Стивен А. Кёрли

В моих руках. Захватывающие истории хирурга-онколога и его пациентов, борющихся с раком

Моей жене Натали

Никаких слов не хватит, чтобы выразить мою благодарность

Введение

Мои родители – коренные жители Нью-Мексико. Мать родилась в Таосе, а отец – в Альбукерке. Они появились на свет во время Великой депрессии, за несколько лет до начала Второй мировой войны. В то время людей в Нью-Мексико жило немногим больше, чем койотов.

В отличие от остальных членов моей огромной семьи, я родился за пределами Нью-Мексико и Колорадо, в Техасе. Отец играл там в бейсбольной команде, которая принимала участие в турнире низшей лиги. Будучи шести недель отроду, я переехал в Нью-Мексико вместе с родителями, поэтому я совсем не помню себя техасцем. Тем не менее дедушка по материнской линии всегда называл меня Тех. Не то чтобы это считалось нежным прозвищем.

В 1960–1970-х годах Нью-Мексико был отличным местом для подростка. Нам с братом иногда разрешали смотреть телевизор, но моим главным увлечением оказались книги. Я любил читать. Это хобби всегда обеспечивало меня приключениями, образовывало и развивало воображение. Я в равной степени был готов поглощать со страниц и факты, и вымысел. Чтение позволяло мне познавать мир, не выезжая за пределы своего штата. Учителя понимали, что меня нужно загружать под завязку, чтобы я не болтал попусту с соседями по парте, закончив очередное задание. Поэтому они давали мне все новые и новые книги, требуя взамен их письменное изложение.

Вместе с друзьями и братом мы бродили по холмам и высохшим руслам рек у подножия гор Сандия в Альбукерке. Мы играли в бейсбол, футбол, баскетбол или придумывали игры на ходу. Эти годы моей жизни смело можно назвать золотыми.

Я осознал, что Нью-Мексико отличается от других штатов по географическому расположению, климату и даже по культурным особенностям уже в колледже, куда из всей моей семьи решил поступать один я. При подаче заявлений на поступление в медицинские школы в качестве места проживания я указывал домашний адрес родителей. Я разослал письма примерно в 40 университетов по всей территории США с просьбой предоставить информацию о программах обучения и процедуре поступления. Мне пришли соответствующие брошюры от всех учебных заведений, кроме Центра медицинских наук университета Оклахомы (напомню, что Оклахома граничит с северо-восточной частью Нью-Мексико, технически – это соседние штаты). Я получил личное письмо от декана университета. Он поблагодарил меня за проявленный интерес, а затем выразил свои сожаления в связи с тем, что университет Оклахомы не принимает заявки от иностранных студентов.

Я продемонстрировал это письмо нескольким своим друзьям, в том числе одному политологу. Мы посмеялись и решили показать его профессору факультета политологии. Тот оказался отставным сенатором штата Оклахома. Вместо того чтобы посмеяться вместе с нами, он возмутился, позвонил декану университета и коротко, но емко объяснил ему географию Соединенных Штатов Америки. В итоге декан попросил меня повторно подать заявление в медицинскую школу при Университете Оклахомы.

Ну уж нет, решил я.

Я охотно читаю любые истории, независимо от того, где и кем они были написаны. Мне до сих пор нравится постигать что-то новое и изучать неизведанное, подключая при этом фантазию и воображение. Работая хирургом-онкологом, я смог позволить себе посетить сотни мест, о которых только мечтал в детстве. Я видел египетские пирамиды, Колизей, Великую Китайскую стену и десятки других чудес, возведенных руками человека или созданных природой. Моя нога побывала на всех континентах, кроме Антарктиды (она все еще в планах).

Я искренне восхищаюсь своим земляком – Эрни Пайлом. Этот журналист прославился во времена Второй мировой войны. Он получил Пулитцеровскую премию за свои рассказы об обычных, никому не известных людях и о простых солдатах. Его яркие и четкие словесные картины до сих пор способны пробудить в читателе самые сильные эмоции. К сожалению, сам Эрни Пайл был убит в ходе захвата острова Иэ в апреле 1945 года, прямо перед вторжением войск на Окинаву.

Я, конечно, не Эрни Пайл, но тоже хочу рассказать об обычных пациентах и их реальных ситуациях, поделиться с вами историями, которые меня вдохновили. Таким образом я надеюсь помочь и другим онкологическим больным, чтобы они смогли преодолеть свой страх и неуверенность. Не все истории заканчиваются хорошо, но пациенты должны знать, что они не единственные, кто оказался в такой непростой ситуации. Надеюсь, в этом можно найти толику сочувствия и утешения. Из соображений конфиденциальности я не могу назвать настоящие имена героев, но все они – реальные люди, которые показали свои лучшие качества и стали примером для меня и моих коллег. На разглашение всей личной информации я получил письменные разрешения от самих пациентов или от их семей.

В 1971 году президент Ричард Никсон объявил «войну раку», и в том же году Конгресс принял Национальный закон о злокачественных опухолях. Эта война, безусловно, оказалась самым затяжным и самым дорогостоящим конфликтом в истории США. Список пострадавших от рака и от наших методов лечения бесконечен. Социально-экономическое бремя злокачественных опухолей ошеломляет. Невозможно описать словами, как рак влияет на самих пациентов, их семьи, друзей и коллег. После установления подобного диагноза пациенты не могут вернуться ни к привычному рабочему ритму, ни к нормальному образу жизни, страдает их финансовый и эмоциональный комфорт. Нельзя до конца понять, как чувствуют себя больные и их близкие люди после такой новости. А иногда наступает момент, когда смерть от прогрессирующего и неизлечимого заболевания становится неизбежной.

Однако игнорировать эту войну нельзя. Иногда мы выигрываем незначительные битвы, а периодически – одерживаем крупные победы. Тем не менее враг все еще силен, и цена, которую мы платим, непомерно высока. Эти истории – рапорт с передовой хирурга-онколога. Я имел честь заботиться о замечательных людях и считаю это подарком судьбы.

Моя цель – поделиться бесценным опытом и отдать дань уважения всем своим пациентам, членам их семей, друзьям, знакомым и людям, сталкивающимся с онкологией. Я бесконечно уважаю вас всех.

Мы не сдаемся!

Эй, Док, не хотите со мной порыбачить?

Надежда дает возможность увидеть свет даже в кромешной тьме. Епископ

Десмонд Туту

Надежда: ожидание и уверенность в осуществлении желаемого.

История каждого из пациентов может нас чему-то научить. Одни напоминают, как важно поддерживать баланс и гармонию во всех сферах жизни: в семье, на работе и в досуге. Другие, и их большинство, демонстрируют невероятную силу духа перед лицом болезни и предстоящим лечением. Услышав печальную новость, пациенты и их близкие часто начинают о чем-то сожалеть: «Я должен был проводить больше времени с детьми», «Хотел бы я сказать отцу (матери, брату, сестре, ребенку…), что люблю его, до того, как он умер» и «Я провел всю свою жизнь на работе». Постоянно слушая эти предсказуемые, но искренние раскаяния, я понял, что не хочу жалеть о сделанном, а еще меньше – об упущенном.

На заре карьеры мне посчастливилось получить от одного из моих пациентов крайне важный урок. Больной попал в клинику, когда я только начал там работать в качестве ассистирующего профессора, сразу после окончания ординатуры по хирургической онкологии. Этот 69-летний мужчина оказался баптистским священником из маленького городка в Миссисипи. Его направил ко мне онколог-терапевт. Врач позвонил мне со словами: «Я не думаю, что вы можете что-то сделать для больного, но он все равно хочет услышать мнение хирурга». У этого пациента был рак толстой кишки, который метастазировал в печень. Само злокачественное новообразование было удалено год назад, и больной проходил курс химиотерапии по поводу крупных метастазов. К сожалению, препараты оказались неэффективны. Онколог-терапевт сказал пациенту, что тому осталось жить не более полугода, и, поскольку священник был заядлым рыбаком, доктор посоветовал ему как следует порыбачить напоследок.

Я получил два бесценных урока от больного и его жены. Во-первых, никогда не отнимайте у человека надежду, даже если с медицинской точки зрения ситуация кажется безнадежной. Во-вторых, как сказал этот пациент, помните: «хоть некоторые врачи и считают себя богами, ни один из них не Господь».

Когда я впервые увидел священника, он сидел на столе в стандартном сине-белом больничном халате. Пациент едва поднял на меня свой безжизненный пустой взгляд и почти сразу отвел глаза. На мои вопросы он отвечал монотонным и тихим голосом. Несколько раз мне даже приходилось попросить больного говорить громче. Где-то в середине нашей первой встречи его жена сказала мне, что он очень подавлен из-за безысходности ситуации. Она также сообщила, игнорируя его предупреждающий взгляд, что муж хорошо ест, но совсем не двигается. Большую часть времени он сидит в кресле или лежит в кровати. Женщина считала, что активный, общительный человек с острым умом и громким голосом, за которого она выходила замуж, словно уже умер.

После сбора анамнеза и осмотра я вышел за результатами анализов и компьютерной томографии (КТ). Когда я вернулся, больной уже был одет и сидел на стуле рядом с женой. Я сказал, что считаю возможным выполнить сложную операцию, которая будет заключаться в удалении примерно 80 % его печени. Такое вмешательство крайне рискованное, и, вероятно, пациенту потребуется переливание крови. В худшем случае, если я удалю слишком много нормальной ткани печени, оставшаяся часть не будет функционировать, и после операции может развиться смертельно опасная печеночная недостаточность. Более того, я предупредил, что даже если пациент переживет саму операцию и последующий период восстановления, не факт, что после этого опухоль не рецидивирует. Гарантировать долгую и счастливую жизнь больному в данном случае было неразумно. Я даже прибегнул к метафоре: «После этой операции печени у вас останется чуть больше, чем на сребреник, но, даст Бог, этого хватит!»

По окончании моего монолога пациент поднял глаза и снова встретился со мной взглядом. Увидев, как они изменился, я удивленно заморгал. Его взгляд заблестел и наполнился жизнью. Он спросил: «Вы считаете, что надежда есть?» Я ответил, что надежда есть всегда, пусть и небольшая. Больной буквально на глазах стал другим человеком, и его жена улыбнулась мне: «Он вернулся».

Воспрявший духом священник выпрямился, схватил меня за руку и произнес то, что я не забуду до конца жизни: «Никогда не отбирайте у людей надежду, доктор, в какой бы безнадежной ситуации они ни оказались. Только она может победить депрессию, отчаяние и смерть. Как Вы думаете, почему защитники Масады так долго продержались против превосходящих их по численности римлян? Потому что они надеялись и верили. Почему люди соглашаются на операцию? Надежда. Никогда не отказывайте в ней больным, доктор. Без надежды все мы всего лишь говорящие животные».

Этот священник из Миссисипи был сильным оратором. Будучи простым и открытым человеком, в беседе он демонстрировал свою эрудированность, образованность и богатый словарный запас. Нередко после наших разговоров я искал в словаре пару-тройку слов. Периодически мое воображение живо рисовало картину, как пациент проповедует с кафедры в своей баптистской церкви, то грозя прихожанам вечными муками ада, то обещая им искупление и спасение души.

Вдохновленный, я попрощался с этой семьей и назначил больному операцию сразу на следующей неделе. Внезапное преображение священника буквально ошеломило меня. Как и многие врачи, имеющие дело с онкологическими больными, я видел, как пациенты впадали в полное отчаяние, а затем медленно угасали. Это полностью соответствовало прогнозам докторов, которые давали таким больным не более нескольких месяцев. Иногда я видел, как пациенты умирают гораздо раньше предполагаемого срока, безвольно погрузившись в пучину темноты и отчаяния.

Слова священника звучали в моей голове всю операцию. Как я и ожидал, вмешательство оказалось крайне сложным. В печени этого крепко сложенного гиперстеника сидело четыре больших метастаза. Все они изначально находились в правой доле, но два из них уже проросли и в левую. Один из метастазов распространился вниз, на две из трех крупных вен, кровь по которым поступает из печени в нижнюю полую вену – крупный сосуд, идущий к сердцу. Чтобы полностью удалить опухоль из этих двух вен, я заменил часть стенки нижней полой вены заплатой из другого сосуда. Это был хирургический «Тур де Франс», и когда он закончился, мы с ассистентом едва смогли поздравить друг друга с проделанной колоссальной работой. Тем не менее признаю, что у меня закрадывались сомнения. Несмотря на технически правильно проведенную операцию, я не верил, что мы вылечили этого пациента. Я был обеспокоен возможностью рецидива новообразования.

«Никогда не отбирайте у людей надежду, доктор». Из меня бы получился никчемный предсказатель будущего. Я оказался совершенно неправ. Рак был побежден. Священник провел всего одну неделю в больнице, и его печень прекрасно восстановилась. Первые 5 лет он возвращался ко мне каждые 3–6 месяцев, сдавал анализы и выполнял компьютерную томографию, чтобы исключить рецидив опухоли. В течение следующих 6 лет я видел его где-то раз в год. Этот пациент наслаждался жизнью 11 лет с того момента, как ему отвели на это всего 6 месяцев. Он умер в возрасте 80 лет, так, как многие из нас предпочли бы уйти из жизни, – во сне, от инсульта. Свою последнюю проповедь он произнес с кафедры за три дня до смерти. Его рак был вылечен раз и навсегда.

Вспоминая эту историю, я понимаю, что получил еще один хороший урок. В таких замечательно сложившихся обстоятельствах пациенту осталось только избавиться от своего праведного гнева на врача, лишившего его надежды, посмеяться и двигаться дальше. Спустя 6 месяцев после операции, когда, по мнению онколога-терапевта, священник уже был должен отойти в мир иной, он приехал в первый раз. Как только я закончил проверять снимки и результаты его анализов, убедившись тем самым, что все в порядке, больной улыбнулся и попросил набрать номер того врача из Миссисипи. Я передал трубку священнику, он представлялся, а затем произнес: «Эй, док, не хотите со мной порыбачить?» Этот ритуал мы повторяли каждый его последующий визит.

Поначалу, признаюсь, мне было приятно наблюдать, как пациент раз за разом поддевает моего коллегу. Когда я передавал ему трубку, у него на лице появлялась ехидная, саркастическая, возможно даже дьявольская улыбка. Задав тот же самый вопрос, он возвращал мне телефон, расслабившись и полностью успокоившись. Затем я сам разговаривал с доктором из Миссисипи. Первые пару раз я извинялся за очевидное нарушение всех принципов деонтологии. Но, к чести врача, хочу заметить, что он признал свою ошибку. Доктор сказал, что в извинениях нет необходимости, и он заслужил эти острые, но справедливые уколы. Шли годы, и когда я в последующем брал трубку, врач смеялся и говорил, что весь коллектив с нетерпением ждал этого ежегодного звонка.

Этот онколог-терапевт как-то сказал мне, что священник научил его не отмерять отведенные пациентам годы жизни. Вместо этого он начал говорить больным и их близким, что все зависит не только от эффективности терапии, но и от воли к победе, даже у тех, кто больше не получает лечение. Мы осознали, как важно пользоваться любым возможным шансом помочь пациенту. Каждый раз необходимо созывать междисциплинарную команду и рассматривать все существующие варианты лечения. Вот это по-настоящему значимые уроки, которые священник преподал парочке упрямых докторов.

«Эй, док, не хотите со мной порыбачить?»

Герои живут среди нас

Я твердо усвоил, что отвага – это не отсутствие страха, а победа над ним. Храбрый человек – это не тот, кто не испытывает страха, а тот, кто борется с ним.

Нельсон Мандела

Отвага: способность делать то, что пугает; смелость; сила духа перед лицом боли, страха или горя.

Мы редко задумываемся, что среди нас живут люди, пережившие войну. В США о них вспоминают, как правило, только 8 мая (День Победы в Европе – дата капитуляции Германии и окончания Второй мировой войны в Европе).

Мой дедушка воевал в Европе в составе армии США вместе с двумя своими братьями. Один из них высадился на берег Нормандии в день «Д», 6 июня 1944 года. Дедушка и второй брат прибыли во Францию спустя несколько недель в составе войск союзников. Все трое сражались во Франции и в Германии, за что каждый из них получил соответствующие награды и медали. За битву в Бастоне в ходе Арденнской операции один из моих двоюродных дедушек даже был отмечен Бронзовой звездой.

Они никогда не рассказывали о своем солдатском прошлом. Лишь незадолго до смерти один из братьев моего дедушки сказал: «Я видел вещи, которые ты не сможешь даже представить. К сожалению, эти воспоминания нельзя просто так вычеркнуть». Он рассказал, что в апреле 1945 года принимал участие в освобождении пленников из Бухенвальда. Когда я видел в книгах фотографии этих истощенных и замученных евреев, я не мог поверить своим глазам. Мне кажется, что и он тоже.

Во время резидентуры по общей хирургии, часть из которой проходила в Госпитале Ветеранов, мне выпала честь познакомиться со многими из них. Я жадно впитывал истории пациентов, служивших во времена Второй мировой войны, в Корее и во Вьетнаме, тем самым узнавая ход событий с точки зрения непосредственных участников. Некоторые обсуждали эту тему не слишком охотно, другие выдавали историю за историей. Работая хирургом-онкологом, я продолжаю сталкиваться с ветеранами войны и их семьями. Всегда страшно тревожить эмоциональные воспоминания таких пациентов, но, задавая тактичные вопросы, можно услышать самые необычные истории.

Одну из них я узнал от скромного джентльмена, которого мне посчастливилось лечить в конце 1990-х годов. Онколог-терапевт направил его ко мне, когда единственные доступные на то время химиотерапевтические средства оказались неэффективны против двадцати печеночных метастазов колоректального рака. Тогда у нас не было современных препаратов, которые на сегодняшний день используются при лечении пациентов с раком кишки IV стадии. Этот пациент был направлен ко мне для установки насоса для печеночной внутриартериальной химиотерапии, через который лекарство поступает непосредственно к метастазам (для интересующихся этот метод лечения подробно описан ниже, в Приложении).

Онколог-терапевт подчеркнул, что этого неунывающего и успешного человека уважали и любили в обществе. Когда больной прибыл в госпиталь вместе с женой и дочерью, я вышел их встретить. Сам пациент оказался худощавым 70-летним мужчиной с крепким рукопожатием и живым взглядом. Его голубые глаза смотрели прямо на меня, что поначалу даже нервировало. Услышав акцент пациента, я поинтересовался, откуда он родом. Как оказалось, он вырос в Голландии и иммигрировал в США вскоре после окончания Второй мировой войны.

Я начал задавать пациенту стандартные вопросы об анамнезе заболевания. До того, как ему поставили диагноз колоректального рака, он побывал в больнице лишь единожды. На вопрос: «Когда именно?», мужчина тихо ответил: «В 1944 году». Когда я спросил о причине госпитализации, дочь, опередив отца, выпалила: «Потому что он герой войны!» Больной заметно покраснел и сразу шикнул на дочь. Но было слишком поздно. Я сразу же попросил его рассказать о своем участии во Второй мировой войне, и услышал удивительнейшую историю.

Во время войны мой пациент и его семья состояли в голландском Сопротивлении. Его родители, рискуя жизнью, укрывали беженцев из нацистской Германии. Больной вспоминал, что в ложных комнатах или проходах их дома всегда находилось от двух до четырех членов еврейских семей. Однако они с братом хотели бороться с притеснениями и несправедливостью еще активнее.

В конце 1944 года в депо под Роттердамом, недалеко от дома моего теперешнего пациента, стояли немецкие поезда с боеприпасами. Чтобы помешать этому оружию попасть обратно в Германию, он привел туда группу бойцов Сопротивления. Мой пациент, его брат и еще четыре товарища каким-то чудом проползли под забором и ускользнули от охранников. Когда они подошли к одному из вагонов, дверь на удивление оказалась открыта. Весь вагон был забит взрывчаткой и артиллерийскими снарядами. Они полили их бензином и подожгли, а затем «побежали так, как будто сам дьявол за нами гнался». Через метров сто их обнаружили немецкие охранники и открыли огонь. «Все демоны разом вырвались из ада!», вспоминал больной. Вагон взорвался, сбив всех бойцов Сопротивления с ног. Затем взрывы начали раздаваться по всему депо.

Поднявшись на ноги, бойцы начали искать путь к спасению. Они запрыгнули прямо на движущийся состав, который выезжал из депо. К сожалению, этот поезд проезжал мимо поста охраны. Солдаты снова открыли огонь. Пули попали моему пациенту в плечо и ногу. Его брату и еще одному бойцу повезло меньше – они погибли.

Солдаты начали преследовать оставшихся. Вдруг мой пациент заметил, что по соседнему пути к ним приближается другой поезд. Не раздумывая ни минуты, он перепрыгнул с одного движущегося состава на другой. Несмотря на полученные раны, всем оставшимся в живых удалось бежать. Моего пациента ненадолго госпитализировали, но после выздоровления он вместе с товарищами продолжил сражаться вместе с французским Сопротивлением и войсками союзников.

Я слушал эту удивительную историю, впечатленный, помимо всего прочего, ее простым и скромным изложением. Этот замечательный рассказ о героизме людей того времени запомнился мне на долгие годы. Я спросил, был ли больной награжден за свой подвиг. Его жена показала мне папку с фотографиями, на которых было запечатлено награждение мужчины орденом Почетного легиона в 1946 году самим Шарлем де Голлем. В папке также был документ с описанием всего рейда по уничтожению крупной партии оружия в железнодорожном депо.

Я перечитывал отчет, ошеломленный тем фактом, что этот скромный, тихий человек был настоящим героем. Я никогда бы не сказал, что он вместе со всей своей семьей рисковал жизнью, чтобы помочь людям бежать из Германии. Смелая атака на гарнизон хорошо вооруженных солдат – не это ли истинная храбрость?

Мужество понадобилось пациенту и в борьбе с раком. Представьте себе операцию, в ходе которой справа чуть ниже ребер выполняется разрез длиной 15–20 см, затем удаляется желчный пузырь, в печеночную артерию вставляется катетер, а под кожу в правой нижней части живота имплантируется примерно килограммовое металлическое устройство размером с хоккейную шайбу. Я подробно рассказал больному ход вмешательства, объяснил возможные риски, и он без колебаний сказал: «Давайте сделаем это, доктор. У меня еще осталось много дел!» Я прооперировал его на следующей неделе, а через 3 дня его выписали.

После 6 месяцев печеночной внутриартериальной химиотерапии метастазы в печени пациента уменьшились на 80 %. К сожалению, еще через 2 месяца в его печени возник воспалительный процесс, спровоцированный препаратами, и я ему сообщил, что мы не можем больше продолжать лечение.

Больной принял эту информацию в своей обычной манере, стойко и спокойно. Он сказал, что будет просто жить и наслаждаться жизнью все оставшееся ему время. В течение еще 30 месяцев во время каждого визита я видел, что мужчина сохранил свой оптимизм, признательность и благодарность судьбе. Когда мы в последний раз встретились в госпитале, он произнес запоминающуюся фразу: «Я счастливый человек, доктор. Я прожил долгую и продуктивную жизнь, и у меня есть прекрасная семья. На что же мне жаловаться?»

Во время визитов пациента мы много беседовали о Второй мировой войне. Он признался, что часто вспоминает людей, которых он не смог спасти, тех, кому не удалось помочь. Меня поразила история жизни этого больного. Несмотря на тяжелейшие обстоятельства, он продемонстрировал мужество, решимость поступать по совести и спасать людей, сражаясь с теми, кто их угнетал. Не менее храбро и достойно боролся он со своей болезнью.

Мне действительно повезло, что я могу каждый день помогать людям и слышать истории их жизней. Я благодарен судьбе за возможность позаботиться об этом человеке и о многих других ветеранах, которые изменили мир.

Приложение

Вплоть до начала нового тысячелетия вариантов химиотерапии колоректального рака было немного. Пациентам с IV стадией данного заболевания, то есть с метастазами в печень или легкие, обычно назначали 5-фторурацил (5-ФУ) и лейковорин. Лечение этими препаратами крайне незначительно влияло на показатели долгосрочной выживаемости у большинства больных, так как выраженный ответ злокачественной опухоли на них наблюдался редко.

У некоторых пациентов колоректальный рак метастазирует только в печень. При гистологическом исследовании удаленной кишки у этих больных комплексы опухоли также могут быть обнаружены в лимфатических узлах, но если в дальнейшем поражается только печень, то удаление из нее метастазов может позволить полностью излечить больного.

К сожалению, у большинства пациентов метастазов в печени оказывается слишком много или они располагаются слишком близко к важным кровеносным сосудам или желчным протокам, поэтому операция небезопасна. На протяжении долгих лет я принимал участие в исследовании других видов лечения, которые бы позволили напрямую уничтожать печеночные метастазы без хирургического вмешательства.

Печень – мой любимый орган в теле человека по многим причинам. Одна из них – это ее необычное «двойное» кровоснабжение. Печень получает богатую кислородом кровь из сердца по печеночной артерии и венозную кровь с питательными и лекарственными средствами из воротной вены. Все, что мы едим, пьем или принимаем в виде таблеток и микстур, всасывается из нашего желудочно-кишечного тракта в мелкие вены, которые сливаются в более крупные сосуды. Их можно сравнить с ветками дерева, которые в итоге образуют единый большой «ствол» – воротную вену. Таким образом, вся переваренная пища, лекарства и другие химические вещества в конечном итоге проходят именно через печень.

Несмотря на особенности кровоснабжения, когда дело касается рака, печень похожа на любой другой орган. Злокачественное новообразование, будь то первичный рак или метастаз, выживает в органе за счет ангиогенеза – образования новых сосудов, кровь в которые поступает из артерий, питающих сам орган. При раке толстой кишки метастазы в печени кровоснабжаются за счет печеночной артерии, в то время как нормальная ткань печени получает кровь главным образом из воротной вены и лишь небольшую долю – из печеночной артерии. Онкологи расценили эту особенность как возможность введения препаратов через печеночную артерию непосредственно в метастазы. Одним из подобных методов лечения, который стал достаточно популярен в 1980–1990-х годах, является печеночная внутриартериальная химиотерапия.

Хирурги всегда должны помнить, что при удалении метастазов из печени необходимо оставлять достаточное количество здоровой ткани. Она должна будет выполнять все функции органа, пока тот регенерирует. Печень – единственный орган в нашем теле, который может восстановиться после удаления большей его части. Абсолютно очевидно, что об этом знали еще древние греки. Вспомните миф о Прометее. Он был наказан богами Олимпа за то, что подарил человечеству огонь. Прометея приковали к скале, чтобы каждый день к нему прилетал орел и склевывал его печень. За ночь она отрастала, и на следующий день муки Прометея повторялись. К сожалению, человеческая печень не может вырасти за один день. Ее регенерация занимает от 6 до 8 недель.

Хорошие новости, плохие новости

Цена успеха – это тяжелая работа, преданность делу и решимость отдать все лучшее в себе достижению цели, независимо от того, одержим мы победу или потерпим поражение.

Винс Ломбарди

Решимость: целеустремленность, твердое намерение достичь желаемого.

Мне, как хирургу-онкологу, выпала уникальная возможность понаблюдать за больными в течение многих лет после операции. Их последующие визиты напоминают мне сцены из старой субботней программы Wide World of Sports, которую я смотрел в детстве. Пациенты, которые слышат хорошие новости, похожи в этот момент на спортсменов, первыми пересекающих финишную линию. Речь идет о больных, которые узнают, что их новообразование можно удалить, или о пациентах, чьи анализы показывают, что опухоль не рецидивировала после лечения. Некоторые больные считают, что «победили» рак, если через 5 лет после операции или химиотерапии симптомы заболевания не возвращаются. Ах, если бы это всегда было правдой! В отличие от этого, сцена «поражения», например, когда прыгун в воду, срываясь, падает с трамплина, ассоциируется с пациентом и его близкими, которые впадают в депрессию после плохих новостей.

Я бы никогда не стал играть в покер на деньги, ведь я абсолютно не умею блефовать. Все новости пациенты могут прочесть прямо на моем лице. Когда их анализы говорят в пользу безрецидивного течения, я обращаюсь к ним с сияющей улыбкой. Остальная часть визита превращается во что-то среднее между стандартным медицинским осмотром и светской беседой. Я интересуюсь благополучием их детей, внуков, родителей, друзей и дальних родственников. Мы обсуждаем домашних животных, садоводство, путешествия и другие важные моменты из жизни пациентов. Больные часто приносят фотографии своих детей и внуков или же мест, где они успели побывать с момента последнего визита. Иногда они просят медицинского совета по поводу, совершенно не связанному с первоначальным диагнозом. Больные даже бывают осведомлены и о некоторых аспектах моей жизни. Они интересуются успехами команд по футболу, которые я тренировал, делами моего сына и дочери (оба окончили колледж и строят успешную карьеру, спасибо), и спрашивают, купил ли я уже себе настоящий феррари вместо фирменного шнурка для бейджа (я, конечно, фанат Формулы-1, но пока не езжу на спорткаре).

С другой стороны, сами пациенты, их семьи и мои коллеги говорят, что я абсолютно серьезен, когда несу плохую весть. Никакой легкомысленной болтовни или обсуждений семейных торжеств. Нервные, полные надежд улыбки на лицах больных и их близких тают на глазах, когда я формально зачитываю результаты анализов. Фридриху Ницше, беспощадному отцу пессимизма, приписывают афоризм: «Надежда – худшее из зол, ибо она продлевает мучения». К счастью, он не лечил длительно болеющих людей.

Когда я задумываюсь о том, как правильно сообщить новость тому или иному онкологическому пациенту, на ум приходит одна история. Это рассказ о жене заслуженного профессора-инженера, который работал в одном из престижных университетов США. У миссис Профессор в центре печени выросло новообразование размером с грейпфрут – эпителиоидная гемангиоэндотелиома – редкая злокачественная опухоль, берущая начало в сосудах. В нескольких больницах онкологи-хирурги сообщили больной, что такое новообразование неоперабельно и, если повезет, жить ей осталось около года.

Профессор связался со мной, и я осмотрел его жену, а затем оценил все имеющиеся снимки. Злокачественная опухоль оказалась в крайне неудачном месте. Она оплетала две из трех крупных вен, по которым кровь из печени оттекает в нижнюю полую вену, и, более того, частично примыкала к третьей. Я понимал, что должен сохранить хотя бы одну из этих вен, чтобы не выключить кровоток. Я заказал еще пару снимков с высоким разрешением и обнаружил, что новообразование окружено очень толстой фиброзной капсулой.

Я сообщил миссис Профессор и ее мужу, что операция возможна, но технически вмешательство будет крайне сложным и поэтому опасным. Внезапно эта угрюмая, замкнутая и постоянно рыдающая дама решительно подняла взгляд и произнесла: «Если есть шанс, я хочу им воспользоваться! Я намерена бороться и ни в коем случае не собираюсь опускать руки!»

На следующей неделе я удалил всю левую долю и часть правой доли печени пациентки. Мне удалось аккуратно отсепарировать капсулу новообразования от третьей печеночной вены. Операция прошла успешно, и миссис Профессор восстановилась в течение следующих нескольких недель. Ее муж, очевидно, кое-что знал о научных исследованиях, статистике и теории вероятности. Он разослал довольно резкие письма хирургам из других больниц. В них профессор проанализировал их ошибочные прогнозы касательно его жены с точки зрения статистики. Он наглядно продемонстрировал, что невозможно предсказать событие для какого-либо конкретного человека, основываясь на среднем значении или на диапазоне в несколько стандартных ошибок от него. Говоря простым языком, прогноз для больного обычно рассчитывается с учетом данных о продолжительности жизни большого количества пациентов с тем же диагнозом. Некоторые люди живут значительно меньше, иные – намного дольше. Профессор пришел к выводу, что их прогнозы были, мягко говоря, несовершенными, учитывая, что я успешно удалил опухоль (да, он указал в письмах и этот факт). В итоге в течение следующего года на всех медицинских конференциях и собраниях эти хирурги вели себя со мной крайне холодно.

После операции миссис Профессор приезжала на осмотр раз в четыре месяца, и я с неизменной улыбкой сообщал ей, что все хорошо. Но через 3,5 года после операции ситуация, к сожалению, ухудшилась. Увидев мое лицо, профессор охнул, а его жена тут же помрачнела и спросила: «Что случилось?» Я сообщил, что в ее печени и легких появились новые маленькие опухоли. Пацентка не поняла, как это возможно, ведь она чувствовала себя так хорошо все это время. Я объяснил, что небольшие опухоли часто возникают бессимптомно. Я потратил почти час, чтобы ответить на шквал вопросов от профессора и его жены. Они, тем или иным способом, просили меня предсказать будущее пациентки. Я неоднократно повторял, что рецидивирование – это плохой прогностический признак и что эпителиоидная гемангиоэндотелиома, как правило, довольно устойчива к химиотерапии. Миссис Профессор заявила, что ее не интересует химиотерапия, как и другие виды лечения, которые могут снизить качество ее жизни.

Наконец со слезами на глазах пациентка спросила меня: «Значит ли это, что мы больше не увидимся?» Я сразу же ее успокоил, что визиты никто не отменяет. С моей точки зрения, работа онколога заключается в поддержке и уходе за больными до самого конца, даже если наши методы лечения не могут полностью побороть злокачественную опухоль. Я также подчеркнул, что уважаю ее решение отказаться от химиотерапии и готов ей помогать в любое время дня и ночи. Миссис Профессор слабо улыбнулась и сказала, что рада возможности обратиться ко мне или к моим коллегам при появлении каких-либо симптомов, неприятных ощущений или других проблем. Я организовал пациентке консультационные визиты к специалистам по паллиативной помощи и продолжал встречаться с этой семьей каждые 3 месяца в течение еще одного года.

Приблизительно через 14 месяцев после рецидива профессор позвонил мне и сообщил, что его жена быстро угасает и мы вряд ли увидимся вновь. Через месяц я получил о него крайне эмоциональное письмо. В нем оказался некролог миссис Профессор из местной газеты. Он содержал впечатляющий перечень достижений и интересов больной, которые она сохраняла до самого последнего дня. К письму прилагалась небольшая открытка, которую миссис Профессор нарисовала специально для меня, и записка, в которой пациентка благодарила за надежду, подаренную ей во время первого визита. Я никогда не забуду эту фразу: «Беседуя с другими докторами, я чувствовала себя отвергнутой, разбитой и брошенной. Они как будто увольняли или списывали меня со счетов, потому что не могли прооперировать опухоль. Моя надежда практически умерла». Далее следовали слова благодарности за подаренные годы жизни, ведь она смогла напоследок попутешествовать с мужем, провести время с друзьями и завершить важные для нее дела. Да простит меня Фридрих Ницше и его последователи, но смерть надежды гораздо худшее мучение, чем ее наличие.

Как сообщать, так и слышать плохие новости – крайне трудная задача для любого врача. Это сложно и для самого пациента, и для его близких людей, и для всего медперсонала. Все мы люди и имеем право выражать свои эмоции. Однако сообщать плохие новости необходимо с сочувствием и заботой. Пациенты должны знать, что их ждет долгая и жесткая борьба с раком, которую они в конечном итоге проиграют. Тем не менее им важно услышать, что врачи и весь медперсонал станут на их сторону и будут сражаться вместе с ними до самого конца.

Одну вещь я усвоил в самом начале своей карьеры – пациенты боятся, что врачи их бросят, когда не смогут больше вмешаться в течение заболевания. Вспомните слова миссис Профессор: «Беседуя с другими докторами, я чувствовала себя отвергнутой, разбитой и брошенной. Они как будто увольняли или списывали меня со счетов, потому что не могли прооперировать опухоль». Независимо от результата, мы должны стоять в этой битве бок о бок с пациентами, даря им надежду, сострадание и уверенность, что мы их не бросим до самого конца.

Нарочно не придумаешь

Как только мы начинаем верить в себя, мы можем осмелиться на любопытство, удивление, спонтанный восторг или на любое другое проявление человеческого духа.

Эдвард Каммингс

Восхищение: чувство изумления и трепета, вызванное чем-то красивым, необычным или незнакомым.

Я с нетерпением ждал визита своего 70-летнего пациента. По моим прогнозам, он должен был пережить пятилетний рубеж после резекции опухоли Клацкина, что в моей практике случилось бы впервые. Опухоль Клацкина – это холангиокарцинома, единственная особенность которой заключается в ее локализации. Доктор Клацкин впервые описал холангиокарциному у нижней поверхности печени, где правый и левый желчный проток сливаются в единый ствол, что обеспечивает отток желчи в кишечник. Желчь расщепляет многие пищевые продукты, особенно если они богаты белками и жирами. В большинстве случаев пациенты обращаются к врачу, когда их кожа и склеры меняют привычную окраску и становятся желтыми. Это происходит из-за нарушения оттока желчи по желчным протокам, которые блокированы опухолью. В итоге желчь попадает обратно в печень, уровень билирубина в крови повышается, и человек желтеет.

Это состояние – желтуха – развилось и у вышеупомянутого джентльмена. В ходе обследования у него было выявлено небольшое новообразование, блокирующее оба желчных протока. Опухоль росла вверх по левому желчному протоку, по направлению к печени, поэтому я удалил больному всю ее левую долю и нижнюю часть правой. Чтобы обеспечить радикальность хирургического вмешательства, мне пришлось удалить наружный желчный проток, проходивший кзади от опухоли, и заднюю часть печени, которая называется «хвостатой долей». В конце операции я подвел петлю тонкой кишки к нижней поверхности печени, а оставшийся правый желчный проток вшил непосредственно в кишечник. Это позволило сохранить нормальный отток желчи от оставшейся печени.

Всю свою жизнь мой пациент усердно трудился на собственной ферме. Этот подтянутый и жилистый мужчина замечательно восстановился после операции. После резекции опухоли Клацкина редко кому удается протянуть даже несколько лет, поскольку этот рак достаточно часто рецидивирует. Тем не менее все последующие визиты этого джентльмена проходили крайне успешно.

Заглянув в расписание, я с нетерпением ждал очередной встречи с пациентом, чтобы поздравить его с преодолением пятилетнего рубежа. Однако за две недели до нашей встречи мне позвонила его дочь и сообщила о смерти отца. Я не мог в это поверить; 6 месяцев назад с пациентом все было в порядке! Он казался бодрым и активным и ни на что не жаловался. Я начал переживать, что пропустил рецидив опухоли на снимках. Тем не менее нельзя было исключать возможность развития инфаркта или инсульта, все же пациент был немолод.

После соболезнований я поинтересовался у дочери, как умер ее отец. В ответ мне рассказали непостижимую уму историю. За два дня до смерти больной, как обычно, работал на ферме. На поле он заметил одинокого быка. По понятным только ему причинам пациент решил изобразить матадора. На глазах у других работников он перелез через забор, снял пиджак и начал дразнить быка. Тот боднул мужчину в ногу, повредив ему крупные сосуды: бедренную артерию и вену. Больной умер от кровопотери. «Работники канцер-регистра не поверят», – подумал я.

Перед выпиской я всегда инструктирую своих пациентов, что можно и чего нельзя делать в течение как минимум 6 недель после операции на печени или поджелудочной железе. Я настойчиво рекомендую им прогуливаться 2–3 раза в день, придерживаться диеты с высоким содержанием белка (особенно после резекции печени, чтобы она могла регенерировать), пить много воды, чтобы не допустить обезвоживания организма, и избегать тяжелых физических нагрузок, то есть не толкать, не тянуть, не перемещать и не поднимать ничего тяжелее 10 килограмм. Последнее ограничение позволяет зажить мышцам брюшной стенки и препятствует образованию грыжи. Если в мышцах есть отверстие, то под давлением брюшной полости туда могут выпасть петли кишечника или какой-либо другой орган. Таким же образом формируется более распространенная паховая грыжа.

Однажды мне позвонила жена одного из пациентов. Четыре недели назад он перенес операцию по удалению метастазов рака толстой кишки вместе с правой долей печени. Я поднял трубку и поинтересовался, что случилось. С тяжелым техасским акцентом она сообщила, что мой «идиот-подопечный» поранился. Прежде чем я смог произнести хоть слово, она прикрыла рукой трубку и заорала: «Ну-ка иди сюда и расскажи доктору Кёрли, что ты сделал!»

Через пару минут я услышал голос пациента: «Привет, Док». На заднем плане его жена все еще кричала, чтобы он немедля все рассказал.

– Помнишь, Док, ты запретил мне тяжелые физические нагрузки?

– Конечно, – ответил я.

– Ну так вот, я немного поработал по хозяйству, – сказал он вызывающе.

На фоне опять раздались крики жены пациента: «Нет уж, рассказывай все до конца!»

После достаточно длинной паузы пациент внезапно сказал, что в моих инструкциях не было ни слова о самоходных газонокосилках. Он продолжил, что весь его двор (1,5 гектара!) зарос травой, которая сама себя не пострижет, а запустить самоходную газонокосилку не требует особых физических усилий. Вся эта история начала меня настораживать.

– Я понял, вы косили траву самоходной газонокосилкой. Что произошло дальше? – спросил я.

К счастью, этот разговор происходил по телефону, поэтому ни больной, ни его жена не увидели выражение моего лица, когда я услышал: «Я решил проехаться на ее заднем колесе».

Такого я еще не слышал. В детстве я проделывал это на велосипеде и видел подобные трюки на мотоциклах. Но газонокосилка? В полном изумлении я слушал дальше.

– Короче говоря, Док, я упал, и когда приземлился, на животе появилась выпуклость. Я думаю, что у меня грыжа, – подвел итог мой пациент.

Мне едва удалось сохранить спокойный и уважительный тон и ответить, не засмеявшись. Я попросил пациента прийти ко мне в тот же день. Конечно же, мистер Трюкач повредил все послеоперационные швы на мышцах передней брюшной стенки. Между его кишкой и внешним миром осталась лишь тонкая полоска кожи.

– Невероятно. Вы только что изобрели новое послеоперационное осложнение, – сообщил я пациенту, качая головой.

Его приключение на газонокосилке закончилось в операционной, где мне пришлось заново сшивать всю рану. Теперь в моих инструкциях для больных появился новый пункт: «Нельзя кататься на заднем колесе любого транспортного средства, особенно на самоходной газонокосилке!»

Помимо вышеперечисленных рекомендаций, я прошу больных избегать употребления алкоголя в течение 6–8 недель после резекции печени, чтобы она могла нормально восстановиться. Для одного из моих пациентов этот пункт оказался особенно проблематичным. Во время предоперационного осмотра я узнал, что он работает на производстве пива. Будни мужчина проводит в офисе, но каждые выходные его приглашают в разные штаты судить региональные или национальные соревнования. Я объяснил, почему я настаиваю на отказе от алкоголя, и больной согласился со мной, хоть и неохотно. Как обычно и случается, продержался он недолго. Через 5 недель после операции пациент позвонил и сообщил, что ему выпала особая честь: его пригласили судьей на международный фестиваль в Мюнхен и пообещали оплатить все расходы на это путешествие. Даже моих скудных познаний хватает, чтобы признать, что баварский пивной фестиваль – это что-то вроде Кубка мира по дегустации пива, поэтому я разрешил больному участвовать с одним условием. Пациент пообещал не выпивать больше одного стаканчика пива в день.

Через 3 дня я получил электронное письмо с фотографией больного в обнимку с так называемым «бокалом» пива. В этот «стаканчик» можно было легко нырнуть с головой и плечами. Технически пациент не нарушил мое условие, и видели бы вы его довольную физиономию! Эта история постоянно напоминает мне, как важно оговаривать каждую мелочь. В итоге во время инструктажа пациентов я всегда указываю разрешенные порции еды и напитков в граммах.

Я провожу операции не только на печени. Сфера моей деятельности – это хирургические вмешательства на всем протяжении желудочно-кишечного тракта, от желудка до прямой кишки и заднего прохода. Я до сих пор вспоминаю одного из своих больных – известного адвоката, здорового и активного мужчину, у которого развился рак прямой кишки. Он обратился к врачу с жалобами на кровь в стуле. При пальцевом ректальном исследовании у мужчины было выявлено новообразование. Пациенту выполнили колоноскопию и взяли биопсию из плоской опухоли, располагавшейся на 5 см выше заднего прохода. После гистологического исследования был выставлен диагноз аденокарциномы. Пациент обратился к хирургу, который рекомендовал полное удаление нижней части толстой кишки, всей прямой кишки и заднего прохода. Такая операция называется брюшно-промежностной резекцией. Удаление прямой кишки требует выведения на брюшную стенку постоянной колостомы, что не понравится ни одному больному. Мой пациент-адвокат, которому было немного за пятьдесят, просто не мог принять, что его активному образу жизни наступит конец. В итоге он пришел ко мне за вторым мнением.

Мы обсудили с ним другую терапевтическую возможность: курс внутривенной низкодозовой химиотерапии в сочетании с облучением. Химиолучевое лечение проводилось каждый будний день в течение 5 недель. По завершении курса опухоль значительно уменьшилась в размерах. Затем я предложил пациенту операцию. Я рассказал больному и его жене, что теперь с вероятностью в 80 % можно выполнить низкую переднюю резекцию (НПР). В ходе этой операции удаляется большая часть прямой кишки, сигмовидная кишка и все регионарные лимфатические узлы. Тем не менее после вмешательства будет сохранен мышечный сфинктер, что позволяет пациенту контролировать акт дефекации. Я мог бы наложить анастомоз между левой половиной толстой кишки и оставшейся частью прямой кишки. Поскольку последняя в течение 5 недель подвергалась облучению, кишке может понадобиться 6–8 недель для заживления. Чтобы разгрузить анастомоз, я бы временно вывел на переднюю брюшную стенку небольшую петлю тонкой кишки, лишь на указанный период. В худшем случае (злосчастные 20 %!) в культе прямой кишки все еще могла оставаться опухоль. Тогда мне пришлось бы удалить ее полностью, а моему пациенту потребовалась бы постоянная колостома.

Он не пришел в восторг от такой возможности и начал торговаться со мной, чтобы, цитирую, «спасти свой зад». Я твердо оставался на своем – согласно теоретически обоснованным и проверенным на практике онкологическим принципам, необходимо удалять всю злокачественую опухоль, даже если это подразумевает БПЭ. Жена больного сразу приняла мою сторону. Через полчаса мне удалось убедить и самого пациента-адвоката. Больной вздохнул, покачал головой, но согласился с тем, что при необходимости я полностью удалю ему прямую кишку. Уже после подписания пациентом информированного согласия его жена рассмешила нас обоих, заявив: «Не переживай, он сделает все возможное, чтобы спасти твой зад».

Непосредственно перед самим вмешательством мне передали просьбу срочно позвонить в операционную. Медсестра захихикала в трубку и сказала: «Вам нужно кое-что увидеть, доктор». Мне это показалось странным. Когда я вошел, пациент посмотрел на меня, затем на медсестру и скомандовал: «Давай». Она стянула с него простыню. На животе пациента большими черными буквами было написано «Спасите задницу»!

Я был готов к такому повороту. Хирургическая маска спрятала улыбку, с которой я ответил: «Большинство людей считает, что все адвокаты ведут себя как задницы. Мне спасти ваш анатомический орган или Вас самого, представителя этой благородной профессии?»

Когда смех в операционной утих, я жестами показал анестезиологу, что можно начинать. Перед тем как наркоз окончательно подействовал, пациент все время повторял свою просьбу.

У этой сказки оказался счастливый конец: НПЭ с наложением временной илеостомы прошла успешно. Когда моего все еще храпящего пациента увезли в палату, я вышел поговорить с его женой. Она лукаво улыбнулась и спросила, было ли ее послание разборчиво написано. Я отметил ее прекрасный почерк, а затем пересказал наш диалог в операционной. Она смеялась до слез и бесконечно благодарила меня за спасение «этой задницы». Эта парочка запомнится мне надолго!

Через 6 недель после операции я закрыл илеостому, и работа желудочно-кишечного тракта пациента полностью нормализовалась. Я рад вам сообщить, что эта задница, то есть, конечно, адвокат, все еще жив, здоров и уже 16 лет не вспоминает о раке.

Homo sapiens, мы такой забавный вид. И как нами можно не восхищаться?

Такая возможность выпадает не каждый день

Часть I

Единственное, что может спасти человечество, – это сотрудничество.

Бертран Рассел

Сотрудничество: совместные усилия по достижению единой цели.

Спустя 8 месяцев после окончания резидентуры, когда я еще был совсем новичком на кафедре хирургической онкологии, пришло время для ежегодного заседания нашего Общества. Как самого младшего, меня оставили присматривать за пациентами и «в целом быть начеку». В первый же день заседания мне позвонил заведующий. Он забыл, что согласился принять группу итальянских хирургов, которые хотели посетить наше учреждение до начала основных мероприятий. Я спросил, когда они прибудут, на что услышал: «Они уже в моем кабинете».

Я сразу направился туда и встретил хирурга-онколога из Генуи и восемь молодых интернов из разных медицинских учреждений Италии. За обсуждением различных методов лечения рака мы провели в конференц-зале чуть более часа. Затем я повел их в операционную. Все девять хирургов переоделись и попытались занять местечко поудобнее, откуда было бы лучше видно, как я выполняю две резекции печени. После этого мы вернулись в конференц-зал. Еще час я отвечал на вопросы, затем мы поблагодарили друг друга, обменялись визитками и распрощались. Я подумал про себя: «Это был приятный опыт», и решил, что итальянская история окончена.

Через 3 месяца мне поступает звонок из Италии. Я был слегка удивлен, когда услышал одного из тех молодых хирургов, с которыми познакомился несколько месяцев назад. Он сообщил, что организовывает мультидисциплинарную конференцию по онкологическим заболеваниям желудочно-кишечного тракта в институте на юге Италии, и предложил мне выступить на ней с двумя лекциями. Максимально спокойным голосом я ответил: «Позвольте мне проверить свой график». Я положил телефонную трубку и примерно 10–12 секунд усердно стучал по клавишам на клавиатуре. С чувством выполненного долга я опять взял трубку и, едва сдерживая волнение, сказал: «Да-да, я думаю, что смогу поучаствовать». Мне отправили темы лекций и билеты, и через 4 месяца я вылетел в Неаполь. Это была моя первая поездка в Италию.

В аэропорту меня встретил тот же молодой хирург. Я плохо сплю в самолетах, поэтому после ночного трансатлантического перелета чувствовал себя слегка уставшим. По дороге в отель всю сонливость как рукой сняло. После третьего красного сигнала светофора, на который мы промчались под звуки клаксонов машин, я спросил у коллеги: «Неужели в Италии никто не останавливается на светофоре?» В ответ мне объяснили: «В Неаполе красный свет – всего лишь рекомендация». В отель я приехал окончательно проснувшимся и бодрым. Марио Андретти, или Франческо, предупредил, что заедет за мной на ужин, а на следующее утро отвезет меня в Национальный онкологический институт имени Дж. Паскале (G. Pascale Istituto Nazionale di Tumori). Я с ужасом осознал перспективу дальнейших поездок с этим молодым маньяком. К счастью, дорога на ужин была очень короткой, и меня угостили великолепнейшей неаполитанской пиццей. Зато утренняя поездка в институт оказалась еще более экстремальной, чем обе предыдущие, и большую ее часть я провел, вцепившись в ручку двери в полном ужасе. Позже, посетив другие итальянские города, я узнал от коллег из других регионов, что даже их пугает вождение в Неаполе. Это немного утешило мое самолюбие.

Меня пригласили выступить с двумя лекциями в итальянском Национальном онкологическом центре в первый же год работы на кафедре хирургической онкологии. Это была огромная честь, и, конечно же, я слегка нервничал. Но полученный опыт стоил всех переживаний. Приглашающая сторона провела мне экскурсию по больнице, и я отметил невероятное количество пациентов со злокачественными опухолями печени. В то время я как раз проводил научные и клинические исследования по этой теме. Заинтригованный, я побеседовал с хирургами, онкологами-терапевтами и эпидемиологами и узнал, что в Южной Италии достаточно распространен гепатит С. Я был буквально ошарашен, когда услышал, сколько случаев в год проходит только в этом регионе. Эпидемиологи сообщили, что, согласно итальянскому законодательству, пациенты с потенциально заразными инфекционными заболеваниями, включая гепатит B и C, ВИЧ или туберкулез, обязаны ежегодно проходить обследование в государственном учреждении здравоохранения. А весь этот регион обслуживался одной больницей, поэтому цифры были невероятно высоки.

Эврика! При хронических гепатитах В и С риск рака печени значительно растет. Я поинтересовался у итальянских коллег, проводят ли они какой-либо онкологический скрининг у таких пациентов. Ответ был отрицательным.

После выступления на конференции с двумя лекциями я полтора дня общался с врачами из государственной больницы. Для меня открылась неожиданная возможность провести клиническое испытание по скринингу рака печени у пациентов из группы высокого риска. Я хотел понять, можно ли диагностировать это заболевание на более ранней и потенциально излечимой бессимптомной стадии, так как клинические проявления рака печени (боль, потеря веса или желтуха) развиваются уже при значительном поражении данного органа. Вместе с онкологами и эпидемиологами мы разработали протокол скрининга пациентов, инфицированных вирусом гепатита В или С, а в 1992 году запустили исследование. По всей больнице Котуньо висели плакаты с информацией для пациентов с хроническими гепатитами. В них было указано, что мы должны выполнить анализ крови, определить уровень альфа-фетопротеина в сыворотке и провести трансабдоминальное ультразвуковое исследование, чтобы исключить наличие у них рака печени. Нашей первоначальной целью было обследовать тысячу пациентов в течение последующих 3 лет. Невероятно, но каждому пациенту с гепатитом В или С в больнице Котуньо уже во время первичного обследования выполнялась биопсия печени. Это обеспечило нас бесценными гистологическими данными.

В итоге программа длилась с 1992 по 2006 год. За это время мы сделали гораздо больше, чем планировалось изначально. Скринингом было охвачено более 22 500 больных с хроническими гепатитами B и C[1]. Следует отметить, что пациенты со злокачественными опухолями печени обычно не подлежат ни трансплантации печени, ни удалению (резекции либо термической абляции) их новообразований. Причиной этому служит в большинстве случаев поздняя диагностика рака, когда опухоль уже невозможно удалить радикально. Именно поэтому вышеописанные операции выполняются менее чем у 10 % больных. Даже среди них через 5 лет после вмешательства в живых остается только половина. Средний показатель выживаемости неоперабельных больных составляет от 6 до 18 месяцев. Основная цель нашего исследования заключалась в ускорении диагностики рака печени у пациентов с хроническими гепатитами, ведь на ранней стадии рака хирургическое вмешательство еще возможно.

Мы до сих пор изучаем многочисленные факты, полученные в ходе скрининга. Во-первых, мы смогли диагностировать бессимптомный рак печени на I или на II стадии почти у 70 % пациентов. Такие небольшие новообразования еще не проникают в крупные кровеносные сосуды печени, поэтому их еще можно удалить радикально. В результате некоторым из наших больных удалось обеспечить долгосрочную выживаемость.

Во-вторых, мы посчитали, что рак печени развился приблизительно у 20 % из обследованных пациентов. По результатам первичной биопсии печени всем этим больным был выставлен диагноз цирроз[2]. Можно сделать вывод, что, если в ткани печени пациента не выявляется ни выраженного хронического воспаления, ни фиброза, ни собственно цирроза, больного можно обследовать реже[3]. Примерно у пятой части пациентов с гепатитом С и циррозом рак устанавливался уже во время первичного обследования. У них был повышен уровень альфа-фетопротеина или на УЗИ уже визуализировалось новообразование. Пациентам с такими результатами выполняли компьютерную (КТ) или магнитно-резонансную томографию (МРТ) с последующей биопсией опухоли для гистологического подтверждения и оценки стадии рака. Остальным пациентам с гепатитом С и циррозом диагноз устанавливался в течение полугода.

В-третьих, мы испытали новые биомаркеры для диагностики злокачественных опухолей печени на ранних стадиях. Мы обнаружили, что уровни растворимого рецептора интерлейкина-1 повышаются при раке печени за 6–12 месяцев до того, как начинает расти альфа-фетопротеин. Мы продолжаем исследовать этот и другие биомаркеры, ведь они могут помочь ускорить диагностику. Очевидно, что впереди еще необозримый фронт работы. Необходимо уделить особое внимание больным с изначально высокой вирусной нагрузкой, которая после антиретровирусной терапии резко снизилась. Крайне важно понять, может ли подобное лечение снизить риск рака печени. В течение следующих 10–20 лет мы будем продолжать сбор информации и, надеюсь, делать все новые и новые выводы.

К одному из несомненных преимуществ своей работы я отношу возможность общаться с иностранными коллегами и посещать клиники по всему миру. Я побывал в таких местах, о которых в детстве не мог и мечтать. Мне посчастливилось получить бесценные сведения о раке печени только лишь благодаря своей первой международной командировке. Каждый раз, когда я посещаю новый госпиталь, неважно, в другой стране или в США, я всегда расспрашиваю врачей и научных сотрудников о проблемах, с которыми они сталкиваются, и об исследованиях, которые они проводят. Мы часто находим точки пересечения интересов, что служит прочным фундаментом для запуска новых научных и клинических проектов. Благодаря современным технологиям и возможностям, мы можем проводить совместные исследования, которые помогают улучшить профилактику, диагностику и лечение злокачественных опухолей.

Моя первая поездка в Италию могла превратиться в приятное развлечение и дегустацию божественной неаполитанской пиццы. Однако, как заметил Луи Пастер, «фортуна благоволит подготовленным умам». Я всегда ищу возможность сотрудничать с коллегами, ведь это может улучшить качество и продолжительность жизни больных. Результаты нашего итальянского исследования заинтересовали нескольких грантодателей, что позволило расширить скрининговую программу и на другие клиники Европы. Я не раз возвращался в G. Pascale Istituto Nazionale di Tumori (по-итальянски все названия звучат гораздо лучше) за последние 24 года. К счастью, автомобилисты теперь останавливаются на красный свет. Я планирую периодически приезжать в Неаполь, чтобы оценить накопившиеся данные. Возможность, открывшаяся мне много лет назад, до сих пор служит источником новых идей и проектов в Европе и в США.

И неаполитанская пицца стоит того, чтоб пересечь океан.

Molto bene!

Вы же сказали, что ваша собака не опасна!

Креативность – это просто создание связей между вещами. Когда творческих людей спрашивают, как они что-то сделали, они чувствуют себя немного неловко, потому что они на самом деле ничего не делали, а просто заметили очевидную для них связь. Все потому, что они могут собрать воедино разные кусочки своего опыта и создать что-то новое. Возможно, что они пережили и увидели больше, чем другие, или они больше об этом размышляют.

Стив Джобс

Креативность: способность использовать воображение и придумывать или создавать оригинальные вещи; изобретательность.

Мне нравится простенький юмор в фильме «Возвращение Розовой Пантеры». Питер Селлерс, будучи в роли неуклюжего инспектора Клузо, заходит в гостиницу, чтобы снять комнату на ночь. Что неудивительно, ему никак не удается добиться взаимопонимания с владельцем гостиницы. После абсолютно нелогичного и абсурдного диалога инспектор замечает у двери маленькую собачку. Он спрашивает владельца гостиницы, кусается ли его собака, на что тот отвечает отрицательно. Когда Клузо наклонился, чтобы ее погладить, та, естественно, сразу же цапнула его за руку.

– Вы же сказали, что она не опасна! – обижается инспектор.

– Я сказал, что моя собака не кусается. А это – не моя собака, – без тени эмоции отвечает владелец гостиницы.

Я люблю собак. Независимо от того, как прошел мой день на работе, я лечу домой на всех парах, ведь меня там ждет целая стая песиков. Когда я захожу в дом, все четверо (я же говорил, что люблю собак!) виляют хвостами и радостно меня приветствуют. Каждая из них борется, чтобы ей первой почесали за ушком или погладили животик. Часто к моим ногам сразу кладут игрушку. Это значит, что пора идти на задний двор и играть в апорт. Собаки – очень веселые, игривые и дружелюбные создания, но надо помнить, что они могут пожевать ваши дорогие новые туфли или нагадить в доме. В переносном смысле то же можно сказать и о привычке. Человек предпочитает жить по хорошо знакомой и удобной схеме. Но в некоторых ситуациях привычка может оказаться значительным препятствием. Она может помешать творчеству и креативности. Это особенно заметно в учреждениях, где руководство придерживается устоявшихся привычек и не одобряет инициативу. В борьбе с раком такой подход может привести к быстрому поражению, особенно если не учитывать последние исследования и отрицать новые и перспективные методы лечения.

В хирургической онкологии привычка может оказаться такой же непреодолимой силой, как и в любой другой области медицины. В качестве примера можно привести статью Кевина Хьюза и соавторов, опубликованную в журнале Surgery в 1988 году. В ней было продемонстрировано, что показатели выживаемости пациентов с колоректальным раком IV стадии улучшаются, если удалить и саму опухоль, и ее печеночные метастазы[4]. Авторы сообщили, что после подобной радикальной операции примерно у трети больных в течение 5 лет не возникает рецидивов. Эта статья послужила причиной введения такого лечебного подхода в клиническую практику. Стоит подчеркнуть, что химиотерапия редко помогает таким пациентам. Если колоректальный рак метастазировал только в печень, мы можем продлить жизнь больному лишь путем хирургического удаления или разрушения опухолевых комплексов в печени.

Несмотря на свою роль в модернизации лечения колоректального рака, статья при этом сформировала у хирургов одну неприятную привычку. Авторы сообщили, что удаление четырех и более метастазов эффективно в меньшей степени. Следовательно, такую ситуацию хирурги привыкли рассматривать как противопоказание для операции. Риск самого хирургического вмешательства считался слишком высоким, а прогноз – относительно плохим.

Каждый по-своему понимает термин «относительно», но во время моей резидентуры это мнение было очень распространенным. Я видел в клинике нескольких пациентов с четырьмя или более метастазами в печени, которых можно было прооперировать, оставив при этом достаточный объем ткани печени. Тем не менее мы направляли их на химиотерапию, потому что у них было «слишком много метастазов», что по привычке считалось противопоказанием к операции.

Я думаю, что мы, практикующие хирурги, должны регулярно пересматривать свои подходы и методы, чтобы соответствовать современному положению дел. В каждом случае стоит взвесить возможные риски и оценить, можем ли мы выйти за рамки привычного, чтобы максимально безопасно помочь пациенту. Уже накопив достаточный опыт в хирургической онкологии, я внимательно перечитал статью от 1988 года. В разделе «Обсуждение» я обнаружил, что у больных с четырьмя и более метастазами в печени пятилетняя выживаемость составляла 17 %, что действительно меньше, чем 33 % во всей группе исследования. Именно эти данные стали причиной рекомендации воздержаться от хирургического лечения при наличии у пациента такого количества метастазов. Но 17 % все еще больше, чем 0 %!

После завершения резидентуры я решил, что не буду больше придерживаться сложившегося подхода. Прекрасно зная профессионализм всей своей медицинской команды, я спокойно мог выполнять хирургические вмешательства на печени, не боясь развития опасных осложнений. Я создал проспективную базу данных по гепатобилиарной хирургии и тщательно следил за всеми прооперированными пациентами. При колоректальном раке с метастазами лишь в печени я удалял опухоль радикально во всех возможных случаях, независимо от количества метастазов. Иногда я прибегал к дополнительной радиочастотной абляции, когда мелкие метастазы было проще разрушить, чем удалить.

Я всегда говорю студентам-медикам, интернам и резидентам, что все свои привычки и убеждения надо регулярно ставить под сомнение. Это может изменить жизнь пациентов к лучшему. В 2006 году наша команда опубликовала статью, в которой сообщалось о 151 пациенте с четырьмя или более метастазами колоректального рака в печени, которым мы провели радикальные операции[5]. Через 5 лет после хирургического лечения в живых осталась половина (51 %) пациентов, причем у 22 % не случился рецидив. Оставшиеся 29 % больных получали надлежащее лечение по поводу рецидива рака. Мы также установили, что показатели долгосрочной выживаемости повышались, если перед операцией пациентам проводилась активная химиотерапия.

Что радует, мы с командой не одиноки в своих убеждениях. В мире много врачей, которые постоянно исследуют и ищут новые, более эффективные варианты лечения больных. В 2006 году, одновременно с нашей публикацией, свой опыт описали многочисленные хирургические команды. Мы почти синхронно подтвердили, что хирургическое удаление четырех или более метастазов рака толстой кишки может улучшить показатели выживаемости пациентов. Это говорит о том, что критическое мышление и каверзные вопросы – это тоже своего рода врачебная привычка. Мы будем ставить под сомнение все известные нам аксиомы, поскольку хотим, чтобы пациенты с каждым годом получали более современное и эффективное лечение!

Точно предсказать, что произойдет с конкретным больным, невозможно. Возьмем два примера из вышеописанной группы. Оба пациента проходили лечение в 1995 году, и им на тот момент было около 50 лет. У одного из мужчин в правой доле печени было семь метастазов колоректального рака. Я не могу объяснить, почему была поражена только правая доля, но именно таким был результат компьютерной томографии. Я удалил ее всю (а это примерно две трети общего объема органа), и после хирургического вмешательства рак не рецидивировал. В процессе подготовки к операции пациент сказал мне, что хочет увидеть, как его дети закончили среднюю школу и колледж. Я не мог этого гарантировать, но заверил больного, что буду внимательно следить за его состоянием здоровья, и в случае необходимости бороться вместе с ним. В этом году пациент преодолел 20-летний рубеж без рецидива опухоли. Он отучил и женил всех своих троих детей. Сейчас мужчина наслаждается заслуженным отдыхом на пенсии, проводит время со своей женой и балует своих внуков.

История второго джентльмена не такая радужная. У него было пять метастазов рака толстой кишки в обеих долях печени. Я удалил их путем резекции нескольких фрагментов данного органа. Во время операции, как обычно, было проведено УЗИ печени. Это лучший диагностический инструмент гепатобилиарных хирургических онкологов, поскольку он позволяет нам непосредственно исследовать сам орган и выявить метастазы, которые слишком малы, чтобы их можно было визуализировать на КТ или МРТ. Примерно у 6 % больных мы находим один или два маленьких метастаза, которых не нашли до операции. Но у этого пациента я обнаружил только те пять метастазов, которые видел на КТ. Как и предыдущий мужчина, он находился в больнице всего 6 дней после вмешательства и быстро восстановился. В ходе гистологического исследования врач-морфолог подтвердил, что все метастазы были удалены полностью, с полоской нормальной ткани печени вокруг каждого. Тем не менее, как это ни прискорбно, через 3 месяца на снимках у него появилось шесть новых метастазов, от 1 до 1,5 см в диаметре. Я был шокирован, поскольку тремя месяцами ранее УЗИ печени ничего не показало. К сожалению, не существует устройства, которое бы выявляло микроскопические скопления раковых клеток в печени или в других органах. Эти метастазы во время операции еще были чрезвычайно малы. Я просто не мог их обнаружить. Злокачественное новообразование быстро прогрессировало, и пациент прожил только 7 месяцев, при этом получая курс химиотерапии.

Я говорю каждому больному, что не могу предсказать будущее. Очевидно, что первая история может приободрить настолько же, насколько может напугать рассказ о втором пациенте. Оба случая подчеркивают важность проведения более фундаментальных теоретических и клинических исследований по лечению наших больных.

Привычка может оказаться даже чересчур удобной и усыпить нашу бдительность. Мы чувствуем себя безопаснее в зоне комфорта. Тем не менее в ней нельзя оставаться постоянно, это путь в никуда.

Пробуйте. Выясняйте. Обдумывайте. Фантазируйте. Мечтайте. Пытайтесь. Экспериментируйте. Выходите за рамки. Задавайте вопросы. Всегда спрашивайте.

«Вы же сказали, что Ваша привычка не опасна?»

А я ни к чему и не привыкаю.

Наследственность и рак

Обучение не достигается случайно. Его нужно усердно искать.

Эбигейл Адамс

Усердие: тщательные и настойчивые попытки достичь цели.

Буквально каждую неделю кто-либо из пациентов просит провести генетический анализ (секвенирование) его злокачественной опухоли. Больные часто интересуются, наследуется ли их рак, ведь они беспокоятся о своих родственниках. Из СМИ люди давно усвоили, что отдельные виды опухолей считаются семейными. Некоторые пациенты надеются, что у них может быть выявлен специфический генетический дефект – мишень для таргетной терапии, – который, например, не часто встречается при их типе рака. На сегодняшний день ученые могут расшифровать геном, выполнить полное или точечное секвенирование экзома и изучить набор мутаций при конкретном злокачественном новообразовании. Тем не менее в большинстве случаев они получают невероятный объем информации – многочисленные мутации, делеции или сверхэкспрессию ряда генов, что пока еще затрудняет трактовку результатов анализа конкретного пациента.

Выявление определенных генетических дефектов может значительно повлиять на тактику ведения онкологических больных. Гастроинтестинальные стромальные опухоли (ГИСО) считались неизлечимыми, пока в гене c-KIT не была обнаружена специфическая для них мутация. В итоге для пациентов с подобными новообразованиями был разработан таргетный лекарственный препарат иматиниб – антитело к молекуле тирозинкиназы, которая кодируется мутированным геном c-KIT. Теперь показатели пятилетней выживаемости больных с метастатическими ГИСО значительно повысились. Этот же препарат оказался крайне эффективен у пациентов с хроническим миелолейкозом при наличии у них филадельфийской хромосомы.

Озвученные СМИ решения кинозвезд и других известных лиц о проведении профилактической двусторонней мастэктомии обусловлены тем, что у них выявили мутации в гене BRCA. Они предопределяют чрезвычайно высокий риск рака молочной железы и яичников. На сегодняшний день общество хорошо осведомлено о наследуемости некоторых злокачественных опухолей. При раке желудочно-кишечного тракта мы тщательно следим за пациентами и членами их семей, у которых выявлены специфические мутации в гене APC. Эти мутации обуславливают развитие множественного полипоза толстой кишки и в конечном итоге колоректального рака. Как и в случае с мутацией гена BRCA, пациентам с мутацией гена APC в целях профилактики рекомендуется удалить всю толстую и прямую кишку.

Я понял роль генетики в онкологии еще в начале своей карьеры. Мой коллега-хирург из Техаса рассказывал, что к нему обратилась пациентка лет двадцати с жалобами на периодический дискомфорт в животе. В ходе обследования у нее обнаружили большое новообразование поджелудочной железы – нейроэндокринный рак. Врач не был уверен, что эту опухоль можно удалить хирургическим путем, поэтому направил пациентку ко мне. В разговоре он мимолетно упомянул, что у девушки были некоторые проблемы со зрением. Офтальмолог описывал в своем заключении частичную отслойку сетчатки и в ней же несколько небольших ангиом (маленькие доброкачественные новообразования из кровеносных сосудов). Он предположил, что у пациентки может быть болезнь фон Гиппеля – Линдау (VHL-синдром). Прошло более 10 лет с тех пор, как я последний раз слышал о такой патологии, поэтому мне понадобилось обратиться к литературе.

У пациентов с болезнью ФХЛ развиваются ангиомы сетчатки, которые могут кровоточить и привести к слепоте. Среди прочего у них возникают гемангиобластомы (опухоли из кровеносных сосудов) в центральной нервной системе, что может закончится инсультом, параличом (при локализации в спинном мозге) и смертью больного. Я обнаружил данные о редких случаях нейроэндокринных опухолей поджелудочной железы или феохромоцитом надпочечников в рамках болезни ФХЛ. Последние выделяют в кровь норадреналин – гормон, вызывающий учащенное сердцебиение и другие проявления реакции «сражайся или беги». Высокие уровни норадреналина в крови повышают артериальное давление, что вызывает головные боли и может привести к инсульту и смерти больного.

Я принял эту молодую женщину и, поговорив с ней, провел осмотр. Даже мне, хирургу, было понятно, что у нее есть ангиомы сетчатки. Мы получили результаты компьютерной томографии. Опухоль головки поджелудочной железы размером около 10 см росла вокруг воротной вены и верхней брыжеечной артерии, то есть ее действительно нельзя было удалить хирургическим путем. В печени визуализировались многочисленные мелкие метастазы. Нейроэндокринные раки образуются из островковых клеток поджелудочной железы, поэтому они иногда вырабатывают большое количество пептидных гормонов, таких как инсулин, глюкагон, соматостатин и др.

У этой пациентки тем не менее гормоны в крови оказались в пределах нормы, то есть ее новообразование относилось к так называемым нефункциональным ракам из островковых клеток.

Я представил эти результаты на заседании мультидисциплинарной команды. Поскольку крупная опухоль обуславливала сильную боль в животе и спине, мы решили попробовать нестандартное лечение. При нейроэндокринных опухолях поджелудочной железы обычно не используется лучевая терапия, но в этом случае мы выполнили комбинацию с низкодозовой химиотерапией. В конце 6-недельного курса пациентка отметила, что боль прошла. Поскольку нейроэндокринный рак поджелудочной железы растет достаточно медленно, я сказал девушке, что мы будем внимательно следить за ней и опять назначим химиотерапию только в том случае, если ее новообразование начнет быстро прогрессировать.

Пока больная проходила курс лечения, я занялся медицинским расследованием. Во время обучения в университете я видел карты семейного анамнеза пациентов с различными генетическими заболеваниями. От типа наследования зависит количество потенциально больных членов семьи. Это немного похоже на азартную игру – можно рассчитать лишь вероятность, с которой на двух кубиках выпадет определенное число, но каждый бросок может стать сюрпризом. Болезнь ФХЛ развивается вследствие мутации в одноименном гене-супрессоре опухолевого роста, расположенном на коротком плече хромосомы 3 в локусе 3p25.1 (локус – «адрес» гена в хромосоме). Эта болезнь наследуется по аутосомно-доминантному типу, то есть как мужчины, так и женщины с равной вероятностью могут получить мутантный ген от любого из родителей. С учетом этого факта я попросил родителей моей пациентки и ее четырех сестер прийти на полное обследование, включавшее МРТ всей центральной нервной системы и КТ брюшной полости и малого таза. Я даже не мог представить, чем это закончится.

У отца пациентки не было ни одного признака болезни ФХЛ. У ее матери более 10 лет отмечались проблемы со зрением, и наш офтальмолог обнаружил у нее многочисленные ангиомы сетчатки. В ходе МРТ головного мозга у нее также было выявлено несколько небольших бессимптомных гемангиобластом. В течение нескольких лет мать пациентки жаловалась на плохо контролируемое высокое артериальное давление. Причиной этому были обнаруженные на КТ опухоли обоих надпочечников – феохромоцитомы. Анализы крови и мочи подтвердили, что у женщины был чрезвычайно высокий уровень катехоламинов, что и обуславливало частое повышение артериального давления. У трех из четырех сестер пациентки также развилась болезнь ФХЛ. У всех трех были выявлены классические рентгенологические признаки опухоли из островковых клеток поджелудочной железы. У двух девушек эти новообразования оказались единственным проявлением болезни, и только у третьей, помимо этого, были обнаружены ангиомы сетчатки. У нее, как и у ее сестры, уже получавшей лучевую терапию, опухоль была неоперабельна, она располагалась в головке поджелудочной железы и дала многочисленные мелкие метастазы в печень. Ни у одной из девушек не развился почечно-клеточный рак (одно из проявлений ФХЛ), хотя у двух из них были обнаружены простые почечные кисты. И только у матери возникли феохромоцитомы.

Я продолжил сбор семейного анамнеза. Мне пришло в голову спросить о здоровье и других родственников. Мама моей пациентки рассказала, что ее мать полностью ослепла в 31 год, а в возрасте 52 лет умерла от инсульта. Я спросил, выполняли ли ей при жизни какие-то обследования. Ответ был отрицательный. Тем не менее поводилось вскрытие, результаты которого я незамедлительно запросил. Среди прочего в протоколе было описано кровоизлияние в опухоль мозга – крупную гемангиобластому, которое и послужило причиной смерти. Слепота, как оказалось, была вызвана кровоизлиянием и отслойкой сетчатки. У матери моей пациентки была родная сестра, но обследование этой женщины, как и ее детей, не дали никаких результатов, которые бы могли свидетельствовать о болезни ФХЛ.

Я выполнил резекцию опухоли поджелудочной железы двум сестрам пациентки с небольшими операбельными новообразованиями. В ходе вмешательства никаких метастазов у них обнаружено не было, и они обе достаточно быстро восстановились. Третья сестра получала ту же химиолучевую терапию, что и моя больная. После специальной медикаментозной подготовки я удалил матери девушек оба надпочечника, сохранив корковый слой левого из них, чтобы женщине не понадобилась пожизненная заместительная терапия. К счастью, операция прошла успешно, ей не пришлось назначать гормоны на всю оставшуюся жизнь, и проблемы с артериальным давлением были решены. Из всех четырех сестер только у одной был ребенок. С помощью генетического анализа у него также была выявлена болезнь ФХЛ. Тем не менее на тот момент у подростка не было обнаружено никаких опухолей, ни в центральной нервной системе, ни в других органах.

В ходе исследования хромосомных нарушений мы выяснили, что у всех сестер наблюдалась делеция значительной части короткого плеча обеих копий хромосомы 3. Напротив, у их матери делеция короткого плеча была лишь в одной из копий хромосомы 3, а в другом гене VHL отмечались точечные мутации.

За что я люблю научно-исследовательские институты, так это за талантливых людей, которые всегда готовы сотрудничать и обеспечивать обратную связь. Когда я упомянул о своих находках одной из коллег, которая является экспертом по короткому плечу хромосомы 3 (я думаю, что длинное плечо оказалось слишком «скучным» для нее), она была крайне заинтригована. До этого ей приходилось встречать не так много нейроэндокринных опухолей у пациентов с болезнью ФХЛ.

Мы начали исследовать образцы тканей у дюжины больных со спонтанными нефункциональными нейроэндокринными раками поджелудочной железы. Невероятно, но у всех обнаружились делеции значительных участков короткого плеча хромосомы 3. В итоге мы открыли новый ген-супрессор нейроэндокринных опухолей в 3р21.1, который мутировал как у пациентов с болезнью ФХЛ и нейроэндокринным раком поджелудочной железы, так и у большинства больных со спонтанными нейроэндокринными раками этого органа. Из-за потери части короткого плеча 3-й хромосомы у троих сестер развилась болезнь ФХЛ и возникли нейроэндокринные опухоли поджелудочной железы. Это пример того, как потеря или изменение (мутация) специфических генов в нашей ДНК может увеличить риск рака.

Ранее я упоминал, что нейроэндокринные раки растут медленно, и тем не менее они все еще остаются злокачественными опухолями. Моя первая пациентка благополучно прожила чуть более 5 лет, но затем метастазы в печени начали расти. Мы попробовали замедлить прогрессию заболевания химиотерапией, но через 18 месяцев больная, к сожалению, скончалась от печеночной недостаточности. Вторая сестра, у которой была похожая опухоль, прожила гораздо дольше, около 14 лет, пока ее печень не оказалась критически поражена. У двух сестер с более мелкими новообразованиями в оставшейся ткани поджелудочной железы рецидивов не возникло. В последующем у них не было выявлено ни почечно-клеточного рака, ни феохромоцитомы. У одной из них, с ангиомами сетчатки, были проблемы со зрением, но офтальмолог настойчиво помогал ей поддерживать зрение в течение многих лет. У матери этих девушек в конечном итоге развилась ишемическая болезнь сердца, так как годы повышенного артериального давления не прошли бесследно, что привело к застойной сердечной и почечной недостаточности.

Злокачественные клетки возникают из-за мутаций или других аномалий генов. Тем не менее большинство видов рака развиваются спонтанно и не наследуются. На это могут повлиять экологические факторы, в том числе курение, воздействие определенных химических веществ или радиация. Также к развитию новообразований могут привести некоторые виды инфекций, включая вирус гепатита В или С и вирус папилломы человека. Иногда мутация возникает без видимых причин. Мы живем в век интенсивных исследований, и, возможно, скоро будут обнаружены новые гены, связанные с онкологическими заболеваниями. А пока нам остается внимательно следить за пациентами с отягощенным семейным анамнезом, и вмешиваться, когда это необходимо, чтобы предотвратить развитие опухолей.

Запомните важный урок: рак легче предотвратить, чем лечить.

Я же говорил!

Услужение другим – это аренда за твою комнату здесь, на Земле.

Мухаммед Али

Услужение: поддержка и помощь; содействие и участие в выполнении чего-либо.

Мне нравится бейсбол. В детстве я бежал на поле при каждом удобном случае. Возможно, я унаследовал это рвение от отца. В день моего рождения он играл за бейсбольную команду, которая принимала участие в турнире низшей лиги в западном Техасе. В то время кумиром миллионов был центральный игрок New York Yankee Микки Мэнтл. За все время, пока я играл в школьной команде, я ни разу не выходил на поле без фирменной бейсбольной биты Louisville Slugger и бейсбольной перчатки Rawlings.

В книге Джима Батона Ball Four поведение моего бейсбольного героя было описано без прикрас. Образ моего кумира слегка пострадал после ее прочтения, но я все еще восхищаюсь Мэнтлом и считаю его одним из величайших игроков за всю историю бейсбола. В середине 1990-х годов стало известно, что на фоне злоупотребления алкоголем и гепатита у Микки развился цирроз. Уже будучи в программе лечения, он признался, что много лет разрушает свою печень. Игрок предполагал, что он не дотянет до 40 лет, как и все мужчины в его семье. Матт Мэнтл, отец Микки, умер от лимфомы вскоре после дебютного сезона сына в 1951 году. По иронии судьбы, когда Микки Мэнтлу был поставлен гепатоцеллюлярный рак, именно мне попали его снимки. Я должен был оценить, возможно ли хирургическое лечение. Из-за тяжести цирроза и распространенности рака ответ был отрицательным. Бейсболисту пересадили печень, но он умер через 2 месяца, так как опухоль метастазировала в легкие и другие органы. Я тяжело переживал кончину кумира всей Америки и моего личного героя. У меня до сих пор лежит выпуск New York Times с его некрологом на первой полосе.

У многих пациентов можно наблюдать такой же фатализм, особенно если их родственники умерли в раннем возрасте от сердечно-сосудистых заболеваний, инсульта, рака или от любой другой болезни. Их опасения можно понять.

В конце 1990-х годов ко мне направили профессора из крупного техасского университета. Этому 59-летнему мужчине годом ранее удалили злокачественное новообразование толстой кишки. Затем у него обнаружили метастазы рака в правой доле печени. Больной был начитанным, вдумчивым, обаятельным человеком и, несомненно, хорошим специалистом в своей области. Мы обсудили все возможные варианты лечения, включая удаление всей правой доли печени, то есть примерно двух ее третей. Биохимические анализы пациента, в том числе функция печени, были в норме, и я чувствовал, что он хорошо перенесет операцию. Я с уверенностью мог предположить, что оставшейся левой доле печени потребуется не более 6–8 недель для восстановления, после чего общий объем печени придет в норму.

Я всегда уделяю время, чтобы объяснить пациентам особенности регенерации печени – ее самую удивительную способность. Я рассказал профессору, что правая доля органа не отрастет, но левая доля увеличится и возьмет на себя все функции органа. Многие спрашивают, появится ли у них «абсолютно новенький кусок печени». Я неизменно улыбаюсь и разъясняю, что не совсем, ведь новые клетки печени будут смешиваться со старыми, да и сама форма органа поменяется.

Мне нравится прибегать к аналогии из детства. Мы с братом выросли на Юго-Западе, и, будучи мальчиками, частенько ловили ящериц, рогатых жаб, скорпионов, тарантулов и других созданий пустыни. Каждый ребенок знал, что ящерицу с голубым хвостом нужно схватить за бока. Если в руках окажется хвост, он оторвется, и ящерица убежит, а потом отрастит новый. Извивающийся хвост – это не так весело, как целая ящерица, но все же предостаточно, чтобы напугать маму или девчонку по соседству. Вернемся к печени. К сожалению, она не отрастает, как хвост ящерицы. И я всегда предупреждаю пациентов, что после резекции большого фрагмента органа они в течение 6–8 недель будут чувствовать сильную усталость. Наша печень достаточно эгоистична и требует много белка и энергии для восстановления.

После обсуждений вариантов лечения я поинтересовался у пациента, все ли в порядке, потому что он выглядел угрюмым и мрачным. Больной сообщил, что его отец и дядя не дожили даже до 61 года. Поэтому он не уверен в необходимости операции, ведь ему явно уготована та же судьба, и на Земле ему отведено не больше двух лет. Все же, после долгих уговоров, больной согласился на хирургическое вмешательство.

Пациент достаточно хорошо перенес гепатэктомию. После периода восстановления он вернулся на работу в университет. Тем не менее еще целый год у больного были пессимистические прогнозы относительно своего здоровья.

По воле судьбы ровно через год после операции в анализе крови пациента было обнаружено повышение одного из онкомаркеров – эмбрионального ракового антигена. В ходе КТ в гипертрофированной левой доле печени у него был выявлен одиночный метастаз размером 1,2 см. Пациенту на тот момент исполнилось 60 лет. Он мрачно посмотрел на меня и произнес: «Я же говорил». Больной уже получал химиотерапию, поэтому я посоветовал ему вторую операцию, а именно – удаление метастаза наряду с небольшим фрагментом печени. Так как в этот раз требовалось удалить гораздо меньше ткани, сократился бы и период восстановления. Через 2 недели пациент согласился. И в этот раз операция прошла достаточно успешно, а период восстановления был совсем недолгий.

Год спустя мой пациент вернулся в клинику прямо на свой 61-й день рождения. Он не мог поверить, что дожил до этой даты в полном здравии. Мы запланировали дальнейшие стандартные визиты, которые включали в себя анализы крови и компьютерную томографию для исключения возможного рецидива.

Я только недавно в очередной раз осмотрел профессора. Ему 79 лет, он уже давно на пенсии. Вместе с женой они переехали в город своей альма-матер на юго-востоке США. Он появляется лишь на тех лекциях, которые его интересуют. Пациенту нравится играть в гольф и ходить на бейсбольные матчи. Несколько раз в год он посылает мне письма и вкладывает туда вырезки из газет и комиксов, которые, по его мнению, меня точно заинтересуют. Я сразу узнаю почерк профессора на конверте, с радостью читаю все его новости и смеюсь над хорошо подобранными карикатурами. На каждом визите мы обсуждаем бейсбол. Я поделился с ним своим детским увлечением Микки Мэнтлом, и оказалось, что пациент его разделяет.

Каждый раз, при встрече или в письме, профессор благодарит меня за заботу и за дополнительные годы жизни, в которые он не верил. Мой ответ неизменен: «Всегда рад помочь».

Никто не знает, сколько дней нам отведено. Иногда случаются необъяснимые вещи. Действительно, существуют определенные генетические нарушения, которые могут сокращать продолжительность жизни членов конкретной семьи. Тем не менее благодаря нашим открытиям в области генетики и биологии, наряду с осознанием важности здорового образа жизни, мы можем повлиять на судьбу.

К сожалению, рак – это болезнь, которая будет продолжать убивать людей. Слишком много злокачественных заболеваний вызвано курением, чрезмерным потреблением алкоголя, неправильным выбором рациона питания, отсутствием физических упражнений и длинным списком канцерогенов в окружающей среде. Врачи не в состоянии вылечить каждого пациента. Нужно искать более успешные и менее токсичные методы терапии, чтобы рак стал обычным хроническим заболеванием. Обществу необходимо уделять больше внимания вопросам профилактики злокачественных опухолей, и это включает в себя заботу о собственном здоровье и окружающей среде.

Мы, врачи, всегда усердно работаем с каждым пациентом, потому что нам не дано знать, кто удивит нас и превзойдет все наши ожидания.

Как и Микки Мэнтл, я люблю бить по каждому мячу так, чтоб он улетал через забор. Чтобы потом сказать: «Я же говорил».

Пятилетний рубеж выживаемости

Великие свершения движутся не силой, а упорством.

Сэмюэл Джонсон

Упорство: настойчивость в достижении цели, несмотря на все сложности и препятствия.

Пятилетняя выживаемость после постановки диагноза рака считается важным рубежом, глубоко укоренившимся как в медицинской литературе, так и в сознании онкологических больных. Многие пациенты считают, что, если спустя 5 лет после лечения не случается рецидива, они здоровы и могут спокойно возвращаться к нормальной, свободной и беззаботной жизни. Такое убеждение берет свое начало в 1930-х годах, когда большинство видов опухолей убивало больных гораздо быстрее.

В ту пору цитотоксические химиотерапевтические препараты еще не появились, а лучевая терапия находилась в экспериментальной стадии. Хирургическое удаление небольшой опухоли было единственным шансом пациента на долгосрочное выживание. Эффективные методы ранней диагностики рака отсутствовали, и злокачественные заболевания выявлялись лишь на запущенной стадии, когда операция была уже невозможна.

Даже сегодня сложно себе представить онкологическую статью, где не указана пятилетняя выживаемость, реальная либо прогнозируемая. Каждый врач, занимающийся лечением рака, видел тысячи графиков, которые демонстрируют снижение кривой выживаемости с момента постановки диагноза до пятилетней отметки. Любые клинические испытания включают в себя сравнение нового терапевтического подхода со стандартными для этого вида и стадии опухоли методами лечения. Целью является продемонстрировать улучшение выживаемости. В последнее время появилось множество противоопухолевых препаратов, которые были одобрены, так как повышали этот показатель на несколько процентов по сравнению с используемыми лекарствами (со статистически значимой разницей).

При некоторых агрессивных типах рака, для которых пятилетняя выживаемость больных – это, скорее, исключение, в клинических испытаниях используют другие, суррогатные конечные точки. Одна из них – «период времени до прогрессирования». Другими словами, препарат оценивается на предмет того, позволяет ли он удерживать прогрессию новообразования в течение более длительного периода времени, чем используемое лекарство, даже если разница составит всего несколько недель или месяцев.

В беседах с пациентами я подчеркиваю, что 5 лет без рецидивов не обязательно означают полное излечение. Рак, к сожалению, не читает наши учебники и может затаиться в самых неожиданных местах. Тем не менее сами онкологи тоже любят истории со счастливым концом, поэтому преодоление больным пятилетнего рубежа считают своей маленькой победой.

Восемнадцать лет назад ко мне поступила женщина 35 лет с необтурирующим раком прямой кишки и 18-сантиметровым метастазом в печени. Сама опухоль кровоточила, а большой метастаз сдавливал правую и среднюю печеночные вены и причинял значительную боль. Вместе с онкологом и лучевым терапевтом мы разработали план лечения, который начинался с 3-месячной внутривенной химиотерапии несколькими препаратами. В конце курса компьютерная томография показала, что опухоль и метастаз уменьшились. Вдобавок пациентка сообщила, что в стуле больше не появляется кровь. Я решил провести необычную по тем временам операцию – расширенную правостороннюю гепатэктомию, то есть удалить всю правую и часть левой доли печени. В те годы сначала, как правило, выполняли резекцию самого новообразования, а затем его метастазов. Но у этой женщины было затронуто две из трех печеночных вен и, если бы во время восстановления после операции на прямой кишке метастаз вырос всего на несколько сантиметров, он бы стал неоперабельным. Поэтому я сначала удалил его вместе с фрагментом печени. В послеоперационном периоде пациентка получала комбинированную низкодозовую химиолучевую терапию. При этом распространенном подходе химиотерапия в низких дозах действует как сенсибилизатор, усиливающий воздействие радиации на злокачественные клетки. После 5-недельного курса лечения и еще 4 недель восстановления я удалил само новообразование прямой кишки и регионарные лимфатические узлы. А по окончании необходимого перерыва пациентке был проведен еще один 3-месячный курс системной химиотерапии.

В нашу первую встречу пациентка со слезами на глазах показала мне фотографию своей 2-летней дочери. Она сказала: «Я хочу увидеть, как моя дочь окончит школу». Внутри меня все сжалось, и я осторожно ответил, что сделаю все возможное, чтобы вылечить ее, но не могу ничего гарантировать. Два года назад я получил письмо от больной, где она благодарила за возможность отпраздновать выпускной своей дочери. Пациентка так хорошо себя чувствовала и дожила до этого момента без каких-либо признаков рецидива рака? Да! Крупная победа!

Тем не менее не каждая выигранная битва означает победу в войне. Противоопухолевые препараты сами по себе токсичны. Они могут провоцировать развитие как краткосрочных, так и долгосрочных побочных эффектов. Приведу в пример одного из пациентов, который прожил почти 10 лет после того, как я удалил ему всю правую долю печени по поводу метастазов колоректального рака. Последующая химиотерапия включала в себя препарат оксалиплатин, так как клинические испытания показали, что добавление в схему этого лекарства повышает показатель выживаемости больных. Частым побочным эффектом этого препарата является нейропатия. Она может проявляться как боль, покалывание, онемение или потеря чувствительности в руках и ногах. У моего пациента никогда не было признаков рецидива или прогрессии рака. И все же он был крайне несчастен, потому что не чувствовал пальцев рук и ступней. До лечения больной играл на струнном музыкальном инструменте в крупном симфоническом оркестре. Теперь он больше не может выступать.

Один из редко обсуждающихся побочных эффектов длительного лечения рака – канцерогенность самих препаратов. Химиотерапия и ионизирующее излучение обладают мутагенными свойствами, ведь они могут повредить ДНК нормальных клеток. Изначально здоровые клетки спустя десятилетия после завершения курса лечения могут трансформироваться в опухоль. Онкологические больные должны тщательно следить за своим здоровьем, поскольку у них могут возникнуть вторые или даже третьи злокачественные новообразования.

Наблюдение пациента после лечения подразумевает периодическое обследование конкретных органов и структур на предмет рецидива. Выбор зависит от типа рака и его локализации. Специфические паттерны метастазирования различных новообразований были описаны Стивеном Педжетом еще в конце 1800-х годов. Он отметил, что злокачественные опухоли молочной железы, легких, толстой кишки и простаты метастазируют в разные органы. Его гипотеза заключалась в том, что определенные злокачественные клетки остаются в конкретных органах и начинают там размножаться, как семена на подходящей почве. После того, как больной прошел курс лечения рака толстой кишки, врачу необходимо внимательно следить за его лимфатическими узлами, печенью и легкими. Это три наиболее распространенных места, в которых после химиотерапии могут остаться микроскопические скопления устойчивых опухолевых клеток. Иногда колоректальный рак метастазирует в кости, а вот в других органах и структурах он встречается крайне редко.

Больные с меланомой, раком легких или злокачественной опухолью молочной железы должны регулярно проходить КТ или МРТ головного мозга, поскольку известно, что, эти новообразования туда часто метастазируют, в отличие от рака толстой кишки. Тем не менее, поскольку мы начали лечить опухоли толстой кишки и их метастазы более эффективно, чаще начали встречаться нетипичные случаи. Я прооперировал более 1800 пациентов с метастазами колоректального рака в печени. Некоторые из этих пациентов все еще живы, хорошо себя чувствуют, и злокачественное заболевание у них так и не рецидивировало. У других в печени, в легких или в лимфатических узлах опять появились метастазы. Иногда опухоль рецидивирует в виде узелков в брюшной полости.

У меня также есть небольшая группа из девяти пациентов с метастазами колоректального рака в головном мозге. Все они пересекли пятилетний безрецидивный рубеж и прожили 7–13 лет после успешного лечения. Каждый из этих больных признался, что был уверен в излечении. Столкнувшись первые пару раз с метастазами колоректального рака в головной мозг, я был озадачен. Ранее пациенты с раком толстой кишки IV стадии редко доживали до пятилетнего рубежа, поэтому микрометастазы в головном мозге не успевали увеличиться до таких размеров, чтобы их можно было обнаружить на КТ или МРТ. Девять пациентов из 1800 – это небольшой процент, но они существуют! Конечно, этой цифры недостаточно, чтобы изменить подход к стандартному обследованию больных после лечения, и я не начал назначать КТ или МРТ головного мозга всем подряд. К сожалению, ни один из девяти больных не прожил более 18 месяцев после обнаружения метастазов в головном мозге.

Вышеописанный пример еще раз подчеркивает, что онкологические больные должны тщательно следить за здоровьем всю оставшуюся жизнь, чтобы в случае рецидива врач мог его исключить либо подтвердить как можно скорее. Пациент – единственный человек, который чувствует даже малейшие изменения в своем теле, поэтому я прошу их сообщать мне обо всех едва заметных симптомах, независимо от того, сколько прошло времени после постановки диагноза.

Возможно, настало время отложить пятилетний ориентир в качестве стандартного показателя эффективности лечения рака. При некоторых онкологических заболеваниях, включая распространенный рак поджелудочной железы, легких, желудка и пищевода, пациенты умирают за пару лет или даже месяцев. С другими новообразованиями больные обычно живут 10 лет и даже дольше, иногда требуя медицинской помощи, например, хирургического вмешательства, химиотерапии, лучевой или таргетной терапии. После постановки диагноза онкологические пациенты и их лечащие врачи должны всегда оставаться начеку, потому что рак не всегда знает о статистике и вероятностях. Мы должны удвоить усилия и интенсивно проводить исследования, чтобы улучшить показатели выживаемости и качество жизни всех наших больных.

Такая возможность выпадает не каждый день

Часть II

Дело не в том, на что ты смотришь, а в том, что ты видишь.

Генри Дэвид Торо

Мудрость: наличие опыта, знаний и здравого смысла.

В некотором смысле хирургию печени можно сравнить с продажей недвижимости: в обоих случаях ключевую роль играет месторасположение. Иногда все новообразования находятся в одной доле печени, тогда я удаляю эту долю полностью. У некоторых пациентов поражены обе доли, и в таких случаях мне приходится разрабатывать для каждого больного индивидуальный план операции. Чтобы сохранить достаточное количество здоровой ткани, я обычно прибегаю к сочетанию сегментарной и клиновидной резекции нескольких фрагментов печени. К большому сожалению всех хирургов-онкологов, новообразования могут быть неоперабельными. Например, если опухоль обрастает все три печеночные вены, впадающие в нижнюю полую вену, ее нельзя удалить хирургическим путем. Хотя бы один из этих сосудов должен остаться незатронутым, чтобы кровь оттекала из печени. Если после операции злокачественные клетки останутся около вены (резекция с положительным хирургическим краем), рак, вероятнее всего, рецидивирует, и риски самого хирургического вмешательства будут превышать его пользу.

Ведение пациентов со злокачественными опухолями печени, будь то первичные раки (из клеток печени) или метастазы из другого органа, часто обсуждают на заседании мультидисциплинарной команды. Это дает онкологам, рентгенологам, гастроэнтерологам и морфологам возможность оценить полную картину заболевания. Нередко больные с подобными поражениями не подлежат хирургическому вмешательству, поскольку новообразований в печени слишком много, они слишком большие или распределены таким образом, что невозможно их удалить, сохранив достаточное количество здоровой ткани. Кроме того, у больного может быть цирроз вследствие хронического гепатита В или С или злоупотребления алкоголем. Опухоль может быть расположена в таком месте, где резекция с отрицательным хирургическим краем технически невыполнима.

На одном из национальных хирургических заседаний в 1993 году я представил результаты первого этапа клинического исследования по новому подходу к лечению первичного рака печени. После выступления ко мне подошли двое мужчин в мятых костюмах. Это были инженеры, которые хотели озвучить свои собственные соображения по поводу рака печени. Мне кажется, я посмотрел на них как Спок из Star Trek, подняв при этом бровь и спросив: «Вы серьезно?» Они предложили выпить по чашечке кофе. Поскольку уровень кофеина в крови у меня значительно упал за время выступления, я согласился.

Инженеры показали мне несколько схем игольчатого электрода, который помещается в опухоль и уничтожает ее путем термического разрушения клеток. Оказалось, что они читали мои публикации об использовании новых устройств для лечения злокачественных новообразований и решили, что им следует обратиться именно ко мне. Я внимательно выслушал все до конца, а затем начал задавать вопросы. Инженеры поначалу слегка растерялись, но быстро поняли, что меня удалось заинтересовать. Я спросил, готовы ли они начать клинические испытания на людях, но они ответили, что пока у них есть лишь прототип устройства.

Эта беседа послужила началом продолжительной совместной работы. В течение последующих месяцев мы дорабатывали радиочастотный генератор и игольчатый электрод. Конструкция и строение аппарата многократно пересматривались, так как нам пришлось уточнять некоторые вопросы из области металлургии, прочности и изоляции металлов, пластичности материала и долговечности устройства. Окончательная конструкция представляла собой изолированный стержень восемнадцатого калибра с серией игольчатых металлических электродов, глубину погружения которых можно было регулировать. При полном раскрытии аппарат выглядел как каркас зонтика. Переменный ток проходил по электродам и нагревал ткань опухоли. Цель заключалась в том, чтобы термически разрушить злокачественные клетки.

Так я начал выполнять радиочастотную абляцию (РЧА) неоперабельных опухолей печени. После экспериментов с различными конструкциями и материалами у нас наконец появился прототип устройства, который я смог испытать на животных моделях. РЧА подразумевает очень высокие уровни температуры, превышающие температуру кипения воды. Первоначально нагревание происходило настолько быстро, что ткань опухоли вокруг металлических электродов сразу коагулировалась и препятствовала проведению тепла на все оставшиеся злокачественные клетки. Мы стали наращивать энергию медленно, в течение нескольких минут, что обеспечивало распределение необходимой температуры по всей ткани опухоли, окружающей игольчатый электрод. Мы также провели исследование, в котором продемонстрировали безопасность метода – отсутствие повреждения других, здоровых тканей или органов, если они не соприкасались с электродами. В ходе процедуры разрушалась сама опухоль и прилегающий к ней ободок ткани нормальной печени, не толще, чем при резекции с отрицательным хирургическим краем.

Вооружившись результатами доклинических и лабораторных исследований на животных моделях, я разработал протокол лечения для 20 пациентов, которым была показана операция по удалению злокачественных опухолей печени. Начался этап проверки и подтверждения принципа действия. Мне разрешили применять РЧА на одной из опухолей во время операции, а затем удалять другие злокачественные новообразования хирургическим путем. Наши морфологи подтвердили, что РЧА полностью уничтожает опухоли диаметром не более 2,5 см. Более крупные новообразования требовали повторного размещения иглы с последующей РЧА перекрывающихся участков опухоли.

После подтверждения возможности полного уничтожения опухолей я приступил ко второму протоколу с использованием РЧА на неоперабельных злокачественных новообразованиях печени. В рамках исследования опухоли считались неоперабельными либо при поражении критических кровеносных сосудов, что препятствовало выполнению резекции с отрицательным хирургическим краем, либо при сопутствующем тяжелом циррозе, который связан с высоким риском послеоперационной печеночной недостаточности. В исследование включались пациенты с первичным или метастатическим поражением печени. Клинические испытания проводились в тандеме с G. Pascale Istituto Nazionale di Tumori в Неаполе, а также с одной из клиник Хьюстона.

В 1999 году мы с коллегами сообщили о нашем опыте по РЧА неоперабельных злокачественных опухолей печени у первой группы пациентов[6]. Мы отметили, что лечение оказалось безопасным и не вызвало серьезных побочных эффектов. Также нами было продемонстрировано, что более чем у 95 % отобранных больных опухоли были полностью уничтожены. Отбор играет ключевую роль, так как нам приходилось быть крайне осторожными и удалять лишь небольшие новообразования. Зона разрушения при РЧА ограничена законами физики, касающимися рассеивания тепла. Эта статья стала одной из наиболее часто цитируемых хирургических публикаций в мире в 2000–2002 годах.

В те годы мы продолжали использовать РЧА при лечении опухолей, которые не могли быть удалены хирургическим путем. Нам удавалось разрушать небольшие новообразования в одной доле печени одновременно с резекцией крупных опухолей во второй доле. После лечения сотен пациентов, даже с тяжелым циррозом печени, мы подтвердили, что РЧА – безопасный метод с крайне низким уровнем осложнений. Лишь у небольшого процента больных наблюдались побочные эффекты, такие как вторичная инфекция, рубцевание ткани вокруг желчных протоков или повреждение других органов при неправильном размещении иглы. Основываясь на наших исследованиях, в 2001 году РЧА была одобрена Управлением по контролю за пищевыми продуктами и лекарственными средствами США для лечения неоперабельных опухолей печени. Этот метод стали использовать во всем мире для помощи пациентам, которые ранее считались безнадежными.

Теперь у меня есть группа из сотен больных, которым выполнили РЧА, и они все еще живы и чувствуют себя хорошо, даже спустя 5, 10 или 15 лет после вмешательства. Недавно я видел одну из таких пациенток. Когда я встретил ее в 2002 году, ей был установлен диагноз неоперабельной внутрипеченочной холангиокарциномы. Онколог отвел больной не больше года жизни. Ей было 43 года, и в остальном женщина была здорова. Она обратилась к врачу с жалобами на дискомфорт в верхней части живота. Предполагая, что у пациентки могут быть проблемы с желчным пузырем, доктор назначил ей УЗИ печени. Выяснилось, что дело не в желчном пузыре. В печени пациентки выросла опухоль. Последующая КТ подтвердила наличие в центре печени больной 8-сантиметрового новообразования, которое окружало все три печеночные вены. После дополнительных исследований, включая биопсию, пациентке был установлен диагноз злокачественной опухоли из желчных протоков. Женщину консультировали несколько хирургов, и все они, как и я, посчитали новообразование неоперабельным. Тем не менее признаков метастатического поражения выявлено не было.

Вместе с пациенткой мы обсудили варианты лечения: химиотерапию, облучение и РЧА. Я объяснил ей принцип этого нового метода и что в ее случае РЧА можно провести лишь через открытый доступ, выполнив на передней брюшной стенке разрез. Больная согласилась, и на следующей неделе данное вмешательство было выполнено. Лечение опухоли такого размера требовало тщательного планирования и контроля с помощью интраоперационного УЗИ. Мне пришлось несколько раз перемещать иглу и проводить термическое разрушение перекрывающихся зон новообразования. Процедура РЧА заняла почти 2 часа.

После операции пациентка в тот же день смогла прогуляться. Она была чрезвычайно рада и очень надеялась, что РЧА прошла успешно. Я был осторожен в обсуждении прогноза больной. Я не мог гарантировать, что в печени не осталось ни одной живой раковой клетки. Возможно, что такое крупное новообразование успело метастазировать куда-нибудь еще. Она внимательно меня выслушала и произнесла: «Я просто знаю, что все будет хорошо».

И пациентка была права! Я осмотрел ее буквально несколько недель назад. Прошло более 15 лет с момента операции. Последняя компьютерная томография показала лишь рубец в той области, где когда-то росла неоперабельная опухоль. У нее не развился рецидив, и рак не прогрессировал. Женщина ведет активный образ жизни и, по ее словам, «берет от нее все, что можно!» Ура!

Случайная встреча с двумя инженерами в мятых костюмах принесла мне уникальную возможность. В настоящее время РЧА выполняется десяткам тысяч пациентов во всем мире для лечения опухолей не только печени, но и других органов. Это не идеальный метод, и он несет в себе риск возможных побочных эффектов. Некоторые новообразования разрушаются РЧА лишь частично. Хирургическая резекция и РЧА – это местное лечение, оно не оказывает системный эффект, и рецидив рака может случиться в любом другом месте. Тем не менее РЧА позволяет продлить пациентам жизнь, в некоторых случаях – даже на многие годы.

Благодаря этой истории, я усвоил важный урок: всегда прислушивайтесь к идеям и ищите новые возможности. Подсказки могут быть получены от пациентов, их близких, заинтересованных людей, изобретателей, ученых-исследователей или медицинских работников. Концепция РЧА была услышана мной от пары инженеров, и каков результат!

Последний вздох

Высокого положения в обществе можно добиться, лишь доблестно и смиренно перенося все невзгоды.

Теннесси Уильямс

Благодать: божий дар, благословение или милость.

Рак – это полный отстой. Возможно, вы уже видели значки, футболки, надписи, твиты и интернет-мемы с этим постулатом. Я впервые столкнулся с ним, когда одна из моих пациенток, молодая женщина, о которой и пойдет речь в этой главе, протянула мне подобный значок и заявила: «Наденьте его и никогда не забывайте об этом!» Да, мэм! Сразу предупреждаю: не читайте эту историю, если вы ждете хэппи-энда. Его здесь не будет. Эта глава – ужасный, но реальный пример того, что рак делает с некоторыми пациентами и их близкими. Да, через беспросветный мрак тяжелого заболевания будет пробиваться лучик юмора и стойкого характера пациентки, но рассказ тяжелый. Я набросал эту главу еще несколько лет назад, но никак не решался ее опубликовать. Некоторых она может по-настоящему задеть и расстроить. Чувствительным лицам рекомендую перелистнуть эту историю, но пациентка сама настояла на ее публикации. Она хотела предупредить: рак может настигнуть в любое время, независимо от возраста, семейного анамнеза и других факторов риска.

После того, как я надел свой значок, наша беседа продолжалась еще примерно полчаса. Мне не было необходимости задавать вопросы, так как моя миниатюрная 30-летняя и внешне здоровая пациентка весом около 45 кг подробно отчиталась о своей болезни и других аспектах жизни. Назвать больную просто разговорчивой было бы недостаточно. Пациентка сразу сообщила, что она – занятой человек, ведь, помимо работы, ей приходится одной воспитывать 4-летнего сына, а еще недавно она получила черный пояс по каратэ. Больная упоминала об этом достижении несколько раз за нашу встречу, а затем добавила, что теперь я предупрежден. Мне придется о ней должным образом позаботиться, если я не хочу отправиться в нокаут. Спасибо за предупреждение!

Эта энергичная молодая женщина наслаждалась своей независимой жизнью, заботилась о сыне и ежедневно часами занималась каратэ. В течение последних 3 месяцев у пациентки периодически появлялась тупая боль в правой верхней части живота и в спине. Симптомы усиливались после тренировок, и она решила, что потянула мышцу. За 2 недели до нашей встречи боль усилилась и стала постоянной. Пациентка обратилась к лечащему врачу, который обнаружил, что у нее заметно увеличена печень. КТ показала, что всю правую долю печени занимает опухоль размером с дыню. По результатам биопсии был установлен диагноз аденокарциномы. В печени этот вид рака чаще всего представляет собой метастаз из другого органа, например, из пищевода, желудка, поджелудочной железы, толстой кишки, молочной железы или легких. Однако, по данным КТ, ни в одном из органов не нашлось первичного очага. Источник метастазов не был обнаружен и после маммографии, ФГДС и колоноскопии. В крови не был повышен ни один из онкомаркеров, и мы предположили, что у пациентки выросла крупная внутрипеченочная холангиокарцинома.

Резекцию печени я всегда начинаю с так называемой диагностической лапаротомии – полной проверки органов брюшной полости. Я осматриваю и пальпирую желудок, тонкую и толстую кишку, поджелудочную железу, а затем перехожу на органы малого таза и почки. Несмотря на нормальные результаты анализов перед операцией, в ходе лапаротомии я нашел небольшое утолщение в нижней части толстой кишки, где она соединяется с прямой кишкой. Невооруженным глазом на поверхности кишки ничего видно не было, но наощупь она точно не была нормальной. Прямо во время операции я зашел в прямую кишку эндоскопом и обнаружил сантиметровую опухоль в области соединения ее с сигмовидной кишкой. Это плоское новообразование не было выявлено в ходе предыдущей колоноскопии. Биопсия подтвердила диагноз аденокарциномы. Я понял, что имею дело не с внутрипеченочной холангиокарциномой, а с большим одиночным метастазом колоректального рака. Оставив в покое толстую кишку, я приступил к удалению новообразования в печени, понимая, что еще немного – и оно распространится на левую долю и станет неоперабельным.

Пока пациентка восстанавливалась после операции, я объяснил ей и ее матери, что мы имеем дело с колоректальным раком IV стадии и ей потребуется химиотерапия и еще одна операция по удалению первичной опухоли в толстой кишке. Больная спросила, почему я сразу не удалил саму опухоль. Я ответил, что сделанный мной разрез был в верхней части живота, а рак толстой кишки находится в области таза. Мне пришлось пояснить, что мы не подготавливали ее толстую кишку перед операцией, что, возможно, все закончилось бы выведением временной колостомы. Я описал, что это такое, и признался, что действительно не хотел оказаться в нокауте. Она согласилась с этим мудрым решением и заявила: «Мы победим эту тварь».

Эта замечательная молодая женщина восстановилась без осложнений и приступила к 6-месячному курсу внутривенной химиотерапии. Затем я выполнил вторую операцию по удалению рака толстой кишки. В ходе хирургического вмешательства я сделал интраоперационное УЗИ. К моему разочарованию, несмотря на нормальные результаты КТ, я обнаружил два небольших новообразования в гипертрофированной левой доле печени, биопсия которых подтвердила диагноз метастатической аденокарциномы. Я уничтожил обе опухоли с помощью радиочастотной абляции, но подозревал, что эта находка не предвещает ничего хорошего. Мои коллеги, морфологи и генетики, изучили нормальные клетки толстой кишки пациентки, ее первичный рак и метастазы, но не смогли выявить никаких генетических аномалий, которые бы объясняли развитие рака толстой кишки в молодом возрасте.

Вторая операция прошла успешно. Пациентка опять восстановилась и вернулась на работу, при этом продолжила заниматься сыном и каратэ. Больная стала моим главным и любимым источником интернет-мемов и шуток. Редко какая неделя проходила без какой-нибудь веселой, иногда даже слегка неприличной шутки, видеоклипа или фотографии, присланной пациенткой в соцсетях. Она также отправляла мне письма с вырезками из газет своего маленького городка, в которых описывались какие-то нелепые события. Я понял, что этой интеллектуальной даме сложно смириться с неторопливой, почти деревенской жизнью.

Женщина приезжала на визиты каждые три месяца, и в ее анализах крови и снимках не было никаких изменений. Но через год после операции мой оптимизм лопнул как мыльный пузырь. В печени пациентки появилось несколько новых опухолей. В ходе КТ новообразований в других органах обнаружено не было, поэтому после 3-месячного курса химиотерапии я выполнил третью операцию, сочетающую в себе резекцию и радиочастотную абляцию появившихся метастазов.

Больная еще восстанавливалась после этого вмешательства, когда я зашел к ней в палату с целой группой резидентов, интернов и студентов-медиков.

– Я ждала Вас и Вашу команду, доктор, – объявила она. – Я хочу показать всем, что создал безумный ученый.

Пациентка стянула простыни, чтобы продемонстрировать комбинацию шрамов от предыдущих операций и нового разреза, со словами: «Та-да, Франкенживот!»

Тем не менее больная, хоть и неохотно, но согласилась на дополнительные 3 месяца химиотерапии, отметив, что это лечение «сводит ее с ума». Энергичная и неутомимая «мисс Франкенживот» после восстановления вернулась в свой маленький городок. Еженедельный поток шуток, картинок и оптимистичных сообщений возобновился. По почте я получил рисунки ее сына, который карандашом изобразил хирурга (меня), оперирующего его маму. На полях были неразборчивые пометки, которые моя пациентка назвала «благодарственными письмами» ее ребенка. Она также предупредила, что сын тоже занялся каратэ и в случае чего меня ждет двойной нокаут.

Супер! Риск вырос вдвое!

На каждом визите пациентка повторяла, что у нее есть сын и мы должны победить эту «тварь». Я отчаянно хотел поверить, что эта молодая женщина может отправить в нокаут и рак, но, к сожалению, это было не так. Через 6 месяцев после третьего курса химиотерапии у больной появились множественные метастазы в легких, брюшной полости и малом тазу. Несмотря на сильную боль, моя невероятная пациентка находила в себе силы посмеяться над, казалось, безысходной ситуацией. На визите она описывала свое самочувствие следующим образом: «Меня тянут голой задницей по разбитому асфальту, привязав к BMW, которое несется со скоростью 110 км в час». Пациентка выбрала именно это сравнение, потому что, по ее словам, она была леди высшего класса и хотела, чтоб я этого не забывал. Мне и не удалось бы, даже если б захотел, стереть из памяти ее метафоры, а главное – стойкость.

Мои коллеги скомбинировали несколько обезболивающих, но даже эти сильные лекарства помогли не полностью. Примерно через месяц пациентка сообщила, что «BMW сбросила скорость». Потрясающая женщина! Положение больной не могло меня не расстраивать, но уважение и восхищение ее неизменной решимостью и оптимизмом росло с каждым визитом.

Спустя 30 месяцев после того, как я первый раз встретил каратистку, у нее развился кашель. Рентгенография показала, что за несколько дней размеры метастазов в легких почти удвоились. В воскресенье вечером из-за усиления кашля и одышки больную перевели в отделение неотложной помощи. Ее осмотрел один из моих коллег, и мне сообщили о переводе в понедельник с утра.

Я сразу направился в палату к пациентке. Там было темно, жалюзи были опущены. В истории болезни было указано, что у больной «затруднено дыхание», но ситуация оказалась гораздо хуже, чем я представлял. Этот образ неизгладимо запечатлелся в моей памяти. На женщине была большая кислородная маска, и она тратила все, что смогла вдохнуть, чтобы попрощаться со своим 6-летним сыном по телефону. Она знала, что умирает. Единственным человеком в палате, помимо самой больной, была ее мать.

Они обе были в ужасе. Мать сообщила мне, что ее дочь боролась за каждый глоток воздуха уже около 6 часов. Она делала по 40–60 коротких быстрых вдохов в минуту. Несмотря на сильный поток кислорода через маску, больная использовала все мышцы шеи, груди и брюшной стенки, чтобы ей досталось хоть немного воздуха. Каждый вздох сопровождался изнурительными усилиями. После душераздирающего разговора с сыном женщина повесила трубку и едва смогла произнести, что ей страшно.

Я был ошарашен, когда пациентка попросила заплаканную мать на мгновение нас покинуть. Когда та ушла, я присел рядом с кроватью больной и взял ее за руку. Ей потребовалось более 5 минут, чтобы произнести пару предложений. Раньше она бы справилась за 15–20 секунд. Пациентка выдыхала по несколько слов, затем следовала долгая пауза, за которую она накапливала кислород на следующее предложение. Она рассказала, что попрощалась со своим сыном и отцом. Больная обещала сыну присматривать за ним с небес. После минутной паузы она заметно успокоилась и посмотрела мне в глаза: «За Вами я тоже буду присматривать». Полностью ошеломленный, я выдавил из себя слова благодарности. Она кивнула в сторону двери, показывая, что готова к возвращению матери. Та вошла, села на край кровати и крепко взяла ее за правую руку, а я так и остался держать левую.

Пациентка отказалась от полноценной реанимации еще в воскресенье. Она не хотела оказаться на ИВЛ или в окружении врачей в момент смерти. Больная понимала, что такой исход неизбежен и ничто не может его изменить. Но кислородной маски было явно недостаточно, чтобы возместить объем легких, пораженных метастазами.

Женщина с тоской посмотрела в окно, и я поднял жалюзи, чтобы она увидела солнце. На наших глазах ногти, пальцы, а затем и губы больной посинели. Ее дыхание стало медленным и нерегулярным. Так моя пациентка ушла из этой жизни.

Несмотря на нахлынувшие эмоции, через несколько минут я автоматически перешел в режим доктора и прощупал пульс на сонной артерии пациентки. Его не было. По моим щекам невольно покатились слезы. Во время последнего мучительного пятиминутного разговора больная настаивала, чтобы я не оплакивал ее кончину, а продолжать работать и побеждать рак. Но, даже зная, что это непрофессионально, я не мог остановиться. Наконец, мне удалось утереть слезы рукавом белого халата. Я вышел из палаты и сообщил медсестрам о времени смерти больной.

Благодать. Именно так я воспринимаю встречу с этой женщиной. Я видел, как пациентка умирает, медленно задыхаясь. Ее последние слова были адресованы мне. Сначала я изо всех сил пытался понять, почему мне достался этот бесценный подарок, ведь я потерпел неудачу, и больная проиграла свою борьбу с раком. В конце концов я решил, что такой дар не позволено подвергать сомнению, и принял его со смирением.

На следующий день после смерти пациентки ее мать позвонила в мой кабинет и оставила номер телефона, по которому я перезвонил. Это был мобильный телефон моей пациентки. Я услышал ее обычный жизнерадостный и слегка дразнящий голос, предлагающий оставить сообщение. Сначала я расстроился, но затем вспомнил, что больная обещала присмотреть за мной. Я улыбнулся и оставил сообщение. Позже мать пациентки поблагодарила меня за то, что я остался в палате в самый страшный и трудный момент. Я оценил силу духа этой женщины, когда она призвала меня продолжить работу и поиск методов лечения и борьбы с болезнью, унесшей жизнь ее дочери.

Как я упоминал ранее, это история без хэппи-энда. Но, как и в даосской концепции Инь и Ян, она подчеркивает баланс противоположностей во вселенной. Свет и тьма. Любовь и ненависть. Война и мир. Красота и уродство. Жизнь и смерть.

И каждый день мне напоминают простую истину: рак – это полный отстой.

Мистер Лобстер

Нам следует бдительнее откликаться на доброту и внимание.

Летиция Болдридж

Проявлять внимание: учитывать чувства других людей.

– Вы можете созвать всех студентов-медиков, интернов и резидентов нашей клиники? – обратился я к медсестре, не выходя из смотрового кабинета. – Они могут никогда больше такого не увидеть.

– Вы хотите, чтобы я привела их всех сюда прямо сейчас? – медсестра посмотрела на меня с толикой недоверия.

– Да, пожалуйста, всех, кого сможете! В конце концов, мы же в Техасе, и загонять все живое в одно место должно быть записано у нас в ДНК.

Чтобы у вас не сложилось обо мне впечатление как о хирурге-грубияне, я должен подчеркнуть, что официально получил разрешение на команду «Созвать всех обучаемых». Пока мы с медсестрой стояли в дверях и разговаривали, пациент в кабинете неприкрыто хихикал. Оказывается, он работал учителем и привык к подобным просьбам. Этот мужчина 56 лет обратился ко мне с необычной проблемой. В его тонкой кишке выросла нейроэндокринная опухоль (карциноид), которая метастазировала в печень и проявилась специфическим для данного рака карциноидным синдромом. Я хотел, чтобы все обучающиеся увидели его классические симптомы. Пока мы разговаривали, лицо и шея пациента сильно покраснели. Я спросил, знает ли он о приливе, на что больной ответил: «Да, я всегда чувствую, что это происходит, но никогда не могу предсказать, когда это начнется».

Пациент сообщил мне, что в течение последних 4 месяцев у него ежедневно случалось 5–6 эпизодов покраснений, наряду с постоянным вздутием живота и необходимостью 10–12 раз в сутки посетить туалет. Мужчина пошутил: «Я всегда знаю, где находится ближайший санузел».

Он обратился к врачу через 3 месяца после появления симптомов. В ходе КТ у пациента были выявлены новообразования в печени, а биопсия позволила установить их нейроэндокринную природу. При дальнейшем обследовании анализы крови подтвердили наличие у мужчины карциноида. Больной был направлен к гастроэнтерологу, затем к онкологу-терапевту и, наконец, ко мне.

Мой пациент работал учителем истории в средней школе, и его приливы случались регулярно во время занятий. Больной становился ярко-красным, извинялся и бежал в санузел. Однажды он покраснел перед классом, и ученик выпалил: «Смотрите, это же Лобстер!» Класс затих. В подростковом возрасте всегда сначала говоришь, потом думаешь, и никак иначе. Ученик тотчас тоже покраснел и забормотал извинения. Мой пациент, крупный внушительный мужчина, пристально посмотрел на класс и сказал: «Позвольте, для вас я – Мистер Лобстер». Класс разразился смехом, и урок был спасен! Но кличка уже родилась.

Когда вокруг меня собралось около полдюжины слушателей, я предложил им обратить внимание на ярко-красное лицо пациента и коснуться его кожи, которая, несмотря на цвет, не была горячей. Удивительное несоответствие, не так ли? Ученики один за одним восклицали «О, вау!» или «Ничего себе!», а затем тихо выходили из комнаты. Я поблагодарил пациента за предоставленную возможность обучения, потому что карциноидный синдром встречается относительно редко.

Нейроэндокринные опухоли могут возникнуть практически в любом месте желудочно-кишечного тракта – в пищеводе, желудке, тонкой кишке, поджелудочной железе, аппендиксе, толстой и прямой кишке. Данные новообразования встречаются и в легких, тогда их называют бронхиальными карциноидами. В вышеперечисленных органах содержатся энтерохромаффинные клетки, и когда они начинают бесконтрольно делиться, формируются новообразования. Карциноидные опухоли чаще всего метастазируют в лимфатические узлы, а при расположении в желудочно-кишечном тракте – еще и в печень. Иногда в червеобразном отростке, удаленном по поводу аппендицита, обнаруживают нейроэндокринную опухоль размером не более сантиметра. В такой ситуации дальнейшее лечение не требуется. Если карциноид такого же размера выявляется во время колоноскопии, его удаляют эндоскопически, а пациенту рекомендуют повторять обследование каждые несколько лет. Тем не менее более крупные нейроэндокринные опухоли тонкой или толстой кишки могут метастазировать в регионарные лимфатические узлы. Именно поэтому в таких ситуациях требуется расширенное хирургическое вмешательство – удаление сегмента кишечника и всех регионарных лимфатических узлов.

Карциноиды примечательны тем, что растут очень медленно, и у многих пациентов до развития симптомов проходят годы, если не десятилетия. Новообразования в кишечнике могут, например, впервые проявиться непроходимостью или кровотечением.

Интересно, что, как только нейроэндокринная опухоль метастазировала в печень, у больного может развиться карциноидный синдром. Данные новообразования вырабатывают серотонин, который в норме принимает участие в регуляции функций кишечника и головного мозга. Избыточное количество этого вещества проявляется приливами, диареей, учащенным сердцебиением, астматическими приступами и повышением артериального давления. Если больной вовремя не обратится к врачу, у него может развиться утолщение легочного и трикуспидального клапанов сердца и правосторонняя сердечная недостаточность.

Я удалял метастазы нейроэндокринных опухолей у сотен пациентов, но не излечил ни одного из них полностью. Да, основной принцип хирургической онкологии заключается в удалении всей злокачественной ткани с отрицательными хирургическими краями. Карциноид – это одно из редких исключений. Пациенты после резекции или абляции фрагмента печени могут прожить много лет, часто даже десятилетий, несмотря на то, что проведенная операция не будет «радикальной» (в печени могут остаться злокачественные клетки).

Для пациентов с метастазами нейроэндокринной опухоли в печени и карциноидным синдромом разработано несколько вариантов лечения. Поскольку их симптомы связаны с высвобождением избыточного уровня нормальных гормонов, которые связываются с определенными рецепторами на поверхности обычных клеток, мы можем блокировать их эффект. Это осуществляется путем внутримышечного введения октреотида длительного действия в большую ягодичную мышцу раз в 28 дней. Октреотида ацетат связывается с рецепторами соматостатина на различных клетках по всему организму, что может значительно облегчить диарею, гиперемию и другие симптомы, связанные с высоким уровнем серотонина. Мои пациенты любят говорить: «Это лечение действительно снимает симптомы, но оно – настоящая боль в заднице, причем как в прямом, так и в переносном смысле!»

К сожалению, такой подход помогает не всем. Многим больным мы вынуждены увеличивать дозу до тех пор, пока не достигнем максимума, и со временем, несмотря на прием лекарств, у них появляются серьезные симптомы. В настоящее время разработан еще один препарат для ежемесячных инъекций, но он тоже не всегда устраняет клинику карциноидного синдрома.

Значительные успехи достигнуты и в области трансартериальной эмболизации карциноидных опухолей. В ходе этой процедуры катетер помещается в бедренную артерию в области паха и проводится вплоть до ветвей печеночной артерии, которые питают новообразования. Через катетер вводится препарат, который блокирует или эмболизирует эти сосуды. В итоге опухоль лишается кислорода и питательных веществ, и ее клетки погибают. Такой подход может быть эффективным при наличии больших метастазов в печени, но новообразования редко разрушатся полностью. Химиоэмболизация подразумевает введение в опухоль дополнительных лекарственных средств. Тем не менее клинические испытания показали, что при метастатических нейроэндокринных раках эмболизация столь же эффективна, как и химиоэмболизация, но первая имеет меньше побочных эффектов. Это трансартериальное лечение может повторяться несколько раз, пока у больных не возникнут проблемы с повторным размещением катетера в паху. Разработаны новые лекарства, которые замедляют скорость роста метастазов, и даже радиоактивные частицы, которые прикрепляются к раковым клеткам и подвергают их высокодозовому облучению. Как и хирургическое вмешательство, ни один из этих методов не разрушает все злокачественные клетки, но облегчает симптомы.

Давайте вернемся к Мистеру Лобстеру. Я не мог точно сказать, было ли в его случае вздутие живота проявлением карциноидного синдрома или симптомом частичной закупорки тонкой кишки. Я порекомендовал больному операцию по удалению опухоли наряду со всеми регионарными лимфатическими узлами.

Поскольку у мужчины в правой доле печени оказалось четыре метастаза размером с лимон, а в левой – лишь одно мелкое новообразование, я предложил выполнить правую гепатэктомию наряду с радиочастотной абляцией опухоли в левой доле. Он согласился, и я удалил приблизительно 20 см дистального отдела тонкой кишки с последующим наложением анастомоза «конец-в-конец», после чего выполнил правую гепатэктомию и радиочастотную абляцию одиночного метастаза в левой доле. На поверхности оставшейся левой доли я отчетливо видел десятки мелких новообразований размером с просо. Я понимал, что операция была не радикальной, но мне удалось удалить подавляющее большинство активных раковых клеток. После операции приливы и диарея полностью исчезли.

После 6-недельного периода восстановления и регенерации печени пациент вернулся на работу. Он приезжал в клинику три раза в год, чтобы сдать анализы крови, включая уровни серотонина и хромогранина А (еще один маркер карциноидных и других нейроэндокринных опухолей). Более двух лет у больного не было никаких симптомов, чем он был крайне доволен. Мужчина сообщил, что его ученики были слегка разочарованы, когда он перестал краснеть, но все равно обрадовались, что учителю стало лучше. Тем не менее кличка Мистер Лобстер прочно закрепилась за моим пациентом.

Полагаю, я мог бы назвать эту главу «Бесчисленные возвращения Мистера Лобстера». Через 2,5 года после операции симптомы вернулись. Теперь пациент краснел 2–3 раза в день, и санитарная комната ему требовалась гораздо чаще. КТ показала два 3-сантиметровых метастаза в гипертрофированной левой доле печени. Инъекции октреотида ацетата длительного действия не помогли, и мы выполнили ему эмболизацию печеночной артерии. Эффект длился лишь 2 месяца, после чего симптомы ухудшились. Повторная КТ показала, что метастазы выросли до 4 см и некотизировались в центре, что, вероятно, связано с эмболизацией.

Мистер Лобстер заявил, что хочет покончить с симптомами рака, поэтому настоял на хирургическом вмешательстве. Ведь это сработало в первый раз. Я прооперировал его на следующей неделе и удалил один из метастазов. Второй я разрушил с помощью РЧА. Через неделю после вмешательства все симптомы полностью исчезли. Я всегда объясняю пациентам, что печень восстанавливается после удаления ее части. Часто больные уточняют, можно ли оперироваться повторно, если после первого вмешательства появляются новые метастазы. Да, действительно, это возможно. У меня есть несколько пациентов, которые перенесли две или даже три операции на печени по поводу злокачественного новообразования. Я часто рассказываю им историю Мистера Лобстера. Он – мой личный рекордсмен (конечно, вряд ли это уровень Книги рекордов Гиннесса). Я прооперировал его семь раз. Одному из моих последующих пациентов потребовалась вторая операция на печени, и я рассказал ему о Мистере Лобстере. Тот ответил: «Ничего личного, Док, но этот рекорд я не хотел бы побить».

Мистер Лобстер обращался ко мне на протяжении почти 15 лет. Примерно каждые 18 месяцев у него возникало от 2 до 4 метастазов в печени, что приводило к рецидиву карциноидного синдрома. Больной не признавал никакого другого лечения, кроме хирургического вмешательства. В ходе шестой операции мне потребовалось почти 3 часа, чтобы выделить печень пациента из всех спаек в брюшной полости без повреждения внутренних органов и диафрагмы. После этого тщательного и утомительного процесса мне удалось выполнить РЧА трех метастазов. Как и во всех предыдущих случаях, после операции все проявления карциноидного синдрома у пациента исчезли.

Через 2 года у Мистера Лобстера высоко в печени появилось два новых метастаза. Они были расположены прямо под куполом диафрагмы справа. Я объяснил больному и его семье, что до этих новообразований будет трудно добраться через обычный доступ, особенно учитывая плотные спайки, с которыми я столкнулся во время шестой операции. Я предложил выполнить вмешательство через несколько необычный трансторакальный подход. Пациент был двумя руками за.

Я уложил Мистера Лобстера левой стороной на операционный стол, сделал разрез на правой стороне между ребрами, а затем раздвинул их и раскрыл тем самым правую часть полости грудной клетки. Анестезиологи спустили правое легкое пациента, используя специальную Y-образную эндотрахеальную трубку, одна ветвь которой была направлена в правый, а другая – в левый главный долевой бронх. Это позволило обеспечить анестезию и поставлять кислород только в левое легкое пациента. Я сделал УЗИ через правую часть диафрагмы и воскликнул «Вуаля!»: сразу у поверхности печени было два метастаза. Через такой доступ операция оказалась простой и быстрой. Я удалил новообразования и оставил временную дренажную трубку в полости грудной клетки, чтобы удалять воздух или скапливающуюся жидкость. Больной был госпитализирован только на 3 дня после операции номер семь, после чего его выписали домой без диареи и приливов.

Мистер Лобстер лечился агрессивным хирургическим методом в течение почти 14 лет. Другие подходы ему не помогали. Большую часть этого времени он прожил без карциноидного синдрома, приливов, диареи или других проблем. На 15-м году он поступил в больницу с болями в области таза и спины и с симптомами частичной обструкции тонкой кишки. При сканировании у больного были выявлены метастазы по всему малому тазу и брюшной полости. Его правая почка практически перестала функционировать, поскольку одно из новообразований окружало и сужало мочеточник – трубку, по которой моча оттекает из почки в мочевой пузырь. У меня был двадцатиминутный разговор с моим теперь уже 70-летним пациентом и его женой. Мне пришлось объяснить, что ситуацию уже не исправить с помощью операции. Он кивнул и произнес: «Мы хорошо поработали, но пришло время остановиться». Я описал пациенту и другие варианты лечения, включая химиотерапию. Мистер Лобстер вежливо выслушал меня до конца, отрицательно покачал головой и сказал: «Я ушел на пенсию и хочу немного попутешествовать с женой и семьей».

В течение следующих 6 месяцев пациент именно этим и занимался. Я получал от него письма и открытки из разных стран. Через полгода жена пациента сообщила мне о его смерти от почечной недостаточности, когда метастазы перекрыли оба мочеточника. Она написала, что больной умер тихо и спокойно, без мучений, и, что наиболее важно, без приливов или диареи. Пациент попросил жену передать мне следующее короткое сообщение: «Спасибо, Док. Твой друг, Мистер Лобстер». Неудивительно, ведь он всегда был прямым и немногословным человеком.

Я не ожидаю, что кто-либо из моих пациентов побьет рекорд этого пациента по количеству операций на печени. Он был уникальным парнем. Необычное поведение его опухоли, которая отдавала метастазы раз в пару лет, запомнится мне надолго. К сожалению, медикаментозное лечение в данном случае было абсолютно неэффективно. Что мне больше всего нравится в хирургической онкологии и лечении рака, так это отсутствие единого универсального подхода. Каждый человек индивидуален, и последовательность действий врача всегда разная.

Мистер Лобстер любезно участвовал в обучении студентов-медиков, интернов и резидентов в течение всех 14 лет. Всякий раз, когда он приезжал в клинику с рецидивом карциноидного синдрома, я сразу оказывался в его медвежьих объятиях. Будучи педагогом, больной настаивал: «Зовите всех, док. Давайте покажем этим птенчикам по-настоящему красное лицо!»

Есть ли какие-нибудь варианты?

Когда мы выражаем признательность, то не должны забывать, что высшая ценность не в словах, а в том, чтобы им соответствовать.

Джон Ф. Кеннеди

Быть признательным: испытывать благодарность, ценить доброту и уметь проявлять ее в ответ.

– Док, Вы только посмотрите на это!

Когда я вошел в смотровой кабинет, джентльмен, сидящий в кресле, встал, крепко пожал мне руку и обнял меня. Затем он сделал шаг назад и снял бейсболку.

– Ух ты, Ваши волосы так быстро отросли! До самого воротника! – на меня увиденное произвело впечатление, потому что лишь 3 месяца назад пациент закончил курс химиотерапии и полностью облысел.

Больной объяснил, что волосы отросли так быстро благодаря чаю из специальной травяной смеси и дыму шалфея.

– Вы отрастили волосы благодаря окуриванию? – округлил я глаза в притворном ужасе, и мы оба рассмеялись.

Окуривание – это сжигание сушеных трав, дым от которого используется для «очищения или просветления» людей, церемониального пространства и ритуальных предметов. Эта священная практика проводится во многих культурах для очищения и защиты физического и духовного тела. Однако я никогда раньше не слышал, чтобы это помогало отрастить волосы.

Я спросил, когда он уже сможет снова заплести косу. Это может показаться необычным вопросом, но мой пациент – индеец. Три года назад, когда я впервые встретил больного, у него была коса до пояса. На мой вопрос мужчина ответил, что снадобья надо принимать еще около 2 месяцев, и тогда он сможет вернуть традиционную прическу своего племени. Каждый раз, когда пациент посещал клинику, он благодарил меня за то, что остался в живых и обрел надежду на светлое будущее. Признательность – это лучший подарок, который можно получить от больных, их настоящее и искреннее благословение.

Пациента направили ко мне с диагнозом рака толстой кишки с метастазом в печени. Новообразование около 3 см в диаметре было расположено крайне неудачно. Оно находилось в хвостатой доле печени, которая еще называется первым сегментом. Это та часть печени, кровь из которой оттекает по небольшим венам прямо в нижнюю полую вену. Опухоли в этом месте сложно удалить из-за их близости к полой вене, печеночным венам и воротной вене, но у этого больного хвостатую долю можно было удалить полностью, при этом радикально избавившись от рака. Мужчина хорошо себя чувствовал в течение 2 лет после операции, но потом у него возникло три небольших метастаза в легких. По этому поводу ему внутривенно вводили химиотерапевтические препараты, один из которых часто приводит к облысению. Как и многие другие пациенты, мой больной решил полностью обрить голову, когда волосы начали выпадать. Но сделал он это церемониально, проведя специальный ритуал с членами своего племени.

Химиотерапия оказалась крайне эффективна, и когда больной приехал в клинику с отросшими волосами, его анализы крови и снимки все еще были в норме. Новых метастазов не появилось.

После того, как мы порадовались результатам обследования и обсудил прически, мой пациент завел разговор об альтернативных методах лечения рака. Эта тема достаточно часто подымается онкологическими больными. Еще в начале карьеры я понял, что очень важно сначала попросить пациентов составить список лекарств, которые они принимают по рецепту, а затем посмотреть им в глаза и уточнить, какие добавки они пьют.

Мой пациент-индеец еще до начала химиотерапии сообщил, что вместе с членами его племени намерен еженедельно проводить церемонию по сжиганию различных видов трав и шалфея в закрытой хижине. Он признался, что употребляет травяные смеси и чаи, собранные знахарем племени. Я попросил больного предоставить мне список растений, которые входят в эти смеси, и получил около полутора страниц названий.

Мой пациент совсем не удивился, услышав от меня историю поисков лекарства от рака природного происхождения. Индейцы с Тихоокеанского Северо-Запада издавна варили чай из коры тихоокеанского тиса (Taxus brevifolia) и использовали его для лечения ряда заболеваний, в том числе рака кожи и других опухолей, артрита и даже простуды. В 1960-х годах работники Министерства сельского хозяйства США собрали образцы многих видов растений и передали их в Национальный онкологический институт для проведения исследований по их противораковой активности. Тихоокеанский тис вошел в состав широко распространенного в настоящее время противоопухолевого препарата природного происхождения – «Паклитаксела». Таким образом, химики и фармацевты подтвердили, что чай из коры этого дерева действительно может помочь при онкологическом заболевании. Я упомянул, что выход на рынок «Паклитаксела» вызвал бурю протестов у защитников природы, которые опасались, что это приведет к полному исчезновению тихоокеанского тиса. Первоначально для получения всего лишь полуграмма активного вещества требовалось более 10 кг коры тиса. Это грозило вырубкой древних Тихоокеанских северо-западных лесов. К счастью, фармацевты разработали альтернативные методы производства этого препарата. Мой пациент кивнул и отметил, что индейцы уважают землю и окружающий их мир, а уничтожение многих наших лесов, лугов и других природных ресурсов – большая печаль для всего его народа.

Индейцы – не единственные, кто использует разнообразные добавки. Социальные антропологи описывают множество исторических и современных культур, для которых характерен данный феномен. Приведу пример из детства. Женщина, которая жила по соседству с одной из моих тетушек, была испанской курандерой. Это слово обозначает знахарку, которая готовит препараты из растительных и животных ингредиентов для лечения практически любой болезни: головной боли, проблем с пазухами, гриппа, рака и даже депрессии после расставания со своей второй половинкой. Я узнал о последней возможности, когда мой двоюродный брат в старшей школе страдал после расставания с девушкой. Тем не менее он решил не пить напиток, приготовленный курандерой, и просто жил дальше. Возможно, это было неплохое решение.

На вопрос о приеме безрецептурных добавок пациенты реагируют по-разному. Некоторые сразу пишут огромный список, другие пытаются уйти от ответа. Я настаиваю на том, что докторам важно знать все препараты, которые больные принимают во время лечения. Некоторые добавки могут оказаться полезными, например стимулировать иммунитет, который снижается при приеме химиотерапевтических препаратов, что повышает риск тяжелых и даже опасных для жизни инфекций. С другой стороны, некоторые вещества природного происхождения могут неблагоприятно сказаться на стандартном лечении. Например, они могут повысить артериальное давление, что затруднит выполнение анестезии перед операцией. Некоторые добавки действуют как антикоагулянты, что может привести к кровотечению во время хирургического вмешательства. Я не против альтернативных методов лечения, но всегда хочу быть уверен, что они безопасны и не помешают нашему подходу. Я предупреждаю пациентов, чтобы они опасались жуликов и шарлатанов, которые обещают запросто вылечить их новообразования. Люди, сталкивающиеся с потенциально смертельным заболеванием, могут легко стать жертвами обмана. Когда больные спрашивают мое мнение об альтернативных методах лечения либо о конкретном веществе, я всегда отвечаю: «Если что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, вряд ли это окажется эффективным».

Мы действительно не знаем, сколько пациентов добавляют так называемые дополнительные и альтернативные вещества в предписанную им схему лечения. Некоторые больные могут не захотеть признать, что они принимают нетрадиционные препараты. Я часто получаю электронные письма от больных, членов их семьи или друзей с вопросами о добавках или оборудовании, которое кто-то порекомендовал или которое они нашли в интернете. Я не критикую их, а предоставляю список авторитетных академических учреждений и активных исследований по альтернативным методам лечения злокачественных опухолей. К счастью, Национальный онкологический институт и другие органы уже признали, что природные вещества могут оказывать активный биологический и терапевтический эффект.

Врачи должны понимать, что значительная часть больных наряду с традиционной терапией принимает безрецептурные лекарства. Честно говоря, большинство таких добавок безвредны. Тем не менее они не всегда приносят пользу. Некоторые из них могут улучшать иммунную функцию, аппетит или повысить психологическое благополучие пациента. Но, к сожалению, у безрецептурных препаратов есть и серьезные побочные эффекты. Некоторые пациенты, предпочитающие альтернативные методы лечения стандартным подходам, могут умереть из-за быстрого прогрессирования рака.

Ряд таких эмоций, как страх, надежда, неуверенность и желание попробовать все возможное, чтобы победить рак, побуждает пациентов прибегнуть к нестандартной терапии. Медицинские работники не должны относиться к этому с презрением. Необходимо признать, что большинство больных хотят активно участвовать в борьбе со своими заболеваниями, и уважать их стремление. Я предпочитаю знать обо всех методах лечения, которые пробуют мои пациенты. Это зарождает в них уверенность, что мы можем честно обсудить любую информацию об их болезни. Иногда я сам узнаю что-то новое и важное. Как правило, я могу подтвердить, что определенные таблетки, чаи, отвары или мази не токсичны и могут помочь. В других случаях я могу предупредить больных об опасности того либо иного средства или устройства.

Невозможно оценить пользу надежды, которую обретают пациенты и их семьи, веря, что какое-либо безрецептурное средство может повысить их шансы в борьбе с раком. Надежда помогает стойко переносить горе и несчастья. И вы не можете выписать на нее рецепт.

Просто действуй!

Относясь с благоговением к жизни, мы вступаем в духовные отношения со всем миром. Почитая жизнь, мы становимся лучше, мудрее и живее.

Альберт Швейцер

Благоговение: глубокое уважение к чему-либо или к кому-либо.

Как долго вы выбираете дорогую вещь, прежде чем ее купить? Например, машину? Большинство моих знакомых тратят уйму времени, чтобы сравнить модели различных производителей. При этом они задают себе самые разные вопросы, например: «Нужен ли мне прожорливый внедорожник? Или пикап? Он же явно будет больше моего парковочного места. И нужно еще подумать об экологии. Может стоить взять гибрид? Я же когда-то был членом общества охраны природы, возможно, мне бы следовало купить электромобиль? Сколько километров можно проехать на полном заряде батареи? И где их заряжают?» Люди рассматривают разные комплектации и варианты расцветки выбранной модели. Они проводят многочисленные тест-драйвы и читают отзывы в интернете, чтобы узнать самые безопасные и надежные варианты. Полагаю, нам требуются часы, дни или даже недели, чтобы прийти к окончательному заключению насчет дорогого приобретения.

И как же отличается от вышеописанных мучений импульсивная покупка всяких безделушек, удачно расположенных на кассе универмага! Брелки, значки, фонарики, батарейки, жевательная резинка, конфеты и журналы с сенсационными новостями о знаменитостях – все это расположено именно таким образом, чтобы привлечь внимание покупателей или их детей. Очевидно, что крупные компании проводят исследования рынка и привычек среднего потребителя. Мы абсолютно не против потратить пару долларов на предмет, который может пригодиться, а может, наоборот, никогда и не понадобиться. Достаточно ли у меня батареек АА? Может ли быть в доме слишком много фонариков? Прошло несколько дней с тех пор, как я баловал себя своим любимым шоколадным батончиком, поэтому можно его себе опять позволить. Слабый самоконтроль + свободный доступ к избытку жира и углеводов = ожирение нации.

Что меня на самом деле удивляет: как мало времени требуется пациенту, чтобы согласиться на серьезную хирургическую операцию. В теории это не должно быть импульсивным и спонтанным решением. Я понимаю, что многие хотят переложить ответственность на врача. Подавляющее большинство пациентов, которым я предлагаю хирургическое вмешательство, имеют дело с онкологическим заболеванием. Они обычно достаточно информированы, чтобы понять, что в большинстве случаев лишь операция может их радикально излечить. Больные знают или, по крайней мере, слышали, что хирургическое вмешательство на ранней стадии рака дает шанс на выздоровление. Этот шанс достаточно высок, если опухоль еще не метастазировала в регионарные лимфатические узлы или другие органы. Пациенты все еще боятся цитотоксической химиотерапии или облучения, потому что они слышали ужасные истории о страшных побочных эффектах и мучительной смерти после такого лечения. Тем не менее когда я захожу в смотровой кабинет, чтобы обсудить детали операции, мне часто говорят: «Я доверяю тебе, Док, просто удали ее. Завтра, если это возможно. Чем быстрее, тем лучше». Мне не удастся сосчитать, сколько раз я слышал слова, которые звучат как лозунг компании по производству спортивной обуви и одежды: «Просто действуй!»

Обследование каждого кандидата на хирургическое вмешательство начинается со сбора анамнеза и осмотра. Либо сам хирург, либо его помощник (медсестра, резидент или другой назначенный сотрудник) расспрашивает пациента о том, как именно ему был установлен диагноз рака. Врач уточняет информацию о сопутствующих заболеваниях, таких как высокое артериальное давление, проблемы с сердцем или диабет. Необходимо узнать, выполнялись ли ранее какие-либо операции, и реакцию больного на анестезию и обезболивающие препараты. Врач обследует все системы организма (как пилот проверяет самолет перед взлетом) и помечает в истории болезни полный список аллергий пациента и какие лекарства он принимает на данный момент. Необходимо уточнить вредные привычки больного, такие как курение, злоупотребление алкоголем и прием наркотиков.

После заполнения истории болезни измеряются основные показатели жизнедеятельности организма (артериальное давление, частота пульса, частота дыхания, вес и рост), а затем проводится физикальное обследование, включающее визуальный осмотр и пальпацию области головы и шеи, спины, груди и конечностей. Врач с помощью фонендоскопа слушает легкие и сердце пациента, затем пальпирует живот и области, в которых расположены лимфатические узлы (на шее, в подмышках и в паху). И если доктор действительно добросовестно относится к своим обязанностям, он проводит ректальное обследование. Это особенно актуально, если у пациента подозревают онкологическое заболевание желудочно-кишечного или мочеполового тракта: так хирург проверяет наличие крови либо пальпируемого новообразования.

После сбора анамнеза и физикального обследования хирург просматривает результаты любых биопсий, КТ или МРТ. При необходимости врач назначает повторные или дополнительные исследования. Он рассматривает их результаты с пациентом и членами его семьи при последующем посещении.

Наконец приходит время обсудить операцию. И вот в этот момент происходят действительно удивительные для меня вещи. Я прежде всего хирург-онколог, специализирующийся на гепатобилиарном тракте. У большинства пациентов, которых я оперирую, рак IV стадии, который метастазировал в печень из толстой кишки, прямой кишки, молочной железы или откуда-нибудь еще. У некоторых больных наблюдается первичный рак печени – гепатоцеллюлярная карцинома или холангиокарцинома. Резекция печени играет у всех них важнейшую роль. Честно говоря, большинство онкологических операций являются непростыми хирургическими процедурами, и даже относительно незначительные вмешательства не обходятся без возможных осложнений. Тем не менее несмотря на риски, связанные с резекцией печени, и наличия, в некоторых случаях, медикаментозных альтернатив, средняя продолжительность разговора с пациентом об операции составляет не более 10 минут. Некоторые думают еще меньше, другие принимают решения чуть медленнее. Есть пациенты, которые буквально говорят: «Я не хочу ничего знать об операции, я просто хочу избавиться от рака». Я настаиваю на описании этапов операции и возможных осложнений, но иногда больные решительно отказываются слушать. Они просят сразу подписать информированное согласие и всеми способами пытаются меня поторопить.

Нет, дорогие мои, так не пойдет. Больные должны, по крайней мере, выслушать основные моменты предстоящего вмешательства. В ходе обсуждения я обычно использую изображения печени в книжках или сам ее рисую. Это нужно, чтобы уточнить локализацию новообразований и определить области, которые будут удалены хирургическим путем. Даже тем больным, которые не хотят слушать, я перечисляю внушительный список потенциальных осложнений. Большинство пациентов внимательно слушает и кивает. Некоторые задают 1–2 вопроса.

Иногда я встречаю больных, которые подготавливают письменные вопросы, а потом на тот же листик подробно записывают мои ответы. Пациенты хотят узнать подробности различных хирургических методов и схему анатомии печени. Обсуждаются возможности регенерации органа и вероятность осложнений во время и после операции. Часто больные уходят, чтобы проконсультироваться с семьей, друзьями, интернетом и другими врачами. Я соглашаюсь встретиться снова или созвониться, чтобы обсудить их решение. Тем не менее в группе «задаю много вопросов и долго колеблюсь перед принятием решения» единицы. Обычно, когда я спрашиваю пациентов, есть ли у них какие-либо вопросы, в ответ мне говорят – «Нет!» или что-то вроде «Я Вам доверяю, просто позаботьтесь обо мне». Часто я слышу: «Моя жизнь в Ваших руках».

В моих руках. Никакого морального давления и тяжелого груза ответственности, верно? Веря в способности врачей, пациенты обрекают нас на это бремя. Мы сталкиваемся с этим каждый день нашей профессиональной жизни.

Доверие – это не то, что воспринимают легкомысленно. От него нельзя просто так отмахнуться. Для хирургов это большая честь и одновременно огромная ответственность. Нам посчастливилось чувствовать уважение больных к нашей подготовке, преданности делу и готовности атаковать злокачественные заболевания. И мы хотим провести эту борьбу без каких-либо побочных эффектов. Доверие пациентов священно для меня. Как я считаю, мы обязаны всем своим больным, которые верят в наше мастерство и доверяют нам свою жизнь.

Обычно пациенты просят спрогнозировать их будущее. Многие больные или их близкие (последние время от времени раздражают самих пациентов) будут пытаться ответить на этот вопрос самостоятельно. Они читают о краткосрочной и долгосрочной выживаемости при их типе рака. Как долго проживет конкретный пациент, предсказать невозможно, но именно этот вопрос я слышу каждую неделю. Я объясняю людям, что у меня нет хрустального шара, чтобы заглянуть в будущее. Кстати, уже двое больных подарили мне по хрустальному шару (где, черт возьми, их покупают?). К сожалению, ни один из них мне не удалось заставить работать. Что я действительно могу, так это оказывать пациентам посильную помощь, лечить их, независимо от времени и ситуации. Хирургическое удаление злокачественного заболевания даже называется вмешательством с лечебной целью.

На сегодняшний день главная проблема хирургических онкологов – это бессимптомные или микроскопические скопления раковых клеток (хотя многие из нас интенсивно работают над этим вопросом). Мы удаляем все видимые невооруженным глазом новообразования, понимая, что злокачественные клетки могут скрываться в другом месте, ожидая своего часа.

В большинстве своем пациенты быстро принимают важные решения о проведении операции на печени, поджелудочной железе, толстой кишке, легких или на любом другом органе, где находится рак. Тем не менее я понял, что больные и их близкие слышат, что им говорят. Возможно, потому что я повторяю ключевые моменты несколько раз и прошу их подтвердить, что они поняли информацию. Это может сыграть важную роль в тех случаях, когда после операции возникают осложнения. Будь то инфекция послеоперационной раны, требующая применения антибиотиков, несостоятельность швов или более серьезная проблема, например печеночная недостаточность или тяжелая пневмония, пациенты и их близкие обычно признают, что их предупреждали о возможности этих осложнений до операции. Тем не менее это сложная ситуация как для больного, так и для врача. Ни один хирург не хочет, чтобы его действия привели к возникновению каких-либо побочных эффектов. Мы – канатоходцы и отлично знаем, что всегда есть риск поскользнуться и упасть.

Как я уже упоминал, в любой ситуации есть свои оговорки, например отказ больного от ответственности. Я признаю, что большинство пациентов до нашей беседы думали о хирургическом лечении. Они рассмотрели все варианты, согласились на операцию, рекомендованную их онкологом, и морально подготовились к агрессивному лечению. Пациенты хотят, чтобы злокачественная опухоль была удалена, если операция может быть выполнена с приемлемой вероятностью безопасного и успешного исхода. Приемлемую вероятность определить трудно. Исследования показали, что больные часто соглашаются на инвазивное или токсическое лечение с большей готовностью, чем на это рассчитывают врачи. Пациенты пойдут на любые риски, связанные с операцией, когда есть возможность удалить новообразования. Между пациентом и врачом складывается негласное взаимопонимание, что потенциальное преимущество хирургического вмешательства перевешивает риск смерти от рака.

Я вынужден повторить важный момент: больные, как правило, уважают своих врачей, их тяжелую работу и годы обучения, необходимые для получения опыта и мастерства.

Уровень доверия ко мне, как к хирургу, невозможно оценить. Иногда я забываю, что рутинные операции для меня – чудо для пациентов без медицинского образования и даже для молодых студентов-медиков. Обычно я спрашиваю обучающихся ассистентов, что они думают о выполненном вмешательстве. Зачастую в ответ я слышу искреннее удивление и уважение. Это самый подходящий момент, чтобы преподать жизненно важный урок: доверие, которое нам оказывают пациенты, является ценным даром, который нужно беречь. Пациенты и их семьи восхищены нашими возможностями; не стоит разрушать их веру.

Люди рассматривают всяческие варианты и соотношения риска и выгоды много раз в день, хотя и не всегда осознанно. Могу ли я перебежать на желтый свет, прежде чем он станет красным? Успею ли я пересечь улицу до того, как эта машина будет здесь? Может ли эта операция избавить меня от рака?

Если может – просто действуй.

Доброе утро!

Баланс, покой и радость – плоды успешной жизни. Первым шагом к ним будет признать свои таланты и найти способ применить их для служения другим.

Томас Кинкейд

Радость: чувство удовлетворения и счастья.

Ранним утром на прошлой неделе на мой мобильный телефон пришло сообщение. Это происходит примерно 20–30 раз в день. Мне пишут студенты, интерны, мой медрегистратор, пациенты, друзья или семья. Я открыл сообщение и расплылся в улыбке:

Здравствуйте, д-р Кёрли. Сегодня прошло ровно 9 лет после операции Уиппла. И я все еще жива! Спасибо!

Прекрасное начало очередного безумного дня!

Моя улыбка постепенно сменилась задумчивым выражением лица.

Аденокарцинома, или протоковый рак поджелудочной железы, – это одна из самых смертельных онкологических нозологий. По оценкам эпидемиологов, в 2017 году в США было диагностировано около 54 000 новых случаев этого заболевания. Большую обеспокоенность хирургов вызывает прогноз, что к 2030 году будет выявляться около 80 000 новых случаев ежегодно. В этом году от аденокарциномы поджелудочной железы умрет приблизительно 41 000 американцев. Смертность от рака этой локализации находится на четвертом месте как у женщин (после рака легких, молочной железы и толстой кишки), так и у мужчин (после рака легких, простаты и толстой кишки). Крайне низкие показатели долгосрочной выживаемости при данном заболевании пугают. В большинстве стран менее 5 % пациентов с протоковым раком поджелудочной железы проживут 5 лет после постановки диагноза.

Аденокарцинома данной локализации настолько опасна по нескольким причинам. Ключевой движущей мутацией в развитии и распространении протокового рака поджелудочной железы является повреждение в гене KRAS. KRAS кодирует белок, который участвует в клеточных сигнальных путях, контролирующих рост, созревание и гибель клеток. Мутация этого гена приводит к образованию злокачественных клеток и распространению их в организме. Онкологи пока не смогли использовать эту информацию, чтобы своевременно выявить и вылечить аденокарциному поджелудочной железы. Подобное новообразование может расти годами, прежде чем у ничего не подозревающего больного появятся хоть какие-нибудь симптомы.

При локализации в головке или в крючковидном отростке поджелудочной железы аденокарцинома чаще всего диагностируется в случае появления симптомов сдавления желчного протока. Он идет из печени в тонкую кишку как раз через головку поджелудочной железы. При сдавлении этого протока у пациента будет наблюдаться желтуха. У больных с опухолями в теле или хвосте поджелудочной железы отмечается лишь легкая или умеренная боль в животе или спине, нарушения функции желудочно-кишечного тракта, такие как вздутие живота или снижение аппетита, а также необъяснимая потеря веса.

К сожалению, к тому времени, как у большинства пациентов появятся эти симптомы, как говорится, «поздно пить боржоми». Рак чаще всего проявляется на поздней стадии. Новообразование уже обросло критические кровеносные сосуды, такие как верхняя брыжеечная артерия, либо метастазировало в лимфатические узлы и другие органы, например в печень. Это обычно предвещает скорую гибель больного. Общеизвестно, что аденокарцинома поджелудочной железы трудно поддается лечению, а доступная на сегодняшний день химио– или лучевая терапия продлевает пациентам жизнь лишь на несколько месяцев. Как только эта тварь показывает свое уродливое лицо, ее уже невозможно запихнуть обратно в яму.

Единственные пациенты, которые могут прожить достаточно долго после установления подобного диагноза, – это больные с относительно небольшой опухолью, которая еще не метастазировала и может быть удалена хирургическим путем. В группу кандидатов на хирургическую резекцию входит менее 20 % пациентов с протоковым раком поджелудочной железы. Эта мрачная статистика на самом деле еще хуже, потому что примерно у 75 % этих больных после операции случается рецидив из-за микроскопических метастазов, которые не могут быть обнаружены невооруженным глазом во время хирургического вмешательства. Я знаю несколько сотен пациентов с первичным или метастатическим раком печени, которые прожили более 5 и, во многих случаях, более 10 лет после операции. А вот чтобы посчитать больных, которые остались в живых через 10 лет после резекции аденокарциномы поджелудочной железы, мне хватит пальцев обеих рук.

Операция Уиппла, о которой писала моя пациентка, на врачебном языке называется панкреатодуоденэктомией. Можете произнести с первого раза? А написать? Эта процедура, предназначенная для удаления злокачественных новообразований в головке или в крючковатом отростке поджелудочной железы, считается одной из самых сложных манипуляций на желудочно-кишечном тракте. В ходе операции удаляется головка поджелудочной железы, первый отдел тонкой кишки, а именно двенадцатиперстная кишка, дистальная треть желудка, которая с ней соединяется (если только хирург не решил сохранить эту треть, так называемый пилорус), несколько сантиметров второго отдела тонкой кишки, желчный пузырь и часть желчного протока, идущего в двенадцатиперстную кишку через головку поджелудочной железы. После резекции всех этих структур необходимо наложить три анастомоза. Проток оставшейся поджелудочной железы должен быть соединен с просветом тонкой кишки. Это позволит ферментам поджелудочной железы, необходимым для нормального пищеварения, поступать в кишечник. Оставшаяся часть желчного протока должна тоже быть присоединена к тонкой кишке, чтобы желчь из печени могла оттекать в кишечник. Наконец, желудок необходимо снова соединить с кишечником, чтобы пища проходила в тонкую кишку, где белки, жиры и углеводы расщепляются и всасываются, а затем поступают в печень через воротную вену. Там происходит их дальнейший метаболим. Все это звучит как сложные логистические мероприятия.

Эта операция долгое время считалась высшим проявлением хирургического мастерства. Опытные хирурги, специализирующиеся на гепатопанкреатобилиарном тракте (ГПБ – у нас так когда-нибудь закончатся буквы), выполняют эту манипуляцию от 4 до 10 часов. Как и после любого другого длительного и сложного хирургического вмешательства, в данном случае могут и будут развиваться интра– и послеоперационные осложнения. Аденокарцинома поджелудочной железы обычно прилегает или даже полностью обрастает воротную вену. Когда-то это считалось противопоказанием к резекции, но исследования по всему миру продемонстрировали, что воротная вена может быть удалена и эффективно заменена трансплантатом других сосудов. Кратко– и долгосрочные результаты после сосудистой реконструкции аналогичны таковым при резекции аденокарциномы без поражения воротной вены.

На сегодняшний день основная проблема заключается в поражении верхней брыжеечной артерии. Этот критический сосуд обеспечивает приток артериальной крови ко всему тонкому и к большей половине толстого кишечника. К сожалению, медицина еще не разработала надежного способа замены этой артерии. Следовательно, даже при отсутствии признаков метастатического поражения, рак поджелудочной железы, частично или полностью обрастающий эту артерию, относится к категории «местно-распространенных» неоперабельных или частично-резектабельных новообразований (если опухоль после химиотерапии или облучения уменьшилась в размерах и больше не прилегает к сосуду).

К большому разочарованию онкологов, лишь небольшая часть больных считается кандидатами на резекцию аденокарциномы поджелудочной железы. У многих пациентов на момент постановки диагноза рак уже метастазировал или далеко распространился, поэтому они получают различные схемы химиотерапии или комбинацию химио– и лучевой терапии в попытке замедлить рост опухоли. Облучение может помочь устранить болевой симптом, когда рак начинает прорастать в крупные нервы. Тем не менее даже современные химиотерапевтические препараты продлевают жизнь больным всего на несколько месяцев. В 2016 году был одобрен новый препарат для лечения протокового рака поджелудочной железы. Он повысил средний показатель выживаемости на целых 2 месяца (почти). Ни химиотерапия, ни облучение не могут излечить аденокарциному поджелудочной железы. Этот рак – трагедия для пациентов, их семей и врачей.

Исследователи во всем мире активно ищут эффективное и менее токсичное средство против данного новообразования, да и против других опухолей. Огромные перспективы в лечении различных видов рака продемонстрировала иммунотерапия. Проведено множество клинических испытаний с использованием активированных Т-клеток (циркулирующих клеток иммунной системы) и препаратов, которые способствуют уничтожению опухоли этими Т-клетками. Испытания все еще находятся в зачаточном состоянии, и неизвестно, улучшит ли такое лечение показатели долгосрочной выживаемости пациентов с протоковым раком поджелудочной железы и другими злокачественными новообразованиями.

Моя лаборатория активно занимается новыми, неинвазивными методами терапии. Мы исследуем применение электромагнитного поля в лечении аденокарциномы данной локализации. На опухолевые клетки поджелудочной железы у животных можно воздействовать электромагнитным полем безопасно для нормальных тканей и органов. Это делает новообразование более восприимчивым к уничтожению цитотоксическими лекарственными средствами и усиливает кровоток в опухоли, облегчая доставку туда препаратов, наночастиц и активированных иммунных клеток. Вероятно, что это воздействие также ускорит гибель злокачественных клеток после стандартного облучения. Главная цель нашей лаборатории – разработать менее токсичные методы терапии для улучшения результатов лечения пациентов. Мы еще не испытывали метод на больных людях, но это впереди.

После полученного сообщения я задумался о трагедии пациентов с таким заболеванием. Я полагаю, что у этой больной высока вероятность пересечь десятилетний рубеж. Однако это был нелегкий путь. В течение 9 лет после операции она четыре раза попадала в больницу по причине восходящего холангита: бактерии из кишечника заселяли ее желчные протоки и вызвали опасную для жизни инфекцию. Две из этих четырех госпитализаций пациентка провела с сильной лихорадкой в отделении интенсивной терапии в течение более недели. Один раз ей даже понадобилась искусственная вентиляция легких. Каждый раз агрессивная медикаментозная терапия и антибиотики возвращали ее с того света. Больной также потребовались две дополнительные операции для устранения обструкции тонкой кишки. После крупных хирургических вмешательств на брюшной полости повышается риск спаек в брюшной полости. Это может привести к сужению или закупорке кишечника. Некоторым из этих пациентов операция не требуется, и функция их кишечника возвращается к норме. У моей «девятилетней выжившей», к сожалению, дважды возникла полная непроходимость тонкой кишки, один раз через 3 года, а затем – через 7 лет после панкреатодуоденэктомии. Ей два раза удаляли по небольшому участку кишечника, который подвергался риску перфорации. Несмотря на эти осложнения, ее аденокарцинома не возвращалась.

Моя пациентка – одна из самых благодарных и ярких людей, с которыми я сталкивался на протяжении своей медицинской карьеры. Раз за разом попадая в больницу, она оставалась оптимистичной и позитивной. При встрече мне всегда гарантирован поцелуйчик в щеку от этой озорной и энергичной женщины. Ей нравится ярко-красная помада, поэтому персонал клиники всегда тихо напоминает мне вытереть щеку после нашей встречи. Иначе я рискую прийти на осмотр другого пациента буквально с красной щекой!

Я ненавижу это отвратительное, трудно поддающееся лечению заболевание, которое калечит жизни многих пациентов и их семей. Мы с коллегами подпитываемся этой сильной негативной эмоцией, чтобы неустанно искать лучшие методы лечения. Это же можно сказать и о любом раке или болезни, с которой врач сталкивается в своей клинической практике и исследованиях. Мы стремимся улучшить не только выживаемость, но и качество жизни наших больных. Это «ведущая мутация» в геноме врача-исследователя. Что касается аденокарциномы поджелудочной железы, я надеюсь в будущем чаще получать подобные сообщения от больных. Я написал ответ:

Доброе утро! Не за что!

Мне хотелось бы подарить еще не одно доброе утро своим пациентам.

Борец

Помни, ты не всегда можешь выиграть. Иногда даже самых изобретательных из нас ждет поражение. Но всегда есть завтра – оно наступит после того, как вы сделаете все возможное сегодня.

Максвелл Мольц

Изобретательность: способность быстро найти решение даже в самой сложной ситуации.

Одни из самых приятных воспоминаний моего детства на Юго-Западе – это память о дедушках. Отец моей матери был талантливейшим садовником. В нашем засушливом климате он мог вырастить то, что в природе встречается только в тропических дождевых лесах. Ботаники из местного университета осмотрели его сад и попросили помощи со своими теплицами. На заднем дворе моего деда стояли высокие фруктовые деревья, идеально подходящие для лазания и поедания яблок, персиков или свежей вишни прямо с ветки. Их густая листва позволяла прятаться и набрасываться на ничего не подозревающих младших или двоюродных братьев, слишком близко подходящих к опасной зоне. Нет, конечно, я так не делал. Я просто рассказываю о теоретической возможности.

Каждую пятницу наша большая семья собиралась за ужином в доме родителей моей матери. Последующий ритуал до сих пор стоит у меня перед глазами. Дедушка садится в кресло с зубочисткой во рту и инструктирует одного из своих внуков, как включить цветной телевизор на громоздкой многокомпонентной консоли со встроенным радио, проигрывателем и динамиками. Пришло время смотреть бокс. Пульта дистанционного управления к этой громадине не было. Мы, дети, были и переключателями каналов, и регуляторами громкости. Нельзя сказать, что дедушка был эмоциональным человеком, но при просмотре схватки он оживлялся и иногда даже сильно волновался, особенно если был боксер, за которого он болел. Нам, внукам, нравилось больше смотреть на него, чем на спортсменов с мерцающего экрана.

Отец моего отца был фанатом вольной борьбы. Под этим я подразумеваю постановочные драки, которые показывали по субботам. Главными героями были мужчины в обтягивающих трико и диковинных костюмах – в ярких плащах, капюшонах или в масках. Они выходили на ринг или под бурные аплодисменты, или, наоборот, под улюлюканье. Они гримасничали, бросали лассо на нападающего противника или прыгали на него сверху, придавливая к коврику. Даже будучи мальчиком, я понимал, что это был плохой спектакль, но мне нравилось смотреть, как дедушка кричит на телевизор, ругая плохих парней и судей. Он знал каждого героя и антигероя в лицо и награждал соответствующими эпитетами каждого из них. Я до сих пор помню некоторые их имена. Джин Киниски, Шейх, Рэй Мендоса, Дори Функ-младший, Терри Функ, бешеная собака Вачон, Хаггард-яйца-вкрутую, Рауль Рейес, Киллер Ковальски и Джонни Валентайн. Моему дедушке особенно нравился хаос командных матчей, когда на ринге бросали стулья, а иногда даже швыряли рефери на пол. Когда я стал старше, я зачем-то произнес вслух, что все эти матчи отрепетированы по давно написанному сценарию и это не настоящий спорт. Дедушка пристально посмотрел на меня и спросил, не слишком ли много я на себя беру. Затем он спросил, не думаю ли я, что мужчина весом 110 кг, взбирающийся на вершину каната, чтобы спрыгнуть на противника, – не спортивный? Или тот, внизу, на которого эта махина летит, не напрягается?

Хороший аргумент. Пациенты со злокачественными заболеваниями и их близкие тоже своего рода борцы. Оперативная онкология – необычная, хоть и не уникальная, отрасль хирургии. Многие другие врачи оперируют экстренных или плановых больных, чтобы улучшить их состояние, заботятся о них в послеоперационном периоде, а затем назначают им 1–2 визита, после чего прощаются с больными навсегда. Хирурги-онкологи ведут пациентов от момента постановки диагноза до конца жизни, как и врачи всех связанных с онкологией специальностей. Мы следим за эффективностью лечения, рецидивами, появлением новых метастазов, а также за любыми осложнениями нашей терапии. Мы получаем возможность узнать поближе наших пациентов и членов их семьи. Нам выпадает шанс посмотреть, как они живут дальше, зная о возможном рецидиве злокачественного заболевания.

Я восхищаюсь отвагой и упорством моих пациентов, которые никогда не сдавались. Частенько на ум приходит один больной. Когда я вошел в смотровой кабинет, он вскочил на ноги, схватил мою руку, энергично пожал ее, улыбнулся ослепительно белыми зубами и в конце концов обнял меня. В общем, не больной, а какое-то извержение вулкана. Его первые слова: «Док, ты поможешь мне победить эту гадину!» В тот момент он все еще сжимал мою руку, и его хватка становилась все крепче, поэтому я вежливо попросил его отпустить меня, чтобы я в дальнейшем хоть как-то смог оперировать. Больной засмеялся и немедленно освободил мою руку, позволив крови вернуться обратно в мои пальцы. Мы сели поговорить. Больному было за сорок, и он был сложен как игрок в регби. Я уточнил этот вопрос. Он слегка скривился и ответил: «Нет, я настоящий спортсмен. Я борец». Оказалось, что мужчина занимался этим в университете и достиг значительных успехов и репутации. После окончания университета он основал бизнес, завел семью и начал судить соревнования по борьбе в старших классах школы и в университетах своего родного штата.

Мужчину направили ко мне с диагнозом рака толстой кишки с метастазами в печени. За 8 месяцев до нашей первой встречи больной заметил, что в его стуле появилсь кровь, по поводу чего он обратился к своему семейному врачу. Доктор провел ректальное исследование и обнаружил признаки кровотечения. Анализ крови пациента также показал анемию легкой степени. У родственников мужчины онкологических болезней никогда не было. Гастроэнтеролог назначил пациенту колоноскопию, в ходе которой был подтвержден диагноз колоректального рака. Пациенту в его родном городе удалили само новообразование. В результате гистологического исследования в нескольких регионарных лимфатических узлах были выявлены комплексы опухоли, и в биоптате печени также были обнаружены метастазы. Такой рак относят к IV стадии – злокачественные клетки попали в кровь и успешно прижились в другом органе.

Пациент восстановился после операции со «скоростью света» (цитата хирурга из его родного города) и прошел 6-месячный курс системной внутривенной химиотерапии. Больного направили ко мне для удаления единственного клинически выявленного метастаза в правой доле печени. Я использую словосочетание «клинически выявленный» не случайно. Ни рентгенологам, ни мне не удалось обнаружить каких-либо подозрительных новообразований в легких, лимфатических узлах или брюшной полости пациента даже с помощью наших суперсовременных компьютерных томографов. У этого, в остальном здорового, молодого человека в середине правой доли печени сидел один метастаз. Такая картина не может не радовать гепатобилиарного хирурга-онколога, который любит атаковать и радикально удалять злокачественные новообразования.

Этот спортсмен оказался одним из самых энергичных и позитивных людей, с которыми мне доводилось встречаться. Наша первая беседа длилась около получаса, и я провел полный медицинский осмотр пациента. Я просмотрел все снимки: его метастаз в печени уменьшился с 8 до 5 см в диаметре. Это значит, что химиотерапия оказалась эффективна. Многочисленные исследования показывают, что в такой ситуации, как правило, показатели выживаемости после хирургической и другой противоопухолевой терапии оказываются выше. Но, как я уже сказал, это всего лишь статистика. Нам не дано знать, что произойдет с тем или иным пациентом. Борец сказал, что готов к операции. Он попросил «вытащить этого дьявола из него» как можно быстрее. На следующей неделе я провел диагностическую лапаротомию.

Хирурги привыкли пользоваться всеми своими органами чувств. После осмотра зоны вмешательства мы всегда хотим ее пощупать. Я пропальпировал лимфатические узлы пациента, которые располагались рядом с печенью. Некоторые были твердыми, как маленькие камушки, но не увеличенными. Я удалил их, а затем выполнил стандартную правую гепатэктомию. В ходе визуальной и тактильной проверки оставшихся структур брюшной полости признаков других метастазов обнаружено не было.

Мой пациент ходил по коридорам хирургического отделения всю ночь после операции. Медсестры сказали мне, что устали, просто наблюдая за ним. Он был неутомим. У больного на лице сохранялась широчайшая улыбка, и он по-прежнему приветствовал всех сокрушительным рукопожатием. Пациент покинул больницу через 4 дня после операции, заявив: «Все системы работают, мне пора».

Увидимся!

На следующей неделе он вернулся на запланированный визит, и мы вместе рассмотрели результаты операции. Я объяснил, что, помимо клинически выявленного метастаза, морфолог обнаружил три дополнительных новообразования размером от 2 до 3 мм рядом с ним. Ни одна из этих опухолей не приближалась к краю отсечения. Мы получили отрицательный хирургический край. Тем не менее в трех из двенадцати удаленных лимфатических узлов тоже содержались комплексы рака.

Больной пришел в замешательство и спросил, есть ли еще шанс вылечиться. Этот вопрос я слышу каждую неделю от многих пациентов. Я ответил, что мелкие опухоли в печени и метастазы в лимфатических узлах свидетельствуют о том, что у него в организме могут быть и другие микроскопические скопления раковых клеток, ждущие своего часа. Другими словами, его шансы на долгосрочную безрецидивную выживаемость значительно снизились, но не исчезли. Я уверил спортсмена, что планирую внимательно следить за ним и помогать в любой ситуации. Он подарил мне широкую улыбку, а затем моя правая рука и ребра опять пострадали от рукопожатия и крепких объятий.

Пациент вернулся домой и поговорил со своим врачом-онкологом. Они решили продлить курс химиотерапии еще на 6 месяцев. По его окончании борец вернулся ко мне в клинику. Все анализы крови и снимки были в норме.

Я не был уверен, что моя правая рука или ребра переживут этого спортсмена.

К сожалению, мой оптимизм длился недолго. Через полгода у больного повысился онкомаркер колоректального рака – карциноэмбриональный антиген (КЭА). Когда я увидел результаты лабораторных исследований, сразу же просмотрел все снимки и тихо ругнулся. У пациента появилось четыре новых метастаза в гипертрофированной левой доле печени, а также, по меньшей мере, дюжина небольших метастазов в обоих легких.

Я вошел в смотровой кабинет, чтобы сообщить спортсмену не очень хорошие новости. Он сразу их прочел на моем лице. Прежде чем я успел что-то сказать, он встал, обнял меня и, к моему изумлению, произнес: «Мы победим эту дрянь!» Я заверил его, что мы будем бороться вместе. Больной выслушал информацию, тихо кивая и время от времени требуя более подробных разъяснений. Наконец, пациент спросил: «Хорошо, каков наш следующий шаг?» Я связался с коллегами-онкологами, и мы разработали новую медикаментозную схему, которая должна была помочь при таком быстром рецидиве.

Через 3 месяца во время очередного визита спортсмен задал вопрос, который мне часто приходится слышать от пациентов. Больной хотел знать, как долго он проживет. Этот мужчина был мотивированным, проницательным, интеллигентным человеком. Он просмотрел научные статьи о результатах химиотерапии и новых методах лечения колоректального рака IV стадии. Борец отметил, что средняя выживаемость больных после его химиотерапевтических препаратов колебалась от 18 до 24 месяцев. Я подтвердил, что это актуальные статистические данные, но не существует никакого способа предсказать, сколько проживет конкретный человек. Он засмеялся, бросил статьи и сказал: «Это действительно не про меня!»

Этот больной был крайне настойчив. Он продолжал бороться, пережив тяжелое хирургическое вмешательство. Его не остановили даже побочные эффекты химиотерапии. Пациент излучал оптимизм, несмотря на то, что все, казалось бы, играет против него. Он нашел способ заставить себя идти до конца. Я, конечно, не собирался его останавливать и разуверять, что можно оспорить статистику и исследования.

После очередного 6-месячного курса химиотерапии КТ грудной клетки показала, что метастазы в легких полностью исчезли, а очаги в печени были ничем иным, как кальцифицированной рубцовой тканью. В анализе крови КЭА вернулся к нормальному значению. На заседании мультидисциплинарной команды мы с коллегами решили, что прекратим курс химиотерапии и будем наблюдать за пациентом. Помимо физикального обследования, ему выполняли анализы крови и компьютерную томографию каждые 3 месяца в течение еще одного года.

Ровно через год КЭА снова оказался повышен, а КТ показала рецидивы в печени, легких и канцероматоз брюшной полости. Я вошел в смотровой кабинет в самом мрачном настроении. Когда я озвучивал результаты, жена пациента тихо плакала. Прежде чем обратиться ко мне, мужчина обнял ее и сказал, что с ним все будет в порядке. Он повернулся ко мне, ослепительно улыбнулся и сказал: «Помните, мы же с вами боремся вместе».

Да, так и есть.

Исходя из статистики и результатов исследований, при таком быстром рецидиве этот пациент должен был прожить не более 2–3 лет после установки диагноза. Недавно я получил от его брата послание, в котором сообщалось, что больной «окончательно проиграл» и скончался. Он прожил почти 8 лет. В течение всего этого времени я видел его каждые 3 месяца и организовал встречи с многочисленными специалистами, проводящими клинические испытания по колоректальному раку. Его онколог был и остается очень активным врачом в отношении лечения пациентов с помощью стандартных и новых схем терапии. Всякий раз в нашей с ним телефонной беседе мы вспоминаем этого спортсмена и восхищаемся его смелостью и силой духа.

Я любил наблюдать за настоящими боксерами и вольной борьбой с обоими моими дедушками. Несколько борцов, за которыми наблюдали по субботам, выступали за университет, некоторые даже участвовали в Олимпийских играх. Они действительно были спортсменами. Не великими актерами, но тем не менее борцами. Возможно, способность усердно работать, стремиться, терпеть боль, дискомфорт и поражение – вот что помогло моему пациенту прожить так долго. Я видел подобных больных всех возрастов и профессий. Вспоминается одна из моих любимых песен «The Boxer» в исполнении Пола Саймона и Арта Гарфанкеля. В ней описывается борец, которого бьют, сбивают с ног и буквально размазывают по рингу, но он не сдается и сражается.

Терминология борьбы доминирует в лексиконе онкологии. «Она проиграла битву с раком». «Я борюсь со злокачественным новообразованием». «Мы собираемся атаковать вашу опухоль всем доступным оружием из нашего арсенала». «Он отказывается сдаваться и будет продолжать сражаться». «Она не отступает перед лицом болезни». «Я собираюсь победить свой рак». «Это был мужественный бой». «Мы схватили твой рак за жабры».

Пациенты с диагнозом рака, получающие терапию, страдают как физически, так и эмоционально, но они поднимаются с колен и продолжают бороться. Болезнь постоянно напоминает о своем присутствии в виде острых и хронических побочных эффектов цитотоксической химиотерапии и облучения. У пациентов остаются шрамы, после операции могут развиться осложнения. Несмотря на минутную слабость, они не уходят. Больные остаются. Они в деле. Я уважаю усилия, непобедимый дух и недоверие к статистике и вероятности. Пациенты всегда на ринге. Мы, доктора, сражаемся с ними на одной стороне и атакуем рак всеми известными нам способами. Черт, я даже брошу несколько стульев на камеру, одевшись в трико и маску, если это поможет.

Неукротимый борец.

Светлая память, брат мой.

Матершинница

Истинная вера не ищет причины.

Вольтер

Вера: ощущение уверенности в ком-то либо в чем-то.

Мы, хирурги, не смогли бы выполнить даже простейшую операцию без помощи анестезиологов. Во время резекции печени гепатобилиарные хирурги часто просят поддерживать анестезию с низким центральным венозным давлением (ЦВД). Это означает, что пациент будет находиться в слегка обезвоженном состоянии, что снизится давление в полой вене и, как следствие, в печеночных венах, которые впадают в нее прямо возле сердца. Высокое ЦВД (в диапазоне от 4 до 10 мм. рт. ст.), которое передается на печеночные вены, может вызвать кровотечение из их внутрипеченочных отделов. Это настоящее проклятие для оперирующего врача. Мы можем легко контролировать крупные кровеносные сосуды (в частности, воротную вену и печеночно-артериальные ветви), которые доставляют кровь в удаляемую область. Но кровотечение из мелких ветвей тонкостенных хрупких печеночных вен, отводящих кровь из печени, нам неподвластно. Кровотечение сложно (но можно) предотвратить, однако, если не поддерживать низкое ЦВД, его объем точно увеличится. Большинство гепатобилиарных хирургов предпочитают оперировать на фоне предельно низкого ЦВД – от отрицательного значения до 1 мм. рт. ст., если, конечно, при таких показателях артериальное давление, частота сердечных сокращений и функции почек пациента остаются стабильными.

Онкологические хирурги стараются предотвратить кровопотерю, чтобы избежать переливания крови в дальнейшем. За последние два десятилетия в многочисленных клинических исследованиях получены результаты, хоть и противоречивые, что переливание крови во время или сразу после операции по поводу рака подавляет компоненты иммунной системы пациента и повышает вероятность рецидива опухоли. Это утверждение – одна из частых тем для дискуссий на национальных и международных конгрессах хирургов-онкологов. В настоящее время при некоторых видах рака уже описаны причинно-следственные связи между переливанием крови и более высоким риском быстрого рецидива опухоли. Этот вопрос часто поднимается среди моих коллег. В итоге во время операции мы постоянно общаемся с анестезиологами, чтобы оптимизировать ход операции, снизить кровопотерю и обеспечить максимальную безопасность вмешательства.

После завершения плановой операции пациент доставляется в палату пробуждения, которую также называют отделением посленаркозного наблюдения. Больных обычно помещают туда на несколько часов, и медсестры внимательно следят за их жизненными показателями и обеспечивают их восстановление после анестезии.

Общая анестезия и наркотические обезболивающие препараты, которые часто применяются сразу после крупных хирургических вмешательств, могут вызвать интересные реакции у пациентов. Больные могут быть дезориентированы сразу после пробуждения от наркоза, но тем не менее они способны отвечать на вопросы врача. Время от времени люди в этом состоянии произносят странные, бессмысленные, неожиданные или неуместные фразы. Интересно, что этот период у пациента не откладывается в памяти. Разведывательные службы во всем мире пытались использовать анестезирующие препараты, такие как пентотал барбитурата натрия, в качестве «сыворотки правды». Отличный материал для шпионских романов и фильмов, но правда в том, что никто не может предсказать реакцию человека после введения ему психоактивного вещества.

Несколько лет назад ко мне обратилась женщина 70 лет с редкой опухолью – эпителиоидной гемангиоэндотелиомой (ЭГЭ). Она может представлять собой как одиночное новообразование, так и множественные поражения. Данный вид рака возникает в печени и в других органах. Первичная ЭГЭ печени встречается действительно редко. В США ежегодно диагностируется лишь несколько десятков подобных случаев. Не все опухоли ведут себя агрессивно, некоторые протекают относительно доброкачественно. Тем не менее если ЭГЭ печени метастазирует, то чаще всего – в легкие. Поведение злокачественной ЭГЭ можно назвать достаточно необычным. Сообщают, что при удалении первичных новообразований печени объем метастазов в легких у некоторых пациентов снижается, а в некоторых случаях они даже исчезают. Явление, когда местное лечение (например, удаление или облучение опухоли) приводит к уменьшению размеров метастазов в других органах, называют абскопальным эффектом, или эффектом «свидетеля». Мы, врачи-онкологи, хотели бы видеть такой феномен почаще.

Моей пациентке диагноз ЭГЭ был установлен после того, как в ходе ежегодного обследования ее анализ крови показал легкое воспаление печени. Ее семейный врач назначил УЗИ брюшной полости, заподозрив желчекаменную болезнь. Камни в желчном пузыре отсутствовали, но в левой доле печени больной была обнаружена 6-сантиметровая опухоль. После уточнения диагноза с помощью КТ и биопсии пациентку направили ко мне, чтобы рассмотреть возможность хирургического вмешательства.

Эта больная была тихой, интеллигентной и даже в чем-то чопорной женщиной. При первой нашей встрече ее сопровождали муж и три взрослые дочери. Они прибыли из маленького городка в восточном Техасе, и на все мои вопросы я чаще всего слышал «да, сэр» или «нет, сэр». Муж пациентки служил дьяконом в местной баптистской церкви, а его жена и дочери были учительницами в воскресной школе. После того, как дети моей больной выросли и покинули дом, она стала еще и секретарем в этой церкви. До постановки диагноза «эпителиоидная гемангиоэндотелиома» пациентка считала себя практически здоровой. Из симптомов у нее была только умеренная артериальная гипертензия, которая хорошо контролировалась одним подобранным препаратом. Леди активно занималась церковной и общественной деятельностью и гордилась своими детьми и внуками. Больная сообщила, что ее не волнует предстоящая операция, ведь она знает, что все будет хорошо.

Эту семью смело можно назвать образцом для подражания.

Через пару недель я провел этой женщине простую операцию по удалению левой доли печени вместе с опухолью. Вмешательство длилось около часа. Это была рутинная, ничем не примечательная и несложная операция, и пациентка хорошо ее перенесла. Кровопотеря была минимальной, и переливание не понадобилось. Я вышел к семье и сообщил, что операция прошла успешно, больная в стабильном состоянии и отдыхает в палате пробуждения. Они попросили ее увидеть, и я сообщил, что это будет возможно где-то через час. К тому времени пациентка как раз должна была проснуться. Судьба иногда вмешивается в наши четкие планы. По стечению обстоятельств, в тот день у меня на дежурстве был резидент, который родился и вырос в районе Бруклина в Нью-Йорке. Мы пошли проверить пациентку и в тот же момент ее муж и три дочери прибыли в палату пробуждения. Прежде чем я успел вымолвить хотя б словечко, дьякон схватил жену за руку и с беспокойством поинтересовался: «Как ты, дорогая?»

Из ее рта вырвалась череда оскорблений, проклятий, слов, запрещенных для использования в эфире, и открытых вопросов о моем происхождении. Ее муж отпрянул на несколько шагов и схватился за сердце, спросив при этом: «Дорогая, ты в порядке?» Нецензурная лексика, которая подавлялась мозгом почти 70 лет, снова полилась из этой респектабельной леди. Одной из ее дочерей удалось вставить: «Мама?» Ругательств становилось все больше. Существительные, глаголы, прилагательные и наречия. Четыре удивленные пары глаз уставились на меня. Дьякон спросил: «Это нормально?»

Нет, не совсем. Но такое случается.

В состоянии шока одна из дочерей даже предположила, что это не ее матушка.

В этот момент мой коллега, очевидно, охваченный всеобщим безумием, пробормотал: «О, это не матушка, а какая-то Матершинница!» После нескольких минут звенящей тишины все три дочери пациентки одновременно захохотали. Громко, обхватив живот и со слезами на глазах.

Резидент смущенно произнес: «Извините за комментарий», что только усилило смех. Я еле-еле сдерживался, боясь, что у дьякона (он все еще держался за сердце) прямо в палате пробуждения случится полноценный инфаркт миокарда.

Не навреди – одна из главных заповедей врача.

Во время нашей бурной беседы пациентка снова погрузилась в сон. Глядя на свою жену с недоверием, дьякон покачал головой и выдавил из себя слабую улыбку. Совершенно недовольный тем, что ему только что пришлось услышать, он попросил присесть на пару минут. Я вывел всех из палаты пробуждения и объяснил, что анестетики и обезболивающие препараты иногда могут вызвать необычное поведение у пациентов после операции. Я признался, что мне никогда не доводилось слышать ничего похожего, но заверил их, что этот эффект краткосрочный. Одна из дочерей отвела меня в сторону и произнесла: «Я и не думала, что мама знает все эти слова!»

Я тихо вернулся в палату пробуждения и посмотрел на спящую пациентку. Я надеялся, что окажусь прав, и извержения ненормативной лексики не повторятся. Проходящая медсестра просто сказала: «Ух ты!»

Ух ты!

На следующее утро мы с коллегой навестили пациентку в больничной палате. Ее муж и три дочери уже ждали нас. И снова, прежде чем я успел что-то сказать, одна из дочерей попросила: «Скажите ей. Озвучьте, что она говорила вчера».

Больная посмотрела на меня умоляюще: «Пожалуйста, скажите, что я не произнесла ничего грубого или неуместного?»

К сожалению, мэм, я не могу этого сделать. Понятно, что муж и дочери больной оповестили ее о глубине познаний в области ненормативной лексики. Я не вдавался в подробности, но подтвердил, что после некоторых слов меня бы в детстве заставили прополоскать рот с мылом. Пациентка густо покраснела и извинилась перед семьей, моим коллегой и мной. Ее дочери и муж (теперь полностью расслабленный) начали смеяться, и одна из дочерей указала на моего резидента: «У него есть имя для тебя, мама. Матершинница». Теперь смеялись все.

Ну ладно, не все. Моя пациентка в ужасе продолжала извиняться.

Я с радостью сообщаю вам, что больная восстановилась без осложнений. Ее ЭГЭ никогда не рецидивировала и не метастазировала, несмотря на наличие в ней злокачественных признаков, таких как сосудистая инвазия. Я никогда больше не слышал от нее слов, которые бы перевели фильм в категорию «18+». Тем не менее ее муж и дочери ставили ее в неловкое положение на каждом визите. Когда я входил в смотровой кабинет, один из них непременно восклицал: «Матершинница ждала встречи с Вами!» Бедняжка начинала краснеть и извиняться, по крайней мере, десяток раз. Я не мог убедить ее близких прекратить, но вся эта ситуация стала прямо семейным преданием. Даже бруклинский акцент моего резидента передавался в точности.

В декабре того же года больная попросила о встрече в клинике. Она подарила мне обернутую коробку и застенчиво сказала: «Может быть, это компенсирует те вещи, которые я наговорила».

Я улыбнулся и заверил ее, что в подарке нет необходимости. Я был абсолютно не обижен. В конце концов, я же хирург. Она настояла, чтобы я открыл коробку. У пациентов часто есть таланты, о которых я изначально ничего не знаю. Так как мы, онкологи, следим за своими больными всю оставшуюся жизнь, нам постепенно открываются все их навыки, хобби и способности. Внутри коробки оказался красивый деревянный Санта-Клаус. Он был высечен из цельного бруска, а на поверхности моя пациентка нарисовала лицо, руки, ноги и мешок, полный подарков. Казалось, что брусок сразу был создан именно в такой форме. Пациентка спросила меня, узнал ли я, что это за дерево. Я признался, что нет. Сидящий рядом муж гордо сообщил мне, что фигурка сделана из кипарисового «колена». Такие «колени» формируются из торчащих подводных или подземных корней кипарисов, которые растут на болоте или на запрудненной почве. Моя больная несколько раз в год отправлялась в дикие кипарисовые рощи возле своего дома, чтобы пополнить коллекцию кипарисовых «колен». Сначала она изучала форму дерева, чтобы представить скрытого внутри персонажа, полировала брусок, а затем рисовала на нем оставшиеся детали. При этом у нее даже не было художественного образования. Что примечательно, каждая фигурка была уникальной. Впечатляющие умения. Все эти фигурки стали ценным семейным наследием. Я поблагодарил ее за необычный и очень приятный подарок.

Она улыбнулась и снова извинилась. В следующем декабре я получил вторую коробку. Внутри был еще один кипарисовый Дед Мороз. Он очень отличался от предыдущего, но был сделан не менее искусно. Я несколько раз сердечно поблагодарил больную, но попросил ее больше ничего мне не дарить. Я ценил ее усилия, благодарность и талант, но предпочел бы, чтобы она осчастливила этими фигурками и других людей. Пациентка сообщила, что ежегодно дарит такие поделки всем своим друзьям и членам семьи, а иногда продает их на ярмарках и жертвует вырученные деньги в местный приют для бездомных. Добросердечная женщина, я был тронут ее благородностью.

Жена дьякона прожила более 10 лет после удаления ЭГЭ. Под конец жизни у нее развилась болезнь Альцгеймера, и она перестала приезжать на ежегодные визиты. Но пока она появлялась, мужа и дочери непременно ее дразнили. Они отказывались забывать «как мама выругала нас и доктора Кёрли». Когда больная скончалась, ее дочери прислали записку, в которой благодарили меня за заботу и за подаренные годы жизни.

У меня все еще хранятся кипарисовые Деды Морозы. Я распаковываю их и ставлю на камин каждую зиму. При этом я улыбаюсь, вспоминая «Матершинницу».

С чего бы вдруг мне забыть ее @%&# пробуждение?

Фотограф

Люди подобны витражным окнам. Они сверкают и сияют, когда светит солнце, но, когда воцаряется тьма, их истинная красота открывается лишь благодаря свету, идущему изнутри.

Элизабет Кюблер-Росс

Красота: набор свойств, таких как форма или цвет, которые воспринимаются органами чувств человека и удовлетворяют его субъективным эстетическим критериям.

Любой человек с мобильным телефоном автоматически становится фотографом. Люди снимают блюда в кафе и ресторанах (серьезно?), пейзажи, достопримечательности, членов семьи, делают «селфи» с домашними животными, друзьями и случайно встреченными знаменитостями. Я застал еще те дни, когда фотографии детей или домашних животных носили в кошельках или бумажниках, где места хватало максимум на пару снимков. Теперь на наших телефонах можно хранить бесконечное количество изображений, что может быть даже проблематичным.

Я хочу поделиться своим мнением по этому поводу. Коэффициент привлекательности ваших детей, внуков, собак, кошек, удавов, да чего угодно, падает пропорционально количеству изображений, которые вы показываете со своего телефона. На маленьком экране качество фотографии все равно теряется, увеличение и уменьшение их размеров пальцами отвлекает от сути, а прокрутка всех имеющихся картинок может вызвать припадок. Мой личный предел заинтересованности составляет около трех фотографий. Я могу поздравить, выразить какую-то эмоцию («Ооо», «Ааа» или «Как красиво!») и подтвердить, что на экране, несомненно, что-то интересное. После трех снимков мой запал иссякает. Глаза начинают бегать слева направо в поисках пути к спасению, а сам я начинаю зевать. Это своего рода уведомление: я перегружен вашими фото.

В руках профессионала, который может выставить композицию и отрегулировать освещение, фотоаппарат помогает создавать предметы искусства. Нью-Мексико, где я вырос, известен своими яркими природными (и не только!) красками. В каждом музее и галерее висят цветные или черно-белые фотографии со всех уголков штата. У двоих моих школьных друзей были специальные комнаты для проявления снимков. Я всегда впечатлялся их таланту. Честно говоря, мне было не очень интересно слушать о диафрагмах и подсветке. Хотите меня сфотографировать, сделайте это быстро. Я улыбаюсь изо всех сил. Вот же, улыбка.

Очевидно, я никогда не проявлял особого интереса к фотографии как к виду искусства. Как и большинство людей, я снимаю семейные посиделки, какие-то важные события или яркие закаты. Меня не волнует угол падения света, тень или заваленный горизонт. Но мне нравятся потрясающие изображения, сделанные профессионалами. Один из моих любимых фотографов – мой бывший пациент. Бывший, так как пару лет назад он скончался от рака, с которым мы боролись вместе почти 10 лет.

Фотограф был одним из тех людей, которые своим присутствием освещают комнату. Волны положительных эмоций будто создавали вокруг него силовое поле. Когда я встретил больного в первый раз, вместо обычного рукопожатия он сразу обнял меня и поцеловал в щеку, а затем произнес: «Рад познакомиться, брат!» Его жена осталась сидеть в кресле и улыбнулась: «Что здесь скажешь? Он, без сомнения, счастливый человек».

В этом нет ничего плохого.

Врачей учат, что рак, как правило, встречается у пожилых людей. Однако все понимают, что опухоль может развиться в любом возрасте. Фотограф был активным, здоровым мужчиной около 40 лет, когда у него появились периодические запоры и боли в животе. В ходе опроса пациент признал, что он начал быстрее уставать, но, как многие из нас, списал это на напряженный рабочий график и возраст. Я не могу сосчитать, сколько раз я слышал, что больные игнорировали свои симптомы месяцами, пока кто-нибудь их не уговаривал обратиться к врачу. Компьютерная томография показала, что в толстой кишке мужчины появилось новообразование, а биопсия позволила окончательно установить диагноз аденокарциномы. В обеих долях печени больного были обнаружены метастазы.

Симптомы были обусловлены значительным сужением просвета кишки опухолью, поэтому пациенту в его родном городе выполнили стандартную резекцию толстой кишки и биопсию поражения печени, чтобы подтвердить, что это метастаз. Фотограф восстановился после операции и проконсультировался у онколога, который сообщил ему и его жене, что обнаружение множественных метастазов в обеих долях печени – плохой прогностический показатель. Даже после химиотерапии больной мог рассчитывать всего на 1–1,5 года. Эта новость им очень не понравилась, поэтому они обратились ко мне.

Мне не подходит пессимистичный настрой. Было бы лучше проинформировать пациента, что злокачественная болезнь IV стадии вряд ли будет полностью излечена междисциплинарными подходами, которыми мы располагаем на сегодняшний день. Но колоректальный рак IV стадии, как и любой другой, нельзя автоматически считать смертным приговором. Существуют и постоянно появляются новые клинические испытания и разработки методов лечения многих злокачественных новообразований. Кроме того, мы до сих пор не умеем полностью излечивать пациентов даже от некоторых неопухолевых нозологий. Диабет, артериальная гипертензия, аутоиммунные заболевания и нарушения нервно-мышечной проводимости также требуют пожизненной терапии. Но при надлежащем уходе и лечении больные могут прожить долгую и продуктивную жизнь. Конечно, всегда есть дополнительные переменные, которые мы не можем предсказать или контролировать. Тем не менее у онкологических пациентов иногда наблюдается хороший ответ на лечение, и некоторые из них живут со своим злокачественным заболеванием в течение многих лет.

Фотограф не был готов смириться со своим смертельным приговором. Мы с коллегами разработали план его лечения, который включал 3-месячную химиотерапию с последующей повторной КТ грудной клетки, брюшной полости и таза. Пациент был энергичным и в остальном здоровым человеком. У него не было никаких осложнений или серьезных побочных эффектов от химиотерапии, и он продолжал работать на протяжении всего курса лечения.

Через 3 месяца фотограф и его жена снова прибыли ко мне, чтобы обсудить дальнейшие действия. КТ показала значительное уменьшение метастазов печени. Других новообразований не возникло. Я отметил, что большинство метастазов были расположены в правой доле печени. В левой доле находились две маленькие, частично кальцинированные (в результате химиотерапии) опухоли. Во время нашей первой встречи мы уже обсуждали возможность хирургического удаления или разрушения метастазов. Прежде чем я успел это предложить, он выпалил: «Я готов ко всему, Док!»

Это все, что мне нужно было услышать. Мы обсудили подробности вмешательства, риски, альтернативы и прогнозы относительно продолжительности его госпитализации и восстановления после операции. Несколько недель спустя я полностью удалил правую долю печени больного и провел радиочастотную абляцию рубцующихся опухолей, оставшихся в левой доле. Фотограф был стройным мужчиной, поэтому вся операция заняла менее 3 часов. На следующее утро пациент уже мог ходить.

Из наших разговоров я уже знал, что больной был профессиональным фотографом, но до этого он не показывал мне свои снимки. Теперь, когда он находился, можно сказать, в больничном плену, восстанавливаясь после вмешательства, я попросил его показать свои работы. Мужчина вытащил ноутбук и положил его на вездесущий столик на колесиках. Вы, конечно же, их видели и знаете, что на них ставится все подряд: подносы для еды, пластиковые кувшины для воды, утки, стимулирующие спирометры для глубокого дыхания после операции и прочие безумные комбинации предметов. Извините, это отступление не имеет ничего общего с фотографией. Больной нажал несколько клавиш, и на мониторе появился длинный список файлов. Фотограф лукаво улыбнулся и спросил: «Сколько у тебя времени, брат?» Я просмотрел имена папок и выбрал ту, которая меня больше всего заинтриговала: «Музыка». По щелчку на экране появился десяток миниатюрных изображений. Пациент выбрал первый, в левом верхнем углу, и увеличил его до полного размера. Он пролистывал изображение за изображением, и это заняло почти 30 минут.

Я был в полном восторге. Почти все снимки были черно-белыми. Больной признался, что предпочитает этот формат из-за контраста света и тени, которого можно достичь лишь в этой цветовой гамме. На фотографиях были запечатлены выступающие группы, отдельные артисты, бэкстейдж, а также зрители, наслаждающиеся концертами.

Я навещал пациента каждый день, пока он был в больнице, и мы просматривали еще по одной папке. В коллекции были самые разнообразные фотографии: от архитектуры до уличной жизни, от повседневных вещей до значимых событий, от обычных работяг до мировых знаменитостей. Мне особенно запомнилась серия изображений «Чистка обуви». На фотографиях были запечатлены мальчики и мужчины, чистящие обувь на улицах или в зданиях по всему городу. Углы, освещение и композиция были понятны даже мне. Эти снимки буквально оживали перед глазами, и я сам будто переносился в запечатленные мгновения.

Восстановившись после операции на печени, фотограф опять прошел 3-месячный курс химиотерапии. Затем мы начали наблюдать за ним, отслеживая признаки рецидива с помощью КТ и анализов крови. Через три года у больного было выявлено три новых метастаза в печени и несколько увеличенных лимфатических узлов в забрюшинном пространстве. Химиотерапия была возобновлена в новом режиме. Через 6 месяцев лимфатические узлы вернулись к нормальному размеру, а метастазы в печени значительно уменьшились. Я выполнил вторую операцию, удалил два новообразования, провел радиочастотную абляцию на третьем и выполнил биопсию нескольких ранее увеличенных лимфатических узлов. К счастью, наш морфолог не выявил там злокачественных клеток. Пока больной восстанавливался, я воспользовался возможностью и попросил посмотреть его потрясающие снимки.

Я узнал, что все изображения в портфолио моего пациента были из его родного города. Оказалось, он работал официальным фотографом этого места. Я удивился, узнав, что в городах есть официальные фотографы. Теперь мне стало понятно, почему он снимал все подряд: здания, дорожные указатели, уличную жизнь и обычных жителей, а также важные события и мероприятия в городе.

Когда после постановки диагноза рака прошло 5 лет, фотограф саркастически заметил, что это немного больше, чем обещала статистика. Мы вместе посмеялись над крайне неточным прогнозом, и он отметил, что совсем не злится на онколога из своего города.

Затем больной резко стал серьезным. Он нерешительно предложил показать мне новые фотографии, но предупредил, что они эмоционально сложные. Несколько лет назад его город сильно пострадал от урагана Катрина, и пациент запечатлил последствия.

Больной открыл на своем ноутбуке папку под названием «Ураган» и начал молча прокручивать изображения. Фотографии могут беззвучно выражать очень громкие мысли. У меня нет слов, чтобы описать, что я увидел. Разрушение, смерть и опустошение. Шок. Больной фотографировал сразу после катастрофы и через год после нее. Даже смотреть было нелегко. Я мог только представить, как трудно было делать эти снимки. Они стали личным выражением боли, беспомощности и безнадежности человека, столкнувшегося с настоящей катастрофой. В какой-то момент я поднял глаза и увидел слезы, катящиеся по щекам пациента. «Я не могу пересматривать их слишком часто. Это слишком трудно вспоминать».

Профессиональные фотографии могут пробудить в человеке самые потаенные чувства. Мой пациент был знатоком своего дела. Он был наделен даром смотреть на обычные вещи и видеть в них необычайную грацию и красоту. И наоборот, снимками он мог точно передать боль и страдания, как и любой другой аспект жизни.

Почти через 6 лет после установления диагноза опухоль рецидивировала во второй раз. У пациента была поражена печень, легкие и лимфатические узлы. Поскольку хирургическое вмешательство стало противопоказано, мои коллеги назначили ему химиотерапию и облучение болезненной области. Несмотря на все побочные эффекты агрессивной терапии, фотограф никогда не переставал улыбаться. Когда я заходил в комнату, он неизменно вставал, чтобы горячо поприветствовать меня.

Пациент продолжал фотографировать вплоть до самой смерти. Он был искренним, добрым человеком, который всегда благодарил судьбу за обычные события и восторгался повседневными моментами. Я извлекаю важные уроки из общения с каждым пациентом. Фотограф научил меня, как важно замечать, наблюдать и наслаждаться каждым мгновением своей жизни. Спасибо ему за этот ценный урок.

Фермер

Знаешь, тебе необязательно выглядеть как всем, чтобы быть принятым и чувствовать себя принятым.

Фред Роджерс

Принятие: согласие с фактом, идеей или объяснением; способность смириться с непростой ситуацией.

Сидя в своем кабинете, я просмотрел список пациентов, которых надо было проконсультировать, прежде чем идти в операционную. Я заметил, что одному из них был выставлен диагноз рака прямой кишки. Кроме имени и возраста, у меня не было о нем никакой информации. Я работал первый месяц после 9-летней хирургической резидентуры. После окончания медицинского университета я учился 5 лет в резидентуре по общей хирургии, 2 года – в институте канцерогенеза, где принимал участие в научных исследованиях, и 2 года – в резидентуре по хирургической онкологии. И вот у меня наконец-то появилась настоящая работа, как сказали мои родители. Пациент с раком прямой кишки должен был прийти в мой кабинет через 10 минут. Наконец-то я стал практикующим врачом.

Медсестра сообщила, что пациент приехал пораньше и уже сидит в смотровом кабинете. Я постучал и вошел к нему. Мужчина лет шестидесяти сидел на краю кушетки. Молодая женщина, которая, как я позже узнал, была его дочерью, сидела на стуле рядом с ним. Пациент был одет в потертый, но чистый джинсовый комбинезон, некогда разноцветную рубашку с жемчужными пуговицами и изношенные ковбойские сапоги. Потемневшая от пота соломенная ковбойская шляпа лежала рядом, повернутая правильно: полями вверх. Мужчина был согнут пополам и крепко держался правой рукой за грудь.

Обычно, когда я впервые встречаюсь с пациентом, я сразу представляюсь. Здесь же мне сразу пришлось спросить: «Как долго у вас болит в груди?»

– Последние 10 минут, причем все сильнее, – ответил больной. – Я принял таблетку нитроглицерина, но боль не проходит.

Дочь пациента сообщила мне, что отец перенес «небольшой сердечный приступ» 2 года назад, и каждые несколько месяцев он посещал кардиолога. Она также упомянула, что у мужчины могут возникнуть подобные болевые ощущения, когда он выполняет тяжелую работу на «ферме», но после нескольких минут отдыха и приема таблетки нитроглицерина под язык они проходят. Я быстро осмотрел больного. Пульс у него был около 90 уд. в мин, кожа на ощупь оказалась прохладной и липкой, и налицо был сильный дискомфорт в груди.

Нарастающая стенокардия. Я видел такую однажды в резидентуре. Подобные симптомы указывают на критическое сужение одной или нескольких основных коронарных артерий, обеспечивающих кровоснабжение сердца. У моего пациента мог развиться смертельный инфаркт миокарда. Я вышел из кабинета и крикнул медсестре, чтобы она вызвала скорую помощь. Казалось бы, странно так поступать, учитывая, что мы находились в здании больницы. Тем не менее это был специализированный онкологический центр, хорошо оборудованный для оказания помощи пациентам со всеми типами рака, но определенно не укомплектованный для купирования стенокардии. И, конечно же, мы не были готовы лечить пациентов с острым инфарктом миокарда.

Поняв, что это не шутка, медсестра набрала 911. Работники скорой медицинской помощи (СМП) прибыли в течение 10 минут. В руку пациента был установлен катетер, в нос – кислородная канюля, и его повезли на лифте в машину скорой помощи. Мы поехали с включенными мигалками и сиреной в отделение неотложной помощи крупной кардиологической больницы, которая расположена на соседней улице. Я был впечатлен быстрой работой этого отделения. Анализы, электрокардиограмма и осмотр кардиолога – все было выполнено у постели больного в течение нескольких минут. Вскоре его доставили в операционную для выполнения коронароангиографии (проверки состояния коронарных артерий). Поняв, что у больного была более важная и срочная проблема, чем рак прямой кишки, я попросил его дочь позвонить мне, как только его прооперируют. Работники СМП почему-то не захотели подбросить меня обратно на машине скорой помощи, и назад мне пришлось идти пешком.

Один из первых дней в качестве хирурга-онколога продолжился. Большую часть утра потребовалось потратить на то, чтобы частота сердечных сокращений у персонала (и у меня) пришла обратно в норму.

Около девяти вечера того же дня мне пришло сообщение с незнакомого номера. Это была дочь пациента. Ее отцу выполнили коронароангиографию. В трех коронарных артериях были выявлены бляшки, критически сужающие просвет сосудов. После экстренной операции – аортокоронарного шунтирования – больного уже перевели в палату интенсивной терапии. Кардиоторакальный хирург считал, что состояние пациента стабильно, и инфаркт у него развиться не успел.

У многих онкологических больных имеются какие-то другие проблемы или патологии, которые мешают диагностике и лечению рака. Честно говоря, мне кажется, что все больше пациентов обращаются к нам с так называемыми сопутствующими заболеваниями. Они усложняют подход к терапии и могут повысить вероятность или тяжесть побочных эффектов и осложнений лечения.

Одним из примеров может служить сахарный диабет, но помимо этого заболевания существует множество сопутствующих патологий, которые необходимо учитывать при разработке как терапевтического, так и хирургического лечения. Артериальная гипертензия встречается у каждого третьего взрослого в нашей стране. Она повышает риск сердечных заболеваний, инсульта и почечной недостаточности. Приблизительно 40 млн американцев курят. Это смертельная зависимость, которая приводит к возникновению различных злокачественных новообразований, повышает риск легочных осложнений и препятствует заживлению ран после операции. На сегодняшний день нешуточной проблемой становится ожирение населения. Индекс массы тела почти у трети американцев превышает норму. Ожирение связано с сахарным диабетом, повышенным артериальным давлением, болезнями сердца, гепатитом и последующим циррозом, а также со многими видами рака.

На сегодняшний день сопутствующие заболевания стали типичной проблемой для врачей-онкологов. Даже аллергия на лекарства может повлиять на нашу тактику. Возможно, мы не сможем использовать необходимый антибиотик для лечения устойчивой инфекции, которая возникла при ухудшении иммунитета пациента после химиотерапии. Аллергия также может развиться на обезболивающие или химиопрепараты, причем такая анафилактическая реакция может быть опасна для жизни. В итоге наши возможности лечения больных неизбежно сужаются.

В научной литературе часто встречаются статьи о негативном влиянии сопутствующих заболеваний на прогноз рака. Некоторые исследования показывают, что у онкологических больных с одним или несколькими дополнительными патологиями вероятность долгосрочной выживаемости ниже, чем у пациентов с таким же типом рака без сопутствующих заболеваний. Кроме того, некоторые поражения повышают опасность стандартных доз химиотерапии или облучения. Таким образом, они могут ограничить возможности и хирургов-онкологов. Исследования во всем мире подтвердили, что послеоперационные осложнения и риск летального исхода значительно выше у пациентов с сопутствующими заболеваниями. Вероятность побочных эффектов возрастает по мере увеличения количества и степени тяжести дополнительных патологий.

При осмотре пациентов, поступивших с диагнозом рака, мы собираем анамнез обо всех болезнях, перенесенных в детстве и подростковом возрасте, а также о любых предыдущих хирургических операциях, проблемах с анестезией, необычных реакциях или кровотечениях. Больные должны предоставить список всех лекарств, которые они принимают, а также препаратов, на которых у них аллергия. Лечение онкологических пациентов с одним или несколькими сопутствующими заболеваниями сегодня обычное явление. Мы сосредоточены на оптимизации подхода к терапии рака, контролируя и отслеживая при этом другие медицинские проблемы больных. К каждому пациенту необходимо разработать индивидуальный подход.

Мужчина, который предстал передо мной в старом джинсовом комбинезоне, рубашке и ковбойских сапогах, выздоровел после кардиологической операции. Я несколько раз навещал его, пока он восстанавливался. Пациент находился в отделении интенсивной терапии еще 2 дня, а по истечении 9 дней после незапланированной операции его выписали. Пока мужчина был в госпитале, я собрал у него анамнез и завершил медицинский осмотр. Мне пришлось признаться больному, что обычно на первом осмотре я задаю больше одного вопроса, но его сердечная симптоматика стала на тот момент первоочередной задачей.

К счастью, у этого человека опухоль не успела полностью закупорить просвет кишки. Пациент нормально питался, и у него не было анемии, что указывало на отсутствие длительного или сильного кровотечения из опухоли. Рак был диагностирован после того, как больной заметил ярко-красную кровь в стуле и с этой жалобой обратился к врачу. К сожалению, опухоль была расположена очень низко в прямой кишке, прямо над мышцами сфинктера, которые в норме позволяют нам контролировать процесс дефекации.

Пока пациент восстанавливался после операции на сердце, мы с коллегами по медицинской и радиационной онкологии разработали план его лечения. Через 4 недели после шунтирования мы начали непрерывную внутривенную инфузию химиотерапевтического препарата, 5-фторурацила (5-ФУ) и облучение области прямой кишки. Он проходил этот курс по будням в течение пяти с половиной недель. Кровь в стуле исчезла полностью.

Новообразование уменьшилось после химиолучевой терапии, но не исчезло полностью. Через 4 недели после проведенного курса опухоль все еще легко ощущалась при пальцевом ректальном исследовании и была видна в проктоскоп.

Кардиологи из соседнего учреждения обследовали моего пациента и разрешили приступить к операции по удалению злокачественной опухоли прямой кишки. Я выполнил брюшно-промежностную резекцию через 6 недель после последней дозы химиолучевой терапии, то есть спустя 10 недель после операции на сердце. Подобные хирургические вмешательства включают в себя удаление части нижней части толстой кишки, всей прямой кишки, мышцы сфинктера и регионарных лимфатических узлов. Эта операция подразумевает создание постоянной колостомы. На всю оставшуюся жизнь этот мужчина, как и все пациенты после брюшно-промежностной резекции, будет должен носить сумку на брюшной стенке, в которую из толстой кишки будет поступать кал.

Это действительно меняет образ жизни пациентов. Перед операцией я пригласил специалиста по уходу за стомами, и мы вместе с больным и его дочерью долго обсуждали, как колостома повлияет на качество жизни мужчины. Также я предоставил пациенту возможность поговорить с другими больными с колостомой. Очевидно, ему не нравилась эта перспектива, но он понимал необходимость именно такой операции.

Хирургическое вмешательство было выполнено успешно, и у пациента не возникло проблем с сердцем или других осложнений, которые могли бы замедлить его восстановление. К концу пребывания в стационаре мужчина и его дочь научились ухаживать за стомой.

Предоперационная химиолучевая терапия помогла значительно сократить объем опухоли. Такой ответ на лечение позволяет сделать положительный прогноз. У пациента был рак прямой кишки III стадии (метастаз в лимфатическом узле), поэтому после операции ему назначили 6-месячный курс внутривенного 5-ФУ и «Лейковорина». Когда я очередной раз осматривал больного на последующем визите, он сообщил, что химиотерапия вызывает у него чувство усталости, и его руки уже не так уверенно управляют трактором на ферме. «Немного раздражает», – сказал мне пациент. Однако его дочь уточнила, что не заметила никаких особых изменений в интенсивности его работы.

Мужчина приезжал на визиты 3 раза в год, затем – дважды в год, пока не прошло 5 лет после операции. После этого частота обследований сократилась до раза в год. На одном из визитов мужчина признался, что ему не нравится колостома. Через пару лет после операции он прозвал ее Бубба. Со слов больного, это имя хорошо отражало неконтролируемую склонность издавать неприятные звуки в самые неподходящие моменты, например в присутствии других лиц. Однажды мужчина сказал: «Бубба может сказать гораздо больше, чем я». Колостома особенно раздражала и смущала, когда пациент выпивал 2–3 порции пива. Пациент предпочитал не тревожить Буббу, ограничившись одним бокалом пива на бейсбольном матче или редким глотком виски во время ужина.

Каждый раз, когда я видел больного, он был одет все в тот же джинсовый комбинезон, рубашку, изношенные ковбойские сапоги и ковбойскую шляпу. Я предположил, что этот фермер родом из центрального Техаса. Его молчаливость и отсутствие каких-либо эмоций только подтверждали мои догадки. Мужчина никогда не привлекал к себе внимания и был безупречно вежлив с каждым сотрудником госпиталя.

Приблизительно через 7 лет дочь пациента пригласила меня в Форт-Уэрт на день рождения отца. Это событие пришлось на одни из моих редких свободных выходных, поэтому я согласился. Мне было интересно, сколько людей соберется чествовать этого, казалось бы, простого и тихого фермера.

На вечеринке оказалось более тысячи человек. В основном это были специалисты по животноводству со всего Техаса. Мой пациент прибыл в смокинге на заказ, черной ковбойской шляпе Стетсон и блестящих черных ковбойских сапогах из кожи ящерицы. Увидев выражение крайнего изумления на моем лице, пациент засмеялся и сказал: «У меня во владении можно насчитать пару голов скота, Доктор». Как оказалось, насчитать можно было несколько тысяч голов, пасущихся на десятках квадратных километров. Этот скромный и нетребовательный «фермер» владел одной из крупнейших организаций по разведению скота в штате Техас. Кто бы знал? Мы прекрасно провели время и собрали деньги, чтобы поддержать его две любимые благотворительные организации: Институт по исследования рака и Центр для проблемных молодых людей в западном Техасе.

Мой пациент приезжал на обследования более 10 лет. Его дочь позвонила мне, когда ему было почти восемьдесят. По ее словам, на отце начали сказываться годы езды в седле на рабочих коровах и в прицепах пикапов, бесконечные часы вождения тракторов и экскаваторов. Больной уже не так хорошо переносил путешествия, как раньше, поэтому мы договорились, что он будет обследоваться у своего местного врача. Я получал рождественские открытки от этого мужчины в течение еще 5 лет, пока его дочь не сообщила, что больной скончался. Его рак никогда не рецидивировал. Дочь также сообщила, что, несмотря на спорные взаимоотношения, отец даже научился сосуществовать с Буббой.

Я призываю моих пациентов с сопутствующими заболеваниями контролировать их надлежащим образом. Больные могут принять определенные меры, чтобы помочь диагностировать и лечить злокачественные опухоли. Они всего лишь должны принимать предписанные лекарства для контроля своего высокого артериального давления, внимательно следить за уровнем сахара в крови, регулярно заниматься спортом и избегать ожирения. Особенно важно бросить курить. Сопутствующие заболевания не только увеличивают риск осложнений и побочных эффектов, связанных с лечением рака. Многие заболевания и привычки напрямую приводят к возникновению онкологии. Профилактика рака всегда легче, чем его лечение.

Даже Бубба не стал бы спорить с этой аксиомой.

Это нечестно

Проявление эмпатии по отношению к людям дает им возможность сменить защитную реакцию на нечто более позитивное. И тогда решение проблем становится более эффективным.

Стивен Кови

Эмпатия: способность понимать и разделять чувства других людей.

В девяностых и начале нулевых годов у меня было увлечение, никак не связанное ни с хирургией, ни с онкологией, ни вообще с медициной. Я был футбольным тренером в командах моих детей. Дочь была азартным игроком, пока не пошла в среднюю школу и не осознала, что баскетбол, легкая атлетика и музыка нравятся ей больше. Сын, наоборот, продолжил заниматься футболом и в колледже. В его команде ключевой набор игроков не менялся с десяток лет. Естественно, люди появлялись и уходили: менялись их места жительства, появлялись новые интересы. Но костяк команды не менялся, и я тренировал их всё это время.

Когда детям по 4–5 лет, мяч для них, как корм для пираний. Когда он появляется на поле, вся орава, независимо от того, из какой они команды, остервенело кидается на него, лихорадочно пытаясь пнуть. В какой-то момент мяч выкатывается из этой двухцветной кучи-малы и покидает пределы поля, куда дети бегут всей толпой, и сценарий повторяется. Смешно, весело, и никого не заботят какие-то там правила. Мяч может оказаться в воротах исключительно по воле случая.

С годами становилось понятно, что мой сын – талантливый игрок. Он начал играть с более сильными командами. Два вечера в неделю и каждые выходные весной и осенью он посвящал тренировкам и матчам. Сын играл по всему южному Техасу, а в подростковом возрасте несколько раз колесил по всей стране. Уверяю вас, я был в курсе всех новых тренировочных техник: дважды я пошел на крайние меры, включающие в себя недельное проживание в комнате общежития при университете Оклахомы, где я получал лицензию тренера.

Постоянные игроки нашей команды хорошо знали мой характер. Они скромно опускали глаза и пытались пропасть из поля моего зрения, когда кто-то из новичков нарушал правила и получал желтую карточку или же начинал спор с судьей по поводу какого-то иного нарушения, приходя ко мне со словами: «Это нечестно!» Они знали, что сейчас начнется то, что они называли «Нравоучением».

Я строго вопрошал молодого человека, получал ли он когда-либо письменное подтверждение того, что его жизнь будет справедливой. Смущенный тем, что его соратники расползлись по углам, он нерешительно мямлил что-то похожее на отрицательный ответ. Я продолжал, рассказывая, что жизнь на самом деле несправедлива, приводя примеры злодеяний, совершенных по отношению к человечеству на протяжении многих столетий. Какое-то время непременно уделялось тому факту, что люди, в том числе дети, безо всякой причины получают смертельно опасные заболевания, с которыми не могут играть в футбол или заниматься любыми другими видами спорта. Сеанс нравоучения непременно заканчивался словами: «Разве что-то из перечисленного – справедливо?»

Каждый раз результатом становились опущенные глаза, ковыряние травы носком бутсы и тихое бормотание на тему, что всё это нечестно. В смешанных чувствах игрок уходил в компанию соратников, где его обучали премудростям общения с тренером: «Никогда не говори ему этого. За годы работы с онкологическими больными он хорошо выучил, что такое несправедливость».

На этом сеанс нравоучения заканчивался. Я одобрительно хлопал игрока по плечу и собирал команду для обсуждения дальнейшей тактики. Это было хорошее время. Моя команда всегда была в отличной форме, и это, в свою очередь, позволяло быть в отличной форме мне. Ребята играли сильно, чисто и честно, и я ожидал от них больших успехов на этом поприще. Годы, проведенные в качестве тренера, позволяли мне сохранять рассудок во время всего того хаоса, царящего в мире вокруг меня.

Я никогда не вешал на стену своего офиса дипломы и награды. Единственная фотография на моей стене – это снимок нашей футбольной команды. Дети не хотели позировать как все, с руками за спиной, поэтому мы все надели солнцезащитные очки и представили, что сзади припаркованы наши мотоциклы Харли-Дэвидсон. Невероятно круто!

Моя команда усвоила множество жизненно важных уроков и новых слов (это было ежедневным ритуалом). Победа или проигрыш – это не самое главное. Важно то, как ты себя ведешь и что из себя представляешь. Благодаря детям, я тоже почерпнул много нового для себя. После окончания нашей командой университета их родители появились у меня на пороге с футбольным мячом, подписанным всеми игроками. Они поблагодарили меня за привитые их детям моральные устои. Я даже на мгновение потерял дар речи. Это единственный трофей, которым я горжусь и который я готов демонстрировать. Этот мяч напоминает мне о том, что действительно важно.

Работа с онкологическими больными – каждодневное напоминание о том, что жизнь несправедлива. Рак находят у детей. Это идет полностью вразрез с моим представлением о справедливости. Злокачественные опухоли находят у людей, не имеющих ничего общего с группами риска: ни генетической предрасположенности, ни семейного анамнеза. Они занимаются спортом, не курят, не злоупотребляют алкоголем и придерживаются здорового образа жизни, но тем не менее у них выявляют рак. Каждый из них в какой-то момент времени задается вопросом: «Почему это случилось именно со мной?»

У меня нет ответа. Да, наследственность иногда может объяснить мутации, обусловливающие новообразования. Тем не менее в большинстве случаев эти мутации спорадические. Восемь лет назад женщина 40 лет была направлена ко мне с диагнозом колоректального рака с метастазами в печени. Обычно подобные опухоли диагностируются в 60–70 лет, поэтому скрининг и колоноскопию населению начинают проводить с пятидесяти. У этой женщины не было никаких случаев рака в семейном анамнезе. Она заметила кровь в своём стуле и обратилась к участковому терапевту. Тот направил ее к гастроэнтерологу, который выполнил колоноскопию и подтвердил наличие аденокарциномы, по кругу суживающей просвет сигмовидной кишки – это часть толстого кишечника, примыкающая к прямой кишке.

В ходе обследования, включавшего в себя КТ и различные анализы крови, метастазов обнаружено не было. Пациентке выполнили стандартную колэктомию с удалением сигмовидной кишки. Патогистологическое исследование показало, что рак пророс всю стенку толстой кишки и поразил три лимфатических узла. Метастазы в регионарных лимфоузлах автоматически определяют III стадию колоректального рака. Некоторые проспективные рандомизированные клинические исследования показывают, что 6 месяцев химиотерапии уменьшают шанс рецидива. Всего лишь уменьшают шанс, а не сводят его к нулю. В этом деле нет гарантий. Мы просто даем шанс увеличить срок безрецидивной выживаемости. Восстановившись после операции, женщина прошла 6-месячный курс химиотерапии, причинившей ей достаточно много неудобств своими побочными эффектами.

После терапии пациентка вернулась к обыденной жизни, посещая онколога раз в 3 месяца. Через 9 месяцев анализ крови показал возможность рецидива, а компьютерная томография выявила наличие двух метастазов в правой доле печени. С этим заключением она была направлена ко мне. В этот период жизни от нее ушел муж, сославшись на то, что морально не справится ухаживать за женой с IV стадией колоректального рака. Это несправедливо. Передо мной стояла испуганная и растерянная женщина. Изучая снимки, я удостоверился, что метастазы появились только в правой доле печени, и выполнил ее резекцию.

Есть одна вещь, которую я всегда обсуждаю с пациентами перед хирургическим вмешательством, – возможность рецидива. Мы всегда должны принимать это во внимание. Все больные, соглашаясь на операцию, считают, что рак будет полностью удален и все это забудется, как страшный сон. Но мы, хирурги, отлично знаем, что опухоль может вернуться, не считаясь с нашими надеждами и стараниями. Злокачественные клетки адаптируются и мутируют. Они могут выжить вопреки действию токсичных лекарств и облучению. Эти клетки не только выживают, они растут, приспосабливаются, метастазируют, нанося непоправимый ущерб здоровью наших больных.

После восстановления мы с пациенткой обсудили целесообразность дополнительной химиотерапии. В отличие от III стадии, ее эффективность при наличии отдаленных метастазов не была подтверждена. Но женщина была обеспокоена и, взвесив свои шансы, решила пройти еще один 6-месячный курс химиотерапии, правда, в другом режиме.

Вторая комбинация химиотерапевтических препаратов ударила по ней гораздо серьезнее, чем предыдущая. Пациентка была госпитализирована дважды, страдая от дегидратации и инфекций, развившихся из-за подавленного иммунитета. У нее выпали волосы, и она потеряла работу из-за частых больничных. Это несправедливо. После окончания курса химиотерапии мы продолжили наблюдение. И через год на снимке мы обнаружили новые метастазы в гипертрофированной левой доле печени. Вероятнее всего, микроскопические скопления раковых клеток уже были там на момент операции. Онкологи надеются на химиотерапию, которая призвана уничтожать такие микрометастазы, но лекарства несовершенны и рак может рецидивировать, невзирая на лечение. Более того, медикаменты могут привести к выработке у злокачественных клеток резистентности к химиотерапии. Это несправедливо.

Поскольку моя пациентка перенесла уже две серьезные операции и прошла годовой курс химиотерапии, я решил обсудить с ней возможности дальнейшего лечения. По моему мнению, лучшим решением было бы удалить оставшуюся опухоль хирургически. Она размышляла около недели и согласилась с моим предложением. Эта операция была достаточно сложной из-за обилия спаек в брюшной полости, но удалить одиночную опухоль все еще было возможно. С помощью УЗИ я обнаружил еще один маленький метастаз, засевший глубоко в левой доле. Он был разрушен с помощью радиочастотной абляции. И снова по результатам всех анализов операцию можно было считать радикальной. Однако из-за двух предыдущих рецидивов мы решили продолжать наблюдение. На этот раз химиотерапия пациентке не назначалась.

Год назад больная преодолела тот самый пятилетний рубеж безо всяких признаков рецидива ее метастазирующего колоректального рака. Она сияла. Потеря работы заставила ее переосмыслить свои предпочтения в плане карьеры, и она переехала в другой город, найдя там новые возможности для профессионального роста. Больной нравилась ее новая работа, ее коллеги, наличие свободного времени, которое можно было посвятить своей семье, что было немаловажно, ведь у нее появился внук.

Жизнь несправедлива. Шесть месяцев назад раздался звонок. Пациентка сообщила, что у нее обнаружился рак молочной железы. Ее левая грудь вздулась, покрылась красными пятнами и стала жесткой на ощупь. Консультация с местным врачом-онкологом и различные анализы подтвердили наличие злокачественной опухоли молочной железы. Она не была связана с ее колоректальным раком. Полное клиническое обследование выявило увеличение лимфатических узлов в левой подмышечной области, а тоноигольная аспирационная биопсия подтвердила наличие там метастатических клеток рака молочной железы.

Отечно-инфильтративный рак молочной железы – особенно агрессивная форма опухоли, и пациентке был назначен курс химиотерапии. Недавно ей стукнуло 50 лет, и, по понятным причинам, ей совсем не хотелось отмечать эту годовщину. Что из этого – честно? Все это – страх, неопределенность, болезненное лечение, отрыв от привычной жизни, страдания близких – реальность, с которой сталкиваются онкологические пациенты.

Я не специалист по раку молочной железы, но пригласил пациентку на визит несколько недель назад. Это был скорее психологический прием. После получасового разговора я подтвердил свою готовность ее наблюдать и лечить. В ответ она лишь покачала головой: «Я не понимаю, почему все это происходит со мной. Это нечестно».

Ей не пришлось выслушивать нравоучения. Я обнял ее со словами: «Ты права, это чертовски несправедливо».

Несколько лет назад ко мне обратилась 38-летняя мать четырех детей. У нее был выявлен метастазировавший колоректальный рак. За 4 месяца до обращения у нее начались сильные боли в животе и запоры. Колоноскопия показала обструктивную опухоль нижних отделов толстой кишки. Женщине была выполнена срочная операция по удалению участка кишки, содержащей опухоль, и всех регионарных лимфоузлов. По окончании резекции хирург успешно наложил анастомоз между оставшимися участками кишки, и колостома не понадобилась. Врач также провел биопсию метастазов на поверхности печени, и гистологическое исследование подтвердило диагноз низкодифференцированной (другими словами, высокозлокачественной) аденокарциномы сигмовидной кишки с периваскулярной инвазией. Несколько лимфатических узлов также содержали злокачественные клетки. Когда мы встретились, пациентка едва оправилась от операции на толстой кишке и трех месяцев внутривенной химиотерапии.

Она выглядела отлично: здоровая, стойкая женщина, не принимавшая до этого лекарств, растящая четырех маленьких детей, занимающаяся велоспортом. С физической и медицинской точки зрения она была превосходным кандидатом для операции. После шести циклов химиотерамии снимки показали, что из пяти метастазов в правой доле печени два исчезло, а оставшиеся три, вместе с новообразованием левой доли печени, существенно уменьшились в размерах. Как обычно, были обсуждены все подробности, риски, альтернативы и потенциальные проблемы, связанные с предстоящей операцией. В конце пациентка спросила: «Я знаю, что мой рак может вернуться, но насколько часто это происходит? Это было бы нечестно». О-па, снова разговор о справедливости. Мы поговорили обо всех возможностях рецидива, и мое мнение было таковым: химиотерапия сработала крайне хорошо, но мы не можем предсказать будущее. Однако настрой пациентки остался оптимистичным: «Я прошла все сканирования – КТ, МРТ, ПЭТ – и опухоли были обнаружены только в печени. Думаю, все будет в порядке». Я все же счел нужным упомянуть, что рак может вернуться, несмотря на все наши усилия.

Операция – расширенная правая гепатэктомия – прошла без осложнений. Все опухоли, за исключением одного небольшого очага у края левой доли, были удалены вместе с правой долей. Вышеупомянутый очаг я устранил с помощью клиновидной резекции. Интраоперационное УЗИ не выявило никаких дополнительных новообразований в левой доле печени. Все края резекции оказались отрицательными. Пациентка и ее семья были счастливы; шутка ли, успешная операция. Находясь в госпитале, больная ощущала сильную усталость в течение первых нескольких дней регенерации печени, но быстро пришла в себя и была выписана на 5-й день после операции.

Я увиделся с женщиной спустя неделю в своем кабинете, и она выглядел как человек, который просто вышел на прогулку. Розовощекая и улыбающаяся, она излучала надежду и уверенность. Анализы крови были в норме, и я назначил ей повторный визит через 6 недель для обсуждения дополнительного курса химиотерапии. Морфологи обнаружили лишь рубцовую ткань на месте, где ранее было два метастаза, а оставшиеся четыре очага состояли, по большей части, из соединительной ткани и воспалительного инфильтрата с небольшими изолированными скоплениями злокачественных клеток. Онколог-терапевт был крайне доволен ответом пациентки на химиотерапию.

За неделю до предполагаемого визита пациентка мне позвонила и пожаловалась на боль в области таза. Я отправил ее в приемное отделение, куда они с мужем приехали в течение 30 минут. Женщине было плохо. Она получила дозу обезболивающих и была госпитализирована с направлением на МРТ.

Мы с онкологом-терапевтом были ошарашены, взглянув на результаты исследования. Левая доля печени регенерировала полностью, с явным следом от клиновидного разреза, сделанного мной. Также у пациентки возникло более десяти метастазов, каждый около 1 см в диаметре. МРТ таза показала ранее невыявленную опухоль, проросшую в крестец, разрушившую кость и давящую на спинной мозг. Настолько быстрый и ранний рецидив встречается не часто, и каждый раз мы пытаемся детально разобрать причины такой ситуации. Вполне возможно, что мы сделали что-то не так. Зачастую у нас нет четких ответов. Это всегда страшное разочарование для пациентов, их семей, друзей и, конечно, для лечащих врачей.

У нас вышла крайне долгая и неприятная беседа с пациенткой. Мы объясняли, что необходимо привлечь нейрохирургов для того, чтобы справится с опухолью в крестце, и незамедлительно начать химиотерапию после этого. В какой-то момент времени пациентка посмотрела на меня со своей больничной койки и произнесла: «Вы говорили, что рак несправедлив. Вы были правы».

Хотел бы я ошибаться!

Один из нейрохирургов нашей клиники выполнил операцию по удалению опухоли, проросшей в крестец и сдавливающей спинной мозг. Боль в области таза сменилась послеоперационным дискомфортом. И еще позже – болью от курса химиотерапии.

На сегодняшний день пациентка все еще жива, но она уже более 2 лет проходит химиотерапию. Ее рак подло отказывается быть уничтоженным и постоянно поражает новые органы.

Рак бесчестен. Его не заботит справедливость. Но все наши пациенты заслуживают шанса побороть этот недуг. Это мое им нравоучение. Я обещаю помогать всеми силами.

Нью-Йорк как состояние души

Кротость, самопожертвование и щедрость не зависят ни от расы, ни от религии.

Махатма Ганди

Щедрость: способность делиться с другими, бескорыстие.

После знакомства и непродолжительной беседы люди нередко спрашивают меня: «Откуда Вы?» Может, это и невежливо, но я всегда задаю встречный вопрос: «А почему Вы спрашиваете?» «У Вас нет акцента», – чаще всего слышу я в ответ. Тогда я сообщаю собеседникам, что вырос в Нью-Мексико. Иногда это ставит людей в замешательство. Чтобы избежать неловкого момента, я объясняю, что Нью-Мексико – это один из штатов США, который никак не связан с Мексикой. Тем не менее даже без акцента в сознании некоторых людей я остаюсь иностранцем.

Во всех языках встречаются такие явления, как местные наречия и диалекты. Я прожил в Техасе достаточно долго, чтобы легко различать восточный и западный акценты. С детства я слышал различные версии американского и английского по телевизору. Мне знаком и нью-мексиканский латиноамериканский «спанглиш», и диалект американских индейцев, но вплоть до университета я не встречал людей с глубокого Юга или Северо-Востока, например, с Бостона и Нью-Йорка.

В Америке по акценту человека частенько можно определить его происхождение. Шотландский английский резко отличается от американского, и его бывает достаточно сложно понять. Даже в такой относительно небольшой стране, как Шотландия, различают пару – тройку диалектов. Вся Англия по размеру меньше Техаса, но и там существует более десятка наречий. Люди с Мидлендса, северо-востока, северо-запада, востока, Йоркшира, юго-запада и юго-востока Англии говорят будто на разных языках. Лондон можно рассматривать отдельно, начиная с аристократического английского, телеканала BBC и заканчивая кучей диалектов рабочего класса. Весьма увлекательно.

Из своего незабываемого личного опыта я узнал, что и другие языки, помимо английского, характеризуются ярко выраженными региональными особенностями. Более 25 лет я занимаюсь научными исследованиями в Южной Италии. По крайней мере, 1–2 недели в году я провожу в Неаполе в Национальном институте им. Паскаля, изучая взаимосвязь между хроническим гепатитом С и гепатоцеллюлярным раком. Моего итальянского достаточно, чтобы узнать дорогу или заказать обед в ресторане.

Неудивительно, что по-итальянски я непреднамеренно говорю на неаполитанском диалекте. Несколько лет назад мы с двумя друзьями из Неаполя гуляли по Palazzo di Caserta, грандиозному летнему дворцу Бурбонов – королей Южной Италии и Сицилии. Он примечателен своей архитектурой, произведениями искусства и богатым внутренним убранством. Интересно, что дворец стал временным штабом союзников во время Второй мировой войны, после того как американские войска заняли этот регион.

Мы с друзьями осматривали комнату за комнатой и в какой-то момент натолкнулись на туристическую итальянскую группу человек из тридцати. Это были люди 70–80 лет, которые медленно ползли за своим гидом, кто с тростью, кто на ходунках. Когда мы начали их обгонять, пожилая итальянка ростом не более 1,5 метров развернулась и ткнула меня в грудь пальцем. Она спросила: «Sei Italiano?» («Вы итальянец?»). Я ответил: «No, io sono Americano» («Нет, я американец»). Женщина плюнула на пол прямо мне под ноги и рявкнула по-итальянски: «Ты говоришь, как неаполитанская свинья. Учи настоящий итальянский!» Я потерял дар речи. Два моих неаполитанских друга сориентировались быстрее. Начался хаос. Пожилые туристы и мои коллеги из Неаполя громко кричали друг на друга. Туристическая группа оказалась из Болоньи. История вражды между этими итальянскими городами уходит глубоко в прошлое, когда они были различными регионами. Болонцы довольно громко выражали неприязнь к неаполитанцам, и, несмотря на численное превосходство первых, мои коллеги отвечали им потоком непристойных жестов и ненормативной лексикой. Я покачал головой и сообщил всей толпе на своем лучшем итальянском языке, что не хочу вмешиваться в многовековой спор. Обойдя эту ругающуюся группу, я пошел дальше по дворцу. Mama mia!

В академической медицинской и хирургической сфере репутация специалистов основана на наличии у них опубликованных результатов исследований в рецензируемых журналах. В середине 1990-х я написал статью о хирургическом лечении редкого типа злокачественной опухоли печени – саркомы. Сами пациенты могут найти такие публикации, когда ищут информацию о необычных новообразованиях. Моя статья привлекла внимание крайне интересной пары из Нью-Йорка. И вот однажды, по возвращении из операционной, регистратор передала мне записку с контактами мужчины из Нью-Йорка, который хотел приехать ко мне на осмотр. Она предупредила: «Будьте готовы к интересному разговору». Хорошо, я люблю загадки.

Я позвонил по указанному номеру, и мне ответила жена пациента. Когда я представился, она сразу же начала орать прямо в трубку и оглушила мое левое ухо: «Дорогой, дорогой, это доктор Кёрли!» Через несколько секунд у телефона появился и ее муж, мой потенциальный пациент. В течение следующей минуты они оба говорили громко, быстро и одновременно, демонстрируя легко узнаваемый бруклинский акцент – идеальную словесную карикатуру на фильмы, которые я смотрел. Супруги пытались обрисовать ситуацию, но я не мог их понять, потому что они оба постепенно наращивали громкость. Внезапно мужчина буквально закричал: «Дорогая, дорогая, заткнись на@%&#. Я вообще-то разговариваю с доктором!»

Это было нечто. Меня можно было соскребать с пола. Я знаю, что это неуместно и непрофессионально, но мне стало настолько смешно, что я не смог сдержаться. Пара на другом конце линии замолчала, а затем мужчина тоже начал смеяться. Он извинился и признал, что, возможно, они с женой немного громкие и слегка эмоциональные. Слегка! Супруга пообещала пациенту, что у нее найдется пару словечек для него, когда они положат трубку. Игнорируя ее замечание, мужчина пообещал, что они будут говорить по очереди, что, к их чести, продолжалось целую минуту. Затем разговор вернулся в прежнее русло.

После еще одного словесного потока я наконец понял, что у пациента диагностировали необычное злокачественное новообразование – ангиосаркому печени. Несколько врачей из Квинса и Манхэттена сказали больному, что прогноз у этого заболевания плохой и эффективного лечения на сегодняшний день не разработано. Когда мне удалось вставить словечко, я спросил, могут ли они отправить мне результаты КТ и биопсии. Супруги с радостью согласилась, и я пообещал перезвонить им, как только просмотрю полученный материал.

В наши дни результаты КТ или МРТ записываются на CD-ROM, но в 1990-х годах мы использовали рентгеновскую пленку. В мой кабинет передавали большие конверты со снимками. Результаты обследования этого мужчины прибыли спустя несколько дней. На снимках (я просматривал рентгеновские пленки с подсветкой) я заметил, что у пациента была большая сосудистая опухоль в наружной часть правой доли печени. Никаких признаков других новообразований в печени или где-либо еще не определялось. Как и обещал, я позвонил пациенту и его жене и сказал им, что считаю хирургическое вмешательство возможным.

Я не могу даже приблизительно передать последовавшие за этим эмоции и крики счастья. Поутихнув, пара согласилась приехать к мне в клинику на следующей неделе. Мой нью-йоркский пациент и его жена появились по расписанию, и это было уже неплохо. Они были громкими, шумными, крикливыми и все время стремились обнять меня и поцеловать в щеку. Слава богу, я тактильный человек, так что объятие от пациента или члена семьи всегда поднимает мне настроение.

Мы с резидентом осмотрели больного и сошлись во мнении, что операция может помочь. Пациент с женой улетели обратно в Нью-Йорк, чтобы организовать передачу дел своим подчиненным на время их отсутствия. Оказалось, у них был собственный небольшой семейный бизнес.

Когда через 2 недели пациент вернулся в больницу, я удалил его злокачественную опухоль. КТ и МРТ – эффективные методы диагностики, но все же они не сравнятся с глазами и руками хирурга. Компьютерная томография показывала у больного одиночное поражение печени. Однако во время операции я обнаружил две дополнительные маленькие опухоли в верхней части брюшной полости, приросшие к жировой ткани, и удалил их. Пациент восстановился после операции без каких-либо проблем и жалоб. Сотрудники хирургического отделения полюбили его и его семью. Каждый день, когда я приходил его навестить, медсестры рассказывали обо всех некорректных поступках и высказываниях в их палате. Тем не менее все они были неизменно любезны с медсестрами.

Проехали!

В ходе гистологического исследования было выявлено, что все три новообразования – идентичные сосудистые саркомы. Я подробно обсудил полученные данные с моим пациентом и его женой и представил его случай на заседании нашей мультидисциплинарной команды. Все видимые поражения были удалены. Стандартная химиотерапия в таких случаях не снижает риск рецидива саркомы. Таким образом, мы решили наблюдать за больным и каждые 3–4 месяца выполнять ему томографию.

Парам-пам-пам. Пациент и его жена, иногда в сопровождении одного или нескольких своих взрослых детей, приезжали на прием каждые 3 месяца. Вся команда больницы с нетерпением ждала их визитов, потому что нам была гарантирована атмосфера Нью-Йорка с громкими и непреклонными мнениями, аргументами, сардоническими комментариями и щедрыми трехбуквенными приправами.

«Ты это мне сейчас?»

Каждый раз, когда я обследовал пациента, тот спрашивал, может ли он быть мне хоть как-нибудь полезен. Больной заверил меня, что, когда я приеду в Нью-Йорк, он обеспечит мне поездки по городу, бронь столика в ресторане и любую другую помощь, которая может мне понадобиться. У него была щедрая душа. В течение почти трех лет мой пациент из Бруклина хорошо себя чувствовал, работал на полную ставку и наслаждался семейной жизнью. Они с женой безмерно благодарили меня при каждом посещении, вспоминая, что его врачи отвели ему 1–2 года. Да, наша жизнь конечна, но все больные заслуживают того, чтобы жить как можно дольше.

К сожалению, рак есть рак, и через месяц после 3-летнего безрецидивного рубежа на снимках пациента была обнаружена опухоль в печени и еще одна в брюшной полости. Мы еще раз обсудили все варианты лечения, включая химиотерапию и хирургическое вмешательство. Мужчина очень хорошо понимал побочные эффекты первого варианта, так как несколько членов его семьи уже лечились от злокачественных опухолей, поэтому он выбрал вторую операцию. Оба новообразования были удалены. К счастью, интраоперационное УЗИ печени не показало других метастазов.

Примечательно, что ангиосаркома никогда не возвращалась. В течение 7 лет на снимках не появлялось никаких новых опухолей. Известно, что саркома часто рецидивирует местно (то есть в области предыдущего хирургического вмешательства), а также метастазирует в печень и легкие. Цитотоксические препараты обычно неэффективны, а наилучший контроль заболевания обеспечивают повторные операции. Мы, хирурги-онкологи, настраиваемся на длительное ведение пациентов с саркомой, операции которым будут выполнять несколько поколений наших стажеров.

К сожалению, через полгода после очередного визита мне позвонила испуганная супруга моего больного из Нью-Йорка. Она сказала, что с его печенью, видимо, что-то не так. Женщина сообщила, что пациент очень слаб и быстро устает в течение последнего месяца. Ночью больной начал обильно потеть, и у него поднимается температура. Его лечащий врач в Нью-Йорке обнаружил в анализе крови заметное нарушение функции печени. Шесть месяцев назад все показатели были в норме. Томография, проведенная в Нью-Йорке, показала странные узелки в печени. На следующий день пара уже летела в Техас. Я просмотрел результаты его обследования. Новые опухоли сильно отличались от предыдущих новообразований. Вокруг крупных сосудов в брюшной полости отмечались увеличенные лимфатические узлы. Также они пальпировались в области шеи и подмышек.

Через 2 дня я удалил несколько лимфатических узлов и отправил их на гистологическое исследование. У пациента развилась неходжкинская лимфома – крайне агрессивный подтип опухоли крови. Я немедленно направил больного к онкогематологам, и они начали агрессивную химиотерапию. Шестимесячный курс оказался достаточно эффективным. У пациента исчезли как увеличенные лимфатические узлы, так и новообразования в печени. Но цена оказалась непомерно высока. Его кожа свисала складками, больной выглядел изможденным и бледным, а движения причиняли ему заметную боль. Но мужчина не сдавался: «Мы сражаемся, Док, мы сражаемся!» Его упорство впечатляло.

В отличие от саркомы, лимфома ушла ненадолго. На снимках вновь появились увеличенные лимфатические узлы, и через 6 месяцев после завершения терапии пациента начали мучать нестерпимые головные боль. Дальнейшие исследования подтвердили, что лимфома распространилась на головной мозг. Следующие несколько месяцев были ужасно тяжелыми как для самого больного и его семьи, так и для всех лечащих врачей. Ему вводили химиотерапию прямо в спинномозговую жидкость, омывающую головной и спинной мозг. У пациента развились судороги. Он был госпитализирован много раз из-за серьезных побочных эффектов, иммуносупрессии и инфекций, связанных с токсической химиотерапией. Мужчина страдал от головных болей, которые не поддавались лечению даже самыми сильными наркотическими средствами. Во время одной из госпитализаций, когда я зашел навестить пациента, он буквально бился головой о стену. Я схватил его и усадил на стул. Со слезами на глазах он объяснил: «Я пытаюсь вырубить себя. Я не могу терпеть эту боль».

Немыслимо. Одна из главнейших задач врачей – это обеспечить пациентам комфорт и качество жизни. Все, что мы предпринимали, чтобы облегчить головные боли пациента, было безуспешным, кроме, по сути, наркоза. Проблема в том, что люди под такой дозой наркотических препаратов перестают дышать. Так раньше умирали от передозировки опиатов. Я безумно уважаю коллег, которые посвящают свою жизнь помощи и лечению пациентов с хронической болью. Они постоянно балансируют на грани между контролем симптомов и передозировкой.

Лимфома у моего нью-йоркского пациента прогрессировала, несмотря на лечение, и через несколько недель он скончался. Беспомощно смотреть, как он страдал, было крайне тяжело. У меня складываются почти дружеские отношения со многими из моих больных, и этого мужчину я буду помнить долго. Он был веселым и щедрым, немного эксцентричным и шумным, но проницательным, любящим и жизнерадостным человеком. Его стакан никогда не был наполовину пуст, он всегда переполнялся. Общение с этим мужчиной было подарком каждому, с кем он сталкивался, оно приносило только улыбки, смех и радость.

Всем бы встретить такого человека на жизненном пути.

О, счастливчик?

Имейте терпение. Все вещи кажутся сложными, пока они не станут легкими.

Саади

Терпение: способность принимать или терпеть сложности, проблемы и дискомфорт без раздражения и беспокойства.

В большинстве случаев диагноз рака захватывает людей врасплох. Они спокойно занимаются своими делами, живут обычной жизнью с ее радостями и невзгодами, но в один момент все кардинально меняется. У некоторых появляются симптомы: новообразование, изъязвление, боль, кашель, диспепсия или любое другое изменение привычного состояния, которое заставляет их обратиться за медицинской помощью. Другие проходят плановое медицинское обследование, и результаты показывают какое-либо отклонение от нормы. Примерами могут служить бессимптомные опухоли, обнаруженные при рентгенографии органов грудной клетки или КТ у некурящего пациента, подозрительные звездчатые кальцификаты, выявленные на маммограмме женщины без пальпируемых новообразований в груди, или колоректальный рак, найденный в ходе скрининговой колоноскопии у пациента, у которого до этого не было проблем с пищеварительной системой.

Когда я впервые осматриваю больных с установленным онкологическим диагнозом, они часто спрашивают, почему злокачественная опухоль развилась именно у них. Не все, конечно. Человек, который выкуривал по 2–3 пачки сигарет в день в течение 40 лет, прекрасно понимает, откуда у него рак легких. Пациенты с хроническим гепатитом В или С обычно предупреждены о риске цирроза и рака печени. Члены семьи с установленными мутациями в определенных генах знают, что у них есть предрасположенность к раку молочной железы, яичников, желудка, толстой кишки или к другому наследственному злокачественному процессу. Однако для большинства больных опухоль – это пренеприятнейший сюрприз. Не раз я слышал от этих потрясенных людей: «Я не могу поверить, что мне так не повезло». Это заставляет меня задуматься над строкой из песни «Рожденный под плохим знаком», исполненной легендарным блюзменом Альбертом Кингом: «Если бы не было неудач, знаешь, не было б и успеха».

Одним из таких невезунчиков можно назвать мужчину, которого направили ко мне на консультацию. Четырьмя годами ранее он заметил у себя в стуле яркие кровавые пятна. Такого раньше никогда не было, поэтому он обратился к врачу. В ходе ректального исследования пальпируемой опухоли выявлено не было, но доктор обнаружил у больного большой геморроидальный узел. Тем не менее кровотечение у пациента продолжалось еще несколько недель, поэтому ему выполнили колоноскопию, в ходе которой была найдена небольшая, но кровоточащая опухоль сигмовидной кишки. Этому мужчине было около 30 лет, и других проблем со здоровьем у него не было. Больной был ошеломлен, как, собственно, и врачи. В семейном анамнезе пациента не отмечалось никаких злокачественных новообразований. У него не оказалось ни эндоскопических признаков предраковых воспалительных заболеваний, ни полипов в толстой кишке. Мужчина был намного моложе, чем большинство пациентов с колоректальным раком.

При исследовании удаленной первичной опухоли было установлено, что она распространилась на всю стенку толстой кишки и метастазировала в четыре из шестнадцати удаленных лимфатических узлов. Больному назначили стандартную для III стадии рака 6-месячную химиотерапию. После окончания курса пациент обследовался каждые 3 месяца у своего онколога.

Ко мне мужчину направили после того, как его наблюдательный врач отметил, что уровень онкомаркера КЭА (СЕА) в крови больного вырос. КТ выявила четыре метастаза в правой доле печени и один – в левой доле. Снимки не показали каких-либо иных признаков поражения в других местах, поэтому мы обсудили возможность хирургического вмешательства. Да, многие обеспокоены перспективой серьезной операции, но этот пациент казался особенно взволнованным. Когда я спросил его о причине переживаний, мужчина ответил, что он «на самом деле неудачник». Он переживал, что не достигнет пятилетнего безрецидивного рубежа, когда уже можно расслабиться и не беспокоиться о раке. Это абсолютно неправильное, но достаточно распространенное представление о прогнозе злокачественного новообразования.

«Если б не было неудач…». Я долго беседовал с пациентом и его женой и объяснил, что 5 лет без симптомов рака – это не излечение. Мужчина расстроился, но после нашего диалога согласился на хирургическое удаление метастазов. Я выполнил правую гепатэктомию и радиочастотную абляцию опухоли в левой доле печени. Я всегда немного беспокоюсь, если пациент перед серьезной операцией настроен скептически. Такие больные хуже восстанавливаются, и у них чаще возникают осложнения. Операция прошла очень хорошо, но на 4-й день у пациента поднялась температура. Его послеоперационная рана припухла и покраснела. Мы удалили несколько кожных скоб и очистили ее от гноя. К счастью, швы, удерживающие мышцы и подкожную жировую клетчатку, были чистыми. Раневая инфекция оказалась поверхностной. Я объяснил пациенту и его жене, что нам нужно будет обрабатывать и перевязывать послеоперационную область три раза в день стерильной, пропитанной физиологическим раствором марлей. Рана будет медленно заживать путем так называемого вторичного натяжения. Больной посмотрел на меня с долей раздражения и смирения, а затем вздохнул: «Еще раз не повезло».

Мой пациент восстановился и покинул больницу. Я еженедельно осматривал его рану, которая на этот раз зажила без каких-либо проблем. Онколог назначил ему 6-месячный курс химиотерапевтических препаратов в другой комбинации. Но пациент смог выдержать только 4 месяца из-за серьезных побочных эффектов. Когда я увидел этого человека через полгода после операции на печени, он выглядел уставшим, изможденным и удрученным. Моя бабушка сравнивала таких людей со «взмыленными лошадьми». Тревога и депрессия у онкологических пациентов – крайне распространенное явление, которое нельзя оставлять без внимания. Я провел больному получасовой сеанс любительской психотерапии, и мне удалось уговорить его обратиться за надлежащей профессиональной консультацией к специалисту. Больной признался, что плохо ел и потерял свою физическую форму. Мужчина постоянно чувствовал себя вялым и плохо спал. Это классические симптомы депрессии, которые слишком часто игнорируются врачами при лечении хронических больных.

«…Знаешь, не было б и успеха». Лечение депрессии оказалось эффективным. Мой пациент с колоректальным раком IV стадии, еще не достигший возраста 40 лет, поднял уж было опустившиеся руки. Через два года после резекции печени уровень КЭА (СЕА) в его крови опять повысился. Я быстро поднял результаты КТ: печень, брюшная полость и лимфатические узлы были в норме. К сожалению, в правой нижней доле легкого появилось два «новых» метастаза. Я тихо отругал экран, собрался и вошел к пациенту.

Мужчина сидел на кушетке, улыбаясь, пока не увидел мое лицо. Улыбка сменилась хмурым взглядом. Я рассказал о результатах лабораторных исследований и томографии. Больной «сдулся» на моих глазах. Взяв быка за рога, я сказал пациенту, что в остальном у него отличное здоровье и он может рассчитывать на хирургическое удаление этих метастазов. Поразглядывав пол около 30 секунд, мужчина поднял голову и покорно произнес: «А у меня есть выбор?» Я объяснил, что у нас, конечно, есть альтернативы, но я считаю, что хирургическое удаление – это лучший вариант. Пациент согласился, и я в тот же день отправил его к торакальному хирургу-онкологу. Через 2 недели моего больного прооперировали. Никаких других метастазов во время вмешательства обнаружено не было. На этот раз пациент восстановился быстро и хорошо, без осложнений и проблем.

Через месяц во время очередного осмотра мужчина выразил легкое удивление, что операция прошла так хорошо. Его жена не выдержала: «Хватит! Ты жив, рак удален, завязывай со своим нытьем!» Мы с пациентом переглянулись и рассмеялись. Я до сих пор хорошо помню этот разговор. Ее замечание оказалось наилучшей благодарностью за лечение мужа.

Через 2 года после операции на легких мужчина приехал в очередной раз. В глаза бросалось, что он похудел. Он объяснил это так: «Я решил серьезно подойти к своему здоровью, поэтому принял ваш совет, начал правильно питаться и бегать каждый день». Мужчина потерял около 10 кг. Во время бритья он заметил на шее какой-то узелок. Я пропальпировал это новообразование: похоже, что-то выросло в правой доле щитовидной железы.

Серьезно? УЗИ показало одиночную опухоль в щитовидной железе диаметром 1,2 см. Тонкоигольная аспирационная биопсия подтвердила диагноз папиллярного рака. Когда я озвучил этот результат, пациент ошеломленно посмотрел на меня и выдавил: «Ну ладно, и что теперь будет?» На следующей неделе мой коллега удалил ему щитовидную железу, и больному назначили пожизненную гормональную терапию.

Мужчина больше не говорит об излечении от рака, но прошло уже 12 лет с момента операции по поводу метастазов рака толстой кишки. Никакой дополнительной химиотерапии пациенту не потребовалось. После удаления щитовидной железы ни один рак не рецидивировал. Больной признателен за то, что уже более 10 лет ему не требуется лечить никакие злокачественные заболевания. В прошлом году его жена рассказала, что он принял тот факт, что терпение и оптимизм могут помочь выдержать любое испытание. Она права. Не существует анализа крови на настрой пациента, но мы замечаем, что боевой дух помогает пациентам быстрее восстановиться.

Почти 10 лет назад ко мне обратилась женщина лет сорока с диагнозом аденокарциномы прямой кишки с многочисленными метастазами в печени. Когда я вошел в смотровой кабинет, она встала, сжала мои руки и заплакала: «Я слишком молода для такого рака. Как мне могло так не повезти?» Я усадил пациентку в кресло и 45 минут беседовал и с ней, и с ее мужем. После того, как больная успокоилась, я смог провести медицинский осмотр. Рак был расположен очень низко в прямой кишке и явно поражал мышцы сфинктера. Хирургическое лечение потребовало бы полного удаления нижней части толстой кишки и прямой кишки, а также выведения постоянной колостомы. Злокачественное поражение проявлялось болью и кровотечениями при испражнениях, но не перекрывало просвет кишки. Метастаз в правой доле печени размером 15 см вовлекал и часть левой доли, упираясь при этом в правую и среднюю печеночные вены. Помимо этого, в правой доле печени определялось более десяти мелких опухолей, одна из них была расположена в хвостатой доле. Метастатическое поражение было внушительным.

Честно говоря, с точки зрения прогноза и долгосрочного выживания ситуация была не очень благоприятной. Я был обеспокоен размером и объемом метастазов в печени пациентки. Хирургическое лечение могло стать невозможным, если бы эти опухоли хоть немного увеличились за время химиотерапии или в процессе восстановления после операции на прямой кишке. Помимо рака IV стадии, у женщины не было других медицинских проблем или сопутствующих патологий. На следующей неделе я провел агрессивную хирургическую процедуру – расширенную правую гепатэктомию и резекцию хвостовой доли. Мне пришлось удалить приблизительно 80 % печени больной. Такая крупная резекция не прошла бесследно. Через 10 дней после хирургического вмешательства у пациентки развилась желтуха. Большой объем операции часто приводит к нарушению функциональных и биохимических возможностей органа. Некоторым пациентам даже требуется инфузия свежезамороженной плазмы, потому что оставшийся фрагмент печени не может синтезировать достаточное количество факторов свертывания, необходимых для остановки послеоперационного кровотечения. У других, как у этой больной, временно повышаются уровни билирубина. Это проявляется желтухой. До тех пор, пока печень не восстановится, она не сможет перерабатывать билирубин, который постоянно образуется в процессе обмена веществ и при разрушении эритроцитов. К счастью, у этой женщины через несколько недель все показатели пришли в норму.

Через 4 недели после операции на печени мы назначили пациентке комбинацию внутривенной низкодозовой химиотерапии и облучения, чтобы уменьшить объем опухоли кишки. Этот подход подразумевал установку специального инфузионного насоса с 5-ФУ, который больная носила с понедельника по пятницу, наряду с ежедневным облучением по будням в течение почти 6 недель подряд. Ее кровотечения из прямой кишки прекратились в середине курса.

Через месяц после химиолучевой терапии пациентка вернулась в клинику, сдала анализы крови и прошла КТ. Ее печень восстановилась почти до нормального объема, анализы крови и онкомаркеры были в норме, а рак прямой кишки в буквальном смысле исчез. Его нельзя было обнаружить. Вы же понимаете, о чем я, верно? Не заставляйте меня объяснять. Ну ладно, он не пальпировался в ходе пальцевого ректального исследования. Шшш!

Несмотря на все вышеперечисленное, вероятность того, что микроскопические скопления раковых клеток все еще оставались в стенке прямой кишки или регионарных лимфатических узлах, была высока. Таким образом, правильным и стандартным вариантом лечения было бы удалить больной часть толстой и прямую кишку и вывести постоянную колостому, то есть выполнить брюшно-промежностную резекцию. У меня состоялась длительная дискуссия с пациенткой и ее мужем. Эта женщина, которая хотела «как можно радикальнее» прооперировать печень, удивила меня. Она решительно сказала: «Я не хочу колостому, не хочу удалять кишку. Чувствую, что мне повезет!»

Я не могу сказать, что интуиция и надежда на везение – это веские причины для отказа от хирургического и междисциплинарного лечения, которое было бы разумным с онкологической точки зрения. Но, несмотря на длительную беседу, пациентка осталась непреклонна. Она согласилась лишь на 6 месяцев дополнительной химиотерапии. После завершения этого курса снимки и анализы крови остались в норме. Я попробовал еще раз обсудить необходимость хирургического вмешательства, но больная все так же была уверена, что рак прямой кишки исчез. При лечении пациентов мы рекомендуем тот или иной вариант на основании достоверных клинических исследований, фактических данных и обзорах авторитетной литературы. Но все мы люди. Пациенты имеют право выбора и не обязаны беспрекословно принимать наши советы. Я официально зарегистрировал отказ больной от операции, и мы договорились, что я буду внимательно следить за ней.

Эта пациентка и ее муж возвращались каждые 3 месяца на обследование, которое включало в себя компьютерную томографию грудной клетки, брюшной полости и малого таза, анализы крови и физикальное обследование. Мои коллеги-гастроэнтерологи выполняли ей колоноскопию и эндоскопическое ультразвуковое исследование прямой кишки каждые полгода. Никаких признаков местного рецидива ее рака не было. Но через 18 месяцев после завершения химиотерапии у пациентки немного повысился уровень КЭА и на КТ грудной клетки было обнаружено два метастаза в ее правом легком. Других новообразований выявлено не было. Естественно, больная была в отчаянии, но она согласилась на другой курс внутривенной химиотерапии. Через 3 месяца оба метастаза в легком уменьшились в размерах. После того как один из моих коллег-хирургов удалил эти две опухоли, пациентка прошла еще 3 месяца химиотерапии, и наблюдение за ней возобновилось.

Поначалу все было очень хорошо. В течение следующего года анализы крови, уровни КЭА, физикальное обследование и снимки не показывали никаких признаков рецидива или новых метастазов. К сожалению, через год после завершения химиотерапии в левом легком пациентки были обнаружены две новые опухоли. Печень, лимфатические узлы и пряма кишка оставались в норме. Больная заявила: «Мне просто не повезло с химиотерапией, давайте их оперировать».

Как скажете, миссис. Тот же торакальный хирург удалил новообразования легких. Гистологическое исследование подтвердило метастатическое поражение из прямой кишки. Пациентка уже прошла два полных стандартных курса химиотерапии первого и второго ряда, поэтому отказалась от любых дополнительных лекарств или новых препаратов в рамках клинического испытания. Шесть месяцев спустя я беседовал в коридоре с коллегой-колоректальным хирургом. Пациентка и ее муж шли в смотровой кабинет. Доктор воскликнул: «О, вы и есть та самая пациентка, которая не разрешает нам удалять прямую кишку! Вы действительно испытываете судьбу. Везение не бесконечно». Она холодно посмотрела на него и сказала, как отрезала: «Я просто спасаю свою задницу, спасибо».

Без комментариев. Везение этой пациентки, к счастью, не закончилось. Прошло почти 10 лет после постановки первоначального диагноза, больная перенесла три крупные онкологические операции и год химиотерапии. В итоге брюшно-промежностная резекция ей не потребовалась. Очевидно, химиолучевая терапия полностью уничтожила ее первичную опухоль. Это не беспрецедентный случай. Некоторые клинические исследования показывают полный патоморфологический ответ и уничтожение всего первичного рака с помощью химиолучевой терапии у доли пациентов. Тем не менее мы, хирургические онкологи, не можем предсказать эффективность такого лечения в каждом конкретном случае. Подход к ведению этой пациентки не соответствовал стандартам, но она пересекла десятилетний рубеж, несмотря на метастазы в печени и легких. И ей не пришлось прожить эти 10 лет с колостомой. Мы действительно спасли ее задницу!

Судьба переменчива, а удача капризна и в любой момент может отвернуться. В хирургической онкологии мы не полагаемся на нее и всегда выкладываемся по полной. Тем не менее немного везения никому не помешает. Как говорится, лучше быть усердным, чем удачливым, но оптимально – быть и усердным, и удачливым!

Пловец

Мне неведома бо́льшая стойкость, нежели упрямство при очевидно низких шансах на успех.

Луиз Найзер

Стойкость: способность переносить и преодолевать боль, страдания.

Наше с братом детство в пустыне Сонора проходило в постоянных играх, спортивных состязаниях и путешествиях по холмистой пустыне Альбукерке на велосипеде. Мчаться на наших детских велосипедах, виляя среди креозотовых кустов и сосен, застревать в иссушенных руслах рек, подниматься вверх по горе Сандия, чтобы слететь вниз на высоких скоростях – эти развлечения обеспечили нам великолепную физическую форму и выносливость, учитывая, что все это происходило на полуторакилометровой высоте. Повзрослев, я не потерял интереса к бегу и велоспорту, даже участвовал в состязаниях по дуатлону, где совмещены оба эти вида спорта.

Тем не менее мне никогда не приходилось участвовать в триатлоне. Причина очень проста: плавание – это не мое. Климат Нью-Мексико пустынный или полупустынный, в зависимости от того, на каком удалении от гор вы находитесь. Единственным водоемом, который я видел в детстве, была огромная куча грязи, известная как Великая Река Рио. Образуясь в Колорадо, она проходит с севера на юг через Нью-Мексико, после чего становится естественной границей между Мексикой и Техасом и впадает в Мексиканский залив. Я помню эту реку достаточно полноводной, особенно весной, после снежной зимы, но чаще всего она представляла собой тоненький ручеек, которого едва хватало на орошение местных ферм.

Это не значит, что меня не учили плаванию. Родители водили нас с братом на курсы, и мы умеем держаться на воде. Четыре или пять раз за лето мы даже ездили в общественный бассейн, похожий на большую, стометровую букву «А». Острая верхушка буквы была самой глубокой частью, с трамплином и высокой прыжковой вышкой. В одном из концов буквы «А» был мелкий детский бассейн, который мы демонстративно игнорировали, а во втором – игровой бассейн полутораметровой глубины.

Нас с друзьями привлекал бетонный островок, перекладина буквы «А». На него можно было взобраться, прыгнуть в воду и забрызгать всех окружающих. Подобное баловство – это предел моего мастерства как пловца. По понятной причине островок постоянно контролировали охранники. Самой популярной нашей игрой был захват островка: несколько случайно сформировавшихся команд детей плывут к центру бассейна и, борясь между собой, пытаются взобраться на перемычку, чтобы определить, какой из команд она принадлежит. Это неизбежно приводило к свисткам и гневным окрикам охраны: «Эй, детишки на островке, прекратите толкаться!» После этого те, кто только начал карабкаться на островок, угрюмо соскальзывали обратно в воду, а те, кто успел взобраться, прыгали «бомбочкой» в бассейн в знак своего молчаливого протеста. За 10–15 минут относительного спокойствия происходила реорганизация команд для очередной попытки захвата островка. Охранникам приходилось окликать нас бесчисленное количество раз за день, и, откровенно говоря, я не представляю, как они терпели нас, неугомонных нарушителей.

Однажды в отделение поступил пациент, который был моей полной противоположностью. Мой стиль можно назвать «издевательство над водой», он же выступал в команде одного из университетов Среднего Запада. Не то чтобы мой пациент проходил для этого какой-то отбор, он просто вошел (вернее будет сказать, вплыл) и продемонстрировал, что достоин места в команде. Помимо спортивных достижений, больной получал ученую степень и занимался исследованиями в области медицины. У него была семья, дети и любимое занятие, когда он узнал о своем злокачественном новообразовании.

Больному было едва за тридцать, когда ему поставили диагноз колоректального рака IV стадии. Еще один удивительно молодой пациент, который оказался на левой стороне кривой распределения возраста больных по времени обнаружения опухоли. В семейном анамнезе не отмечалось других случаев колоректального рака, и в ходе генетического анализа его клеток (как злокачественных, так и нормальных) никаких аномалий, объясняющих подобный диагноз в столь раннем возрасте, выявлено не было. Как и многие другие пациенты, он поступил ко мне уже после резекции первичной опухоли, во время прохождения курса системной внутривенной химиотерапии. В печени мужчины определялось несколько метастазов, один из которых располагался крайне неудачно, обрастая все три печеночные вены, отвечающие за отток крови из печени.

Я начал с удаления части пораженной правой доли печени, а затем выполнил радиочастотную абляцию опухоли возле печеночных вен. Термически была разрушена вся ткань новообразования, которую я мог определить невооруженным глазом. После восстановления пациент прошел курс химиотерапии. Однако рак редко считается с нашими ожиданиями. Через год в печени больного появились новые метастазы, причем некоторые из них возникли по краю зоны радиочастотной абляции. Это означало, что после прошлого вмешательства там остались микроскопические скопления опухолевых клеток, которые мне не удалось уничтожить.

Я провел еще одну операцию, и снова удалил несколько опухолей, а остальные подверг радиочастотной абляции. Исходя из результатов ультразвукового исследования, все новообразования были полностью уничтожены. Я проведу аналогию с фильмом «Челюсти». Рак – это океан, все, что скрывается под гладью воды, может быть ужасающим. Наиболее опасными для пациента являются микроскопические скопления злокачественных клеток, которые не видны невооруженным глазом. Они остаются в теле больного и обуславливают резистентность опухоли к химиотерапии или иным медикаментозным способам лечения.

И после второго вмешательства в печени пловца остались злокачественные клетки. За несколько месяцев они выросли, поэтому на КТ мы опять увидели новые метастазы. Нам с коллегами было сложно удержаться от крепкого словечка в адрес этой опухоли. Мы ответили ей очередным курсом химиотерапии, после которого я провел еще одну операцию. Я опять удалил или термически разрушил каждую видимую частицу новообразований в печени пациента. У него не осталось ни одного пораженного лимфатического узла во всей брюшной полости. Мне стоило надеяться на лучшее, но признаю, я был озабочен тем фактом, что три проведенные операции и месяцы химиотерапии не излечили мужчину.

Передо мной был бывший спортсмен первого дивизиона NCAA, тренированный и мотивированный для участия в соревнованиях университетского уровня. Пациент получал ученую степень и собирался начать карьеру. Было бы здорово, если бы у истории был счастливый конец, не так ли? Тем не менее рак может разрушить все наши планы. Этот рассказ об усердии, выносливости и настойчивости.

Четвертый раз, когда метастазы колоректального рака явили нам свое уродливое лицо, ситуация стала еще хуже. Рецидив опухоли возник рядом с кровеносными сосудами и желчевыводящими путями. Некоторые новообразования подлежали хирургической резекции, некоторые могли быть уничтожены с помощью термальной абляции. Однако в этот раз хирургическое вмешательство было противопоказано. Метастазы появились уже и в обоих легких. Несомненно, показатели долгосрочной выживаемости пациентов повышаются при разрушении первичной опухоли и в некоторых случаях ее метастазов. У моего пациента было слишком много метастазов в легких, поэтому я провел несколько непростых бесед о нецелесообразности операции. Вместо этого пациент получил курс агрессивной системной химиотерапии. Он изучил тонну литературы по различным методам лечения рака. Мы бесконечно обсуждали различные лабораторные исследования по использованию электромагнитных полей в онкологии. Все испытания находились на тот момент на очень ранних этапах, и в них использовали клеточные культуры или животные модели. Несмотря на это, пациент был необычайно заинтересован поиском альтернативных вариантов терапии.

Пловец и его семья учредили благотворительный чемпионат, призванный собрать деньги на исследования по борьбе с раком. Пациент был уверен в существовании более эффективных и менее болезненных подходов, чем стандартная терапия. Наряду с другими пловцами, участвующими в этом чемпионате, больной собрал тысячи долларов, проплывая круг за кругом в стремлении заработать денег для тех, кому они так нужны. Первый благотворительный заплыв прошел спустя 4 года после постановки диагноза этому пациенту, через 10 лет после принятия его в университетскую команду. Я потерял дар речи, когда узнал, что больной проплыл 15 км, ведь для меня это звучало как нечто невообразимое. Я бы утонул через пару десятков метров после начала заплыва.

С момента постановки диагноза пациент дольше получал химиотерапию, нежели жил без медикаментов. Больной принимал множество различных препаратов, и в итоге понял, что из-за побочных эффектов не сможет продолжать свою карьеру медика. Но он не опустил руки и нашел себя в абсолютно иной профессии. Пациент не просто преуспел, он стал лучшим, все это время находясь под действием химиотерапевтических препаратов. У больного был четкий список жизненных приоритетов, и, будьте уверены, он провел достаточно времени с семьей, друзьями и близкими людьми. Пловец был одним из самых целеустремленных и рассудительных людей, которых я когда-либо встречал.

Курсы химиотерапии не помогали. Метастазы продолжали возникать и расти, особенно в печени, где находилось большинство злокачественных клеток. Больной принял участие в программе экспериментального лечения, что требовало нахождения в больнице по 3–4 дня каждые шесть недель. В бедренную артерию пациента был помещен катетер, который проходил вплоть до печеночной артерии, снабжающей печень кровью. Это позволяло вводить лекарства непосредственно в опухоль. Таким образом, количество препарата в злокачественных клетках росло, а в здоровой ткани печени, наоборот, снижалось. Недостатком этого подхода была сама госпитализация. Каждые шесть недель в течение 3–4 дней пациент был прикован к больничной кровати и не шевелился, чтобы не сместить катетер, ведь это могло стать причиной кровотечения или перенаправить препарат в другие органы.

Представьте, что вам запрещено двигаться, сидеть, ходить и вставать с постели несколько дней подряд. Не самая радужная перспектива, правда? Для бывшего спортсмена это было невероятно тяжело, но он смог пересилить себя и следовать всем предписаниям. Я посещал его в больничной палате, где мы обсуждали различные варианты лечения, прогресс в исследованиях и иные возможности, то и дело появляющиеся на горизонте. Я знал, что пациент крайне обеспокоен, но он ни разу не подал виду и всегда оставался спокойным и уверенным.

Как и все больные, проходящие курс химиотерапии, мужчина испытывал неимоверную усталость. Тем не менее он рвался в воду уже через несколько недель после получения высокой дозы препаратов. Я был крайне удивлен, когда больной рассказал мне об участии в очередном ежегодном благотворительном заплыве. Он пригласил меня на ужин после заплыва. Пациент знал мою историю «детства в пустыне» и был достаточно тактичен, чтобы не звать меня поучаствовать. Из-за лечения у больного не было возможности регулярно тренироваться. Несмотря на это, он умудрился проплыть 16 км! Пациент проплыл даже больше, чем на первом организованном им заплыве. Расскажите мне теперь о Железном человеке! Тем вечером за ужином было видно, что больной измотан, но не сломлен. Он проплыл гораздо больше запланированного. Я спросил его: «Как тебе это удалось?» Он задумался на мгновение и ответил: «Рак испортил слишком много жизней. Эта мысль помогала мне продолжать плыть».

После нескольких лет лечения, включающего в себя системную и местную химиотерапию, злокачественные клетки пациента стали резистентны ко всем видам препаратов. Больной сдался. Его брат отправил мне письмо, в котором благодарил за все мои усилия и время, потраченное на беседы с пациентом. Брат также рассказал, что мой пациент сохранил веру в то, что лекарство может быть найдено, и попросил меня продолжать исследования в этой области.

Я не могу проплыть больше пары сотен метров. Этот пловец в середине курса лечения, без тренировок, проплыл километры. Сила духа, выносливость и стойкость онкологических больных поражают. И я не забываю об их семьях, друзьях, коллегах, всех тех, кого затрагивает болезнь. Они всегда готовы подставить плечо, стоически перенести все невзгоды, болезненные медицинские процедуры, побочные эффекты от лечения, страх, неопределенность и депрессию – все, что является неотъемлемым спутником рака и его лечения. Любой человек, так или иначе связанный с онкологическим больным, оказывается в тени болезни, часто заканчивающейся смертью.

На сегодняшний день опубликовано несколько успешных исследований по новым методам лечения, которые произвели фурор в онкологии. Разрабатываются методы иммунотерапии, появляются новые таргетные препараты, мишенью которых являются специфические для злокачественных клеток молекулы, и выпускаются генетические тесты, выявляющие данные мишени. Пациенты, их близкие, врачи, ученые – все с нетерпением ждут новых методов лечения, направленных на улучшение жизни онкологических больных. И мы должны продолжать участие и финансирование исследований по профилактике и лечению злокачественных опухолей. Это поможет многим пациентам выжить. Пловец понимал это, как никто другой, и он вместе с семьей и друзьями сделали свой вклад. Они плыли для того, чтобы утопить рак.

«В какой-то день у тебя в сердце не окажется песни. Пой, несмотря ни на что».

Эмори Остин.

Превозмогай!

Без осложнений не обходится

Жизнь – это бесконечный урок скромности.

Дж. М. Барри

Смирение: сдержанное и рациональное представление о своей важности.

Любую операцию, независимо от того, крупная она или мелкая, онкологическая или общая, не следует воспринимать легкомысленно. При подготовке к плановому хирургическому вмешательству один человек сознательно разрешает другому, а именно хирургу, себя разрезать. Задумайтесь об этом на мгновение. Это непостижимо высокий уровень доверия. Хирург обязан взвесить и тщательно оценить все риски, преимущества, краткосрочные и долгосрочные последствия, альтернативные методы лечения и возможные осложнения запланированного вмешательства. Больные вверяют свои жизни и здоровье в руки врачей. Цель у нас общая: хороший результат.

Обсуждение хирургического лечения с онкологическим пациентом немного отличается от планирования операции при доброкачественном заболевании. Наши больные постоянно ощущают себя под прицелом злокачественной опухоли, причем чаще всего они узнают о ее существовании внезапно. Пациенты с агрессивными новообразованиями чувствуют себя загнанными в угол, поэтому они с большей готовностью соглашаются на вмешательство. Обычно им хочется удалить свою опухоль как можно быстрее. Осторожность и недоверие подавляются страхом смерти и готовностью рисковать.

Пациенты и их близкие часто спрашивают: «Сколько раз вы выполняли такую операцию?» Если ответ их удовлетворил, они начинают задавать другие интересующие их вопросы. После того, как я убеждаюсь, что больной в состоянии перенести серьезную операцию на брюшной полости, мы выбираем дату предоперационного визита и самого вмешательства.

Подготовка к операции может даже испугать пациента. Многочисленные анализы крови, электрокардиограммы (ЭКГ), осмотр, бесконечные официальные подписи информированного согласия… В ходе предоперационной консультации я смотрю снимки и анализы крови вместе с больным и его семьей. Затем мне приходится рисовать или схематично изображать печень и другие органы брюшной полости, чтобы объяснить понятными словами, что я планирую сделать. Следующий этап – озвучить длинный список возможных осложнений. Я часто пытаюсь смягчить тревогу некоторых пациентов какой-нибудь шуточкой: «Хорошо, теперь давайте обсудим риски. Как вы знаете, я должен озвучить все возможные осложнения. Странно, но в списке не упоминается, что во время операции на вас может упасть метеорит». Я не знаю, насколько мой юмор эффективен, но большинство людей издают нервный смешок или хотя бы выдавливают из себя улыбку. Количество потенциальных осложнений достаточно внушительное, и меня удивляет, что люди не дрожат от страха, выходя из кабинета. Я объясняю, почему именно могут возникнуть перечисленные осложнения, и какова их вероятность, в зависимости от общего состояния здоровья пациента, наличия других медицинских проблем, приема определенных лекарств, предыдущих операций, которые могли привести к формированию спаек и изменению анатомического строения органа, а также от степени сложности предстоящего вмешательства.

После того, как я ответил на все вопросы, пациент подписывает информированное согласие, тем самым разрешая мне провести операцию. К этому моменту я обсудил ее ход, потенциальные риски, результаты, осложнения и непредвиденные обстоятельства. После этого больные иногда спрашивают: «Каковы мои шансы умереть, Док?» Оценка хирургических рисков включает в себя определение возможности летального исхода во время или после операции. Я информирую своих пациентов, что этот вариант крайне маловероятен, и заверяю их, что буду крайне бдителен и осторожен. Больные часто слышат от меня: «Я очень надеюсь, что мы с вами будем видеться еще очень долгое время». Не всегда рак считается с нашими ожиданиями. После визита ко мне пациент отправляется на обследование к анестезиологам, где опять обсуждаются риски и осложнения, и, конечно же, больной подписывает еще одно информированное согласие.

Операцию часто сравнивают с путешествием на самолете. Каждый из нас хочет благополучно взлететь и приземлиться в запланированном пункте назначения. Когда что-то идет не так, кто-то получает травму или умирает, это всегда нешуточное событие, и все хотят знать, что пошло не так.

Более 10 лет назад я выполнил правую гепатэктомию 50-летнему мужчине, у которого в печени было два метастаза рака толстой кишки. Его первичная опухоль была удалена 2 года назад. Больной не получал химиотерапию, потому что новообразование было небольшим, а в резицированных регионарных лимфатических узлах метастазов найдено не было. Тем не менее в ходе планового наблюдения томография показала два новообразования в печени. Мужчина вел активный образ жизни. Он ежедневно гулял, а по выходным катался на велосипеде и проезжал от 30 до 50 километров. Пациент признался, что может выпить бокал вина или пива за ужином 1–2 раза в неделю, но не злоупотребляет алкоголем. Больной никогда не курил. Он также отметил, что после университета поправился на 5–7 кг, но недавно приобрел абонемент в спортзал и работает над этим вопросом. Естественно, ни о каком ожирении речь не шла. Помимо колоректального рака IV стадии, у него была легкая артериальная гипертензия, которая хорошо контролировалась одним препаратом. У пациента не было других симптомов, проблем со здоровьем, боли либо дискомфорта. Больной казался идеальным кандидатом на хирургическое вмешательство с последующей химиотерапией.

Я выполнил запланированную резекцию, и она прошла отлично. Мы продуктивно поработали с анестезиологами, моим опытным ассистентом и всей операционной командой. Все работало как часы, как часто говаривал мой дедушка. Интраоперационное ультразвуковое исследование не показало никаких дополнительных метастазов в печени, поэтому правую долю мне удалось удалить менее чем за 2 часа. Пациент потерял около 100 мл крови во время операции, и все его жизненные показатели были стабильными.

Во время работы в операционной я всегда посылаю сообщения родственникам больного, которые находятся в комнате ожидания, и сообщаю им, как идут дела. Я знаю, что они волнуются и переживают, пока я удаляю опухоль у их любимого человека. При более длительных операциях я передаю информацию через медсестру 2 или 3 раза. Но в ходе двухчасового вмешательства в этом нет необходимости. Я отчитываюсь примерно через час, а в конце выхожу, чтобы лично рассказать о результате, пока пациент находится в комнате восстановления. В этом случае за час до конца операции я сообщил жене и детям больного, что все идет хорошо и он стабилен. Когда мы завершили резекцию печени, я попросил медсестру передать родственникам пациента, что все «замечательно» и что я собираюсь поговорить с ними через 10 минут. Мы со вторым хирургом уже зашивали переднюю брюшную стенку.

Когда мы закончили со швами, анестезиолог спросил: «Что вы там делаете, ребята? Его давление резко упало». Я посмотрел на монитор: 60 на 30!? Анестезиолог повторил: «Ребята, вы на что-то давите?» Я ответил: «Нет, мы просто зашили живот, но что-то явно пошло не так». Мы с ассистентом немедленно перерезали швы, потому что я предположил, что какой-то сосуд начал кровоточить.

Ничего. Край печени и вся брюшная полость были сухими, как пустыня Мохаве летним утром. Ни активного кровотечения, ни сгустков, ничего, что могло бы объяснить быстрое падение артериального давления. Анестезиолог воскликнул: «Ребята, у нас большие проблемы».

Это еще мягко сказано. На мониторе цифры артериального давления упали до нуля, а частота сердечных сокращений, которая составляла 70–75 уд. в мин, в течение секунды снизилась с 40 до 20, а затем и до 0. На ЭКГ пошла изолиния. Это состояние называется асистолия – отсутствие измеримой электрической активности или функции сердца. Я приступил к сердечно-легочной реанимации (СЛР). Анестезиолог объявил экстренную ситуацию, созвав медсестер, вспомогательный персонал и врачей в операционную. Спокойная, размеренная и приятная обстановка сменилась криками, заказом лекарств, мучительным размещением дополнительных внутривенных катетеров, экстренными анализами крови. Я продолжал качать больного.

Спустя 15 минут, после того как мне несколько раз приходилось меняться с другими врачами, чтобы отдохнуть и опять приступить к реанимации, я понял, что семья пациента не в курсе происходящего. По плану я уже должен был выйти к ним. Я крикнул медсестре, чтобы она дала им знать, что у нас серьезная проб– лема и что я постараюсь прийти в комнату ожидания как можно скорее.

Представьте, как это сообщение испугало семью пациента. Медсестре было нелегко его даже озвучить. Предыдущая информация, что все было «великолепно», вселила в них определенную уверенность. А теперь ситуация резко поменялась.

Мы пытались оживить пациента еще около 45 минут, следуя всем протоколам реанимации, при этом врачи качали его по очереди. Я даже прошел через разрез на брюшной полости, открыл перикард – сердечную сумку и массировал само сердце. К сожалению, оно не заработало, и артериальное давление так и не появилось.

Через час один из анестезиологов подошел сзади, мягко похлопал меня по плечу и сказал: «Думаю, пора остановиться». Я увидел на мониторе изолинию и отсутствие давления. Все еще ошеломленный, я посмотрел на настенные часы и констатировал время смерти больного. Шум в операционной резко утих. Я прошел мимо всех, кто пришел помочь моему пациенту, но никто не решался посмотреть мне в глаза. Я снял одноразовый халат, перчатки и маску и выбросил их. Надев белый халат, который висел на крючке возле моего шкафчика, я медленно пошел к родственникам. Им позвонила медсестра и перенаправила в кабинет для консультаций. Я вошел, закрыл дверь и сказал: «Мне очень жаль, но он умер. Все шло хорошо, но в конце операции его сердце внезапно остановилось».

Жена пациента и его дочери начали громко рыдать уже на последних моих словах. Весь воздух, казалось, покинул кабинет, а его стены будто начали сдвигаться. Я присел на корточки перед женщинами и попеременно брал их за руки, тщетно пытаясь утешить. Прошло нескольких минут, они успокоились и начали задавать мне вопросы.

«Что случилось?» «Как это произошло?» «Что пошло не так?» «Мы думали, что все идет хорошо, что изменилось?» «Почему это случилось?» Сотня разных «что, как и почему». Я тоже был потрясен и ошеломлен, но пытался сохранить самообладание и профессиональную выдержку. Думаю, что мой голос был даже слишком монотонным. Я полностью описал, что произошло, и признался, что не знаю и не понимаю, почему его давление так резко упало в конце операции. Ситуация резко ухудшилась менее чем за 45 секунд.

В кабинете мы провели около часа. Иногда мы сидели тихо, без слов, иногда я отвечал на вопросы, которые начали повторяться. Но женщины имели на это право. В конце разговора мне пришлось завести сложную тему – попросить разрешение на вскрытие. Я как можно деликатнее попытался объяснить, что это исследование даст возможность понять, что пошло не так и почему операция, которая протекала без проблем и с минимальной кровопотерей, закончилась катастрофой. Семья обменялась взглядами, и жена пациента кивнула. Я вручил каждому из присутствующих копию моей визитной карточки вместе с номером кабинета и моим мобильным и попросил их звонить мне в любое время, если у них возникнут какие-либо вопросы.

Я был подавлен. У меня никогда раньше на операционном столе не умирали пациенты. Слава богу, больше это не повторялось, но одного раза вполне достаточно, чтобы оставить в душе мрачный осадок. В ту ночь я не смог заснуть. Часами я прокручивал все события снова и снова, пытаясь объяснить страшное происшествие. Я встал с кровати, подошел к кухонному столу и проговорил каждый свой шаг, но так и не смог вспомнить каких-либо необычных интраоперационных явлений или технических ошибок. Я проиграл в памяти каждый разговор с этим больным. Что я пропустил и не спросил? Были заданы все стандартные вопросы о боли в груди, сердечных заболеваниях, затрудненном дыхании, снижении толерантности к физической нагрузке. Все ответы были отрицательными. Я вспомнил дословно фразу пациента, которую он произнес на первой же консультации: «Если бы не этот проклятый рак, я был бы совершенно здоров».

На следующий день мне позвонил патологоанатом, который провел вскрытие. Причина внезапной смерти была установлена. Несмотря на то что у пациента не было никаких симптомов сердечных заболеваний и предоперационная ЭКГ не выявила отклонений, патологоанатом обнаружил изъязвленную атероматозную бляшку в устье передней нисходящей ветви левой коронарной артерии. Эта артерия снабжает кровью переднюю стенку сердца, включая левый желудочек, который подает кровь через аорту во все части тела. Сосуд был сильно сужен, там образовался тромб, который полностью закупорил эту важную артерию. Больной умер от крупного интраоперационного инфаркта миокарда, проще говоря, от сердечного приступа.

Я не спал и вторую ночь. Весь сценарий раз за разом переигрывался у меня в голове. К счастью, на следующей неделе у меня не было никаких плановых операций. Я проводил научные и административные встречи, пытаясь сохранить достойный вид. Несколько раз я просмотрел историю болезни пациента, задаваясь вопросом, что я мог или должен был сделать по-другому. У него было совершенно бессимптомное, но смертельно опасное заболевание коронарной артерии. Были ли признаки, которые я пропустил или мог бы обнаружить?

Я позвонил его жене и озвучил результаты вскрытия. Я сообщил, что у него не было симптомов или клинически явных признаков надвигающегося сердечного приступа. Острая закупорка передней нисходящей ветви левой коронарной артерии является частой причиной внезапной смерти. Жена пациента была невероятно любезна и поблагодарила меня за информацию, а также за попытку помочь мужу избавиться от рака.

На следующей неделе этот случай был представлен на нашей еженедельной конференции по заболеваемости и смертности, на которой мы обсуждаем любые осложнения, произошедшие во время или после операции. Обычно хирург или его ассистент кратко озвучивает информацию о пациенте, описывает сложившуюся ситуацию и рассматривает похожие случаи в современной литературе. Такие конференции – старая хирургическая традиция. В эти дни собрания проходят гораздо спокойнее и доброжелательнее, чем 25 лет назад. Конференции позволяют открыто и честно описать нашим коллегам-хирургам, интернам и резидентам любые осложнения или причину смерти пациента во время или после операции. После того, как хирург или его ассистент изложат факты и свои выводы, коллеги делятся своим мнением, комментариями и предложениями, что можно и нужно было сделать. Чтобы избежать повторения таких ситуаций в будущем, мы часто делим возникшие проблемы на технические ошибки, ложные выводы, неправильный диагноз или несвоевременность его установления. Это важный образовательный момент, который позволяет всем присутствующим извлечь уроки и улучшить помощь пациентам.

Мой ассистент кратко, но обстоятельно представил случай, показав снимки опухоли, нормальные предоперационные анализы крови и ЭКГ пациента. Он также устно описал ход операции и чем она закончилась. После того, как ассистент закончил, в комнате воцарилась тишина. У коллег не нашлось ни единого замечания. Один из хирургов повернулся ко мне, угрюмо сидящему на заднем ряду, и сказал: «Я знаю, что это мучает тебя, но иногда случаются вещи, которые ты не в силах предсказать или изменить. У этого человека не было никаких симптомов, предупреждающих о критическом поражении коронарной артерии. Очевидных причин, почему это произошло именно во время операции, не найти».

Подобные конференции могут быть как наказанием для хирурга, так и его спасением. Но на меня, к сожалению, не подействовало даже сочувствие коллег. Никто из нас не мог обнаружить техническую ошибку, неисправность оборудования, упущение в предоперационном обследовании или неправильные выводы. Случилось то, что случилось. В хирургической научной литературе все статьи относительно методов лечения неизбежно включают список или таблицу с показателями осложнений и смертности. Вот почему для некоторых хирургов такие ситуации – это лишь статистическое событие, суровая и бесчувственная вероятность. Тем не менее не надо забывать, что это не просто цифры или проценты, а катастрофа, которая затрагивает пациента, его семью и всю хирургическую команду. В конечном счете после нескольких дней мучений я понял, что мне нужно принять и пережить свой страх и позволить себе исцелиться с течением времени.

В многочисленных хирургических статьях описывается, что результаты технически сложных, необычных и экстренных операций всегда лучше, если их проводит опытный хирург. При оценке результатов обычно учитывают наличие осложнений, показатели смертности и выживаемости больных. На исход влияет и специализация медицинских центров. Это, безусловно, сложно оспорить. Но ни хирург, ни медицинский центр не идеальны. Каждый раз, когда я обсуждаю с пациентом и его близкими список потенциальных осложнений и проблем, которые могут возникнуть после операции, я молюсь про себя, чтобы они не случились. Цена, которую мы, врачи, платим за уроки бдительности и настороженности, чрезвычайно высока.

Одним из осложнений, которых мы боимся после операции, является тромбоз глубоких вен. У онкологических больных риск этого осложнения может быть еще выше, чем у других пациентов. В худшем случае тромб может оторваться от стенки вены в ноге или малом тазу и пройти через сердце к легочным артериям, вызвав их закупорку. Такое осложнение называется тромбоэмболией легочной артерии (ТЭЛА). Она проявляется одышкой, падением уровня кислорода в крови или даже может привести к внезапной смерти. Несколько лет назад я прооперировал 60-летнего бизнесмена с Восточного побережья. У него в правой доле печени появился одиночный узел – внутрипеченочная холангиокарцинома. Мужчина был заядлым спортсменом, любил походы и рыбалку. Он пробегал по 3–5 км в день. Пациент был в отличной физической форме, и у него не было других проблем со здоровьем. До и после резекции правой доли печени мы вводили ему антикоагулянт в профилактических целях, чтобы снизить риск образования тромбов. Операция прошла хорошо, кровопотеря составила менее 150 мл. На четвертый день после операции пациента выписали из больницы. Когда я увидел мужчину через неделю, он выразил искреннюю признательность, сообщил, что чувствует себя хорошо и готов вернуться домой. Мы назначили ему визит через 6 недель, чтобы посмотреть анализы крови, снимки, а также оценить регенерацию печени и общее состояние здоровья перед началом химиотерапии.

За 2 недели до запланированного визита его жена оставила мне в кабинете сообщение. Я увидел записку на своем столе, когда вернулся из операционной, и перезвонил. «Привет, как дела?», – весело спросил я. Мой оптимизм сдуло ветром, когда она сказала: «Мне жаль говорить вам, но у меня плохие новости». Жена пациента сообщила, что утром он пошел в свой в шезлонг с видом на горное озеро, около которого они жили. Это был давний ритуал больного: он отдыхал там со своим лабрадором и чашечкой кофе, наслаждаясь видами, когда солнце в туманной дымке поднималось над водой. Когда муж не вернулся, чтобы побриться и принять душ перед работой, она вышла проверить, что случилось. Пес сидел рядом с ним, положив морду на руку хозяина. Она подошла к мужу сзади и заговорила с ним, но он не ответил. Только обойдя его, женщина поняла, что он мертв.

Я был ошеломлен, но выдавил из себя соболезнования и спросил, что я могу для нее сделать. По голосу жены мне стало понятно, что она сама не до конца поверила в случившееся. Женщина сказала мне, что все, чего она хочет – это понять, почему это произошло. Она также сообщила, что согласилась на вскрытие, потому что муж умер внезапно, когда уже поправлялся и вернулся к привычной жизни. Несколько дней спустя патолог позвонил мне, чтобы сообщить, что у пациента случилась обширная легочная тромбоэмболия.

Помимо всего прочего, я был невероятно зол. Вся медицинская команда следовала действующим рекомендациям и протоколам. Мы вводили антикоагулянт до и после операции, и он все еще принимал лекарство, когда тромб образовался, оторвался и убил его. Как, черт возьми, это возможно?

Проклятье! Смерть этого больного напомнила мне о суровой реальности хирургической практики. Многочисленные публикации и исследования подтверждают, что частота случаев ТЭЛА после крупных хирургических операций снижается при правильном использовании антикоагулянтных препаратов. Тем не менее риск не исчезает полностью. Мы, как букмекеры в Лас-Вегасе: можем рассчитать шансы, вмешаться, пытаясь снизить риски и повлиять на судьбу, но не даем никаких гарантий. Осложнения иногда возникают, несмотря на тщательную оценку, правильно выполненную операцию и соблюдение всех профилактических мер.

Пациенты готовы рисковать, чтобы их злокачественная опухоль была удалена. Тем не менее когда эти потенциальные риски материализуются в виде серьезных проблем, влияющих на продолжительность госпитализации, качество жизни или даже на исход, это разочаровывает и самих больных, и их врачей. Хирурги продолжают искать способы снизить риски до минимума, но осложнения – это наши кошмары, периодически материализующиеся, чтобы разрушить планы.

Я беспокоюсь за каждого своего пациента, и очень переживаю при даже самом незначительном осложнении. Когда я был резидентом хирургического отделения, мой учитель, которого я глубоко уважал, однажды заметил: «Ты слишком вовлечен в каждый случай, надо быть осторожнее со своими эмоциями». Мое мнение не изменилось до сих пор: «Я не знаю, как еще позаботиться о наших пациентах. Если я перестану сопереживать, мне надо будет уходить из профессии».

А я не планирую покидать свой пост в обозримом будущем.

Гольфист

Каждого человека надо уважать как личность, но никого не стоит боготворить.

Альберт Эйнштейн

Уважение: чувство глубокого восхищения кем-либо или чем-либо, вызванное определенными способностями, качествами или достижениями.

Гольф – игра своеобразная. Периодически я смотрю выступление стендап-комика Робина Уильямса, описывающего происхождение этой игры. Это звучит не только смешно, но и правдоподобно. Его объяснение заключается в том, что каждое касание мяча клюшкой называется «ударом» только потому, что в случае неудачи гольфиста может на самом деле хватить удар. Занимательная теория, не так ли? Лично меня забавляет зрелище взрослых людей, вдумчиво выбирающих себе металлическую палку для того, чтобы взмахнуть ей грациознее, чем остальные, и попасть по маленькому мячу в надежде направить его в нужную сторону.

Даже наиболее опытные игроки, зарабатывающие гольфом себе на жизнь, достаточно часто ошибаются, в результате чего мяч оказывается в самых неожиданных местах. Это может быть пляж, именуемый «песочной ловушкой»; крыша; высокая трава, которая, кажется, притягивает к себе мячи, лес (интересное и потенциально опасное место, где можно легко покалечиться, достаточно просто неудачно попасть под мяч, отскочивший от дерева) или даже пруд.

Я не очень хорош в гольфе. Мне кажется, крайне странным тратить несколько часов драгоценного времени в попытках загнать в лунку маленький мяч, на пути которого то и дело возникает трава, деревья или земельные участки людей, которым не посчастливилось находиться рядом с полем. Но каждую весну я соблюдаю священную традицию. Мы с тремя друзьями-хирургами из Чикаго, которые страдают от долгой холодной зимы на берегу озера Мичиган, едем в Лас-Вегас. Все наши грехи в Городе Грехов (Лас-Вегас – Прим. переводчика) заключаются в игре в посредственный гольф, поедании неимоверного количества красного мяса и бесчисленном количестве сальных шуточек, над которыми мы смеемся так сильно, что возвращаемся на работу изрядно охрипшими.

Посредственный гольф обязательно подразумевает потерю десятка – другого мячей в пустынных или скалистых участках ландшафта, разрезающих бесконечную гладь горизонта. Если кто-то из нас набирает 100 очков – это становится поводом для праздника. Победитель покупает всем присутствующим напитки по окончании игры. Все в нашей компании когда-то занимались спортом, но не гольфом. Признаться, я не нахожу в себе смелости назвать гольф спортом. Трудно назвать «спортивной активностью» занятие, в котором у тебя есть личный шофер и специально отведенное место, где ты можешь перекусить или выпить прохладительный напиток. А езда между площадками на специальном гольф-каре – это что, такое упражнение?

Несколько лет назад во время очередной поездки в Лас-Вегас мы попали в очень сложный для нашей команды гольф-турнир. Мы даже были вынуждены воспользоваться услугами мальчишки-ассистента, чего раньше никогда не случалось. На первой лунке он вежливо пытался объяснить нам, как правильно делать замах и в какую сторону мы должны целиться. Мы переглянулись и продолжили размахивать клюшками так, как привыкли. После первых мячей, приземлившихся крайне далеко от того места, где они должны были оказаться, мы объяснили мальчику: «Твоя основная задача сегодня – это помочь нам найти как можно больше мячей после того, как мы раскидаем их во все стороны». «Понял, играем!» – ответил он. Отличный спорт! Я думаю, что мальчугана очень заботили потенциальные чаевые.

Иногда пациенты спрашивают меня, собираюсь ли я поиграть в гольф после очередной операции. Почему-то люди считают, что доктора проводят за этим занятием львиную долю своего свободного времени. Возможно, кто-то из нашей братии так и делает, но точно не я. Объясняя это своим пациентам, я зачастую упоминаю, что меня зовут на хорошую игру только в случае, если необходимо утоптать газон. Стоит признать, что моя манера комментировать все подряд, включая собственные неудачные попытки, крайне раздражает серьезных игроков. Для нашей компании вполне привычно сказать: «Классный удар, далеко полетел!» Проблема в том, что это «далеко» может значить «за пределами поля». Вообще у нас есть свое определение для мяча, оказавшегося за пределами поля. Мы обычно комментируем это так: «В яблочко!»

Несколько лет назад один из пациентов спросил, играю ли я в гольф. В ответ я объяснил, что это случается редко и я совсем не профессионал. Хорошо помню этот диалог.

– Какой у вас уровень, Док?

– Я бывал в клубах, знаю, что там есть мячи и специальные поля.

– Понятно, – ответил пациент, смеясь.

Из вежливости я задал встречный вопрос пациенту. Он оказался настоящим гольфистом: бывшим участником и инструктором Профессиональной Ассоциации Гольфа. Я был удивлен, но предложил сначала обсудить его заболевание. Больной, естественно, согласился.

Впервые мы повстречались с ним и его женой через 3 года после постановки изначального диагноза. Карциноидная опухоль холедоха (общего желчного протока) – достаточно редкий рак для 30-летнего мужчины. Первичное новообразование было удалено, но, как это часто случается в случае нейроэндокринных опухолей, в печени появился метастаз. Изначальная операция заключалась в удалении холедоха и присоединении печеночных желчных протоков к петле кишечника. Затем следовало шесть недель лучевой терапии. Облучение основания печени – не самая безопасная процедура. Не зря говорят, что «благими намерениями выстлана дорога в ад», – лучевая терапия, призванная предотвратить рецидив, осложнилась кровотечением в двенадцатиперстной кишке. К счастью, после интенсивного лечения и антацидов ситуация разрешилась.

На первую встречу гольфист принес результаты КТ, выявившей наличие маленьких очагов опухоли в печени. По снимкам нельзя было однозначно судить о рецидивировании рака. У пациента не было и признаков карциноидного синдрома. После проведения повторного исследования мы решили продолжать наблюдение и не принимать активных шагов до появления более серьезных симптомов растущей опухоли.

За следующих пару лет ничего не изменилось. Мы по-прежнему наблюдали несколько мелких очагов на снимке печени, но они не росли и не меняли своей формы. Пациент все также играл в гольф и отлично себя чувствовал. Анализы крови не показывали повышения онкомаркеров. Все было стабильно. Мужчина чувствовал себя хорошо. Мы продолжали наблюдать.

У больных раком могут возникнуть и другие проблемы со здоровьем. Спустя 8–9 лет наблюдения у гольфиста сильно заболела челюсть. После посещения врача пациенту был установлен диагноз «дисфункция височно-нижнечелюстного сустава» (это место, где нижняя челюсть соединяется с черепом). Боль продолжала усиливаться, поэтому была назначена КТ головы и шеи. Мне позвонила его жена и рассказала, что он поступил в больницу с расслоением правой сонной артерии. Это означает, что внутренняя стенка сонной артерии (той, которую мы используем, чтобы прощупать пульс на шее) слегка надорвалась. Когда это происходит, кровь может проникнуть в пространство между внутренней и наружной стенками сосуда, вызывая сужение или его полную окклюзию, что может стать причиной серьезного инсульта. Это было бы кошмаром для любого, не говоря уже об активном гольфисте-профессионале.

К счастью, никаких последствий, кроме локальной боли из-за расслоения, у пациента не наблюдалось. Боль в челюсти была вызвана нехваткой кровоснабжения мышц и других тканей нижней челюсти. Проблема с артерией была выявлена и симптомы исчезли. Жена гольфиста поинтересовалась, может ли расслоение артерии быть связано с карциноидной опухолью. У меня не было ответа, я никогда не встречал таких проблем у больных с нейроэндокринным раком, но пообещал провести небольшое исследование.

Изучение литературы не принесло никаких результатов. Я не нашел никакой связи между карциноидом и расслоением сонных артерий. У пациента не было высокого давления или каких-либо иных факторов риска, приводящих к развитию такого рода осложнений. Во время очередного визита я с радостью отметил, что маленькие образования в печени больного не изменились. С долей иронии я добавил, что его близкие должны волноваться только за его сонные артерии. В ответ мужчина подарил мне улыбку и заверения, что выделиться он всегда успеет.

У меня был лишь один пациент, профессионально занимающийся гольфом, но вне работы мне посчастливилось встретить еще одного гольфиста-профессионала. Возможно, вы слышали о нем. Его имя – Арнольд Палмер. Мы встречались около 7–8 лет назад благодаря моему хорошему приятелю, Джиму Рутковскому-Старшему родом из Эри, Пенсильвания. Джим знал, что я читал лекцию во Флориде, и устроил мою встречу с господином Палмером. Я поужинал с ним и его женой на их поле для гольфа в Бэйхилл (Орландо). Мы прекрасно провели время.

В том же году Арнольд приехал в Хьюстон в качестве ведущего турнира профессиональной ассоциации гольфа (ПАГ). Разумеется, я получил звонок с приглашением на обед. После обеда мы вышли на поле для гольфа оценки обстановки. Далеко мы не ушли: через каждые несколько метров к мистеру Палмеру подбегал очередной фанат с просьбой автографа или фото на память. Мы потратили полчаса на то, чтобы пройти 50 метров. Арнольд был мил, спокоен и никому не отказывал, улыбаясь на фотографиях, расписываясь на мячах, футболках и кепках всю дорогу. Наконец мы прибыли для просмотра очередного этапа у восемнадцатой лунки. Я считаю Арнольда благородным и внимательным человеком, и я искренне наслаждался нашими с ним разговорами.

Несколько лет назад он позвал меня в гости в Орландо, за две недели до его ежегодного вступительного турнира ПАГ. Я взял с собой отчима, который тоже играл в гольф, и мы провели два раунда. Мистер Палмер безмолвно наблюдал за мной из-за спины и в какой-то момент спросил: «Док, не возражаете, если я дам пару советов?» Он явно шутил. Бесплатный совет по гольфу от Арнольда Палмера! Я смиренно кивнул, и он торжественно заявил: «Не уходите из медицины в гольф». После этого Арнольд удалился, смеясь. Спасибо, мистер Палмер. Кстати говоря, препятствия на поле в Бэйхилле настолько сложны, что я потерял 4 мяча за два дня, просто отправив их в траву несколькими не самыми изящными ударами. Я заподозрил, что миниатюрные черные дыры на поле всосали в себя эти мячи. Как с этим справляются профессионалы?

Около 5 лет назад у моего гольфиста-пациента произошло еще одно странное медицинское событие. У него развился большой абсцесс в правой доле печени, проявившийся температурой, ознобом и болью в верхней части живота. Томография выявила округлое образование. Было неясно, опухоль это, воспаление или абсцесс на месте метастаза. В вышеуказанную область был введен дренаж, и пациенту назначили большую дозу внутривенных антибиотиков.

Вместе с коллегой из радиологии мы снова изучили результаты КТ. Он волновался, что воспалилось одно из мелких предсуществующих образований. У гольфиста все еще были симптомы, и мне очень хотелось побыстрее подавить воспаление. Я был почти уверен, что источником инфекции был анастомоз печеночных желчных путей с кишкой. В процессе обсуждения вариантов мы пришли к решению удалить правую долю печени. Интраоперационное УЗИ показало небольшие опухолевые узлы вокруг и в стенке абсцесса. Тем не менее в ходе гистологического исследования был установлен диагноз абсцесса печени. Злокачественных клеток в поражении выявлено не было. Пациент восстановился, и, к счастью, инфекция себя никак не проявила. Мы напряженно ждали. Никто не знал, что будет дальше.

Карциноид, как и некоторые другие нейроэндокринные опухоли, может преподнести неприятный сюрприз. Прошло около 12 лет с момента постановки диагноза этому больному. Он переехал в окрестности гор Апалачи и работал на новой должности в ПАГ. Около 3 лет назад у него проявились классические симптомы карциноидного рака – спорадические покраснения и периодические запоры. В первый раз анализ крови показал повышение уровней соответствующих гормонов. Невзирая на симптомы, мы не обнаружили никаких новообразований ни в печени, ни где-либо еще, однако даже микроскопические скопления злокачественных клеток могут обусловить рост гормонов. Пациенту было крайне некомфортно жить с имеющимися симптомами. Для решения этой проблемы я назначил ему внутримышечные блокирующие препараты. Поблагодарив меня, он не преминул уточнить, что теперь я стал настоящей занозой в его заднице: препарат вводился с помощью относительно длинной иглы непосредственно в большую ягодичную мышцу. Один месяц в левую, один – в правую.

Гольфист – очень приятный и терпеливый пациент. Я бы хотел научиться у него настойчивости и воле к победе. Через пару лет жена пациента сообщила, что он самостоятельно организовал ежегодное мероприятие по гольфу, чтобы повысить осведомленность о раке и собрать деньги на его исследования. Это событие подразумевало, что пациент играет около 12–14 часов. Он занимается таким «марафонским» гольфом и собирает деньги на протяжении вот уже 10 лет. За день играется от 99 до 127 лунок. Несмотря на свое злокачественное заболевание, пациент помогает финансировать исследования раковых заболеваний. Скажи раку «нет»!

Гольфист принял реальность и живет со своим карциноидом. Любопытно, но мы до сих пор не обнаружили никаких признаков опухоли на КТ или МРТ. Но мы знаем, что отдельные клетки там точно есть, потому что уровень гормонов все еще повышен, и у него развиваются серьезные симптомы, если он не получает свою ежемесячную инъекцию. Лечение не мешает мужчине улыбаться и наслаждаться повседневной жизнью. И, как больной сказал мне, он все еще зарабатывает на жизнь тем, что играет, поэтому ему нечего жаловаться. Сложно с этим поспорить.

Несколько лет назад я случайно увидел этого больного за несколько недель до моей ежегодной гольф-игры в Лас-Вегасе с компанией из Чикаго. Я сказал ему, что, возможно, мне следует взять у него несколько уроков, и он вежливо ответил: «Ну, покажи мне свой удар». Призвав в помощники свое воображение и смотровую, где мы находились, я выполнил несколько ударов-симуляций, после чего с надеждой взглянул на пациента. Он задумчиво кивнул, покачал головой и сказал: «Знаешь, не все в этом мире можно исправить». И расхохотался. Это была она, расплата за всю ту боль, которую я причинил ему своими уколами.

Я получил две оценки из двух от профессионалов в сфере гольфа. Их негативные отзывы не вызывают во мне агрессии, напротив, мне приятно быть поводом для шуток серьезных игроков, выглядящих круто на экране телевизора. Любой день, когда я дарю кому-то радость или улыбку, – благословенный день. И я точно буду следовать совету мистера Палмера и не прекращу заниматься своей работой.

Человек на миллион

У вас может не быть возможности изменить ситуацию, но чувство юмора может помочь изменить отношение к ней

Аллен Клейн

Сеющий добродетель – пожинает честь.

Леонардо да Винчи

Юмор: умение быть забавным и комичным, особенно в литературе или в устной речи.

Честь: достойное уважения поведение, знание того, какие вещи и поступки являются морально верными.

Рак неизбирателен. Он поражает людей вне зависимости от их социального статуса, уровня образования, должности, пола, этнической принадлежности или места жительства. Не имеет значения, кто вы: фермер, работающий на поле в тяжелых условиях, домохозяйка, которая тратит все свое время на поддержание и развитие семьи, студент, механик, учитель, директор огромной корпорации. Откровенно говоря, раку плевать на ваше чувство собственного достоинства.

По долгу службы мне посчастливилось встречать людей из самых разных социальных кругов. Я всегда стараюсь узнать от них и их близких что-нибудь новое и интересное. Хирургическая онкология – это одна из специальностей, которая дает шанс поддерживать длительные отношения с нашими пациентами. Операции, наряду с медикаментозным лечением, во многих случаях позволяют излечить или контролировать злокачественные новообразования. Многие пациенты наблюдаются уже десятилетиями. На наших первых встречах они задавали вопросы о домашних работах моих детей, теперь они разглядывают фотографии моих внуков. Несколько недель назад одна из пациенток как раз это прокомментировала. «Не верится, правда? – ответил я. – Я еще слишком молод для того, чтобы быть дедушкой». Больная вежливо воздержалась от комментариев по поводу моего возраста, пояснив, что крайне здорово оставаться в добром здравии на протяжении стольких лет после удаления метастаза из печени.

Несколько лет назад один из онкологов-терапевтов направил ко мне пациента с шестью метастазами колоректального рака в печени. Этого особенно веселого, дружелюбного и оживленного джентльмена сопровождали жена и три взрослые дочери. Когда я вошел и представился, мужчина с энтузиазмом пожал мне руку и с теплой улыбкой сказал: «Надеюсь, вы поможете мне, Док».

Около 9 месяцев назад пациенту удалили первичную опухоль толстой кишки. Аденокарцинома уже метастазировала в лимфоузлы и печень, что автоматически переводило опухоль в категорию «рак IV стадии». Пациент прошел шесть курсов химиотерапии. Первые три из них позволили уменьшить новообразования в печени. В последующие 3 месяца приема химиотерапевтических препаратов метастазы не менялись в размерах. На тот момент на снимках я не увидел никаких признаков поражения других органов.

Любой медицинский осмотр, кроме прочего, включает в себя сбор информации о профессии пациента, его хобби и привычках, как полезных, так и вредных. Этот мужчина не курил, не принимал наркотиков и крайне умеренно употреблял алкоголь (по его словам, мог иногда выпить бокал вина за ужином). Также в ходе опроса мы пытаемся узнать о контакте больного с опасными химическими препаратами. Джентльмен, сидящий передо мной, был в прекрасной форме. Он выглядел так, будто прямо сейчас может пробежать несколько километров без всякой одышки. Когда я спросил пациента о работе, он коротко ответил: «Я специалист по красноречию». Немного юмора никогда не повредит. Мы решили, что поладим.

После опроса этого красноречивого больного я закончил осмотр и ознакомился с результатами предыдущих исследований. Вместе мы пришли к выводу, что операция – это хорошее решение. Пациент все же раскрыл мне свою профессию: он был старшим пилотом в одной крупной авиакомпании. Как вы знаете, каждый пилот обязан проходить медосмотры для подтверждения своей летной лицензии. От меня больному требовалось официальное подтверждение, что хирургическое вмешательство не является препятствием для его возвращения в кабину самолета. Я писал такие заключения и раньше, поэтому был готов предоставить все необходимые бумаги о его готовности к полетам.

У этого мужчины для меня всегда находилась пара шуток. Как-то раз он спросил: «Как вы думаете, я выживу после лечения?» До того, как я успел что-то ответить, больной кивнул на свою жену и дочерей и добавил, что его жизнь застрахована на миллион долларов, и леди в этой комнате очень хотят узнать, когда смогут получить деньги. Присутствующие дамы зарделись и начали возражать: «Папа, ты такой вредный! Доктор, не слушайте его, мы хотим, чтобы он поправился, несмотря на его дурные манеры». Пациент улыбнулся, и вскоре я узнал, что в их семье такое общение – норма. Стоит отдать им должное, жена и дети платили моему пациенту той же монетой. Наблюдать за их взаимными остроумными подколами всегда было забавно.

Я записал пилота на операцию через несколько недель. Интраоперационное УЗИ показало, что все шесть новообразований располагаются в правой доле печени. Науке пока неизвестно почему опухоли метастазируют так или иначе. Правая гепатэктомия прошла как по маслу. В период реабилитации не развилось никаких осложнений, пациент стабильно шел на поправку. На третий или четвертый день я заглянул к нему в палату, где он был один, жена и дети отлучились перекусить. Я присел рядом. «Как долго вы летаете?» Я и не знал, что такой простой вопрос может привести к длинному и захватывающему рассказу.

Оказалось, что пациент окончил военно-морскую академию США. После выпуска он пошел в летную школу, где получил сертификат на управление истребителями. Я рос на историях моего деда и его двух братьев, которые сражались во Второй мировой войне, поэтому мне очень нравятся военные истории, и я часто читаю книги о различных военных кампаниях. После моей просьбы рассказать о себе поподробнее пациент сообщил, что он пилотировал истребитель F-4 «Фантом», базирующийся на авианосце во время войны во Вьетнаме. Он совершил бесчисленное количество боевых вылетов в течение двух лет контракта. Не подумав, я выпалил следующий вопрос: «Случалось ли вам участвовать в воздушных боях с вражескими "мигами"?» «Так точно. Два воздушных столкновения». Улыбка пациента сразу исчезла. Он тихо добавил: «Я не горжусь этим: погибли люди. Я тоже потерял друзей и сослуживцев в этой войне».

Да уж, пришло время сменить тему. Но это же самый настоящий пилот истребителя! Я попросил его описать, каково это – взлетать и садиться на авианосец. Он тут же рассмеялся: «Тот еще опыт!» И описал часы тренировок и выброс адреналина от посадки реактивного самолета на палубу корабля. Он привел аналогию, которую я никогда не забуду: «При снижении авианосец кажется тебе почтовой маркой, на которую надо посадить самолет, несмотря на то, что ее качает на волнах». Затем он описал контролируемую ночную посадку в условиях сильной качки: «Вот как можно проверить свой дезодорант».

Когда семья пациента вернулась, мы сообщили им тему нашей беседы. Это привело к закатыванию глаз и вздохам. Взаимные шутки возобновились, но я знал, что дамы помогают мне поставить больного на ноги.

Пилот продолжал удивлять меня, выдавая информацию небольшими порциями. Во время его первого посещения мы обсудили бумаги, необходимые для его возвращения на работу. Больной заявил, что хочет возобновить работу на следующей неделе после операции, однако, по моему мнению, время для полетов еще не пришло. Пациент согласился с этим, но оказалось, что он – один из старших капитанов, ответственных за проведение полетов на симуляторе и обучение технике безопасности в его авиакомпании, он будет сидеть за пультом и контролировать своих коллег-пилотов. Возвращаться в кабину больной не собирался в течение как минимум 3 месяцев после операции, чтобы убедиться, что он готов взять на себя ответственность за полет. Удовлетворенный его ответственностью, я предупредил, что в любом случае его работа не должна включать в себя подъема тяжестей. Улыбаясь, мне сообщили, что никаких физических нагрузок не предусмотрено, нужно всего лишь «напугать до полусмерти» коллег-пилотов, чтобы убедиться в том, что они готовы к любым непредвиденным ситуациям. Представьте, что мог вытворить с психикой коллег мой пациент с его неоднозначным чувством юмора.

Следующие 3 года я внимательно наблюдал за состоянием пилота. Нормальные результаты анализов крови, быстрое (быстрее обычного) восстановление печени и результаты КТ говорили об отсутствии рецидива. И каждый раз пациент приходил на прием со своей семьей. После оглашения хороших результатов он неизменно поворачивался к дамам и говорил, что им придется еще немного подождать. Это вызывало бурю притворного негодования.

В середине четвертого года наблюдения я упомянул, что через месяц буду участвовать в хирургической конференции, проходящей в родном городе пациента, на что получил приглашение посетить центр подготовки пилотов. Больной считал (со временем я понял, что даже настаивал), что мне следует увидеть, как он тренирует пилотов. Разумеется, предложение было принято, и в девять утра я прибыл к пациенту на работу. После экскурсии по центру и знакомства с несколькими пилотами мы прибыли к полноразмерному симулятору самолета Боинг-737. Это была огромная прямоугольная коробка, закрепленная на тяжелых гидравлических поршнях. Мне пояснили, что эта громадина могла создавать иллюзию полета или посадки в сложных метеоусловиях. Мы заняли свои места в симулятре: мой пациент – в кресле пилота, я – в кресле его напарника. Я даже подержался за штурвал во время взлета. После нескольких минут полета пилот сказал: «Давай, Док, сделай пару виражей». Я выполнил несколько простых маневров, после было решено вернуться на взлетно-посадочную полосу. Летчик показал мне список инструкций, обязательных к исполнению перед заходом на посадку, после чего совершил приземление со словами: «Вот как это делается». Встав с кресла, он добавил: «Не отстегивайтесь, Док, я сейчас вернусь».

Это была ложь. Через 30 секунд после исчезновения пациента кабина погрузилась в темноту, и я услышал звук дождя, барабанившего по стеклу. «Невозможно, – подумалось мне, – самолет ведь находится в помещении». Внезапно из динамиков раздался голос моего пациента: «Первый пилот очень плохо себя чувствует и не способен вам помочь. Ваша миссия – посадить самолет ночью в сложных метеорологических условиях. Удачи». Он серьезно? Кабина начала дрожать, как мустанг, подстегиваемый ковбоем на родео. Я тут же понял, почему было необходимо оставаться пристегнутым, иначе меня бы мотало по кабине, как футболку в стиральной машине. Высотомер показывал значение в 1200 метров, и это значение стремительно уменьшалось. Монотонный машинный голос сообщил мне, что что угол захода на посадку слишком мал. Держась за штурвал одной рукой, я начал снижать скорость с помощью рычагов тяги, как это делал пилот. В то же время я пытался выпустить рулевые закрылки в надежде посадить самолет. Через несколько минут моих судорожных метаниях я увидел огни взлетно-посадочной полосы и произвел некоторую корректировку курса. Каждая моя корректировка приводила к сильной тряске, вызванной боковым ветром. Что ж, спасибо за этот опыт! Механический голос еще несколько раз прокомментировал мой угол захода на посадку, что мне абсолютно не помогало. Я не пилот, я никогда не сидел за штурвалом самолета, но стоит признаться, что в тот момент я был полностью поглощен попыткой безопасно приземлиться.

Посадочка вышла жестковатой. После торможения, завершившегося где-то за концом взлетно-посадочной полосы, из динамиков раздался смех моего пациента: «Как вам это понравилось, Док?» Его смех и радость казались мне несколько излишними. Открыв дверь, он заметил: «Что-то вы вспотели». Очевидно. Я выглядел так, будто пробежал 5 км по Техасу в солнечный летний день. В тот день мое уважение к пилотам прилично выросло. Я несколько несдержанно высказался по поводу выходки моего пациента, что вызвало еще больше улыбок. Оказалось, что за моей посадкой из диспетчерской наблюдало еще несколько пилотов, и, полагаю, это стало для них отличным шоу. Не благодарите, я всегда рад быть бесплатным развлечением.

Рак – это рак, и он в любой момент может показать свое уродливое лицо. Спустя почти 5 лет после резекции у этого джентльмена в крови повысился онкомаркер колоректального рака. Томография не выявила опухолей в легких, печени или лимфатических узлах, однако в правой нижней части брюшной полости появился узелок, которого раньше не было. Это была единственная аномалия, которую я обнаружил при сканировании. Мне сразу стало ясно, что это была лишь верхушка айсберга, и у пациента, вероятнее всего, развился канцероматоз брюшины. Это означает, что опухолевые клетки распространились по поверхностям органов брюшной полости и малого таза. По иронии судьбы, это был первый визит, на котором присутствовали только больной и его жена, поскольку его дочери считали, что пациент в порядке и им больше не нужно приходить. Я просмотрел все снимки и результаты анализов и выразил обеспокоенность тем, что это может быть диффузный процесс. Конечно, полной уверенности в этом не было. Тем не менее после продолжительного обсуждения всех плюсов и минусов всех возможных вариантов лечения больной признал, что химиотерапия в данном случае более предпочтительна.

Я позвонил онкологу-терапевту, расстроенному фактом рецидива не менее меня. Курс химиотерапии начался неделей позже, а через 3 месяца после окончания лечения пилот вновь прибыл ко мне на осмотр. Уровень онкомаркеров в его анализах прилично снизился, а подозрительный узелок уменьшился в размерах вдвое. Взглянув на меня, пациент сказал: «Давайте вытащим его». Я проявил некоторую неуверенность, но пилот был неумолим: на всех его снимках обнаружился только один очаг, и больной был крайне настойчив в своем желании узнать, скрывается ли что-то еще в его брюшной полости. Я согласился выполнить диагностическую лапароскопию, но предупредил, что это может быть не так просто из-за перенесенных ранее операций. У некоторых пациентов после проведения вмешательств в брюшной полости возникают спайки из рубцовой ткани. Также я уведомил, что мне, возможно, придется выполнить дополнительный разрез для того, чтобы получить доступ ко всем областям. Пациент бесстрашно согласился, и мы запланировали операцию через 2 недели.

К счастью, пилот был одним из тех немногих людей, у которых после хирургических вмешательств на брюшной полости образуется минимальное количество рубцовой ткани. С помощью лапароскопа мне удалось получить доступ ко всем частям брюшной полости. Я обнаружил метастаз на самом кончике правой нижней части большого сальника, фартука из жировой ткани в брюшной полости. Опухоль была удалена и передана для срочного патогистологического исследования. Ткань заморозили, исследовали под микроскопом и подтвердили, что это метастаз колоректального рака. Я просмотрел толстый и тонкий кишечник, печень, желудок и даже выполнил УЗИ печени, но не нашел других очагов рака. Затем я ввел литр физиологического раствора в брюшную полость больного и сделал так называемые смывы брюшины. Собрав всю жидкость обратно в специальную емкость, я отправил ее нашему цитопатологу для оценки наличия в смыве злокачественных клеток. После этого я завершил операцию и закрыл небольшие лапароскопические разрезы.

Через 2 часа после операции пациент был в сознании, и, как обычно, улыбался. Жена и дочки тоже были в палате, подтрунивая друг над другом. Как только я вошел, пациент незамедлительно (и крайне громко, чтобы услышало как можно больше других пациентов и персонала) сообщил: «Я все еще тут, не видать им своего миллиона!» Обожаю этого парня. Он – боевой летчик, ветеран войны, пилот с тысячами часов налета, и тот еще фигляр.

Цитопатологическое исследование не выявило никаких злокачественных клеток в брюшной полости. Странная ситуация. Я никогда еще не видел, чтобы колоректальный рак проявлялся в виде одного узелка. В целом, когда рак проникает в брюшную полость, он обычно поражает всю брюшину. На заседании мультидисциплинарной команды мы решили провести еще один 3-месячный курс химиотерапии, поскольку в прошлый раз она позволила уменьшить новообразование вдвое. Пациент, мудрый мужчина, прислушался к рациональным доводам и согласился. Курс химиотерапии прошел безо всяких проблем или осложнений.

Мы продолжили наблюдение. Больной приезжал в клинику каждые 4 месяца на протяжении следующих 3 лет. На четвертый год после последней операции уровень онкомаркеров снова возрос, и гораздо больше, нежели в предыдущий раз. Просмотрев результаты КТ, я обнаружил, что монстр вернулся и жаждет мести. К сожалению, метастазы появились в легких, лимфоузлах грудной клетки, около аорты и нижней полой вены.

Как в воду опущенный, я вошел в смотровой кабинет. Пилот и его семья сразу все поняли. Прежде чем я что-то сказал, он повернулся, схватил жену за руку и сказал ей, что ожидал чего-то подобного, потому что в последнее время чувствовал себя неважно. Я слышал, как многие пациенты делают подобные заявления, даже если у них нет особых симптомов. Больные каким-то образом ощущают, что их рак рецидивировал. Пациент, его жена и дочери проявили стойкость во время обсуждения результатов исследований и вариантов лечения. Я объяснил, что это не та ситуация, которую мы могли бы исправить хирургическим путем или любым видом лучевой терапии. Он понимающе кивнул, и я сразу же позвонил его врачу-онкологу, обсудив с ним эту агрессивную модель поведения опухоли. Этот пациент уже прошел два курса химиотерапии. Взвесив все возможные варианты и проконсультировавшись со своим онкологом, больной решил принять участие в клинических испытаниях экспериментального препарата.

Клинические испытания играют важнейшую роль при изучении новых лекарств, комбинаций препаратов или альтернативных подходов к лечению различных типов рака. По определению, испытываемые лекарства – новые, и долгосрочные результаты выживаемости или статистические данные по эффективности еще не получены. Мы постоянно ищем более действенные методы лечения для обеспечения большей выживаемости и, как мы надеемся, лучшего качества жизни наших пациентов.

К несчастью, экспериментальный препарат не помог. Из бодрого и поджарого мужчины пациент превратился в изможденную и бледную тень самого себя. Когда я увидел его, его жену и дочерей в офисе и сообщил им о плохих результатах, он тихо кивнул и сказал: «Я сдаюсь». Он добавил, что больше не хочет испытывать побочных эффектов и рад десяти годам жизни, которые он получил благодаря двум операциям и химиотерапии. Это был единственный раз, когда я видел, как плакали его жена и дочери. Они делали это тихо, не теряя своего достоинства. Я посидел с пилотом и его семьей еще 30 минут, отвечая на сложные вопросы о том, чего им теперь ждать. Я попросил его держать меня в курсе того, как он справляется и что чувствует. Больной звонил дважды в течение следующих двух месяцев, но третий звонок, который я получил, был от его жены, сообщившей, что мужчина мирно скончался дома в окружении своей семьи.

Меня пригласили на похороны, которые я был вынужден пропустить из-за двух серьезных операций на печени, запланированных на этот день. Позже от одной из его дочерей я узнал, что пилот был похоронен со всеми воинскими почестями, включая круг почета, выполненный на истребителях F/A-18, поднятых в воздух с ближайшей базы военно-воздушного флота. Также она рассказала, что во время полета один из самолетов выбился из строя для выполнения вертикальной свечи – знак, обычно использующийся для обозначения пропавшего без вести. Церковь и кладбище были заполнены сотнями людей, пришедшими отдать дань этому, без сомнения, выдающемуся человеку.

Наши пациенты – потрясающие люди. Все. Они индивидуальны, каждый из них приходит со своей историей; некоторые – простые работяги, другие имеют невероятный профессиональный опыт или какие-то навыки и интересные истории. Пилот, человек на миллион долларов, воплотил в себе два качества, которые я высоко ценю: честь и юмор. Два самых ценных качества. Я уважаю и помню его, как и всех своих больных.

Интереснейший случай

Качество жизни человека прямо пропорционально его приверженности к совершенству, независимо от избранной им сферы деятельности.

Винс Ломбарди

Приверженность: способность полностью посвятить себя делу, чтобы достигнуть цели.

Люди по-разному преодолевают стресс, усталость, эмоциональные перегрузки и однообразие повседневной жизни. В медицине, как и во многих других профессиях, необходимо учитывать человеческий фактор, межличностные взаимодействия и давление эмоций. К сожалению, одно из распространенных методов приспособления, которое я заметил среди хирургов, – деперсонализация больного. Пациента часто запоминают по его болезни, а не по имени, несмотря на то что люди доверяют нам самое личное и сокровенное – собственное тело.

Приведу несколько примеров. Во время моего обучения на третьем курсе университета мы приезжали в госпиталь задолго до восхода солнца. Нашей первой задачей был сбор всей необходимой информации о состоянии здоровья и лабораторных показателях госпитализированных хирургических пациентов. Мы заканчивали к шести утра. Затем нас брали на обход, на котором хирург или резидент ходил из палаты в палату, чтобы обследовать и осмотреть больных, прежде чем составить дневной график операций. Мы, студенты, должны были помнить каждый показатель из анализов, максимальную температуру и объем мочи пациентов за предыдущую смену. Хирург обычно спрашивал: «Как поживает желчный пузырь 43 лет?» или «Что дренируется у поджелудочной железы в отделении интенсивной терапии?» После обхода резиденты и хирурги обсуждали предстоящие операции: «Я сегодня шью аорту, а вы будете делать правую гемиколонэктомию?» и «Ты взял согласие у грыжи?»

Интересно, на что конкретно должна была согласиться грыжа?

Редко можно было услышать что-то вроде: «Сегодня я собираюсь сделать резекцию желудка мистеру Смиту. Почему бы вам не помочь доктору Джонсу удалить желчный пузырь у миссис Томас?» Деперсонализация пациентов продолжалась на протяжении всей резидентуры, стажировки по хирургической онкологии и в первые годы моей академической карьеры. Будучи старшим и главным резидентом, я сводил обучающихся с ума, настаивая на том, чтобы они называли больных по имени, а не «кровоточащий пищевод», «рак поджелудочной железы» или «цирроз печени». Однако мне потребовалось несколько лет и звание академика, чтобы позволить себе делать замечания не только студентам, но и моим сверстникам-коллегами. Теперь я могу вежливо исправлять их, когда они называют пациента «животом» или каким-либо органом. И все равно, практически всегда мне приходится сталкиваться с холодными взглядами, непониманием и покачиваниями головы.

Да, это мой пунктик.

На сегодняшний день хирургическое лечение играет важнейшую роль в онкологии. Этот метод значительно повышает продолжительность жизни больных. Резекция первичной опухоли, регионарных лимфатических узлов и метастазов дает пациентам шанс полностью победить многие формы рака. Это никоим образом не уменьшает роль химиопрепаратов, лучевой, иммунной или таргетной терапии. Междисциплинарный подход к лечению рака значительно повышает показатели выживаемости больных. Но, когда дело касается крупных или агрессивных новообразований, без хирургии все равно не обойтись.

Среди хирургов сложилась еще одна профессиональная привычка: восхищение и даже, в какой-то степени, бахвальство необычными, мудреными или технически сложными операциями. Часто можно услышать: «Вау, печень, которую я сделал вчера, была чертовски сложна. Круто!» или «Я удаляю какой-то хитрый желчный проток и вену с доктором Кёрли. Это будет интереснейший случай!» Большинство хирургов любят сложные вмешательства. Честно говоря, я выбрал хирургическую онкологию как раз из-за разнообразия и возможности проводить нетипичные операции. Выполнять рутинные, обычные процедуры – это здорово, но хирурги всегда ждут «того самого звездного часа». Тем не менее я боюсь, что мы слишком часто забываем: каждая такая операция – это действительно тяжелейший опыт и стресс для пациента.

В начале карьеры, после завершения обучения и стажировки, ко мне был направлен пациент с крупным новообразованием правой ободочной кишки. Его опухоль легко прощупывалась через брюшную стенку. Этот мужчина лет сорока потерял почти 10 кг за 3 месяца без диеты и физических нагрузок. Гастроэнтеролог, который направил больного, выполнил ему колоноскопию и томографию. Оказалось, что крупная опухоль толстой кишки располагалась прямо под печенью.

Обычно потеря веса при колоректальном раке наблюдается в случае его прорастания или метастазирования в другие органы. Я изучил все снимки и не нашел ни увеличенных лимфатических узлов, ни новообразований в печени, брюшной полости или легких. Опухоль размером с большую дыню примыкала к двенадцатиперстной кишке (первый отдел тонкой кишки) и головке поджелудочной железы больного. Небольшая ремарка: тонкая кишка обеспечивает поступление в кровь питательных веществ, в то время как толстая участвует во всасывании воды и выделении отходов. Я спросил пациента, больно ли ему в области новообразования, он ответил отрицательно. Мой следующий вопрос был о проблемах с питанием, и мужчина признался, что ему хватает буквально пару крошек, чтоб насытиться. После небольшой паузы пациент добавил, что избегал приемов пищи, потому что даже после небольшого перекуса он чувствовал тошноту, а несколько раз даже была рвота с кровью.

Последний симптом меня насторожил. Пациенты с раком толстой кишки могут заметить кровь в стуле, но рвота с кровью встречается редко. Я попросил моего коллегу-гастроэнтеролога выполнить эндоскопию верхних отделов желудочно-кишечного тракта, чтобы изучить пищевод, желудок и двенадцатиперстную кишку больного. Это позволило понять, что рак распространился на часть двенадцатиперстной кишки. В биоптате рядом с фатеровым сосочком (место слияния общего желчного протока с протоком поджелудочной железы и впадения их в двенадцатиперстную кишку) были обнаружены комплексы опухоли.

Узнав результаты, я немного напрягся. Это будет большая операция. Вот он, пресловутый интереснейший случай. Я встретился с пациентом и его семьей, объяснил, что рак толстой кишки пророс в первую часть его тонкой кишки и в головку поджелудочной железы. С помощью анатомических схем и собственных рисунков я описал ход хирургического вмешательства. Эта операция подразумевала резекцию единым блоком (удаление одним комплексом) конца подвздошной кишки (последний отдел тонкой кишки, который соединяется с толстой кишкой), всей правой (восходящей) ободочной кишки, большей части поперечной ободочной кишки, дистальной (последней) части желудка, всей двенадцатиперстной кишки, головки поджелудочной железы, желчного пузыря и части общего желчного протока, а также проксимального отдела тощей кишки, там, где двенадцатиперстная кишка соединяется с ней в связке Трейтца. Извините за всю эту терминологию.

Я потратил добрых 30 минут на описание вмешательства. Затем я подробно объяснил, как буду накладывать четыре анастомоза. Оставшийся проток поджелудочной железы и общий желчный проток необходимо будет вшить в тонкую кишку, желудок должен быть заново соединен с тонкой кишкой, что восстановит пассаж пищи по желудочно-кишечному тракту, а конец подвздошной кишки я прикреплю к оставшейся толстой кишке.

Мой ассистент и резидент сидели с такими же круглыми от удивления глазами, как и больной, и вся его семья. Я объяснил, что операция будет непростой, но она позволит радикально удалить злокачественную опухоль. Это единственный способ добиться хоть какой-то адекватной продолжительности жизни у пациента.

Мой оптимизм не был напрасным. Несмотря на потерю веса, мужчина был все еще в хорошей форме. На следующей неделе мы выполнили операцию, которая заняла более 7 часов (от первого разреза до наложения швов на кожу). Показатели жизнедеятельности больного были стабильны на протяжении всего вмешательства, и наутро он был бодр и весел. У пациента из брюшной полости была выведена дренажная трубка, позволяющая оценить отделяемое из анастомоза протока поджелудочной железы и тонкой кишки. И, так как я был обеспокоен его потерей веса, в тонкую кишку больного была помещена вторая трубка для введения питательной смеси (процедура называется питающая еюностомия). Удивительно, но нам ни разу не пришлось ей воспользоваться. Функция кишечника нормализовалась через 48 часов, и мы начали давать больному небольшое количество жидкости. Он прошел этап жидкой диеты и к четвертому дню начал есть твердую пищу, глотал ее и просил добавки. Мое подозрение, что семья проносила ему фаст-фуд контрабандой, подтвердилось, когда на шестой день я обнаружил их в больничной палате с коробкой гамбургеров и картофеля фри. Виноватые выражения лиц сменились улыбками и смехом, когда я сказал: «А почему, черт возьми, мне ничего не принесли?»

Пациент оставался в больнице еще 2 дня, скорее из-за моего беспокойства, чем по медицинской необходимости, и перед выпиской у него удалили дренажную трубку и трубку для кормления. Больной хорошо питался, и функция его кишечника оставалась в норме. Мужчина прибыл на осмотр на следующей неделе. Он набрал полтора килограмма и был доволен итогом операции. Я просмотрел результат патоморфологического исследования вместе со всей семьей. Врач заключил, что колоректальный рак действительно пророс прямо в двенадцатиперстную кишку и головку поджелудочной железы. Во время операции было удалено более шестидесяти лимфатических узлов, и ни в одном из них не было найдено злокачественных клеток. Все края резекции были отрицательными. В итоге у пациента был местно-распространенный рак, проникающий в соседние органы, но без тенденции к метастазированию.

На следующей неделе я представил историю болезни пациента на междисциплинарной конференции. Когда я вошел, услышал, что мой ассистент разговаривал с коллегами: «Какой великолепный случай. Колэктомия вместе с операцией Уиппла прошла отлично!» В этот же момент он поймал мой взгляд и быстро исправился, зная, что мне такая манера не нравится. Ассистент сказал, что пациент с раком правой ободочной кишки, распространившимся на соседние органы, хорошо восстановился после резекции кишки и панкреатодуоденэктомии (операции Уиппла).

Ага. Молодец, парень. Знает, что я не буду с ними ничего обсуждать, если они будут называть моих больных по части тела.

Мои коллеги посчитали, что химиотерапия не улучшит прогноз для этого мужчины. По большому счету, в то время у нас не было лекарств для лечения колоректального рака. В наши дни пациент, скорее всего, прошел бы предоперационный курс химиотерапии, чтобы размер опухоли уменьшился. Но тогда я просто позвонил своему больному и пообещал внимательно за ним следить. С того момента прошло 23 года. Этот мужчина жив, энергичен и ведет активный образ жизни. Его рак никогда не рецидивировал.

Мой пример иллюстрирует, как важно хирургическое вмешательство для онкологических больных. Полное удаление опухоли с отрицательными краями резекции – цель, к которой мы должны стремиться. Однако это не всегда возможно, поскольку во время операции мы можем обнаружить, что рак распространяется на жизненно важные структуры, которые нельзя удалить, не нанося непоправимого вреда больному. Именно поэтому мы часто отказываемся от хирургического лечения, когда предоперационное обследование показывает поражение критических структур. В таких ситуациях наши коллеги часто назначают предоперационную химиотерапию или комбинацию ее с облучением. Мы надеемся, что опухоль уменьшится и позволит нам себя полностью удалить.

История успеха пациента не уникальна. Хорошо известно, что некоторые типы рака имеют тенденцию распространяться только локально, и у этой подгруппы пациентов после полного хирургического удаления опухоли наблюдается высокий показатель выживаемости. Тем не менее такая обширная резекция может повлиять на образ и качество жизни человека, его общее состояние и питание. Больному можно полностью удалить рак, но он будет вынужден жить со стомами, деформациями или другими нарушениями. Тем не менее время от времени мы сталкиваемся с такими пациентами, которые переносят крупную операцию и полностью восстанавливаются. Вышеописанный мужчина абсолютно здоров, и, если бы не длинный шрам на его животе, вы бы никогда не узнали, что у него было злокачественное новообразование.

Это отличный результат. Но вернемся к проблеме деперсонализации пациентов. Пару лет назад я планировал удалить злокачественную опухоль вместе с левой долей печени одного крайне любезного джентльмена. Во время операции я понял, что рак поражает диафрагму. Мы хотели удалить небольшой кусочек этой мышцы, а затем ушить образовавшийся дефект. Я сталкивался с такой ситуацией десятки раз. Тем не менее мы обнаружили, что опухоль проросла всю диафрагму и распространилась на правый желудочек сердца. Вот это было в новинку. Мне повезло работать в учреждении, известном своей кардиоторакальной хирургией. Я позвал на помощь двух врачей из этого отделения, и через 20 минут мой пациент был на аппарате искусственного кровообращения. Кардиохирурги удалили часть правого желудочка с опухолью, я закончил резекцию печени, они ушили отверстие в сердце, и пациента постепенно отключили от аппарата. Все края отсечения, включая сердечный, были отрицательными, и больного выписали на следующей неделе.

Через несколько дней после этой сложнейшей операции я встретил одного из кардиохирургов, который мне помог. Он ждал начала следующей операции. Я заметил: «Вы знаете, мистер Такой-то выздоравливает. Удивительно! Спасибо за помощь».

Кардиохирург посмотрел на меня с озадаченным выражением лица, а затем его осенило: «О, рак печени в сердце. Да, интереснейший случай».

Я просто вздохнул. Потерпим, перемены не даются легко.

Моя миссия продолжается.

Лови волну

Удовлетворение жизнью – единственный критерий благополучия.

Альфред Нобель

Удовлетворение: состояние счастья и наслаждения.

На пике своего могущества и влияния Римская империя занимала большую часть Европы, а также часть Западной Азии и Северной Африки. Чтобы поддерживать мир, демонстрировать свой авторитет и процветание страны, императоры объявляли множество праздников, или «святых дней», посвященных различным богам дохристианской эпохи. В юлианском календаре было почти 140 таких дней. Римскому населению, очевидно, нравились разгульные пиры с кровавыми сражениями в Колизее, гонками на колесницах по Большому цирку, праздничными парадами и представлениями.

Тот факт, что империя треть года проводила в пиршествах, мог послужить одной из причин ее упадка. Празднующие граждане не могли продуктивно трудиться. Вряд ли это помогало сохранить империю. Политическая коррупция, злоупотребление властью, падение моральных ценностей, экспансия далеких территорий и чрезмерные расходы на военные кампании – Римская империя была обречена.

Разве история не повторяется? Современные США не уступают Римской империи. У нас более 2300 официальных праздников или мероприятий. Они могут длиться день, несколько дней, неделю или месяц. Справедливости ради, работать мы не перестаем. Тем не менее как и наши римские братья, в особые дни мы хотим хлеба и зрелищ. Разве можно себе представить 4 июля без марширующих оркестров или экстравагантного громкого фейерверка? Что такое День благодарения без чревоугодия, парадов и футбольных матчей, транслируемых по телевидению? Зачем отмечать День труда, если мы не можем собраться с семьей на барбекю? День памяти всегда связан с церемониальными речами, парадами и американскими флагами на могилах солдат по всей стране.

Однако большинство праздников в Америке проходят без фанфар и громкой музыки. Почти никто не берет свой нетронутый и затвердевший праздничный кекс, чтобы бросить его через свой двор 3 января в честь Национального дня броска кекса. Да и оставлять его под забором соседей в качестве особого подарка к Новому году тоже не принято. На самом деле праздники в основном отмечают подростки, которые любят включать музыку на полную мощность, в 2:30 ночи, по будням. Сколько денег вы потратили на организацию вечеринки 19 июля в честь Национального дня хот-дога, и удвоили ли вы расходы 9 сентября, на Национальный день венского шницеля? Может, вы готовите красно-бело-зеленые блюда с хорошим соусом 13 февраля, в честь Национального дня тортеллини? Была ли ваша семья доведена до гипергликемической комы 19 мая тем шоколадным тортом, который был приготовлен ради Национального дня шоколадного бисквита?

Какие у вас планы на октябрь, назначенный Национальным месяцем ремонта туалетных баков? Почему для ремонта унитаза требуется целый месяц? Может, чрезмерная нагрузка в летние месяцы обуславливает необходимость подготовки к зимнему сезону? А что будет, если унитаз сломается раньше? Надо ждать целый месяц? Мой дедушка, отец моего отца, работал сантехником всю сознательную жизнь. Мне бы хотелось задать ему пару вопросов.

Если грамотно подойти к делу, в блаженном празднестве можно провести любую неделю. Возьмем, к примеру, первую неделю июня. 1 июня – Национальный день приема Геймлиха. Можно устроить важное мероприятие по обеспечению общественной безопасности и провести урок на работе. Вашим коллегам явно необходимо знать, как выполняется этот прием. Убедите своего начальника отвести весь офис на обед и продемонстрируйте, как спасти человека, если его дыхательные пути закупорятся пищей. Желательно делать это без обуви, потому что 1 июня также является Национальным днем хождения босиком. Не беспокойтесь, если даже и перетрудитесь во время проведения урока, потому что 2 июня – выходной день. К счастью, в предпраздничный день можно уйти пораньше. 3 июня – Национальный день повторов, так что можно снова уйти с работы пораньше. Отдохнув как следует, 4 июня найдите пожилую незамужнюю женщину и попросите ее присоединиться к вам в местном пабе, чтобы насладиться прекрасным коньяком. Да, Национальный день старых дев и Национальный день коньяка действительно совпали. 5 июня поработать тоже не удастся – это Национальный день самогона. И неважно, что он запрещен. Самогон поможет вам расслабиться и подготовиться продемонстрировать ловкость рук 6 июня в День йо-йо. Неделя закончится на высокой ноте, особенно если вы устали от алкоголизма, потому что 7 июня можно вполне безобидно отметить Национальный день шоколадного мороженого. Отличная неделя! И так можно провести буквально каждую.

Что касается онкологических событий, почти каждый месяц проходят мероприятия для повышения осведомленности населения об одном или нескольких видах рака. Цель таких дней – напомнить американцам о важности профилактики, скрининга, ранней диагностики и исследований злокачественных опухолей для улучшения их лечения, показателей выживаемости и качества жизни больных. Например, апрель – это месяц осведомленности о раке яичек, и в это время каждый год проводится кампания «Владей ситуацией».

Недавно меня посетила пациентка, которая мне напомнила о том, что октябрь – это Национальный месяц осведомленности о раке молочной железы, и это одно из самых известных и широко освещаемых событий в онкологии. Мне очень приятно наблюдать, как крупные мужчины в форме и футбольных шлемах врезаются друг в друга в розовой обуви и розовых браслетах на руках. Массивные игроки, бегающие изо всех сил, кажутся немного менее свирепыми в ярко-розовых бутсах. Даже судьи надевают розовые повязки и дуют в розовые свистки. На первый взгляд вся эта розовая мода может показаться бессмысленной, но на самом деле это не так.

У всех нас, включая профессиональных спортсменов, есть мамы. Часто по телевизору крупным планом показывают футболиста, который только что закончил игру. Он машет в камеру рукой и кричит: «Привет, мама!» Несмотря на многочисленные достижения и исследования, рак молочной железы все еще остается одной из трех наиболее распространенных причин онкологической летальности среди женщин в США (вместе с раком легких и колоректальным раком). Примерно у одной из восьми женщин в течение жизни развивается злокачественная опухоль молочной железы. Возможно, это вас шокирует, но у мужчин тоже бывает рак грудной железы, хоть и реже. Не только дамы в опасности, ребята. В отличие от некоторых других новообразований, растущих глубоко внутри тела, эту опухоль легче обнаружить с помощью обычных скрининговых исследований. Регулярные маммографии и УЗИ позволяют диагностировать небольшие новообразования на ранней стадии и спасти тысячи жизней. Вот почему скрининг рака молочной железы в настоящее время рекомендуется начинать в возрасте 50 лет (у женщин без отягощенной наследственности).

Пациентка, которая навела меня на размышления о футболистах в розовых бутсах, – выдающаяся молодая женщина. Когда мы впервые встретились, больная уже занимала руководящий пост в крупной фирме, расположенной в одном из больших городов. Вскоре после того, как ей исполнилось 30, она нащупала у себя в груди какой-то безболезненный комок. Женщина немедленно обратилась за медицинской помощью, и маммография подтвердила наличие потенциально злокачественного новообразования.

У этой молодой женщины в семейном анамнезе не было случаев рака молочной железы или каких-либо других злокачественных опухолей. Пациентка была направлена к маммологу, который провел детальное обследование и нащупал несколько увеличенных лимфатических узлов в подмышечной впадине. С помощью биопсии под контролем УЗИ был выставлен диагноз инфильтрирующего протокового рака молочной железы с метастазированием в регионарные лимфатические узлы. Иммуногистохимическое окрашивание биоптатов показало, что ее опухоль экспрессировала рецепторы эстрогена и прогестерона, а также рецепторы эпидермального фактора роста человека 2 типа (HER2). Первые два вида рецепторов открыты уже давно. Их наличие определяет эффективность лечения антиэстрогенными препаратами. Сверхэкспрессия HER2 на поверхности некоторых раковых клеток изучалась относительно недавно. Это один из примеров современного молекулярного профилирования, которое в настоящее время проводится для оценки вариантов лечения пациентов с запущенными злокачественными заболеваниями. Наличие этого рецептора на поверхности клеток рака молочной железы определяет эффективность конкретного лекарственного средства – моноклонального антитела под названием трастузумаб. В сочетании с другими химиотерапевтическими препаратами он уничтожает злокачественные клетки по всему организму. И наоборот, отсутствие этих трех рецепторов при раке молочной железы (тройной негативный рак) предвещает более агрессивное течение заболевания. Применение в таких случаях антиэстрогенов или трастузумаба ничем не поможет.

Пациентка была направлена к онкологу, который с помощью позитронно-эмиссионной (ПЭТ) и компьютерной томографии головного мозга, грудной клетки, брюшной полости и малого таза выявил 2,5-сантиметровое новообразование в правой доле ее печени. Картина на КТ-снимках и характер поглощения меченных радиоактивными изотопами молекул глюкозы, используемых при ПЭТ, наводили на мысль о метастазе. Биопсия подтвердила эти подозрения.

Больная прошла 3-месячный курс системной внутривенной химиотерапии с трастузумабом, и рак, расположенный в верхнем наружном квадранте ее груди, лимфатических узлах и в печени, заметно уменьшился в объеме. Пациентка перенесла органсохраняющую операцию на молочной железе с удалением всех лимфатических узлов в подмышечной впадине. В ходе патоморфологического исследования было выявлено, что рак хорошо ответил на химиотерапию, но и в молочной железе, и в лимфатических узлах еще остались жизнеспособные злокачественные клетки. Тем не менее все видимые новообразования, за исключением метастаза в печени, были удалены. Именно с этой целью больную направили ко мне.

За 10 минут беседы с этой высокоинтеллектуальной, образованной, интересной молодой женщиной мне стало ясно, что она хорошо информирована о своем заболевании. Она уже проштудировала специальную литературу, знала о вероятности долгосрочного выживания женщин, перенесших резекцию метастазов рака молочной железы. Пациентка спросила, буду ли я выполнять хирургическое удаление либо прибегну к радиочастотной или микроволновой термической абляции. Мы изучили ее КТ-снимки прямо в смотровом кабинете.

Методы абляции были противопоказаны больной, потому что метастаз располагался прямо между передней и задней ветвью ее правой воротной вены. В печени происходит как артериальное, так и венозное кровоснабжение, и вдоль обоих видов сосудов проходят крупные желчные протоки. Термическая абляция нанесла бы им серьезное и опасное для жизни повреждение. Я показал пациентке и ее семье КТ-снимки, а затем использовал анатомические схемы, чтобы объяснить, почему абляция не подходит. Женщина кивнула и попросила меня описать операцию, необходимую для удаления ее метастаза в печени. Я полагаю, что этот вопрос она задала скорее для ее семьи, чем для себя. Когда я описал правую гепатэктомию, подразумевающую удаление приблизительно двух третей ее печени, больная снова кивнула головой, а члены ее семьи были в шоке. Для достижения отрицательных краев резекции действительно требовалось удалить всю долю.

У нас состоялся продолжительный разговор о потенциальных преимуществах, альтернативах и рисках серьезного хирургического вмешательства. Семья пациентки выглядела довольно испуганной, но сама женщина спокойно заявила, что готова.

На следующей неделе я выполнил правую гепатэктомию этой молодой леди. Процедура заняла менее двух часов, кровопотеря была минимальна. Пациентка проснулась и задавала мне вопросы в комнате восстановления уже через 30 минут после окончания операции. Обычно после крупных резекций печени больные госпитализируются на 5–6 дней. На третий послеоперационный день больная сообщила, что готова идти домой. Ее общее состояние и лабораторные показатели были в норме, поэтому мы ее спокойно выписали. Пациентка вернулась в клинику несколько дней спустя, и мы просмотрели заключение патоморфолога. Как и в случае первичной опухоли, ответ на химиотерапию был выраженным, но некоторые жизнеспособные раковые клетки все-таки остались. Края резекции были отрицательными.

Сидя в комнате с пациенткой и ее семьей, я позвонил ее онкологу и обсудил результаты. Мы договорились о дополнительном курсе химиотерапии и тарегетном лечении трастузумабом. Больная вернулась к обычной жизни. По завершении 6 месяцев цитотоксической химиотерапии она продолжала получать инфузии таргетного препарата. Эта монотерапия продолжалась в течение еще 1 года, причем мы обследовали ее каждые 4 месяца. Я всякий раз с радостью сообщал этой женщине, что все анализы были в норме.

Я обследую пациентку два раза в год. Прошло уже 5 лет после гепатэктомии. Я всегда знал эту женщину как сдержанную, серьезную, профессиональную и образованную даму. Тем не менее во время последнего визита я увидел ее в другом свете. Пациентка была загорелой, а ее волосы посветлели от солнца. Обычно серьезное выражение лица сменилось широкой улыбкой, больная поднялась со стула и тепло обняла меня. Она никогда не обнимала меня раньше. Смеясь над моим изумленным выражением лица, женщина сообщила: «Я решила, что пришло время радоваться жизни». Я задался вопросом, стала ли пациентка еще и телепаткой после следующего заявления: «Я знаю, Вы собираетесь что-то сказать о моем загаре. Не волнуйтесь, я пользуюсь хорошим солнцезащитным кремом. Профилактика меланомы соблюдена. И не только в мае, во время месяца осведомленности о меланоме».

На этом сюрпризы не кончились. Пациентка сказала мне, что после установления диагноза она делала все возможное, чтобы выжить, но затем поняла, что ей не нравится такое существование. Через несколько недель после предыдущего визита больная решила бросить свою работу и заняться тем, о чем всегда мечтала. В частности, ей всегда нравился серфинг. Женщина переехала на Западное побережье и арендовала небольшой дом недалеко от пляжа. Она нашла местных серферов и инструкторов, купила доску и начала учиться. Пациентка достала из сумки и показала мне пару фотографий. Сначала она училась в гидрокостюме, нервно стоя на доске для серфинга. Последние фото запечатлели мою больную в бикини с широкой улыбкой, уверенно поднимающуюся на высокую волну. Я мог только громко восхищаться.

Женщина от души посмеялась и уверила, что не планирует превращаться в профессионального серфера. Она начала свой собственный консалтинговый бизнес, поняв, что хочет наслаждаться простой и менее напряженной жизнью. Больная планирует продолжать заниматься своим хобби, жить полноценной жизнью, добровольно помогать другим и наслаждаться каждым днем. Отличный план! Я похвалил ее и немного запоздало торопливо добавил: «О да, все Ваши анализы и снимки в норме. Все выглядит отлично». За этой новостью последовало второе объятие. Пациентка пообещала держать меня в курсе своих приключений, а я – наслаждаться жизнью, выучив преподнесенный урок.

Некоторые люди живут в постоянном страхе и опасениях после установления потенциально опасного для жизни диагноза. Другие, как эта молодая леди, переосмысливают свою жизнь. Я понимаю оба варианта, но привожу эту молодую даму пациентам в пример, если вижу, что беспокойство и неуверенность мешают им наслаждаться повседневной жизнью. Эта больная прекрасно понимает, что ее рак молочной железы может вернуться, но она не позволяет этому знанию влиять на ее жизнь. Честно говоря, никто из нас не знает, сколько дней нам осталось ходить по этой земле. Каждый день – это праздник.

Лови волну.

Это слишком реально

Моя миссия в жизни – не просто выжить, но процветать, и сделать это с некоторой страстью, некоторым состраданием, некоторым юмором и некоторым стилем.

Майя Анжелу

Сострадание: беспокойство и сочувствие страданиям или несчастьям других.

В новой или незнакомой компании для собственного же комфорта следует соблюдать определенные негласные правила поведения. Если вы не на митинге в поддержку своего любимого кандидата, не стоит начинать с незнакомцами беседу о политике. Разговор о религии за пределами церкви тоже не подходит. Мы чаще всего выбираем социально приемлемые, банальные, безопасные темы:

«Ничего себе, жаркая погодка в этом месяце!»

«После всех этих ливней мой задний двор буквально по колено в воде!»

«Как Вы думаете, [назовите здесь свою любимую спортивную команду] победит в эти выходные?»

«Кем вы работаете?»

Последний вопрос задается чаще всего. С него разумней всего начинать беседу, ведь потом можно развивать эту безопасную тему бесконечно:

«Это семейное дело, или вы первопроходец?»

«Как долго вы этим занимаетесь?»

«Ну и дела, должно быть жутко интересно!»

Но только не в моем случае. Еще 5–6 лет назад я прямо отвечал на подобные вопросы: «Я хирург-онколог. Оперирую пациентов с раком печени, поджелудочной железы и желудочно-кишечного тракта».

Мне бы хотелось, чтобы в этот момент людей снимала скрытая камера. Обычно у собеседников поднимаются брови, они начинают быстро мигать, улыбки исчезают, и люди начинают нерешительно переступать с ноги на ногу. После некоторого размышления собеседники покашливают и меняют тему. Некоторые извиняются, сообщая, что только что увидели человека, с которым они бы хотели поздороваться, и быстро отходят от меня, будто рак – заразная болезнь, а я – ее переносчик. Другие говорят что-то вроде: «О, это должно быть сложно. Как вы справляетесь с такими безнадежными больными?»

На сегодняшний день, когда новые знакомые спрашивают о моей работе, я предупреждаю их: «Вы уверены, что хотите знать?» Каждый раз они настаивают. И каждый раз я вынужден ответить. Несмотря на предупреждение, реакция та же. Это даже слегка веселит.

Многие рассказывают мне истории о своем личном онкологическом опыте. Редко можно встретить человека, который не сталкивался с раком у члена семьи, друга или коллеги. Или человек может сам оказаться нашим пациентом. Это распространенная болезнь, поэтому тема и вызывает такой эмоциональный отклик.

Недавно я беседовал с группой из семидесяти студентов-первокурсников. Нам, как членам факультета, было предложено поговорить с ними о различных направлениях в медицине. Я описал свою повседневную деятельность, а затем предоставил им возможность задавать вопросы. И, конечно же, я сразу услышал: «Почему Вы решили стать онкологом?»

Я часто поражаю людей своими эмоциями, когда отвечаю на этот распространенный вопрос.

«Это личное. Я презираю рак. Я ненавижу то, что эта тварь делает с людьми и их семьями. Когда я был резидентом, у одной из моих двоюродных сестер – 18-летней девушки, только-только поступившей в колледж, – была диагностирована саркома Юинга IV стадии. Сестра лечилась в университетской больнице, где я был резидентом. В течение 10 месяцев мне приходилось наблюдать, как она мучается от боли и ужасных побочных эффектов от лечения. Ее смерть была тяжелой. Я видел, что эта болезнь сделала с ней, моими тетей и дядей, родителями, моими двоюродными братьями и сестрами и, вообще, со всеми, кто ее любил. За все эти годы злость никуда не делась. Это неправильно, и мы, врачи, должны что-то сделать, чтобы предотвратить и вылечить рак».

Мрачная тишина. Мало кто может сказать что-то после такого монолога.

Иногда люди спрашивают, как я справляюсь с тоской и стрессом, когда у пациентов оказывается неоперабельный рак или когда их опухоль рецидивирует и метастазирует, несмотря на все наши усилия. В ответ я провожу аналогию с бейсболом. Даже величайшие нападающие в бейсболе тратят на удары только треть времени. Остальное время на поле они проводят в подготовке. Игроки среднего уровня ударяют и того реже. Я объясняю, что при некоторых раковых заболеваниях наше лечение соответствует среднему уровню бейсболиста высшей лиги, при некоторых – все намного хуже. Мы должны усердно работать, чтобы найти оптимальное лечение. К счастью, на сегодняшний день нам удалось разработать подходы к некоторым видам рака, которые превосходят по своей успешности даже лучших нападающих высшей лиги. Но мы до сих пор не излечиваем все новообразования.

Уход за онкологическими больными – непростая и эмоциональная работа. Несколько лет назад ко мне на прием пришла женщина лет пятидесяти, ошарашенная своим диагнозом колоректального рака IV стадии. Она всегда вела активный образ жизни, участвовала в многочисленных общественных и церковных мероприятиях и ранее не имела никаких проблем со здоровьем. Вместе с мужем больная воспитывала двух детей-подростков, которые вскоре должны были поступить в колледж. В последнее время пациентка начала сильно уставать. Когда женщина заметила в стуле примесь ярко-алой крови, она обратилась к семейному врачу, который направил ее к гастроэнтерологу. В ходе колоноскопии в левой части толстого кишечника была обнаружена опухоль, которая не перекрывала просвет кишки. Гастроэнтеролог заказал компьютерную томографию ее грудной клетки, брюшной полости и малого таза. К сожалению, при сканировании в печени пациентки было обнаружено пять метастазов размером с лимон.

Женщину немедленно направили к врачу-онкологу, который назначил ей химиотерапию: шесть курсов двухдневных внутривенных инфузий каждые 2 недели. Затем он отправил пациентку ко мне. Эта женщина и ее муж были хорошо образованными людьми, которые уже много прочитали о ее болезни. Они пришли подготовленными, задавали множество вопросов, и я подробно отвечал на каждый из них. У больной прекратились кровотечения из первичной опухоли в толстой кишке, и компьютерная томография показала, что рак толстой кишки заметно уменьшился в размерах. Пять метастазов в печени также стали меньше, но одна опухоль располагалась очень близко к правой воротной вене и печеночной артерии, обеспечивающей кровоснабжение правой доли печени. Еще один метастаз обрастал правую печеночную вену. Мы долго беседовали о возможностях хирургического лечения, и я рекомендовал сначала удалить правую долю печени. Первичная опухоль значительно уменьшилась в размере и никак себя не проявляла, а я был обеспокоен тем, что в период восстановления после резекции толстой кишки метастазы в печени могут вырасти и стать неоперабельными. Пациентка приняла эти аргументы и согласилась со мной.

Задача хирургического онколога – адекватно оценить сроки, последовательность и ход вмешательств, которые необходимо выполнить конкретному пациенту с диагнозом колоректального рака IV стадии. Междисциплинарная помощь при раке всегда индивидуальна. Некоторым пациентам мы можем удалить первичный колоректальный рак и метастазы в печени за одну операцию. В других случаях это может быть слишком опасно. Если злокачественная опухоль перекрывает просвет ободочной или прямой кишки, первоочередной задачей является удаление первичного рака, а к метастазам в печени переходят позже. Перед хирургической процедурой пациенты часто сначала получают химиотерапию, и, если новообразования в печени представляют больший риск, чем первичная опухоль, резекция печени выполняется до удаления кишки. У моей пациентки развилось небольшое воспаление печени, связанное с химиотерапией. Я был уверен, что безопаснее всего сделать правую гепатэктомию, а через 6 недель либо назначить еще 3 месяца химиотерапии, либо удалить рак толстой кишки, а затем повторить химиотерапию. Мы согласились принять решение после получения патогистологического заключения о метастазах в печени.

Две недели спустя я выполнил диагностическую лапаротомию и осмотрел опухоль в левой части толстой кишки. Новообразование было совсем небольшое и не перекрывало просвет кишечника. Регионарные лимфатические узлы не увеличились. Интраоперационное ультразвуковое исследование подтвердило наличие пяти метастазов в печени, и, как это бывает в 5–6 % случаев, мы нашли еще одну шестимиллиметровую опухоль глубоко в левой доле печени. Эта опухоль, без сомнения, появилась не в момент операции. Она просто была слишком мала, чтобы ее можно было обнаружить при компьютерной томографии. Я всегда предупреждаю пациентов, что с помощью УЗИ печени я могу найти несколько дополнительных поражений, и что это может повлиять на ход операции. Я приступил к удалению правой доли, а также небольшой части левой доли печени, чтобы добиться отрицательных краев резекции. Единственный небольшой метастаз в левой доле печени я подверг микроволновой абляции. Операция прошла безупречно, переливания крови не потребовалось, и пациентка начала ходить на следующее утро. Ее восстановление прошло гладко, и через 5 дней больную выписали. Пациентка чувствовала ожидаемую усталость, связанную с регенерацией печени, но улыбалась и радовалась результатам.

Меня беспокоила та самая маленькая опухоль в левой доле ее печени. Я осмотрел эту женщину через несколько дней после выписки: она чувствовала себя хорошо. Я запланировал визит больной через 5 недель, во время которого ее ждали повторная томография для оценки регенерации печени и обсуждение следующих этапов лечения. Когда пациентка приехала на прием, мой резидент встретила ее первой. Она сообщила, что больная чувствует себя хорошо, но у нее начался небольшой сухой кашель, и вернулась утомляемость. При физикальном осмотре ничего необычного обнаружено не было, послеоперационная рана заживала хорошо.

Я просмотрел результаты КТ. У больной появилось множество крошечных метастазов в легких, а регенерировавшая печень была пронизана по крайней мере десятью новообразованиями размером с мяч для гольфа. Я не мог в это поверить! Интраоперационное УЗИ 6 недель назад не показало ни одной из этих опухолей. Раннее и агрессивное рецидивирование рака после резекции печени происходит не очень часто, но такое бывает. Меня ждал тяжелый разговор. Я вошел в кабинет с опущенными глазами. Пациентка и ее муж сразу поняли, что что-то пошло не так. Я смотрел больной прямо в глаза и начал описывать результаты компьютерной томографии. Женщина начала тихо плакать, а затем и громко зарыдала. Внезапно за спиной раздалось: «Это слишком реально». Я обернулся и увидел резидента. Ее глаза были полны слез. Она выбежала из кабинета.

Я просидел с пациенткой и ее мужем еще 40 минут, объясняя, что дальнейшее хирургическое лечение противопоказано. Первичный рак толстой кишки оставался небольшим, и мы должны были начать химиотерапию как можно быстрее. Я позвонил своему коллеге, и он бросил все дела, чтобы поговорить с пациенткой и ее мужем.

Я вышел из кабинета, эмоционально и физически истощенный разговором и ужасом всей ситуации. Женщина задавала вопросы, на которые невозможно было ответить, например, есть ли вероятность того, что она увидит выпускной своих детей. Ее дети даже еще не поступили в колледж, а мы имели дело с агрессивной болезнью. Мы надеялись обуздать его хотя бы на некоторое время.

После озвучивания ужасных новостей пациентке и ее мужу я отправился на поиски своего резидента. Ее не было в клинике. Я взял себя в руки и вернулся к работе. Минут через двадцать появилась моя красноглазая ученица. Я отвел ее в сторону и спросил, как я могу ее поддержать. Она объяснила, что ее собственная мать умерла в прошлом году. Десятью годами ранее ее матери поставили диагноз рака молочной железы III стадии. Она прошла хирургическое лечение и химиотерапию. В течение почти 10 лет женщина жила нормальной жизнью. Затем, абсолютно неожиданно, эта болезнь снова «подняла голову», и у матери появились боли в спине и ногах. Сканирование показало метастазы рака молочной железы в печени, легких и костях. В конечном счете опухоль добралась и до головного мозга. Ей назначили химиотерапию и облучение, но лечение продлило ее жизнь лишь на полгода. Резидент призналась мне, что она с большим трудом вернулась к работе с нашими пациентами.

Когда я беседовал со своей больной, личный ящик Пандоры резидента-хирурга открылся. Все подавленные эмоции, связанные с заболеванием ее матери, устремились наружу и выбили ее из колеи. Это риск, с которым сталкиваются все врачи. После работы мы с резидентом спустились вниз, в кофейню. Около получаса мы беседовали по поводу ее потери. Иногда прочный фасад хорош, даже необходим, но не в ущерб истинному состоянию врача.

У моей пациентки ситуация оказалась даже хуже, чем мы ожидали. На следующей неделе онколог позвонил мне, чтобы сообщить о ее госпитализации. Метастазы росли так быстро, что печень начала разрушаться. Я пошел в отделение интенсивной терапии и навестил пациентку и ее семью. Даже спокойная и не очень эмоциональная медсестра в отделении интенсивной терапии тихо плакала к концу разговора. Муж пациентки любезно поблагодарил меня от ее имени за усилия, а сама больная прошептала, что она гордится своими двумя детьми. Затем она повернулась к ним, чтобы сказать, как ей жалко оставлять их.

Женщина умерла через 2 дня.

Онкологические пациенты и их близкие постоянно находятся на эмоциональных американских горках. Время от времени врачи радуются, когда осматривают больных, живущих полной жизнью после лечения. И наоборот, мы погружаемся в пучину тоски и уныния, когда видим страдания от токсического лечения, прогрессию рака и в конечном итоге смерть пациента. Даже спустя годы после постановки диагноза опухоли больные взволнованы и испытывают беспокойство в течение нескольких дней перед своим последующим визитом ко мне или другим онкологам. Лечение пациентов с онкологическими заболеваниями – это болезненный, психически истощающий и эмоционально сильный опыт.

Это нелегкий выбор, но я предпочитаю чувствовать хоть что-то. Я неразрывно связан со своими пациентами и буду проводить с ними столько времени, сколько им потребуется. За некоторыми из них я слежу до самой смерти, даже если они не решились на операцию. Больные не хотят, чтобы их бросали. Им нужно наше присутствие, поддержка и помощь, когда у них появляются симптомы или страхи.

Мы должны поддерживать и сами себя. Врачи, медсестры, резиденты и все, кто ухаживает за больными, сталкиваются с пугающей и потенциально смертельной болезнью. Нам нужно переживать эмоции. Нам нужно позаботиться обо всем и обо всех.

Будь как пес

Быть скромным – значит признавать возможность ошибки, посвятить себя всеобщему благу, принимать с благодарностью тот опыт, который может принести только неудача. Есть много способов стать скромным. Попробуйте заняться гольфом. Или испечь булочки. Или воспитайте подростка.

Нэнси Гиббс

Скромность: непредвзятость при оценке собственных способностей.

Мой прадед был сдержанным и молчаливым человеком. Во времена моего беззаботного детства в штате Нью-Мексико ему уже было глубоко за семьдесят. Его редкие и немногословные истории были наполнены таким смыслом и тонким юмором, что их было невозможно забыть. Я любил проводить время с прадедом – это была отличная возможность узнать что-то новое от наблюдательного человека, рожденного в конце XIX века и выросшего в начале XX. Он успел побывать шахтером, строителем, охотником, рыбаком, специалистом по выживанию в горах, механиком-самоучкой и в конце концов стать великолепным знатоком человеческих душ. Его замечания о поведении людей были неизменно краткими, но при этом невероятно проницательными.

Однажды я зашел к бабушке и застал там прадеда. Он сидел на кухне с чашечкой кофе. «Как дела?» – спросил я. Не глядя на меня, он отхлебнул из чашки и произнес: «Иногда ты чувствуешь себя, как пес, иногда – как дерево».

Я уже знал, что просить объяснения его мудрых замечаний было бессмысленно. Как он однажды сказал, «это необходимо просто обдумать». Присев на соседнее кресло, я немного помолчал, а затем предположил: «То есть иногда ты привязан к одному месту и должен стойко переносить все невзгоды, а иногда ты просто счастлив, свободен и способен оставить свой след в истории».

Еще один глоток кофе, взгляд, устремленный на какой-то элемент пейзажа за окном, тень улыбки в уголках губ и легкое покачивание головой. «Умный мальчик», – сказал прадед, похлопав меня по руке. Это была самая сильная эмоция, которую я когда-либо от него получал. Похвала от такого вдумчивого и немногословного человека взволновала и воодушевила меня.

Мой прадед жил один в небольшом каменном доме на склоне гор Хемес в северо-западной части Альбукерке. В доме не было ни центрального отопления, ни вентиляции, только дровяная печь. Вся система водоснабжения и канализации была собрана прадедом самостоятельно. Не было и телефона, поэтому для того, чтобы позвонить кому-то, ему приходилось спускаться к подножию горы, где жила племянница.

Помимо прочих талантов, мой дед искусно мастерил мебель. Огромное количество шедевров были созданы из кусков дерева. Он лично вырезал и шлифовал каждый из них. Также он делал фигуры животных и птиц из дерева и камня: некоторые из них выставлены в коллекции Смитсоновского института. Одно из самых больших моих сокровищ – это фигурка льва, вырезанная прадедом из лилового лепидолита. Сырье для фигурки было добыто в одной из шахт северной части Нью-Мексико и южной части Колорадо, где работал мой прадед. После его смерти мне по наследству достался набор инструментов для работы с деревом и камнем. К сожалению, я не унаследовал умения работать с этими материалами. С другой стороны, я неплох в удалении злокачественных опухолей у своих пациентов.

Около месяца назад у меня была замечательная неделя. Я чувствовал себя, как пес.

В понедельник я выполнил две симметричные операции: левостороннюю гепатэктомию по поводу метастазов колоректального рака поутру и резекцию правой доли печени у пациента с холангиокарциномой после обеда. Обе операции прошли успешно с минимальными кровопотерями. Уже вечером больные ходили по коридорам хирургического отделения, спрашивая, когда будет ужин.

Во вторник я работал в приемном отделении. Мой график приема был забит, и я осмотрел несколько пациентов, которые могли стать кандидатами на хирургическое удаление их злокачественных новообразований. Больные и их семьи узнали, что есть возможность победить их рак с помощью операции. Когда пришло время обеда, ассистент поинтересовался, насколько хорош мой день. Я ответил, что он великолепен, и, обернувшись, увидел весь персонал клиники с праздничным тортом. Меня кто-то сдал! Я пытался убедить всех, что их обманули, но – безуспешно. Меня окончательно смутили громкими напевами песни «С днем рожденья тебя», и эта песня преследовала меня на протяжении еще нескольких часов. Пели даже пациенты.

В среду я принимал участие в семинаре для резидентов и студентов, обучая их оценке состояния пациентов с онкологическими заболеваниями. Любая возможность учиться или преподавать всегда дарит мне отличное настроение.

Четверг. Еще две успешные операции, после которых больные восстановились быстро и без осложнений.

Пятница была отведена под осмотр пациентов, восстанавливающихся после операций на печени. Никаких плохих новостей. Также я встретился с двумя больными, чьи операции были назначены на грядущий понедельник, чтобы ответить на их вопросы и описать ход хирургического вмешательства.

На этой неделе было получено пять открыток с поздравлениями с днем рождения от моих пациентов и их семей. Вероятнее всего, утечка информации произошла от кого-то из моих сотрудников! «Доброго дня, мистер Кёрли. Двенадцать лет назад Вы лечили моего мужа от колоректального рака с метастазами в печень. Спешу сообщить, что рак не вернулся и мы счастливы, растя наших детей. Спасибо Вам за эти годы». Пятерым больным, успешно победившим рак, изначально были поставлены диагнозы неизлечимого заболевания. Всем им я удалил часть печени, а затем они прошли курс химиотерапии. И все они наслаждаются своими жизнями, радуются своим семьям. Сроки их ремиссий составляют от 11 до 16 лет.

В общем, чертовски хорошая неделя. Я был беззаботным псом, оставляя свой след в этом мире.

Однако в следующий понедельник мне пришлось обернуться деревом. Операция у первого пациента была назначена на восемь утра, и я планировал сделать простую клиновидную резекцию печени. Все наши современные методы диагностики выявили только одну двухсантиметровую опухоль на краю печени. В зависимости от типа рака, я иногда начинаю операции с диагностической лапароскопии (чтобы осмотреть всю брюшную полость) и ультразвука печени (чтобы убедиться в том, что в ней нет никаких дополнительных небольших метастазов, не обнаруженных в предоперационных исследованиях). В большинстве случаев я делаю небольшой лапаротомический разрез, чтобы пропальпировать органы. Так я поступил и в этом случае, и, войдя в брюшную полость, сразу столкнулся с сотнями опухолей размером с рисовое зерно. Я взял несколько из них на срочное гистологическое исследование и сделал УЗИ печени. Еще более шокирующие новости: в каждой части печени были разбросаны десятки метастазов, каждый из них размером около 3–4 мм. Я взял биопсию одного из этих новообразований и пошел в лабораторию. Вместе с патологоанатомом мы выяснили, что все новообразования были метастазами одной опухоли. Операция была закончена. Удалить все злокачественные опухоли было невозможно.

Ушив лапароскопический разрез, я вышел из операционной для того, чтобы пообщаться с семьей больного. Новости были ужасные, и семья (более десяти человек!) восприняла их со всем спектром соответствующих эмоций: от гнева до рыданий. Второй тяжелый разговор у меня состоялся примерно через час, когда сам пациент очнулся от наркоза. Почему это случилось? Я был раздосадован и печален от осознания своего бессилия.

Вторая операция началась также, как и первая – с небольшого разреза. Слава богу, в брюшной полости не было обнаружено никаких новообразований. Однако мое облегчение длилось недолго: интраоперационное УЗИ показало, что вместо двух опухолей в правой доле печени, которую можно было легко удалить, в каждом из сегментов органа было разбросано около десятка метастазов. Биопсия подтвердила диффузный характер распространения рака. Разрез пришлось ушить. Казалось, что мир преисполнен дурными новостями. Был еще даже не полдень, а я уже чувствовал себя истощенным физически и эмоционально.

Вторник начался хорошо: с приема двух пациентов, кандидатов на хирургическое вмешательство, и осмотра двух больных, уже его перенесших. Результаты были хорошими, и кабинет наполнился вздохами облегчения, улыбками и ободряющими объятиями. А потом мир рухнул. На плановый осмотр после удаления первичного новообразования печени пришла молодая пациентка, которая восхищала своей решительностью. Эта леди поразила меня и своего онколога-терапевта тем, что пробегала по 3 км до и после каждого сеанса химиотерапии. Как она говорила: «Я чувствую себя ужасно, но преодоление трудностей дает мне цель и надежду». Ее сила духа впечатляла. Онкомаркеры в ее крови не повышались уже 3 года. В этот раз все изменилось. Просмотрев результаты КТ, я остолбенел. Несколько новых опухолей в гипертрофированной печени и многочисленные увеличенные лимфатические узлы возле кровеносных сосудов в брюшной полости. Я вошел в кабинет, и пациентка с мужем тут же поняли, что я принес дурные вести. Сохраняя спокойствие и профессиональный вид, я рассказал о рецидиве. После описания результатов всех исследований в комнате повисла тишина.

Ошеломленная, девушка спросила: «Как это возможно? Я – та, кто должен был победить рак».

Я ничего не смог на это ответить.

Мы разговаривали еще минут пятнадцать, и я позвонил ее онкологу, чтобы сообщить печальную новость. Он настоял на новом курсе химиотерапии с постоянным контролем. Пациентка спросила, возможно ли будет когда-нибудь провести еще одну операцию. Я ответил честно – это маловероятно, но при хорошем ответе на химиотерапию можно рискнуть. Это утверждение справедливо для каждого моего пациента. Но, к сожалению, у слишком многих больных неоперабельный рак.

В среду, взглянув на свое расписание, я застонал. На день было запланировано суммарно 9 часов административных встреч. Я не возражаю против такой работы, если это приносит какую-то пользу в принятии важных решений, но было очевидно, что это – не тот случай. Я эмоционально отстранился и провел этот день пустой болтовни. Несмотря на мое активное участие в ходе этих обсуждений, никаких полезных решений не было принято. В конце дня я был выжат как лимон: так сильно не устанешь даже в операционной. К счастью, сложное 6-часовое вмешательство, запланированное на четверг, прошло успешно, и я был рад прервать трехдневную цепочку неудачных дней. Тем не менее, выйдя из операционной, я знал, что при таком типе рака, который был у пациента, нередки случаи метастазирования, и зачастую микроскопические раковые очаги остаются во всех органах. Этому больному потребуется серьезное послеоперационное лечение, и его ждут месяцы нервно-бдительного наблюдения. Это всегда тяжело как для больного с его семьей, так и для команды медиков.

В пятницу, день приемов, не произошло ничего экстраординарного, и, что самое главное, в этот день не было дурных вестей для моих пациентов. Можно было выдохнуть. Днем мы встретились с коллегами и рассмотрели несколько результатов по одному из исследований. Запланировав ряд необходимых экспериментов, мы поняли, что один наш проект приближается к завершению. Пришло время перейти к новым исследованиям для поиска лучших методов лечения.

По дороге домой я размышлял о двух прошедших неделях. В одном из посланий, полученных от пациента на день рождения, он благодарил меня за то, что я «самый лучший доктор в мире», ответственный и заботливый. Я был горд такой оценкой, и, хотя подобные комментарии всегда тешат эго, необходимо оставаться рациональным и реалистичным. В мире нет «самого лучшего врача». Есть много выдающихся, умных, прилежных и заботливых специалистов. Нет олимпиад для хирургов, онкологов или любых других врачей. Никаких золотых медалей, мировых рекордов и никаких объективных оценок для нашей работы. Те из нас, кто вовлечен в процесс лечения рака, должны делать все возможное для каждого пациента. Крайне важно иметь доверительные отношения с больными, но это не всегда достижимо. Требования, стресс, неудачи и сложности, побочные эффекты и суровая реальность жизни с опухолью влияют на пациентов, их семьи, врачей. Это зачастую вызывают только злость, разочарование, беспокойство и моральное истощение.

Слишком часто рак побеждает, игнорируя все усилия отличных мультидисциплинарных команд, наши сложнейшие операции, препараты для противоопухолевой терапии, комплексные трех– и четырехмерные методики облучения. Просто взгляните на статистику. Несмотря на значительный прогресс базовых наук и клинических исследований, рак по-прежнему является второй по распространенности причиной смерти в европейских странах, и он стремительно приближается к первому месту, занятому сейчас сердечными заболеваниями. Упоминание этого хорошо усмиряет эгоцентризм у онкологов – у нас все еще крайне высокий процент неудач. Рак все еще побеждает слишком часто.

Никто из нас не может быть псом всегда.

В 2021 году мы будем отмечать 50-ю годовщину «битвы против рака». И после этого «война» будет продолжаться в течение многих лет. Я надеюсь, что мы продолжим развиваться, наступать и, благодаря постоянным достижениям в исследованиях и пониманию этой гнусной болезни, наши показатели успеха будут выше, а наши пациенты будут жить дольше и лучше. Мы должны сохранять надежду, мужество и приверженность своему делу. Мои больные каждый день напоминают мне о важности этих качеств.

Я благодарен подаренной возможности помогать пациентам, борющимся с раком. Вместе со своими коллегами я буду сражаться наряду с больными, помогая им всеми силами. И у меня всегда для них будет припасено три слова: «Всегда рад помочь».

Благодарности

За всю свою карьеру я написал не одну научную статью и книгу по хирургии. Под моей редакцией было выпущено несколько учебников. «В моих руках» – это первая попытка привлечь к теме онкологии более широкую аудиторию. Будем надеяться, что книга получилась легкой и читаемой. Я пытался выдержать приятный образовательный стиль и при этом зарядить вас энергией. Моя главная цель – почтить гуманизм, силу воли и дух онкологических пациентов, и описать все взлеты и падения на пути самих больных и их близких. Это помогло мне справиться со стрессом, с которым нам с коллегами приходится сталкиваться ежедневно. Мне хотелось бы поблагодарить несметное количество людей за их уроки и бесценный жизненный опыт, но, прежде всего, мне хотелось бы выразить свою признательность пациентам и их семьям. Я дорожу оказанным доверием и уважаю ту решимость, выносливость и силу, которую больные проявили после постановки им страшного диагноза.

Я благодарю маму за привитую мне любовь к чтению и исследованию. Спасибо отцу за осознание важности труда и упорства, необходимых для преодоления препятствий и проблем. Я благодарен моему сыну Нилу и дочери Эмили. Вы были и остаетесь моим постоянным источником радости (за исключением подросткового возраста, который мы не будем обсуждать). Спасибо их спутникам жизни, Челси и Джесс, за их любовь и поддержку. Я благодарен моим двум самым младшим дочерям, Саре и Кэтрин. Каждый день я прихожу домой и с удовольствием слушаю об их новых приключениях, чудесах и переживаниях. Нил и Челси подарили мне двух чудесных внуков, Эверли и Нэш, которые поражают меня своей энергией, быстрым развитием и очаровательным поведением. И да, Эверли действительно попросила метровое чучело единорога на день рождения. Да пожалуйста. Дальше будет только интереснее.

Я стремлюсь обучать молодежь, и мне повезло стать наставником для множества студентов, аспирантов, резидентов и врачей. Преподавать – это значит и учиться, и я благодарю всех за проницательные и вдумчивые вопросы. Я сам и все мои последователи чтим своих наставников. Мне посчастливилось встретить таких учителей, которые понимали, что мне нужна дополнительная работа, чтобы занять все свободное время. Я ценю всех тех, кто нашел время, чтобы давать мне задания и материалы для чтения. Медицинское образование – нелегкий путь, но доктор Шевс Смайт и доктор Бенджи Брукс, в частности, преподали мне жизненно важные уроки о пациентах и о поддержании баланса в жизни. Хирургическая резидентура оказалась своеобразным 6-летним марафоном, включая один год научных исследований, и мы с коллегами были блестящей и активной группой. Меня восхищает хирургическая кафедра, которая оказала большое влияние на мое обучение. Особенно хочется отметить доктора Раймонда Добернека, доктора Уильяма Стерлинга, доктора Дана Смита и доктора Стерлинга Эдвардса. Углубленное изучение хирургической онкологии стало более полезным благодаря доктору Дэвиду Хону, доктору Чарльзу Балчу, доктору Марку Роху, доктору Фреду Эймсу и доктору Рафаэлю Поллоку. Последний – мой дорогой друг, чья поддержка и помощь на протяжении многих лет заслуживает искренней любви и уважения.

Я ценю дружбу невероятных хирургических онкологов, особенно доктора Меррика Росса и доктора Марка Таламонти. Мне очень повезло, что в течение 19 лет я был директором программы стипендиатов по хирургической онкологии в Центре имени Андерсона при Техасском университете. Большая честь работать с умнейшими стипендиатами с 1990 по 2014 год. В 2014 году я получил прекрасную возможность поработать со студентами-медиками и резидентами хирургического факультета медицинского колледжа Бейлора. Эти любознательные и талантливые люди держат меня в тонусе и вдохновляют на достижение совершенства во всех моих начинаниях. Спасибо моим коллегам в центре им. Дэна Л. Дункана в Бэйлоре – это замечательная и преданная группа опытных клиницистов.

На протяжении всей карьеры я занимался лабораторными исследованиями. Возможность работать со студентами, аспирантами и молодыми преподавателями постоянно подталкивала меня к поиску новых способов лечения пациентов со злокачественными заболеваниями. Совместная работа с моими коллегами по всем дисциплинам, связанным с диагностикой, лечением и уходом за онкологическими больными, является неотъемлемым компонентом успешной разработки современных междисциплинарных подходов. Я ценю стремление к совершенству, воплощенное в заботе о наших пациентах. Тысячи медсестер, помощников врачей, других медицинских работников, вспомогательного и административного персонала, занимающихся уходом за нашими пациентами, также заслуживают длительных и сердечных оваций. Мы не смогли бы достичь желаемых результатов без вашей помощи. В частности, я благодарю Веронику Смит за то, что она поддерживает меня на протяжении многих лет, и за то, что она показывает необыкновенный уровень сострадания к нашим пациентам.

Наконец, этот первый набег на издательство был совершен моим агентом Яной Миллер. Ее юмор и энергия, наряду с честной оценкой моей работы, были именно тем, что нужно. Грациес, Ян! Делисия Алдана и Ивонна Ортега из Dupree Miller всегда любезно и терпеливо отвечали на мои глупые вопросы и электронные письма. Я в долгу перед Бекки Несбитт и Доротеей Хэллидей, которые редактировали эту книгу. Грейс Твиди Джонсон с готовностью отвечал на все мои запросы, и я благодарен директору редакции Кейт Хартсон за ее неизменную поддержку. И, наконец, огромное спасибо Кристине Эш и Сандре Паласиос за помощь в написании многочисленных черновиков этой книги. Мои пальцы не пережили бы всего этого без вашей помощи.

Об авторе

Доктор Стивен Кёрли – профессор хирургии, заведующий отделением хирургической онкологии и руководитель клинических исследований в Центре комплексного лечения рака им. Дэна Л. Дункана при Медицинском колледже Бейлора в Хьюстоне, штат Техас. Профессор практикует хирургическую онкологию в течение почти 30 лет. Он специализируется на злокачественных новообразованиях желудочно-кишечного тракта, особенно на раке печени и поджелудочной железы. Доктор проводит фундаментальные научные исследования по разработке, тестированию и проведению клинических испытаний новых устройств для лечения онкологических больных. Профессор участвовал в разработке метода термической абляции, которая позволяет уничтожить неоперабельные опухоли печени. Его исследовательская группа работает над менее инвазивными, менее токсичными и более эффективными методами лечения пациентов со смертельно опасными злокачественными заболеваниями, такими как рак поджелудочной железы и первичный рак печени. В течение всей своей карьеры доктор принимал активное участие в программах скрининга и диагностики рака на ранних, излечимых стадиях заболевания, а также в улучшении междисциплинарных подходов к лечению больных с новообразованиями желудочно-кишечного тракта. Он живет в Хьюстоне со своей женой и двумя младшими дочерьми. Его сын и старшая дочь – успешные молодые специалисты. Профессор, помимо четырех собак, завел шесть цыплят и лошадь.

1

У 90 % пациентов наблюдался хронический гепатит C.

2

Общая заболеваемость раком печени у всей группы скрининга составила менее 10 %, но у пациентов с гепатитом С этот показатель достигал 50 %.

3

В последующем пациентов без цирроза мы обследовали раз в 3 года.

4

Registry of Hepatic Metastases. «Resection of the liver for colorectal carcinoma metastases: A multiinstitutional study of indications for resection» Surgery 103, no. 3 (March 1988): 278–88.

5

T. M. Pawlik, E. K. Abdalla, L. M. Ellis, J. N. Vauthey, and S. A. Curley, “Debunking dogma: Surgery for four or more colorectal liver metastases is justified,” Journal of Gastrointestinal Surgery 10, no. 2 (February 2006): 240–48.

6

S. A. Curley, F. Izzo, P. Delrio, L. M. Ellis, J. Granchi, P. Vallone, F. Fiore, S. Pignata, B. Daniele, and F. Cremona, “Radiofrequency ablation of unresectable primary and metastatic hepatic malignancies: Results in 123 patients,” Annals of Surgery 230, no. 1 (July 1999): 1–8.

Content

Стивен А. Кёрли
В моих руках. Захватывающие истории хирурга-онколога и его пациентов, борющихся с раком

Введение

Эй, Док, не хотите со мной порыбачить?

Герои живут среди нас

Хорошие новости, плохие новости

Нарочно не придумаешь

Такая возможность выпадает не каждый день Часть I

Вы же сказали, что ваша собака не опасна!

Наследственность и рак

Я же говорил!

Пятилетний рубеж выживаемости

Такая возможность выпадает не каждый день Часть II

Последний вздох

Мистер Лобстер

Есть ли какие-нибудь варианты?

Просто действуй!

Доброе утро!

Борец

Матершинница

Фотограф

Фермер

Это нечестно

Нью-Йорк как состояние души

О, счастливчик?

Пловец

Без осложнений не обходится

Гольфист

Человек на миллион

Интереснейший случай

Лови волну

Это слишком реально

Будь как пес

Благодарности

Об авторе

1