает, значит, все решено правильно.

Она отперла дверь, зажгла фонарь на крыльце и быстро пошла в Катькину комнату, на ходу зажигая свет во всем доме. Вот здесь был огромный и нелепый зал, и они его разгородили на две прекрасные комнаты. Еще на шоссе, только подъезжая к поселку, Лариса думала, что заплачет, войдя в дом, а если не заплачет, то будет долго и тихо бродить по комнатам и вспоминать — вспоминать, как она впервые приехала сюда, как из полутемной гостиной сквозь шестистворчатую стеклянную дверь видна была лестница, широким беззаботным полукругом уходящая на второй этаж, и это была не фотография из учебника по интерьеру, это было на самом деле, и можно было распахнуть эту стеклянную дверь, и взбежать по лестнице, едва касаясь полированных перил, и, пробежав сквозь верхнюю гостиную, выбежать на солярий, и остановиться, и почувствовать, как жарко дышит тяжелая черепица, отдавая дневное тепло, а снизу, из сада, тянет прохладной сыростью, а впереди, за деревьями, поблескивает зеркало пруда, и в нем отражается белое здание с колоннами, и ограда вокруг пруда тоже белая и тоже отражается, и все это не сон, не кино, а на самом деле… Вспоминать, что здесь они впервые остались вдвоем, вот в этой самой комнате на первом этаже, с высоким заросшим окном, а сюда они привезли трехмесячную Катьку, и так далее, — но нет! Не было таких лирических прощальных мыслей и воспоминаний. И даже то, что все здесь отремонтировано, перестроено и приведено в божеский вид ее собственными руками, — даже это не трогало, не будило ни слез, ни желанья остаться.

Наоборот!

Какое-то чувство избавления было — избавления от вечного страха за дом, за это тяжеловесное двухэтажное сооружение, подмявшее под себя всю семью. Дача высасывала все силы, душевные силы, вот что ужасно. До ремонта было страшно, что дом разрушается, протекает, мокнет, оседает, обваливается, трескается, гниет. После ремонта — а ремонт сам по себе эпоха, водораздел; вся жизнь разделилась на три периода: до ремонта, ремонт и после ремонта, — так вот, после ремонта стало еще страшнее, потому что раньше боялись за громадную дурацкую развалюху, а теперь надо было трепетать за только что отремонтированную виллу, поместье, дворец. Крыша могла протечь на свежепобеленные потолки, окрестные мальчишки зимой могли бросить камень, разбить стекло, и разморозилось бы отопление. Разве уследишь: участок в полтора гектара, а забор ветхий, и еще неудача — участок угловой, с краю, и поэтому забора больше, чем у всех, а собаку завести нельзя, потому что кто будет ее зимой кормить? Комендант? Но комендант может забыть, заболеть, запить, наконец! Да и кому нужна такая собака, злобный цепной полкан? И надо было бесконечно латать забор и платить сторожу и отдельно тетке, что смотрит за котлом, когда зимой никого нет, и поэтому вечно не было денег, и конечно, надо было давным-давно продать это кровососущее диво полезной площадью двести шестьдесят пять квадратных метров, не считая веранды. Но муж лениво возражал, что такой дом в наши дни — это действительно диво, что ни за какие чины и деньги в наше время такого дома уже не достанешь, и, сколько бы им ни заплатили, все равно будет несоизмеримо мало, и надо подумать о ребенке, о внуках, и от этих подробных неторопливых рассуждений Ларису прямо трясло, наизнанку выворачивало, потому что поправлять забор, копать помойку и устраивать водостоки надо было сейчас, и деньги нужны были тоже сейчас, и от этого хотелось броситься на кровать лицом к стене и затихнуть на годик-другой, но Лариса вставала, брала себя в руки, и доставала деньги, и договаривалась с кровельщиками, и сама нестругаными брусками подпирала забор, и муж, представьте себе, иногда ей помогал, нацепив бумажную пилотку. И теперь Лариса радостно и освобожденно чувствовала, как все это выходит из нее, как болезнь, как тяжесть, как холод выходит, когда, промерзнув, долго стоишь под горячим душем, и холод выходит, выходит, выходит…

* * *

Катькина безрукавка, брюки и кроссовки лежали на голой кровати, будто их кто-то специально выложил. Но никто их, конечно же, специально не выкладывал, это сама Лариса приготовила и забыла в последний момент. Она вытащила из кармана куртки прозрачный пакет, сложила туда дочкины вещички и на всякий случай заглянула в стенной шкаф. Так и есть: вся нижняя полка была набита цветным тряпьем, это были старые Ларисины летние вещи, те, что покупались еще до Катьки и сразу после ее рождения. Какая она худая тогда была — Лариса приложила к себе короткую юбку и вздохнула. И примерять не надо — и так все ясно, а главное, она ведь ни капельки не разжирела за эти годы, но все равно стала как-то тяжелее, словно бы даже шире в кости. «Окрепла девушка, — усмехнувшись, подумала Лариса. — Зама- терела…»

Ну ладно, все эти юбки-сарафанчики как раз пригодятся для Катьки. Лариса пошла на кухню, встала на табурет и стащила с антресолей допотопный брезентовый чемодан, покрытый холодной слежавшейся пылью. С трудом расстегнула замки, выпрямила сложенные стенки, но потом раздумала. Мало того, что этот чемодан придется возвращать, сто раз созваниваясь, сговариваясь и согласовывая время и место встречи; при этом непременно окажется, что это не простой чемодан, а чемодан-память, реликвия, традиция и связь времен, о чем она в силу своего дурного воспитания и не подозревала. Поэтому она забросила чемодан на место и взяла с подоконника газету, расстелила на полу в холле — то есть в таком, что ли, четырехдверном просторном помещении перед лестницей, ведущей на второй этаж. В один обхват она перетащила все вещи с полки, бросила их на пол, быстро рассортировала, две юбки и одну кофту отложила на выброс, а остальное, плотно сложив, стала заворачивать в газету, и тут кто-то постучал в дверь, покашлял и кликнул:

— Хозяева! Дома кто есть?

— Заходите, Василий Абрамыч! — Лариса узнала его по голосу. — Не заперто!

* * *

Василий Абрамыч был местный житель, вернее, житель близлежащей деревни Поповки и признанный глава окрестного мастерового народа, что промышлял всевозможными работами на здешних дачах. Василий Абрамыч открыл дверь, издалека поклонился Ларисе, вытер ноги об половичок на крыльце, затянулся поглубже, загасил и выкинул окурок, выдохнул дым наружу, вошел в тамбур, еще раз вытер ноги, снял картуз, положил его на полку и стал разуваться.

— Да бросьте, Василий Абрамыч! — крикнула Лариса. — Здесь сто лет не мыто, проходите давайте.

— Собираешься? — неопределенно спросил Василий Абрамыч, кивнув на сверток.

— Собираюсь, собираюсь. Шпагатика не будет, Василий Абрамыч?

Шпагатик, разумеется, нашелся. Василий Абрамыч присел на корточки, мягко отстранил Ларису и быстро перевязал сверток, завязал бантик, оборвал лишнее, остаток шпагата свернул в моток и спрятал в карман, а потом вздохнул и молча уставился в угол.

— Ну, как дела, Василий Абрамыч? — быстро спросила Лариса, чтобы самой начать разговор и по возможности руководить этим разговором. По вздохам и укоризненным взглядам Василия Абрамыча она сразу поняла, что он пришел дополучить — за отрытие помойки, за регулировку отопления или еще за что-то такое. У Василия Абрамыча и его приятелей были запутанные денежные счета с владельцами дач, бесконечные авансы и доплаты, кредиты и рассрочки. Ларису это бесило — лучше сразу рассчитаться и уже ни о чем не думать, — но этот обычай укоренился и нравился малоденежным обитателям поселка, и самим работникам тоже нравился: получалось, что у каждого был запасец рублей в полсотни, рассредоточенный десятками, пятерками, а то и рублевками по разным дачам, так что всегда можно было в случае срочной нужды получить честно заработанную денежку. Но Лариса твердо знала, что она с Василием Абрамычем в расчете, а по чужим долгам отвечать не собиралась. И тем более не собиралась авансировать чужие затеи. И поэтому она весьма настойчиво переспросила:

— Ну, что слыхать в поселке, Василий Абрамыч?

— Бабушка Бунакова обратно дачу продает, — тонко улыбнулся Василий Абрамыч.

* * *

Действительно, бабушка Бунакова — вдова знаменитого хирурга академика Бунакова, — что ни лето, продавала дачу. Иногда два-три раза в лето подавала заявление в поселковый комитет и, получив соответствующее письменное разрешение, начинала многодневные и бесплодные переговоры с очередным покупателем. Говорили, что старуха просто так развлекается; другие говорили, что она таким образом прищемляет хвост своей пожилой дочери и взрослым внукам: мол, пока я жива, я здесь хозяйка, вот возьму и лишу вас недвижимого наследства. Председатель поселкового комитета хотел было выписать ей бессрочное разрешение на постоянную продажу дачи, но бабушка Бунакова была искренне возмущена подобным издевательством, требовала созыва общего собрания и писала по разным адресам письма, начиная их одинаково: «Я, вдова академика Н. К. Бунакова…»

Но и вправду: продать, равно как и купить дачу в их поселке было чрезвычайно трудно. У поселка был весьма странный статус. После войны вождь и учитель подарил эти дачи наиболее отличившимся деятелям науки и культуры. Официально поселок назывался Поселком пяти академий — просто Академии наук, Академий медицинских и педагогических наук, Академии художеств и Академии архитектуры, которой ныне, кажется, уже не существует. Таким образом, владеть дачами в поселке могли только действительные члены указанных академий или их законные наследники; при основании поселка исключение было сделано для двух народных артистов, певца и киноактера. Конечно, для народного артиста и сейчас бы сделали исключение, однако ни артисты, ни академики в этот поселок не стремились, а старались раздобыть дачу поближе к Москве. Действительно, поселок был расположен крайне неудобно: полтора часа на электричке, но это еще полбеды; плохо то, что от станции надо было идти четыре километра пешком, причем два километра — в горку. Раньше, когда за обитателями поселка приезжали «ЗиМы» и «ЗиСы», в такой отдаленности была своего рода прелесть, гарантия отдельности, особости и неприкосновенности Поселка пяти академий, гарантия того, что никто чужой даже случайно не забежит в эти заповедные кущи избранных, — как в Восточной Сибири большие расстояния служат дополнительным средством против побегов из лагерей. Однако хозяева- академики постепенно поумирали вкупе с обоими народными артистами — да, да, умерли все до единого, именно до единого, на котором случилась остановка: остался только один старичок, художественный академик, автор бессмертного полотна «Авиаконструкторы показывают товарищу Сталину новые модели самолетов». Лет тридцать назад, не желая гибели своему лучшему творению, художник несколько обре́зал картину, и она осталась висеть в том же зале Военно-технического музея, но уже под названием просто «Авиаконструкторы»; а сам художник, крохотный старичок, жил в поселке безвыездно и все сидел у пруда с этюдником и писал весьма серенькие пейзажи — Лариса часто заглядывала ему через плечо, когда проходила мимо. Один такой этюд он неожиданно подарил ей с двусмысленной фразой: «Примите как экспонат». Экспонат чего? Или старичок всему-всему знал цену, и своим творениям в том числе? Так вот, хозяева-академики поумирали, «ЗиСов» и «ЗиМов» не стало, своих машин у их наследников, у бедных вдов и сирот, по большей части не было, так что оставался только местный автобус, который ходил от станции до детского кардиологического санатория раз в час, — но и то счастье. А года четыре назад детский санаторий закрыли на капитальный ремонт и автобус, естественно, отменили. И теперь каждую пятницу вдовы и сироты, нагруженные съестными припасами, медленно тянулись от станции к поселку, отдыхая на крутом подъеме и проклиная чертову даль.

* * *

Но если посмотреть с отвлеченной точки зрения, то поселок был расположен и спланирован просто превосходно. Безымянный зодчий построил его в большой естественной котловине, запрудил протекавший понизу ручей, а дачи развернул и расставил так, что из каждой был виден пруд, окруженный белой гипсовой изгородью с пузатыми помещичьими балясинками. Зодчий был действительно безымянный — во время ремонта Лариса несколько раз брала в поселковом комитете генплан поселка, но внизу было лаконично указано: архитектор — и подпись-закорючка, то ли Бр., то ли Пр., то ли Мр… Особенно же заботился неизвестный мастер о гармоничности всего ансамбля — в частности, пруд был особенно хорошо виден с дачных соляриев; так вот, ограда на этих самых соляриях была точно с такими же балясинками, как ограда пруда, только, разумеется, меньших размеров.

Ограды гармонировали, перекликались, и это приводило Ларису в бешенство. Одна великая старуха говорила про накрахмаленного сытого шведа: пока у нас в России воевали и голодали, у них в Швеции только и знали, что стирали и гладили эту белую рубашку. Не надо так далеко ходить, не надо в Швецию ездить! Пока у нас, вот здесь, вот тут, в этой деревне Поповке, откуда Василий Абрамыч пришел, пока в Поповке получали сто грамм овса на трудодень, здесь же, в трех верстах, в Поселке пяти академий, только и знали, чтоб сгармонировать ограду на солярии с оградой на искусственном пруду. Чтобы они перекликались, понимаете ли… И поэтому, наверное, архитектор Поселка пяти академий остался безымянным, скрылся за неразборчивым росчерком, и поэтому в классической красоте и гармоничности поселковых строений было что-то порочное и фальшивое.

Фальшь была в двойственности, в лице и изнанке, в газонах и розариях под окнами и кучах всякого мусора на заднем дворе, в том, что в огромном и пышном доме была крохотная извилистая кухня, посреди которой вдобавок гудел отопительный котел. Ах да, тогда же у всех обитателей поселка были домработницы, и для них были сделаны узенькие смежные с кухней комнатушки. «Здесь была комната для служанки», — с прелестной непринужденностью объяснила Ларисе свекровь во время первой ознакомительной экскурсии по дому. «Уроды, — думала Лариса. — Вода в доме, газ в доме, а ни ванной, ни сортира нет». Нельзя же назвать ванной эту умывалку, холодную каморку с игрушечной раковиной, куда из одинокого медного крана текла ледяная вода. А сортир был на улице, настоящий старозаветный деревянный сортир с косой крышей и двумя сердечками над дверью, а рядом так называемая душевая — вознесенная кверху черная бочка с пологом из тусклой клеенки. И на каждой даче был уличный сортир, и жители поселка рассказывали про одного конструктора двигателей, который простудил почки и умер именно оттого, что зимой в своем весьма преклонном возрасте бегал в деревянный щелястый сортир. И об этом говорилось со странной гордостью — так, наверное, кочевники пели песни про то, как старого хана насмерть затоптал табун диких жеребцов: вот какой хан, вот какие жеребцы, вот какие мы, живем, погибаем и не сдаемся! Эгей!!!

Ансамбль поселка завершался монументом и зданием клуба на другом берегу неширокого пруда, куда можно было попасть по двум мостикам — через запруду и через горловину ручья. Монумент, собственно, был бывшим монументом вождю и учителю — его фигура в гранитной шинели исчезла в те дни, когда «Авиаконструкторы, показывающие товарищу Сталину модели самолетов» превратились просто в «Авиаконструкторов». А на гранитном постаменте как бы сама собою в одночасье возникла гипсовая, крашенная под гранит ваза, из которой разрослись буйные плети вьюнков. Уже на памяти Ларисы гранитная облицовка постамента исчезла — весной из высокого сугроба выглянула кирпичная основа, обмазанная цементом. Грешили на поселкового сторожа, что он продал эту облицовку мастерам-гранитчикам с кладбища в соседнем городке Бикшино, две станции на электричке к Москве. Этот кирпичный куб довольно бойко в первое же лето оброс вьюнками, и ничего страшного. Но все равно его называли монументом, поскольку стоял он на самом видном месте, посреди газона перед клубом. В клубе были когда-то гостиная с камином, бильярдная и кинозал; теперь же двери и окна клуба были заколочены где досками, а где и старыми кроватными сетками — чтоб дети не лазали и не переломали ног, поскольку полы прогнили прямо до земли, а куда делись бильярдные столы и огромные кожаные кресла гостиной — об этом Ларисин муж, например, не знал, он этого даже в глаза не видел, он только слышал рассказы про эти замечательные кресла, про камин и финиковые пальмы до потолка — эдакий эпос Поселка пяти академий… Но и снаружи клуб впечатлял: коринфские колонны, гербы и лепнина, символизирующая единство науки, искусства и труда.

* * *

Под сенью этих горельефов, у монумента, собирались в светлые летние вечера вдовы и сироты, обсуждая поселковые дела и последние страхи.

Говорили, например, что город Бикшино теперь не просто станция, а город биохимиков, и ему не сегодня-завтра придадут статус райцентра, а тогда в его границы попадет поселок, и тут начнется — в лучшем случае оставят каждому по шесть соток, а то и вовсе обрежут по углы. «По углы!» звучало как тревожный клич. А между нашими дачами что? Настроят пятиэтажек! Нет, это невозможно! Во-первых, никто не рискнет отнимать то, что своей рукой лично подарил вождь и учитель. А во-вторых? Тут наступала заминка: а действительно, что — во-вторых? Кто-то вспоминал, что город биохимиков Бикшино организовался, собственно говоря, вокруг филиала института имени Шуберта, имени Альберта Генриховича Шуберта, который жил в этом поселке, Солнечная, три, и вдова академика Шуберта изъявляла немедленную готовность хоть сейчас ехать в город Бикшино, и они не посмеют, они все ученики Альберта Генриховича, но все это, разумеется, надо хорошенько обдумать, обсудить, чтобы не вышла какая-нибудь неловкость или смех. Нет, товарищи, это несерьезно, при всем уважении к памяти покойного Шуберта, это не аргумент. Это не «во-вторых». А что тогда «во-вторых»? А во-вторых, никто поселок не тронет, потому что в поселке покупает дачу один очень сильный человек — его имя и должность произносились вполголоса, на ушко. Не верили, всплескивали руками, млели в предвкушении: сильный человек был нужен поселку, нужен беспомощным вдовам и никчемным сиротам.

* * *

Кстати, из всех проживающих в поселке наследников только двое достигли сколько-нибудь заметных жизненных высот — по странному совпадению это были сыновья тех самых народных артистов, для которых было сделано исключение при основании Поселка пяти академий. Может быть, именно потому, что они напрочь бросили родительскую стезю. Один из них, сын киноактера, стал генерал-лейтенантом ракетных войск и, кажется, даже был засекречен — во всяком случае, на даче появлялся нечасто и ни с кем не общался. А другой, сын оперного баритона, пошел по юридической части и уже дослужился до государственного советника юстиции второго класса. Генерал-лейтенант юстиции, областной прокурор.

Вдовы и сироты относились к ним странно, сложно относились: генерал и прокурор были немножечко чужаками, и это не забывалось никогда. Почему-то считалось, что все академики, включая художественных, жили здесь по закону и праву, а народные артисты — вроде бы как из особой милости. А главное, вдовы и сироты никак не могли смириться с тем, что жизнь, собственно, не кончилась со смертью хозяев поселка, что люди живут, растут, в том числе и звания получают, и даже — с ума сойти! — покупают машины. Ларису не любили за машину, за то, что она первая — да, представьте себе, первая во всем поселке затеяла капитальный ремонт дома и вообще изо всех сил старалась стряхнуть со своей семьи, с мужа и свекрови, благородный плесневый пушок увядания. Выскочка, выскочка, выскочка! И прокурор с генералом тоже были выскочки и нувориши. Но выскочки были нужны поселку — струйка свежей крови, движение в летаргическом пейзаже, и при всем своем презрении к выскочкам вдовы и сироты любили Ларисин ремонт, стук молотков и запах кипящего гудрона, и потом, она всегда предлагала подвезти на своей машине до станции, а то и до Москвы. Что же касается генерала и прокурора, то их служебные машины как-то оживляли ландшафт. И еще вдовы и сироты очень уповали на прокурора в своих страхах по поводу возможных изъятий, отъятий и прочих отрезаний участка по углы. Но прокурор, хотя сам владел дачей на совершенно законных основаниях, будучи единственным прямым наследником своего отца, народного артиста СССР, лауреата премий и кавалера орденов, — все-таки прокурор побаивался; сам не знал чего, а все равно побаивался. Жил в нем легкий, но ощутимый страшок, как когда-то отмороженное место тут же начинает щипать и болеть на холоде. Тем более что не так давно какие-то лихие головы пытались объявить большие наследства нарушением социальной справедливости, и даже была по этому поводу затеяна несколько односторонняя дискуссия в печати. Сам прокурор на форуме подле лепного клуба громко потешался над юридической неграмотностью подобных журналистских эскапад, объяснял испуганным вдовам и сиротам, что ревизия законоположений о наследовании абсолютно невозможна, красиво изрекал, что это обрушило бы центральный квартал в граде гражданского законодательства, успокаивал и заверял, но быть ходатаем по поселковым делам решительно отказался.

Однако вдовы и сироты недолго пребывали в унынии, потому что долгожданный сильный человек наконец-то купил дачу в поселке. Каждое утро, рокоча шипованными колесами по разбитому поселковому асфальту, за ним приезжала черная «Волга» с желтыми подфарниками, и этот царственный рокот будил во вдовах и сиротах сладчайшие воспоминания, и они поднимали головы от подушек, вслушиваясь в удаляющийся звук мотора и уверенные гудки на поворотах. А по вечерам машина возвращалась, обдавая зеленые проулки тонким ароматом дорогого бензина, — жизнь, жизнь возвращалась в Поселок пяти академий! К тому же к сильному человеку часто приезжали гости, тоже сильные люди; обычно это случалось в пятницу вечером, и несколько черных «Волг» — а однажды даже две «Чайки» — стояли вдоль забора, и шоферы, как в старое время, потихоньку вылезали из машин, медленно, потирая руки, шли, собирались в кружок, здоровались и негромко обсуждали свои дела. Ах, подслушать бы, о чем это говорят шоферы сильных людей! И, как в старое время, какой-то младший домочадец сильного человека выносил чайник и тарелку с бутербродами для шоферов, и шоферов приглашали зайти на участок — недалеко, впрочем. Буквально в двух шагах сбоку от калитки был столик под навесом, и шоферы пили чай, а вдовы и сироты словно бы случайно прогуливались мимо, молитвенно глядя на это шоферское чаепитие, на вереницу черных «Волг» вдоль забора, на освещенные стекла веранды: хоть на один вечер, хоть на одну дачу вернулось старое время.

* * *

И с сильным человеком очень внимательно здоровались, ловили его взгляд, когда он с простодушной корзинкой возвращался из леса. Мимоходом заглядывали в корзинку, пытались завести легкий разговор о грибах, о погоде — сильный человек был единственной надеждой и опорой вдов и сирот, и они были безмерно преданы ему и жаждали только, чтобы он знал об этой преданности и любви, знал, что они — его верные рыцари и вассалы. «Проще говоря, холуи!» — возмущенно думала Лариса, созерцая очередные расшаркивания. И как хорошо, что она уезжает отсюда навсегда! Как она могла прожить здесь целых девять лет? Девять лет со вдовами и сиротами и с настырным Василием Абрамычем, перед которым было вечно стыдно за вечный пятирублевый долг.

— Ну ладно, — сказала Лариса. — Ладно, Василий Абрамыч, бог с ними со всеми, а я лично в Москву собираюсь.

* * *

И она пошла по комнатам гасить свет и на кухню проверить насчет газа, а Василий Абрамыч, заступая ей дорогу, стал быстро и не очень убедительно растолковывать, что он с ее мужем давно договорился менять наружное стекло в лестничном окне — там стекло немного треснуло, а оно восьмиугольное, вырезать не так легко, и на фасаде, значит, так оставить тоже нельзя, трещина весь вид портит, и надо дать три рубля, чтоб ребята подобрали хороший кусок, а вырежет и вставит он сам. И закончил свою речь традиционным силлогизмом: я, Василий Абрамыч, от трех рублей не разбогатею, а ты, Лариса Иванна, с трех рублей не обеднеешь, так что давай, хозяйка. На что Лариса, довольно решительно оборвав Василия Абрамыча, предложила ему несколько переиначить сей бессмертный тезис: вы, мол, Василий Абрамыч, без моих трех рублей не обеднеете, а я, Лариса Иванна, оставшись при трех рублях, не разбогатею, так что гуд бай, дорогой! Василий Абрамыч запнулся и растерянно заморгал, попытался заглянуть Ларисе в глаза, а потом вздохнул и предложил дотащить сверток до машины.

— Ничего, справлюсь.

Лариса подхватила сверток и пошла в прихожую. Василий Абрамыч пошел за ней, и на крылечке он ждал, покуда она запрет дверь, и по тропинке к калитке он тоже шел за ней, удрученно вздыхая, а перед самым выходом забежал вперед, и распахнул перед ней калитку, и даже улыбнулся. И Лариса вдруг увидела, что этот самый Василий Абрамыч, которого дружно считали жуликом, халтурщиком и вымогателем, — что на самом деле он был просто бедный, нездоровый, попивающий, но очень работящий старик, и ей стало жалко его, что он всю жизнь пробатрачил в Поселке пяти академий. А еще жальче оттого, что она ничего не могла для него сделать, разве что дать просимую трешку. И Лариса достала из кошелька три рубля, и Василий Абрамыч заулыбался еще сильнее, сказал, что ни в жизнь никого не обманывал, не обманет и на этот раз, а стекло ему пообещали самое лучшее, настоящее витринное, пятимиллиметровое, почти что, можно сказать, зеркальное, и сносу ему не будет, и большое спасибо, Лариса Иванна.

— Василий Абрамыч, — неизвестно зачем спросила Лариса, — а вы всегда такой были?

Ей вдруг захотелось, чтоб у Василия Абрамыча оказалось какое-то необыкновенное, особенное прошлое, а в Поселок пяти академий его бы забросила злая судьба — как ее. Но Василий Абрамыч, смущаясь, объяснил, что всегда работал без аванса, а сейчас жизнь такая, что без трояка с тобой ни на складе, ни в мастерских и разговаривать не станут. Наверное, он не понял вопроса, а скорее всего, не было у него никакого необыкновенного прошлого и злой судьбы.

— Ладно, Василий Абрамыч, — Лариса протянула ему руку. — Счастливо, Василий Абрамыч, больше не увидимся, прощайте.

— Счастливо, — Василий Абрамыч пожал ей руку и ничего не сказал насчет «больше не увидимся». То ли все знал и не хотел зря бередить, то ли просто не обратил внимания. Мало ли что несут эти дачные хозяйки? Дала трояк, и слава богу.

* * *

Василий Абрамыч еще раз поклонился и пошел по длинной аллее — участки в поселке были большие, заборы длинные, а аллеи по полкилометра. А Лариса бросилась к машине. На ходу она швырнула прямо в кювет приготовленные на выброс вещи, на миг пожалела, что не отдала это барахло Василию Абрамычу — вдруг у него есть внучка или кто-то такой, — но потом решила, что правильно не отдала. Тоже мне, барынька! Машина завелась сразу, одним тычком, она еще не остыла, Лариса стала выворачивать от забора и вдруг почувствовала, что машина клюнула вперед и направо. Лариса выскочила наружу. Правое переднее колесо стояло на ободе. Лариса присела на корточки, ощупала резину и тут же обнаружила здоровенный кривой гвоздь — резина обхватила его, и он не вытаскивался.

— Василий Абрамыч! — изо всех сил закричала Лариса вдоль аллеи. — Помогите, пожалуйста, колесо перекинуть, — сказала она подбежавшему старику.

— Ну вот, — переводя дух, забормотал Василий Абрамыч. — А то — не увидимся, не увидимся! Значит, увиделись! Ну, где домкрат, где ключ?

Василий Абрамыч всегда с отвагой принимался за любую работу; вот и сейчас он лихо поддомкратил машину, Лариса напомнила ему, что вперед надо ослабить болты, старик завозился с «секреткой» — с такой фигурной гайкой, чтоб никто чужой не отвернул болт и не снял твое колесо. Он приладил секретку к секреточному болту, накинул ключ, было туго, он надавил ногой, еще сильнее, машина качнулась, ключ слетел, и секретка упрыгала в густую кюветную траву.

В траве шарили, пока не начало темнеть, и тогда Василий Абрамыч побежал к Екимовым за фонарем, на ходу крича Ларисе, что у Екимовых вот такой вот фонарь, и ему обязательно дадут, потому что он у них сейчас починяет крышу на сарае.

До екимовской дачи и обратно было самое маленькое двадцать минут хорошим шагом. Лариса облокотилась на чуть теплый капот машины, огляделась. Дом едва серел за деревьями, растворялся в сумерках, но все равно видно было, какой он огромный и великолепный. А может быть, действительно судьба? Колесо прокололось, секретка потерялась, судьба сама подсказывает, что надо остаться. Остаться, не валять дурака, хотя бы ради Катьки — почему девочка должна всего лишаться? Разве можно увозить ее из родного дома? Сама Лариса не знала, что это такое — родной дом. Она с родителями кочевала по баракам, по казенным и частным квартирам, а студенткой жила в общежитии и каждую субботу ездила к маме с папой в город Егорьевск, и, господи Иисусе, сколько сил, сколько многоступенных обменов, сколько ухищрений и денег ушло, чтобы перевезти, вернуть родителей в Москву, откуда их вышвырнули еще в тридцать девятом году, когда они были малыми детьми. Отец так и не дожил, так и не дождался московского жилья, но хоть маму выволокла, и все сама, но речь не о том. Ну хорошо, у нее не было родного дома, но у Катьки-то он есть, и что ж теперь?!

Ларисе захотелось заплакать, что у нее никого нет, нет умного и доброго человека рядом, и она опять должна все решать сама — одна. Да, ей хотелось заплакать, глядя на себя: одна в полупустом поселке, в темноте, и машина сломана — одинокая, беспомощная женщина, — лечь на траву и плакать, и слезы пусть текут, и грудь пускай сводит от всхлипов и рыданий, и пусть это слишком театрально, идите вы все к черту, никто же не видит, пусть как угодно — только лечь в траву и заплакать… Лариса, обнимая капот машины, сползла вниз, села в мокрую траву и, не умея зарыдать, некрасиво и длинно выругалась, ударив кулаком по краю кювета, и почувствовала под рукой холодный граненый металл — секретка нашлась.

Когда Василий Абрамыч прибежал, издали радостно посвечивая фонарем и крича что-то неразборчивое, Лариса уже затягивала болты на запаске; Василий Абрамыч суетился, помогал — повесив фонарь на забор, он перетащил в багажник проколотое колесо, сложил и спрятал домкрат, а когда Лариса наконец села за руль и стала разворачиваться, бегал сзади, мельтешил фонарем, давал отмашку, чтоб она не заехала в кювет, — в общем, проявлял заботу. Лариса искренне улыбнулась ему и помахала рукой.

* * *

На полдороге до станции машину тряхнуло на разбитом асфальте. Лариса остановилась и огляделась. Она проехала ровно половину пути до станции и сейчас находилась на самом высоком месте в округе. Закончилась котловина, принявшая в себя Поселок пяти академий, а дальше начинался постепенный двухкилометровый спуск к станции. Было видно, как станция светится вдали. Лариса заглушила мотор, взяла машину на ручник и вышла на дорогу, обернулась. Поселок красивыми террасами-участками уходил книзу. Внизу видны были дрожащий блик пруда и подсвеченное двумя фонарями здание клуба. Черепичные крыши еще просматривались в темной зелени, а шиферные уже растаяли среди деревьев, и Лариса никак не могла найти свой — бывший свой — дом. Она знала, что он там, вон там, чуть-чуть левее, но увидеть никак не могла, хотя вглядывалась до ломоты в глазах.

Засвистела электричка. Красивые вагончики подошли к станции, постояли и поехали дальше, с удаляющимся перестуком проехали через весь пейзаж и скрылись за пушистым лесом. Который час? Девять сорок две — это предпредпоследняя электричка. Сейчас пятничный вечер, и поэтому на ней приехало, наверное, человек двадцать вдов и сирот; сейчас они, выйдя из разных вагонов, поприветствуют друг друга на пустой платформе, ухватят поудобнее свои авоськи и кошелки, вскинут рюкзаки, наладят сумки на колесиках и полегоньку потянутся в гору, потянутся по скудно освещенной дороге в свой обетованный рай.

Вполне возможно, что сейчас по этой дороге демонстративным пехом идет Вероника Георгиевна, свекровь Ларисы.

Последние два года Лариса и Вероника Георгиевна не замечали друг друга — нет, они, разумеется, здоровались и прощались, бывало даже, обменивались какими-то малозначащими фразами по поводу шумных статей в газетах, но в общем и целом каждая жила так, как будто другой не существует в природе. Ларисе это было трудно, она не умела проходить мимо человека, как мимо шкафа, особенно если с этим человеком живешь под одной крышей, а когда Вероника Георгиевна проходила мимо нее, как мимо шкафа, Лариса не сдерживалась, ехидничала ей в спину по поводу голубокровости и этикетности, и начинался многочасовой скандал с хлопаньем дверьми, убеганиями прочь, Катькиным ревом и беспомощными метаниями мужа. Лариса точно помнила, что Вероника Георгиевна при ней никогда не называла своего сына по имени, она говорила либо «мой сын», либо «ваш муж», для нее это были два разных человека: милый, интеллигентный, любящий сын — и муж этой неприятной особы, неизвестно как появившейся в ее доме. Дело кончилось тем, что они на даче стали бывать поврозь, через раз, а если случайно совпадали, то даже чай пили отдельно.

* * *

Хотя поначалу все шло довольно мило, Вероника Георгиевна называла Ларису разными уменьшительными именами и вела с ней продлинновенные беседы за воскресными завтраками — странная привычка завтракать по полтора-два часа. Она даже сподобилась нанести несколько визитов Ларисиной маме, расспрашивала ее о жизни, говорила: «Мы с вами вдовы», — и мама, простая душа, рассказывала о своих мытарствах и плакала, сморкалась в маленький клетчатый платочек, а Вероника Георгиевна скорбно кивала, сложив губы куриной гузкой, и невзначай поглядывала на часы — она слегка торопилась, потому что в Доме архитектора в половине восьмого был вечер поэтов-конкретистов, и не вызовет ли мне Ларочка такси… Всепоглощающая страсть к комфорту, чтоб кто-то непременно сбегал за такси и пригнал его к подъезду; без этого и такси не такси. В самые лучшие миги, в первые месяцы, когда еще дружили — «Мы с вами, Ларочка, пока подкрасимся, а мой сын сбегает и пригонит нам такси», — и муж покорно надевал ботинки. «Зачем, Вероника Георгиевна, мы сейчас выйдем вместе и поймаем». — «Что вы, Ларочка, так гораздо удобнее, всего какой-то лишний полтинник, а насколько удобнее!» Все было очень мило и дружелюбно, свекровь огорчалась только, что родилась девочка. Ах, если бы мальчик, назвали Федей, потому что у них в роду все Федоры Федоровичи. Господи, у них в роду! Муж рассказывал, что его отец, покойный Ларисин свекор, стал Федором Федоровичем совершенно случайно, волею святцев и приходского батюшки, а так-то они из тульских мещан. А уж его самого назвали Федором из чистого кривлянья — ах, у нас в роду, ах, Федор Федорович старший, Федор Федорович младший! Муж смеялся над этим дурацким аристократничаньем, над своей весьма известной фамилией, над нелепой дачей, над замкнутым и чванливым миром Поселка пяти академий — смеялся надо всем подобным, и Ларисе это страшно нравилось в первые недели их знакомства; наверное, сильнее всего в нем нравилось именно это.

Только потом она поняла, что здесь нет ни смелости, ни широты ума. Наоборот, в этих насмешках над собственным домом — лишь позорная мягкотелость, безволие и безмыслие: ведь защищать и отстаивать куда труднее, чем глумиться и хихикать над всем подряд. Лучше бы он строго соблюдал кастовые принципы, ей-богу! И женился бы на ровне, на такой же элитарной сиротке.

* * *

Но вначале, до ремонта, все было в порядке, только иногда они со свекровью легонько спорили за столом, причем, смешно сказать, на политические темы. А точнее, по поводу оценки событий не слишком давней отечественной истории. Впрочем, спорили не очень-то легонько — бывало, что Вероника Георгиевна, налившись краской, хлопала по столу ладонью и кричала: «Не кощунствуйте, дитя мое!» Но все-таки «дитя мое» — уже спасибо. И Лариса, чтоб не сойти с позиций и одновременно не доходить до скандала, смеялась и говорила, что они с Вероникой Георгиевной все равно не договорятся: «Вы, Вероника Георгиевна, обласканная, а я, извините, ссыльнокаторжная» — намек на обстоятельства своего происхождения. Вероника Георгиевна поджимала губы и говорила: «Лара, это неуместно!» — а муж обнимал ее, целовал в затылок и улыбался: «Ах ты, моя ссыльнокаторжная!» А потом точно так же целовал в головку свою мамочку: «Ах ты, моя обласканная!» Одно слово — миротворец.

* * *

Все это шаткое равновесие рухнуло на ремонте. Лариса все свои силы, все умение выкрутиться, сэкономить, раздобыть — все отдала на этот ремонт, а она ведь тоже ничего не умела, она на ходу училась, потому что иначе и не сделаешь ничего, и без копейки останешься, но в ответ получила только барское презрение. Презрение к попыткам договориться с более дешевыми рабочими, к тому, что с мастерами надо поторговаться и обедом их накормить тоже надо.

«Лучше бы я что-нибудь продала из своего, — пожимала плечами Вероника Георгиевна, — чем мыть посуду за этими пьяницами…» — «Ну продайте, Вероника Георгиевна!» — Лариса стояла перед ней в линялом тренировочном костюме, мокрая, красная от кухонного жара — она готовила штукатурам обед и только что вернулась из Бикшина, была на приеме у районного архитектора, согласовывала кирпичный пристрой для котельной, ванной и сортира, и еще в Бикшине купила две бутылки портвейна, потому что рабочего надо накормить и бутылочку ему выставить, тогда ему совестно будет цену заламывать. А эти, которых наняла Вероника Георгиевна? Решила в Ларисино отсутствие внести свой вклад в общее дело и восторженно кричала по телефону: великолепные мастера, с высшим образованием, прямо западные мальчики, аккуратные, на собственной машине, и главное, обедать не просят, с собой у них термос, всё с собой, включая лимонад, — ах, как на Западе! Лариса тут же примчалась на дачу, придралась к совершеннейшей ерунде вроде сломанного розового куста и выгнала их к черту, а они еще орали про неустойку, а она грозила запомнить номер машины и сообщить куда следует — она-то знала, как эти западные мальчики, которые обедать не просят, потом рассчитываются: за каждый гвоздь потребуют, за каждый шуруп отдельно. Они даже смету нарисовали — Лариса их прихлопнула в тот момент, когда Вероника Георгиевна, нацепив лиловые очки, глубокомысленно изучала эту, с позволения сказать, смету, а западные мальчики, оба в джинсиках и усиках, почтительно объясняли про накладные расходы…

И Лариса позвала все того же вечного Василия Абрамыча со товарищи — с Борькой, Никитой Кузьмичом и Валентинчиком, — выставила им бутылку, потолковала о жизни, в общем, оказала уважение, и все в порядке.

«И я готова у плиты стоять, потому что это дешевле! Дешевле, Вероника Георгиевна!» И они смотрели друг на друга, и Лариса твердо знала, что Вероника Георгиевна ничего из своего, разумеется, не продаст, да и что это за мифическое «свое»? Что за тайные сокровища, о чем вы? А Вероника Георгиевна поражалась, как это могло случиться, что ее сын стал мужем этой малоинтеллигентной особы, этой распаренной хабалки, молодой кулачихи руки в боки, и Лариса читала эти ее мысли, и ей даже не было обидно — ощущение бестолочи окатывало ее. Пустая усталость.

* * *

Усталость была оттого, что муж и свекровь только под ногами путались. Муж хоть не мешал и даже мог изредка подержать доску или поднести полмешка цемента, но Вероника Георгиевна во все лезла, требовала и запрещала. «Я запрещаю!» — и она, сверкая глазами, раскинув руки, грудью наскакивала на Василия Абрамыча с Борькой, когда они, к примеру, устанавливали перегородку на втором этаже. «Я запрещаю!!!» — орала она, и рабочие переглядывались, а Лариса готова была сквозь землю провалиться. Что вы запрещаете, Вероника Георгиевна, почему? Ради Христа, успокойтесь… Муж и свекровь очень гордились тем, что их дача нетиповая — единственная нетиповая дача во всем поселке. Все дачи в этом поселке-подарке были выстроены по единому образцу, но Федор Федорович, академик архитектуры и четырежды лауреат, исхлопотал себе разрешение самому, так сказать, приложить руки в пределах утвержденной сметы и даже добавить кое-что из личных сбережений. Вероника Георгиевна всерьез мечтала повесить на этот дом охранную доску, как на памятник архитектуры, ведь Федор Федорович построил в одной Москве три министерства, один райсовет, четыре заводских дворца культуры и около десяти жилых домов, а также немало речных вокзалов и облдрамтеатров на периферии, — ведь это же вклад? Вклад, вклад, соглашалась Лариса, но будем реалистами: в этом же самом поселке мирно догнивают дома бесчисленных столпов науки и культуры, взять хотя бы психолога Франковского, создателя всемирно известной методики Франковского — Шредера. Правда, в свое время, до полного разгрома космополитов и низкопоклонников, была просто методика Шредера, но это злобные космополиты замалчивали работы харьковского студента Леонтия Франковского. «Да, Франковский, помнится, был малоприятным типом, — неожиданно соглашалась свекровь, не поняв, очевидно, о чем идет речь. — Но при чем тут Леонтий Трофимович Франковский?» Да ни при чем, дорогая Вероника Георгиевна, бог с ним, с Франковским, но здесь жили многие истинно достойные люди, большие ученые, взять того же Шуберта или Чернова, но ведь никто из вдов и сирот не затевается с мемориальными досками и охраной памятников! Но Вероника Георгиевна упиралась: там — просто жилье, а здесь, у нее, — памятник архитектуры.

А может быть, действительно памятник? Все свои представления о красоте, уюте и изяществе Федор Федорович вколотил в эту дачу. Огромные смежные комнаты, счетверенно смежные, огромные стеклянные двери, свет, воздух и простор — и получалось, что эти грандиозные хоромы предназначены для бездетной пары при домработнице. Или, если есть дети, то относятся к ним как к той же домработнице. Ларисин муж всю юность прожил как раз в комнате при кухне. Это тщательно скрывалось, это списывалось на странности переходного возраста — но странности странностями, а дверь за собой закрыть надо?! Нельзя ведь жить в проходной комнате с двумя стеклянными дверьми! Итак, сквозные анфилады внизу, а наверху — огромная верхняя гостиная, откуда дверь налево — на верхнюю террасу, направо — на солярий и прямо — в спальню. Именно в этой верхней гостиной стояла чертежная доска Федора Федоровича и его же мольберт. Выходило, что у четырежды лауреата тоже не было места, где он мог бы дверь за собой закрыть, уединиться. Или все должны были постоянно замирать, соблюдать тишину?

* * *

Ну ничего, Лариса все быстро переналадила. Прежде всего — пристрой с сортиром и ванной, и сливной колодец вырыли и выложили кирпичом, и не так уж все это дорого. Во всяком разе, дешевле, чем не мочь зимой на дачу съездить, чем в Москву на помывку путешествовать. Но, впрочем, к ванной и к теплому сортиру свекровь отнеслась вполне благосклонно, здесь она разрешала, позволяла, но вот когда Лариса занялась перепланировкой — вот тут она стала раскидывать руки и кричать: «Я запрещаю!» А потом, когда с запретами ничего не вышло, стала рыдать, что все рушится, что исчезает память, ломается связь времен, что Федор Федорович обожал эти стеклянные двери, эту анфиладу…

Федор Федорович на самом деле обожал анфилады, Лариса прекрасно помнила, как в институте на проектировании жилых помещений им показывали знаменитый дом Федора Федоровича на Малой Тимирязевской, показывали как курьез, казуистику, очевидное- невероятное. Квартиры — стодвадцатиметровые монстры, все смежно-анфиладное, в таких квартирах может жить либо взвод солдат, либо все та же бездетная чета с домработницей в комнатушке при кухне… А может быть, думала Лариса, здесь и был дух эпохи? Может быть, этот дух был в непостижимой оторванности от земли, от реальной жизни? Потому что как иначе понять эти хоромы в годы разрухи и бездомья, этот гранит и мрамор в годы земляных полов? Как понять, что опоясанный колоннадами, завершенный статуями, сияющий итальянскими окнами дом вознесся посреди барачно-одноэтажной, почти что деревенской Малой Тимирязевки? О чем люди думали? О чем думал мальчишка, глядя из итальянского окна на черные крыши бараков и огороды с капустой? О чем думал другой мальчишка, с огорода задирая голову, силясь вообразить, что там за житье, за этими окнами до полу? То и беда, что никто ни о чем не думал.

Потом, правда, Федор Федорович вместе со всей архитектурой шарахнулся в другую крайность, стал создавать суперэкономичное крупноблочное жилье, но даже в малогабаритную квартиру ухитрился впланировать смежную комнату — на сей раз не из любви к анфиладному простору, а, наоборот, из желания сэкономить еще хоть чуточку, а жильцы как-нибудь да разместятся. Ведь главное — это отдельная квартира как таковая, а не особенности ее планировки.

* * *

А Вероника Георгиевна оплакивала анфилады. «Конечно, Ларочка, — рыдала она, — вам будет гораздо удобнее, и вам, и вашему мужу, и Катеньке…» — «И вам, Вероника Георгиевна!» — строго добавляла Лариса. «О нет, нет!» — заливалась слезами свекровь. «Но почему же нет, ведь ваша спальня, дорогая Вероника Георгиевна, будет за двумя дверьми, вы понимаете — за двумя дверьми, как требуют элементарные законы планировки жилых помещений! Жилых, а не парадных!» — «Вы что этим хотите сказать?!» — брызжа слезой, вскипала Вероника Георгиевна, слыша здесь угрозу авторитету незабвенного Федора Федоровича. «Ничего я не хочу сказать. — И Лариса усаживала ее в кресло, поила водой. — Вы будете за двумя дверьми, и всем будет удобно, и нам и вам, и мы сможем с гостями сидеть, не шептать и не бояться, что дым прямо к вам идет, и вы сможете вражьи голоса на всю катушку слушать хоть всю ночь!»

Забавно, что Вероника Георгиевна, при всей ее преданности старому времени, при том, что вождя-учителя она поминала только по имени-отчеству и с холуйским придыханием, — при всем при этом она была страстной поклонницей вражьих голосов. У нее был великолепный японский транзистор, к которому она не давала прикоснуться, и ночи напролет она слушала разные вражьи голоса, и по всему дому разносились коротковолновые бульканья и взвизги вперемешку с деревянным нерусским баритоном, а потом, за продолжительным завтраком, она излагала содержание услышанного. Все та же двойственность, двусторонняя философия жизни, думала Лариса, слушая путаные рассказы свекрови о нарушениях прав человека. Вероника Георгиевна была, что называется, беззаветно предана идеалам и жадно слушала сплетни про те самые идеалы. Да, да, изнанка и лицо, парадные анфилады и сортир во дворе, декольте и брильянты, а умыться негде. Запросто болтать с простым работягой Василием Абрамычем, за руку здороваться, а то, глядишь, и четвертинку усидеть с таким вот ручным представителем народа — Лариса была свидетельницей таких забав сильного человека, — а шоферы меж тем пусть измаются, пока их хозяева неспешно пируют на веранде.

* * *

«Вам будет гораздо удобнее, Вероника Георгиевна», — в сотый раз повторяла Лариса. «Нет, нет, — бессильно взмахивала ручкой свекровь. — Вы, Ларочка, совершенно не знаете, что такое традиция…» Вот тут Лариса ей чуть башку не проломила. Традиция?! Какая традиция? Воздвигать бездарные дворцы среди бараков? Славословить вождя и учителя в толстых фолиантах, в граните и на холсте? А за это получать дачи и квартиры, бродить по анфиладам?! Но Лариса на этот раз сдержалась — прежде всего потому, что за нее вступился муж. Вступился как-то по-дурацки, сказал, что у Ларисы тоже есть семейные традиции — ее дедушка, например, был замнаркома с дооктябрьским партийным стажем. Не волнуйся, мама, наша Лариса тоже худо- бедно не из простых. Тьфу! Но Ларису растрогал сам факт: муж, наверное, впервые заступался за нее перед своей мамашей. А главное, она решила, что все это, весь напряг и скандал — из-за ремонта. Одна ее приятельница на работе чуть с мужем не разошлась, когда в доме был капитальный ремонт. Ну, силы кончились, бывает. А потом все пришло в норму, и они даже смеялись, как такое выйти могло. И Лариса тоже сильно надеялась, что ремонт дачи закончится и все снова придет в норму. Лариса даже пыталась поставить себя на место Вероники Георгиевны, представить себе, каково той: а действительно, жила-была вдова знаменитого архитектора, купалась в воспоминаниях, гуляла по анфиладам, и вдруг явилась молодая-энергичная, ходит, распоряжается, поневоле взбунтуешься, завопишь: «Я запрещаю!» И Лариса даже объясняла Веронике Георгиевне, что в чем-то понимает ее, но обращается к ее человеческой, женской мудрости — она же мать, бабушка, старшая в семье… Куда там! Лариса была для Вероники Георгиевны не просто невесткой и нахалкой — нет, Лариса была разрушительницей ее мира, и тут уж ничего не поделаешь. А мир Вероники Георгиевны был прост, как оперная мизансцена для избалованного певца — «я в середине, остальные вокруг», и все это оправдывалось с помощью перевернутой логики: раз она живет в высотном доме на Красных Воротах, раз у нее такая дача, значит, она выделена из массы, а значит, относиться к ней надо особенно, бережно, заботливо, ласково. Лариса правильно определила — обласканная. Особая психология обласканности. А раз нас обласкивали в основном в старое время, значит, старое время самое лучшее, самое правильное и справедливое. Примитивная жажда комфорта срасталась с политическими предпочтениями, со вздохами по поводу слишком односторонней, слишком тенденциозной оценки отца и учителя в последних журнальных публикациях. Ведь это была фигура сложная, неоднозначная… Что же касается Ларисы, то она относилась к отцу и учителю более чем однозначно, однозначнее некуда, хотя бы потому, что родилась она как раз в пятьдесят шестом году, и не где-нибудь, а в поселке Каменноугольный, в Республике Коми, недалеко от Воркуты — наверное, дальше не надо объяснять? «У великих людей были великие ошибки! — велемудро произносила Вероника Георгиевна. — Да, Ларочка, были, да, были нарушения законности, я не отрицаю…» — как будто ее лично кто-то спрашивает, как будто от ее вердикта что-то зависит, и Лариса в ярости шептала, что нарушения законности в просторечии называются беззаконием, да, Вероника Георгиевна, беззаконием, а лучше — преступлениями.

И конечно, ярость эта была вовсе не по поводу исторической истины и даже не из-за того, что эта сытая ломака так отвлеченно рассуждает о трагедии ее семьи. Лариса чувствовала, что несправедливость продолжается: Вероника Георгиевна сегодня, как и сорок лет назад, в полном порядке, хозяйка жизни, гуляет по анфиладам, только сорок лет назад Ларисины родители рубили для нее воркутинский уголек, а сегодня Лариса у нее в невестках, то есть в прислугах, возит ее на машине, ремонтирует ее дачу. И поэтому Лариса старалась взять себя в руки, чтоб не сказать чего-нибудь совсем непоправимого. А муж, одновременно подмигивая Ларисе и грозно хмурясь матери и тут же искоса подмигивая матери и неслышно цыкая на Ларису, говорил, что историческая истина — это, как бы это сказать, хе-хе… одним словом, достовернее ли стала история с тех пор, как размножились ее источники? И тут Лариса уже совсем не владела собой, она кричала, что во всех бедах виноваты они, именно они вместе со своими дачами и высотными домами, и, — оборотясь к му- жу, — все подлое и мерзкое на свете, все предательства, лагеря и расстрелы — это из-за таких вот, которые подмигивают и вашим и нашим, — и она выбегала из комнаты, убегала от этих идиотских многочасовых чаепитий. «Ты рубишь сук, на котором сидишь!» — оскорбленно кричала ей вслед Вероника Георгиевна, но имела в виду вовсе не семейное Ларисино положение, поскольку именно Лариса была суком, на котором, ножки свесив, уселось это вдовье-сиротское семейство. О нет! Вероника Георгиевна изрекала политический приговор и докрикивала что-то о патриотизме, о том, что родина не нуждается в понимании таких, как Лариса! Родина сама выбирает тех, кто ее понимает! А потом она шла к себе и оскорбленно включала свой «панасоник», слушала разные голоса про права человека и, предлагая примирение, кричала сверху: «Вы слышали? Степуна освободили!» Светлый праздник. Какого Степуна, откуда? «Ах, Лара, тебя совершенно не интересует, что происходит вокруг! Ты же интеллигентная молодая женщина!»

* * *

Нет, уже не молодая.

Когда закончился ремонт, дом стал похож на аквариум, за стеклянными дверями молчаливо сияли пустые комнаты, красиво обставленные старой мебелью. Солнце тускло и коричнево отражалось в свежеокрашенных полах. Еще было немножко похоже на дом- музей, но так как Федор Федорович, великий архитектор эпохи излишеств, жил все-таки в другом доме, в прежнем, с другой планировкой, окраской и отделкой, то выходило еще страннее: дом-музей неизвестно кого. И тихо было, как в музее или аквариуме.

С Вероникой Георгиевной тоже все затихло, но не в смысле мира и любви, а просто перестали друг друга замечать. Это получилось постепенно, незаметно, так сдувается воздушный шарик, после праздника привязанный к оконной ручке. Если глядеть на него каждые пять минут, то он все время вроде бы такой же, как был только что. А к вечеру его уже нет — только сморщенная резиновая тряпочка. Когда Лариса была маленькая, она всегда сердилась, что шарик нельзя снова надуть. Шарик снова не надувается, музыка обратно не играет, что там еще нельзя открутить назад и прокрутить по новой? Жизнь? Или историю страны?

Все кончилось само собой, и Лариса иногда думала, что так и должно быть, ведь она для них уже все сделала. Родила наследницу, отремонтировала дом, доволокла мужа до защиты диссертации. Тоже целая эпопея, генеральная репетиция перед ремонтом: библиография, машинистка, ксероксы, переплет, напечатать реферат, изготовить таблицы и слайды, вечерами возить его по библиотекам и по нужным людям, по разным оппонентам и рецензентам — всё было на ней. Плюс к тому этих оппонентов и рецензентов надо было принимать, кормить и поить, но почему-то обязательно на квартире у Вероники Георгиевны, в сверхпрестижном доме на Красных Воротах, хотя у них у самих — у Ларисы с мужем — была нормальная хорошая квартира на Профсоюзной, почти у самого метро, да и кто, собственно говоря, устраивает эти приемы: будущий диссертант или его мамочка?

При том что все пироги, салаты и даже горячее Лариса готовила у себя дома, а потом тащила в свекровины хоромы через весь город. Вероника Георгиевна царила в тридцатиметровой гостиной, под павловской люстрой, оппоненты и рецензенты целовали ей ручки, вспоминая незабвенного Федора Федоровича, будущий диссертант краснел и смущался, а Лариса раскладывала закуски, подходя к гостям, как положено, с правой стороны, и удостаивалась рассеянных похвал и вопросов: «А вы, кажется, тоже архитектор?»

Да, да, я тоже архитектор, я закончила с отличием, про мой проект писали в газете «Комсомольская правда», но я служу в задрипанном ВНИИПИ «Жилгражданстрой», с девяти до шести составляю сметы, скоро забуду, как в руках карандаш держать, и я хочу работать в «Моспроекте», в хорошей мастерской, и неужели вы мне не сможете помочь, вы все, такие великие и знаменитые, такие маститые и влиятельные?!

Фи, Лара, фи! Разве можно обращаться с подобными просьбами, разве можно подобные просьбы в голове держать? Все, что можно будет, мы сделаем. Сами, без твоих просьб. С течением времени.

Извините. Виновата, исправлюсь, не обращайте внимания. Хотите еще салатика? Или вот, попробуйте, свекла тертая с грецкими орехами…

* * *

Но теперь-то все? Отбой, выдох? Вольно, закури? Теперь-то зачем она здесь? Зачем она им нужна?

Ах да. Транспорт. Вероника Георгиевна собралась ехать в Бикшино к районному архитектору согласовывать новый план дома, хотя это на самом деле никому не нужно было, поскольку пристройка была уже давно согласована, а что ты там внутри дома нагородил, никого не касается. В крайнем случае, сами пришлют тетеньку из бюро технической инвентаризации, она все обмерит, начертит и даст расписаться. Но нет, Вероника Георгиевна должна была еще раз повеличаться в роли хозяйки капитально отремонтированного строения. Лариса как раз была на солярии, когда внизу, на крылечке, Вероника Георгиевна обсуждала со своим сыном детали этой поездки. Говорили, что лучше всего в четверг с утра, Лариса это хорошо запомнила. «И пожалуйста, обеспечь транспорт!» — строго сказала сыну Вероника Георгиевна.

Лариса сначала не совсем поняла, она решила, что Вероника Георгиевна собирается покупать в Бикшине рубероид для сарая, она давно грозилась, что сама займется сараем, и вот, значит, с кем-то договорилась насчет рубероида и нужен грузовик. Лариса с тоской подумала, что это опять придется делать ей: ехать на станцию, торговаться с шофером и грузчиками, но ладно уж, не впервой, и тут до нее дошло, что ни о каком рубероиде речи нет, а транспорт — это она. Транспорт, чтобы доставить Веронику Георгиевну в Бикшино и потом, разумеется, обратно. Ей на секундочку стало даже смешно: какой же она транспорт, когда Вероника Георгиевна с ней последние два месяца не здоровается?

Она перегнулась через перила солярия и громко спросила: «А транспорт — это я?» Вероника Георгиевна пожала плечами и быстро ушла в дом. «Так транспорт — это я?» — переспросила Лариса у мужа, надеясь неизвестно на что. Надеясь, что он сейчас скажет что-то. Что именно, она и сама не представляла себе, но все равно слово было за ним. Муж поднял голову, посмотрел на нее, поморщился и сказал: «Лара! Подслушивать — это так на тебя не похоже…» И ушел в дом следом за матерью.

Правда, потом он даже плакал.

Потом он силком заталкивал ее куда-нибудь между дверью и шкафом и объяснял, что так нельзя, что они столько лет вместе, что она не права, что у них, в конце концов, есть дочь, что он все понимает и теперь в доме все будет по-другому, теперь она, его жена, будет хозяйкой в этом доме, и переходил на жаркий шепот, вспоминая прежние годы, и все слова и клятвы, и уверения в счастье, и как им было хорошо, и становился перед ней на колени, и обнимал, и целовал, и она даже не особенно вырывалась — ей было все равно. Она как будто со стороны удивлялась, до какого бесчувствия можно дойти: муж, любимый и единственный, валяется в ногах и умоляет не уходить, а ей все равно. Как будто она смотрит какой-то старый скучный фильм с натужными страстями, и одно желание — поскорей бы конец, поскорей бы на воздух…

* * *

Поскорей бы домой. А то она сама, как в кино, стоит и смотрит на поселок, прощается с прошлым. Смешно, в самом деле. Хватит. Тем более уже совсем стемнело.

Она села в машину, поехала вниз. Там, почти около самой станции, была большая пыльная клумба, ее надо было объехать справа налево, и дальше шла прямая дорога на Москву. Огибая клумбу, Лариса включила дальний свет и в луче фар увидела своего бывшего мужа. Он шел, как всегда, медленно, чуть-чуть расслабленно, как будто заплетая ногами. В руке у него раскачивался толстый портфель. Лариса много лет отучала его размахивать портфелем на ходу.

Он не узнал ее — просто шагнул в сторону, пропуская машину.

В заднее зеркальце Лариса мельком увидела, как он медленно зашагал в гору. Наверное, минут через сорок, когда она будет уже на полпути к Москве, он дойдет до своей калитки, войдет на участок, прикрикнет на соседскую собаку, подойдет к крыльцу и долго будет искать на связке нужный ключ, щурясь в темноте, ловя отсвет уличного фонаря. Чтоб замок легче отпирался, надо прижать дверь коленом, и тогда она скажет: «Дай портфель подержу», — и он отопрет дверь, и они войдут в дом, не зажигая света, и скажут друг другу «с приездом, привет!», и поцелуются. А позже, после ужина, будут сидеть в темной гостиной, одни в огромном доме, сидеть и смотреть, как гаснут головешки в камине, и она будет сидеть в глубоком кресле с тяжелыми шершавыми валиками, а он, длинноногий и долговязый, — на ковре у ее ног. И он тихо прикоснется ладонью к ее коленке, и она бесшумно сбросит тапочки и погладит своими ступнями его бедра, а потом соскользнет с кресла к нему на ковер, и будет долгая сказочная любовь, но этого не будет, не будет, не будет больше никогда, и слава богу!

«Потому что все это — кино, и слишком дорого пришлось платить за билет!» — яростно думала Лариса, гоня машину по черному шоссе. Дешевое кино, обман, приманка для бедных начитанных девочек, которые только в кино видели холл с лестницей на второй этаж и жизнь за это отдать готовы. Жизнь готовы прожить среди надутых злобных вдов и никчемных бездарных сирот!

* * *

Встречный автобус ослепил Ларису, она резко взяла вправо, чудом проскочила мимо стоявшего без огней грузовика, перевела дыхание и дальше ехала уже тише, ни о чем особенном не думая. Так, мелочи: Катькина музыкальная школа, заклеить колесо, завтра пораньше встать, чтоб успеть на бензоколонку, потому что там очень неудобная утренняя пересменка, то ли с полвосьмого до полдевятого, то ли как-то по-другому, никак не получается запомнить точно…

Но, подъезжая к Москве, видя ее далекое нежное зарево над горизонтом, Лариса печально поняла, что наше прекрасное время тоже пройдет, пройдет наше веселое, чистое и смелое время и останутся от него только вдовы и сироты.

Да, одни только вдовы и сироты.

Гнильца, мелкота, дешевый эгоизм и «Дама с собачкой»

заключительное слово автора в защиту своих героев

Вдруг мне стало обидно за персонажей своих рассказов. Потому что читатели иногда говорят: «Какие-то они у вас с гнильцой». Да неужели, почему? — спрашиваю. «Какие-то дешевые мелкие эгоисты».

Ну ладно. Я-то чего? Я ничего!

Но вот возьмем такой классический и очень лирический рассказ великого писателя Чехова «Дама с собачкой».

Нетрудно увидеть (если, конечно, смотреть на этот гениальный рассказ трезво и спокойно), что герои его — люди очень так себе. С большой гнильцой, как говорят нынешние моралисты.

* * *

Начнем с Гурова.

Что это за человек? Ему почти сорок (ну, скажем, тридцать восемь) лет. У него трое детей. Он давно и с удовольствием изменяет жене с разными женщинами, при этом женщин презирает и называет их «низшая раса». Его женили рано, когда он был еще на втором курсе. По образованию филолог, но служит в банке, имеет два дома. По существу, рантье. Судя по тому, что он утром провожает дочь в гимназию, а потом идет в гостиницу к любовнице, служба в банке у него весьма непыльная и не является главным заработком. А судя по тому, что он живет с нелюбимой женой, можно предположить, что его так рано женили, потому что женили на деньгах. На девушке из богатой семьи, на богатой наследнице. Трудно исключить, что капиталы жены, которую он так не любит, — один из источников его благосостояния.

Он мелко тщеславен: «Ему было лестно, что у него бывают известные адвокаты и артисты и что в докторском клубе он играет в карты с профессором».

Он мелко лицемерен: «С жадностью прочитывал по три газеты в день и говорил, что не читает московских газет из принципа».

То есть человек пустой, эгоистичный, мелкий.

И вот он соблазняет двадцатитрехлетнюю Анну Сергеевну, и она влюбляется в него, а он в нее.

* * *

(Тут в скобках хочу обратить внимание своих читательниц, что для «дамы с собачкой» разница в пятнадцать лет роли не играет, — хотя многие из них возмущаются, читая мои скромные тексты: «Что? У нее секс с мужчиной на тринадцать лет старше? Как она могла? Со старым мужиком? Не верю! Так не бывает!»)

Но это в скобках.

* * *

Итак, «курортный роман».

Что же такое Анна Сергеевна? Она точно так же изменяет мужу. Мужа своего она не любит и не уважает, но не потому, что он дурной человек, а потому, что (возможно, по молодости, а возможно, по душевной ограниченности) искренне не понимает, что это такое — уважать. Доказательство: она не знает, где ее муж служит и что конкретно делает. Но при этом обзывает его «лакеем». Хотя, как выясняется позже, в городе С., где они живут, у него большой и богатый дом. Проще говоря, она живет на средства мужа, но даже не интересуется, откуда что берется.

Зачем же она вышла замуж так рано?

Она объясняет с убийственной простотой: «Мне, когда я вышла за него, было двадцать лет, меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь получше; ведь есть же, говорила я себе, другая жизнь. Хотелось пожить! Пожить и пожить… Любопытство меня жгло… вы этого не понимаете, но, клянусь богом, я уже не могла владеть собой, со мной что-то делалось, меня нельзя было удержать, я сказала мужу, что больна, и поехала сюда… И здесь всё ходила, как в угаре, как безумная…»

Касательно другой жизни: в поисках ее Анна Сергеевна почему-то переехала к мужу из Петербурга в провинциальный С. Вот эти слова «клянусь богом, я уже не могла владеть собой… меня нельзя было удержать» ясно говорят о том, что́ это было за любопытство и где именно у нее «жгло». Пардон, конечно.

Это понятно. Ей хотелось секса, а после замужества оказалось, что фон Дидериц ее не удовлетворял. Наверное, он был ей неприятен в постели — так бывает, это много раз описано в хороших книгах: случай Ирэн и Сомса Форсайта, Елены (Элен) Курагиной и ее мужа Пьера Безухова.

Сексуальное жжение Анны Сергеевны надо понимать так, как оно есть, — как сексуальное жжение. Не надо преуменьшать значение этого мотива, но и преувеличивать тоже не надо.

Потом Анна Сергеевна начинает ездить к Гурову в Москву, обманывая своего мужа, что едет к профессору посоветоваться насчет своей женской болезни. Тем самым она отлучила мужа от постели. Понятно. Ей было противно с ним спать — она нашла выход и время от времени ездит спать с любовником.

* * *

Обычное дело: мужчина и женщина изменяют своим честным и добрым супругам. Бывает. Дело житейское. Осуждать не надо. Но надо и понимать: в этих отношениях нет ничего возвышенного, чистого, прекрасного. Анну Сергеевну и Гурова не связывает ничего, кроме секса. Ни общие интересы, ни убеждения, ни даже какая-то, извините, «борьба» — да хоть с чем-нибудь типа иноземного ига или социальной несправедливости, как героев, скажем, Тургенева, Чернышевского или Слепцова (был такой неплохой русский писатель). Нет, они вполне притерпелись к ситуации — и к семейной, и к социальной. Сдается мне, что это как раз то, о чем мои нравственно придирчивые читатели говорят: «Какие-то они с гнильцой, дешевые эгоисты. Бабник и сексуально неудовлетворенная дамочка. Обманщики своих супругов».

Но мне возразят: у них же любовь!

Он чувствует, что для него нет никого дороже! Им кажется, что они как две разлученные птицы!

Ох уж это мне «оправдание чувствами»! Я не знал ни одного патологического бабника, ни одной шлюховатой дамы, которые бы не оправдывали свои приключения словами «я ее/его полюбил/полюбила!».

Ну а если вы так уж любите друг друга, то зачем такие мучения: «Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?

— Как? Как? — спрашивал он, хватая себя за голову. — Как?»

Как, как?

Да очень просто. 1899 год на дворе. Еще в 1895 году в рассказе Чехова «Супруга» герой говорит жене: «Я дам тебе развод, приму вину на себя».

Избавление — вот оно.

Думается, что жена Гурова, вся такая прогрессивная и либеральная, скорее всего, не стала бы возражать против развода. Да и фон Дидерица победили бы, тем более что Гуров водит дружбу с известными адвокатами.

Но, наверное, им обоим это не нужно.

Наверное, Гуров боится, что в браке с Анны Сергеевны тут же слетит очарование женщины тонкой, юной, неопытной, ранимой.

Наверное, и Анн а Сергеевна боится, что секс с Гуровым, превратившись из тайных редких встреч в ежедневную укладку на супружеское ложе, лишится нынешнего обаяния и сладости.

Но доказать, что им это не нужно, можно гораздо проще. Когда люди, имея хотя бы слабую возможность что-то сделать, этого не делают, даже не пытаются, — значит, им это не нужно.

* * *

В общем, дешевые эгоисты!

* * *

Хотя на самом деле это один из лучших рассказов на свете — именно поэтому. Потому что он не о романтических героях, не о возвышенных душах, не о трагических порывах к свободе и свету (прямо «Песня о Соколе» вспоминается), а о самых обыкновенных людях. Об эгоистах и чуточку с гнильцой.

* * *

Кстати, если яблоко чуть подгнило — значит, оно натуральное.

Примечания

1

«Этимологический словарь греческого языка» Пьера Шантрена (Chantraine Pierre. «Dictionnaire étymologique de la langue grecque»). — Примеч. авт.

Content

Денис Драгунский
Третье лицо

Теперь уже неважно

Звери

Наследство

Конкуренция

Хороших сценариев нет

Не ловится!

Что есть красота и почему ее

Успех

Парадокс об уме

Легкости перевода

Картина маслом соль минор

Дело принципа

Все очищает аромат

Две девочки, куриные ноги и галстук покойника

Принцы и принцессы

О гордости и покаянии

Третье лицо

Семья и школа

Ожерелье и предсказуемость

Защита животных

Уругвай

В метро две девушки встречаются на платформе

Две женщины беседуют о мужчинах и о себе

Девушка рассказывает о своем новом

Соперницы

Стилистика

Ни при чем

Экстремизм

Про адский адище. Мужская версия

«Ангелам своим заповедает о тебе»

Киплинг

Любимка и ждуля

Кое-что о счастье

Пейзаж, портрет и деталь

Избавление

Смерть Пастернак

Стремные затеи

Про обиду

Красивая и молодая

«Рассказ Чехова»

Кукорка

Жизнь, кто тебя знает?

Маркиза и черт

О последнем свидании и милосердии

Цивилизация. Оратория в прозе для восьми голосов

Ловля пингвинов на Исла де лос Эстадос

Спасение

Режиссер и девушка

Каренин и Долли, сериальный диалог

Я предложила просто искупаться!

Что купить?

Возможны варианты

Восемь двадцать восемь

Стендаль и синева

Страх. Рассказ моего приятеля

Две сестры и хороший человек

Наука

Элегия

Автограф

Как в кино!

Вас когда-нибудь разыгрывали?

Поправки

Планета любви

Перчатки

Сестры робость и ярость

Пять тысяч

КВДП

Пропала жизнь!

Всем — добра и света!

Предложение

Завещание

Ходъ исторiи

Свадьба на восемь персон

Дочь военного пенсионера

Вдовы и сироты

Гнильца, мелкота, дешевый эгоизм и «Дама с собачкой»

Примечания